Book: Хозяйка Англии



Хозяйка Англии

Элизабет Чедвик

Хозяйка Англии

Elizabeth Chadwick

LADY OF THE ENGLISH

Copyright © 2011 by Elizabeth Chadwick

All rights reserved


Перевод с английского Елены Копосовой


Преемственность королевской власти в Англии

Хозяйка Англии

Хозяйка Англии

Хозяйка Англии

Карты выполнены Юлией Каташинской

Глава 1

Шпайер, Германия, лето 1125 года


Матильда взяла в ладони корону покойного мужа-императора. Драгоценные камни и массивное золото холодили пальцы; свет из оконной арки расцветил металл ослепительными искрами. Эту корону Генрих надевал на торжественные церемонии и пиры. У Матильды тоже был подобный убор из золота и сапфиров, изготовленный лучшими ювелирами империи. Одиннадцать лет супружества научили ее носить тяжелый венец грациозно и с достоинством.

Подданные называли ее Матильда Добрая. Конечно, они не всегда были ее подданными, но она давно уже почитала их своим народом, а они ее – своей императрицей. На мгновение скорбь сдавила ей сердце так, что перехватило дыхание. Больше никогда Генрих не наденет этот венец, не улыбнется ей со степенной благосклонностью. Никогда больше не обсуждать им в опочивальне государственных дел, не пить из одного золотого кубка за пиршественным столом. Не взойти на императорский трон отпрыску, рожденному от чресл Генриха и ее чрева. Колыбель опустела, потому что Господь не дал их сыну жить долее одного часа от рождения. Теперь же и сам Генрих лежит в усыпальнице в великом соборе из красного камня, и другой правит тем, чем владели они.

Матильда Добрая. Императрица Матильда. Матильда – бездетная вдова. Слова гулко раздавались в ее мозгу, как шаги в склепе. Если остаться здесь, то к списку ее титулов прибавится еще один: Матильда-монахиня. Однако она не собирается принимать постриг. Ей двадцать три года, она молодая, деятельная, сильная женщина; новая жизнь ждет ее в Нормандии и в Англии – в стране, где она родилась, но которую едва помнит.

Вдовствующая императрица повернулась и передала корону камергеру, чтобы тот надежно упаковал бесценный предмет в кожаный футляр для перевозки.

– Госпожа, если позволите: ваш эскорт готов.

Матильда обратила взгляд на седовласого рыцаря, который с поклоном остановился в дверях. Как и она, рыцарь был одет по-дорожному: в теплую накидку и прочные сапоги из телячьей кожи. Левой рукой воин слегка придерживал рукоятку меча.

– Благодарю, Дрого.

Слуги вынесли последний сундук с ее вещами, и Матильда медленно обошла покои, где остались лишь унылые стены. Драпировки сняли, вокруг очага с умирающим огнем – голые скамьи. Очень скоро ничто не будет напоминать о том, что она жила здесь когда-то.

– Прощание – это всегда трудно, госпожа, – сочувственно заметил Дрого.

Все еще оглядываясь, словно ее взор запутался в паутине невидимых нитей, Матильда задержалась у выхода. Она вспомнила, как восьмилетней девочкой стояла в Льеже в огромном зале и едва не падала от усталости после долгого пути из Англии. Все ее существо было исполнено страха и непосильной ответственности: ей велели покинуть родное гнездо и отправиться в чужую страну для обручения со взрослым мужчиной. Союз устроил ее отец, преследуя политические цели, и юная Матильда знала, что не может ослушаться отца, ведь он великий король, а она сама принцесса, носительница королевской крови. Этот брак мог сломать ее, но вышло – создал: робкая, прилежная девочка превратилась в величественную даму и достойную спутницу императора Германии.

– Я была счастлива здесь. – Матильда взялась за резной косяк, и в этом жесте слились и желание удержать прошлое, и прощание.

– Ваш отец будет рад видеть вас.

Матильда отпустила косяк и расправила накидку:

– Не нужно уговаривать меня, словно норовистую лошадь.

– Госпожа, и в мыслях такого не было!

– Что же было у вас в мыслях?

Дрого сопровождал девчушку в том первом долгом путешествии и с тех пор был ее телохранителем и предводителем рыцарей: сильным, суровым, надежным. Восьмилетней Матильде он казался стариком, хотя было ему тогда всего тридцать лет. С тех пор Дрого мало изменился, если не считать того, что морщины стали глубже да появилось несколько новых.

– Я хотел сказать, что перед вами открытая дверь.

– И что вот эту дверь пора закрыть?

– Нет, госпожа. Эта дверь сделала вас императрицей, потому-то ваш отец и призывает вас.

– Ах, это всего лишь одна из причин, которыми он руководствуется, – отозвалась Матильда. – Отца я не видела много лет, но знаю его хорошо. – Решительно выдохнув, она вышла из комнаты с такой горделивой осанкой, как будто голову ее по-прежнему венчала тяжелая императорская корона.

Свита ожидала в полукруге придворных, вассалов и слуг. Основную часть багажа Матильды отправили на повозках тремя днями ранее, и только ближайшее ее окружение осталось с несколькими вьючными лошадьми, чтобы везти провизию и те вещи, которые она хотела иметь при себе. Капеллан Бурхард все поглядывал на мерина, груженного утварью для дорожной молельни. Матильда проследила за его взглядом, поняла, что капеллан беспокоится об известном ей кожаном ларце в одной из переметных сум, и повернулась к своей кобыле. Императрице приготовили роскошное седло[1] – кораллового цвета, расшитое узорами и подбитое конским волосом, такое же мягкое, как ее скамья перед камином, с поддержкой для спины и опорой для ног. Езда на таком седле не самый быстрый способ путешествовать, зато пристойный и внушительный. Города и селения, мимо которых они поедут, ждут от вдовы только что почившего правителя блестящего великолепия, и ничто меньшее их не устроит.

Матильда взобралась на лошадь, устроилась в седле и аккуратно поставила ноги на подножку. Сидя боком, можно смотреть и вперед, и назад. Как это уместно. Она приподняла узкую руку. Дрого принял сигнал: кивнул почтительно и поскакал вперед, чтобы возглавить рыцарский отряд. Развернулись штандарты – золотые, красные и черные, герольды пустили лошадей легким галопом, и кавалькада вытянулась вдоль дороги, словно нанизанные на нить бусины. Вдовствующая императрица Германии покидала дом своего сердца, чтобы вернуться в дом своего рождения и принять новые обязательства.


Аделиза вцепилась в простыни и, закусив губу, подавила стон. Наконец Генрих вышел из нее. В свои почти шестьдесят он все еще крепок и бодр. От его напористых движений внутри у нее саднило, и своим весом он едва не раздавил ее. К ее облегчению, супруг приподнялся и откинулся рядом на спину, тяжело пыхтя. Королева положила ладонь себе на живот и попыталась отдышаться. Природа щедро одарила Генриха, и сношение с ним часто причиняло ей боль, однако она горячо надеялась, что на этот раз Господь сподобит ее понести.

Уже четыре года она была супругой Генриха и королевой Англии, но каждый месяц в положенный срок неотвратимо приходили регулы и терзали ее тело кровавыми спазмами отчаяния. Несчетные молитвы, дары, епитимьи и снадобья пока не исцелили женщину от неспособности зачать. Генрих имел множество детей от разных любовниц, то есть немощным он не был, но от его первого брака в живых остался только один законный ребенок – дочь Матильда. Был еще сын, он погиб незадолго до женитьбы Генриха на Аделизе – утонул в кораблекрушении черной ноябрьской ночью. О трагедии, лишившей его наследника, Генрих редко говорил, однако именно она определила всю политику короля. Роль супруги в этой политике сводилась к рождению нового наследника. Увы, до сей поры свой долг она не сумела исполнить.

Король поцеловал жену в плечо, после чего раздвинул полог и слез с кровати. Аделиза смотрела, как он чешет серебряные завитки на широкой груди. Его коренастую фигуру утяжеляло брюшко, но не портило, так как тело его было мускулистым и соразмерным.

Генрих потянулся и издал рык сытого льва. Даже если их союз не принес иных плодов, думала Аделиза, по крайней мере, с ней супруг находит отдохновение. Его сексуальный аппетит был неутолим, и в те дни, когда он не ложился с ней, развлекался с другими дамами.

Он налил себе вина из фляги, поставленной на расписной короб у окна, а на обратном пути к ложу подобрал свою мантию и набросил на плечи. Беличий мех блеснул в неярком сиянии свечи серебристо-голубой волной. Аделиза села в постели и обхватила колени руками. Жжение между бедер стихло, осталась ноющая боль. Генрих протянул ей кубок, и она отпила глоточек.

– Скоро прибудет Матильда, – произнес он. – Бриан Фицконт завтра должен встретить ее на дороге.

Аделиза видела по выражению его лица, что в мыслях он уже плетет паутину политики.

– Для нее все готово, – ответила она. – Слуги поддерживают жаркий огонь в покоях, изгоняя сырость и холод. Я велела им жечь благовония и расставить чаши с розовыми лепестками, чтобы освежить воздух. На стенах сегодня повесили новые шпалеры, закончили убранство. Еще…

Генрих поднял руку, останавливая ее:

– Не сомневаюсь, покои будут великолепны.

Аделиза смутилась и потупила взор.

– Думаю, вы подружитесь. Вы же почти одного возраста. – Генрих снисходительно улыбнулся.

– Странно будет называть ее дочерью, она все-таки старше меня.

– Ничего, вы обе быстро привыкнете. – Он все еще улыбался, однако Аделиза понимала: супруг уже думает о чем-то другом.

Разговоры Генриха никогда не были пустыми пересудами; за каждым словом стояла цель.

– Я прошу вас сблизиться с ней. Ее долго с нами не было, и мне нужно думать о ее будущем. Что-то решит совет, что-то должно остаться между отцом и дочерью, но есть вещи, которые женщине лучше обсуждать с женщиной. – Он провел по ее щеке сильной широкой ладонью. – Вы умеете обращаться с людьми, они с вами откровенны.

Аделиза нахмурилась:

– Вы желаете, чтобы я вошла к ней в доверие?

– Тогда я буду знать, что у нее на уме. За пятнадцать лет я видел ее лишь однажды, да и то всего несколько дней. В своих письмах она рассказывает мне о своей жизни, но составлены они языком писцов, а мне нужно понять ее истинный характер. – Его глаза холодно сверкнули. – Нужно понять, достаточно ли она сильна.

– Сильна – для чего?

– Для того, что я определю ей.

Генрих отвернулся, зашагал по опочивальне, на ходу то перекидывая из одной руки в другую свиток, то поигрывая скипетром. Наблюдая за мужем, Аделиза думала, что он удивительно похож на жонглеров, которых иногда приглашали для развлечения двора. Подобно им, он тоже подбрасывает и удерживает в воздухе шары, в любой миг знает, где каждый находится и что с ним делать, быстро приноравливается, если добавляется новый предмет, и отбрасывает тот, который становится ему ненужным. Не имея законнорожденного сына, он вынужден думать о преемнике. До сих пор он взращивал под своим крылом племянника Стефана как возможного наследника, теперь же Матильда овдовела и, значит, может приехать домой и снова выйти замуж. Условия игры поменялись. Но неужели он думает о том, чтобы сделать Матильду наследницей Англии и Нормандии? Это небывалая смелость. Даже самые вольнодумные бароны при мысли о правителе в юбке поперхнутся вином. В недоумении Аделиза свела брови.

Ее супруг часто шел на риск, однако никогда не действовал в запале и привык всех подчинять своей железной воле.

– Она молода и здорова, – продолжал он. – И способна к деторождению, у нее был ребенок, хотя и не выжил. Матильда снова выйдет замуж и, если будет угодно Господу, родит еще сыновей.

Сердце Аделизы сжалось. Если будет угодно Господу, она и сама родит сыновей. Однако она понимала: Генрих должен готовить и другие пути.

– Вы уже подобрали для нее кого-то?

– Есть несколько кандидатов, – заметил он небрежным тоном. – Вам нет нужды беспокоиться на этот счет.

– Но когда придет время, мне надо будет улаживать разногласия.

Генрих забрался в постель и натянул на них обоих покрывало. Он еще раз крепко поцеловал ее.

– Блюсти мир – это долг, привилегия и прерогатива королевы, – ответил супруг. – И я знаю, вы никогда не подведете меня.

– Не подведу, – согласилась Аделиза.

Когда Генрих затушил пальцами свечу, она вложила ладонь между бедрами, скользкими от его семени, и вознесла молитву о том, чтобы на этот раз у нее получилось.



Глава 2

Дорога в Руан, Нормандия, осень 1125 года


День начался с ненастного утра, но постепенно распогодилось, пока Матильда со свитой пересекала леса в окрестностях Бове на пути к великому Руану, что стоит в сердце Нормандии, на берегу Сены. Теперь до заката оставалось не более часа, и голубое небо радовало глаз, зато усилился ветер – его порывы нещадно трепали одежду. Вечером им предстоит разбить лагерь для ночевки прямо у дороги. В полдень должны были подъехать встречающие из Руана во главе с одним из отцовских баронов, Брианом Фицконтом, однако пока их было не видать, и в душе Матильды росло нетерпеливое раздражение. К тому же ее кобыла повредила правую заднюю ногу и захромала, так что Матильде ничего не оставалось, как пересесть к Дрого и ехать у него за спиной, словно она была женщиной из его семьи, а не госпожой. Рыцари и прислуга старались держаться от нее подальше. Мягкое замечание Дрого о том, что через сутки они будут в Руане, где их ждут всевозможные удобства, не улучшило настроения Матильды: она привыкла к точности и порядку.

Налетел очередной порыв ветра, и ей пришлось уцепиться за перевязь Дрого, чтобы не упасть.

– Я отказываюсь въезжать в Руан подобным образом, – прошипела она.

– Госпожа, в крайнем случае я дам вам эту лошадь, а сам оседлаю запасную. Но сегодня уже нет смысла что-то менять, скоро стемнеет. – Он говорил с прагматичным спокойствием человека, давно знакомого с ее дотошностью.

Матильда посмотрела на расплавленное золото закатного солнца и призналась себе, что Дрого прав. И все равно она сердилась. Почему люди не в силах выполнить то, что обещали?

Неожиданно рыцарь натянул поводья, и Матильда ткнулась ему в спину.

– Прошу прощения, госпожа, – сказал Дрого. – Кажется, наш эскорт из Руана прибыл.

Выглянув из-за его широкого плеча, она увидела, что к ним приближаются повозки в сопровождении всадников.

– Мне надо спешиться, – скомандовала императрица.

Дрого спрыгнул с коня и помог спуститься Матильде. Она расправила платье, запахнула плотнее мантию и выпрямилась. Это было непросто – шквальные вихри сбивали с ног и рвали вуаль, которая, к счастью, была подколота к наголовнику.

Тем временем всадники подскакали и остановили заляпанных грязью лошадей. Их предводитель соскочил с черного красавца-жеребца и, сорвав с головы шапку, упал перед Матильдой на одно колено.

– Вы опоздали, – ледяным тоном обронила она. – Мы ждали вас с полудня.

– Госпожа, нижайше прошу простить меня. Мы приехали бы раньше, но одна из повозок сломалась, а потом путь нам преградило упавшее дерево. Ветер все усложнил, и мы двигались медленнее, чем могли бы.

Матильда замерзла, устала и не хотела слушать оправданий.

– Встаньте, – приказала она.

Он вытянулся во весь рост. У него были невероятно длинные ноги, – казалось, они будут выпрямляться бесконечно. Сапоги из отличной кожи оплетала красная шнуровка. Черные волосы бились вокруг лица, с которого смотрели на Матильду темные, как торфяное болото, глаза. Линия его губ от природы была изогнута будто в улыбке, хотя он был серьезен.

– Миледи, я Бриан, сын Алена, герцога Бретани, и сеньор Уоллингфорда. Полагаю, вы меня не помните. Последний раз мы видели друг друга, когда вы заверяли в Ноттингеме одну из хартий вашего отца, я же тогда только прибыл к его двору молодым оруженосцем.

– Это было очень давно, – все еще недовольная, заметила Матильда.

– Да, госпожа. – Он указал на своих спутников, которые тоже спешились и преклонили колени. – Мы привезли удобный шатер и провизию. Сейчас разобьем лагерь. Вам не придется долго ждать.

– Мне придется ждать еще меньше, если вы скажете вашим людям, чтобы они встали наконец на ноги и принялись за работу, – процедила Матильда. – При необходимости вам помогут мои слуги.

С неподвижным лицом Фицконт поклонился и отошел, на ходу выкрикивая резкие приказы. Десятки сержантов и работников бросились к повозке распаковывать части большого круглого шатра. Наружное красно-синее полотнище украшали изображения золотых львов. Внутри шатер затянули бледным шелком, а на изогнутых распорках повесили роскошные шпалеры из шерсти.

Ветер надувал полотна, словно паруса в шторм. Матильда наблюдала, как борются с ними слуги, и мысленно качала головой. Не будь она так сердита и измучена, то посмеялась бы.

Один человек из отряда Бриана, широкоплечий юноша, осматривал ее кобылу, поглаживая хромую ногу и тихо приговаривая, чтобы успокоить животное. Когда он заметил, что Матильда обратила взор на него, то отвесил поклон и сказал:

– Госпожа, ей нужен отдых и теплая припарка из отрубей на это колено. Просто она утомилась от долгого пути, в остальном здорова. – Он ласково почесал кобыле шею.

Судя по меховой накидке и расшитой орнаментом котте, юноша не был простым конюхом. Черты его открытого лица притягивали взгляд прежде всего необыкновенными золотисто-карими глазами.

– Вы тоже были в Ноттингеме с милордом Фицконтом? – спросила Матильда.

Он тряхнул головой:

– Нет, госпожа, но там, скорее всего, был мой отец Вильгельм Д’Обиньи, владетель Бакенхема в Норфолке и один из виночерпиев вашего отца.

– Его я не помню, – произнесла она, – но наслышана о вашей семье.

Очевидно, этот Д’Обиньи принадлежал к группе «золотой» молодежи, обретающейся при дворе, и ему нашли дело, отправив вместе с Фицконтом встречать ее.

– А ваше имя?

– Вильгельм, назван в честь отца.

– Что ж, Вильгельм Д’Обиньи, как я посмотрю, вы разбираетесь в лошадях.

Он широко улыбнулся ей, обнажив красивые крепкие зубы:

– Только немного, госпожа, – и потер мягкий нос кобылы широкой ладонью.

– Надеюсь, у милорда Фицконта найдется для меня лошадь.

– Убежден, что найдется, госпожа.

Однако Матильда не разделяла его уверенности. До них доносились звуки жаркой перебранки – никак не могли найти колышки для закрепления шатра, и все винили друг друга.

– При дворе моего мужа такого не случилось бы, – с недовольным лицом заметила Матильда.

Д’Обиньи добродушно пожал плечами:

– Бывают такие дни, когда за что ни возьмешься – все валится из рук; сегодня как раз такой.

Он повел кобылу к привязи, где стояли остальные лошади, поощряя ее причмокиванием.

Колышки нашлись совсем не там, где ожидалось, последовал очередной обмен проклятьями, наконец их вбили в землю – шатер был закреплен. Распоряжался установкой сам Бриан Фицконт. Он то и дело ерошил волосы рукой; его смущение и отчаяние росли с каждой минутой.

Однако постепенно хаос сменился порядком, и вскоре Матильда смогла войти в шатер и по крайней мере укрыться там от ветра, хотя полотнища хлопали как крылья и, казалось, старались поднять всю конструкцию в воздух. Засуетились камеристки, приготавливая для нее кровать: на подвесной каркас постелили несколько тюфяков и накрыли их чистыми простынями и мягкими одеялами. Лакеи отгородили половину шатра занавесом, внесли стул с мягким сиденьем, появились скамья и небольшой стол.

Матильда продолжала стоять со сложенными на груди руками.

В шатер вошел Бриан Фицконт, а следом за ним слуги внесли флягу и кубки, буханки хлеба, разные сыры и копченое мясо.

– Мои люди устраивают ограду для защиты от ветра, – сообщил он. – Хорошо, что нет дождя.

– Да, – согласилась Матильда, подумав, что дождь переполнил бы чашу ее терпения.

Тем временем слуги накрыли стол вышитой скатертью, расставили еду и питье. Вдовствующая императрица опустилась на стул и, прежде чем успела передумать, мановением руки пригласила Бриана сесть. Полезно будет узнать, что происходит при дворе, до прибытия туда.

Фицконт не сел сразу, а сначала выглянул наружу и выкрикнул еще несколько распоряжений, затем закрыл полог и сам стал прислуживать Матильде. Пока он наливал вино в серебряные кубки, она обратила внимание на его длинные пальцы. Сверкнул изумрудом один перстень, витым золотом другой. Руки его были чистыми, с аккуратно подстриженными ногтями, но с чернильными пятнами, как у простого писца. Императрица попыталась припомнить свои детские впечатления о Фицконте, но не смогла: если они и встречались, то случилось это слишком давно, и был он тогда всего лишь одним из пажей при дворе.

– Как мой отец, здоров ли? – Она сделала глоток. Вино струйкой тепла потекло в ее закоченевшее тело.

– Здоров, госпожа, и рад грядущей встрече с вами, пусть и при печальных обстоятельствах.

– После отъезда из Англии мы с ним виделись всего лишь раз, – проговорила Матильда. – Знаю я, почему он рад моему возвращению.

Они помолчали. Матильда заключила, что защиту от ветра успешно установили, поскольку стены шатра колыхались меньше, чем поначалу. Она отломила хлеба и съела его с куском копченой оленины, знаком велев Фицконту тоже приступить к трапезе.

– Вы бы предпочли остаться в Германии?

Прямота вопроса застигла Матильду врасплох. Она ожидала, что Фицконт продолжит играть роль почтительного придворного.

– Отец приказал мне вернуться, и мой долг – слушаться его. Да и что бы я делала в Германии без мужа? У его преемника свой круг приближенных. Пришлось бы или выйти за одного из них, что пошло бы вразрез с политикой отца, или постричься в монахини и отдать жизнь служению Господу.

– Это достойный выбор.

– Но я еще не готова отказаться от мира. – Она пытливо посмотрела на него. – Мой отец не обсуждал с вами мое будущее?

Фицконт спокойно выдержал ее взгляд.

– О планах он говорит только в самых общих чертах и даже если бы доверил мне свои помыслы, то мне не пристало бы их разглашать. Но вы и сами, госпожа, догадываетесь о его намерениях. Не будь у вашего отца планов относительно вас, вы до сих пор находились бы в Шпайере.

– Разумеется, я знаю, что у него есть планы, но не знаю, в чем они состоят.

Матильда откинулась на спинку стула, пытаясь немного расслабиться. По другую сторону занавеса тихо переговаривались ее придворные дамы.

Бриан тоже отклонился, как в зеркале повторив ее позу.

– Вы покинули Англию маленькой серьезной девочкой, которая желала учиться и исполнить свой долг. Я хорошо помню вас в те годы, но вы меня можете и не припомнить. Вам не хотелось уезжать, но вы сжали волю в кулак и сделали то, что от вас требовали, ибо таков был ваш долг. Вижу, в этом вы не изменились, только теперь вы императрица и взрослая женщина. Вы привыкли держать в руках бразды правления и повелевать.

Она едко усмехнулась:

– Это верно, милорд, растяп я не терплю.

– Вы истинная дочь своего отца, – ответил он с невозмутимым видом, однако в глазах промелькнула искра.

Матильда едва не рассмеялась, ей даже пришлось торопливо прикрыть рот рукой. Это все вино, подумала она. Вино и усталость. А потом вдруг от скорби у нее сжалось горло – эта смесь политики и тончайшего флирта так походила на то, что было у них с Генрихом, что она вновь ощутила всю боль утраты. Женщина сглотнула и ровным голосом проговорила:

– Да, я и вправду дочь своего отца. Если вы не можете поведать, что ожидает меня в будущем, хотя бы расскажите, что происходит при дворе, чтобы я подготовилась.

Бриан предложил ей еще вина, но она отрицательно покачала головой. Тогда он подлил себе полкубка.

– Вы знали двор своего мужа, потому быстро освоитесь и при дворе отца. И там, и тут одни и те же персонажи.

– Но кто друг, а кто враг? Кому можно доверять, кто наиболее сведущ в делах государства?

– Это решать вам, госпожа, а советчиком может быть только ваш отец.

– То есть вы опять ничего мне не скажете.

Фицконт протяжно выдохнул:

– Короля окружают люди, которые хорошо ему служат. Ваш брат, граф Глостерский, будет очень рад вашему приезду. Среди тех, кто первыми встретит вас, будут также ваши кузены Стефан и Тибо.

Его лицо ничего не выражало. У Матильды остались смутные воспоминания о блуаской родне. Оба кузена были старше. Они занимались своими мальчишескими делами и мало внимания уделяли юной Матильде, кроме тех случаев, когда прислуживали ей и ее матери за столом в качестве пажей.

– Кажется, Стефан недавно женился? – Ей писали об этом в свое время, но она была слишком поглощена уходом за больным мужем, чтобы заинтересоваться новостью.

– Да, на Маго, булонской наследнице. Ваш отец счел этот брак разумным – он укрепил наши северные границы.

Матильда задумалась. Маго Булонская приходилась ей двоюродной сестрой по материнской линии, в то время как Стефан был родней со стороны отца – действительно, прочные семейные узы. Что же задумывал отец, когда сплетал все эти нити? Он был непревзойденным мастером ткать узор политики.

– Что теперь представляет собой Стефан?

Бриан пожал плечами:

– После свадьбы остепенился. Отменный наездник и воин. Легко заводит дружбу, и король благоволит ему.

От такой оценки Матильде стало тревожно. У Стефана было достаточно времени, чтобы завоевать расположение ее отца и получить влияние, которого у нее самой не было.

– А как вы к нему относитесь?

Отвечая, Фицконт подбирал слова осторожно:

– Надежный товарищ на охоте, и мы неплохо понимаем друг друга. Стефан знает, когда нужно оставить меня наедине с книгами и мыслями, а я знаю, когда он хотел бы побыть в шумной мужской компании. Сейчас на него большое влияние оказывает жена: придает ему целеустремленности, у нее всегда наготове хороший совет. – Бриан допил вино. – Ваш отец пленил Галерана де Мелана за то, что тот поднял восстание. Однако Вильгельм Клитон до сих пор остается угрозой.

– Это давно известно, – нетерпеливо отмахнулась Матильда. – Вильгельму Клитону не стать королем, поскольку у него нет к этому способностей, и Галеран де Мелан – глупец, раз поддержал его.

– Тем не менее их действия определяют политику вашего отца в настоящем и будущем. Возможно, именно из-за них он так возвысил Стефана – в качестве противовеса.

Стенки шатра надулись под новым шквалом бури, и неожиданно Матильда почувствовала прилив сил. Захотелось, чтобы ветер сдул все, что было раньше, и оставил бы мир пустым и чистым. Королю приходится удерживать трон в постоянной борьбе с оппозицией. Он объединил под своей властью Англию и Нормандию, отобрав их у старшего, менее осмотрительного брата Роберта. Брата Генрих заключил в тюрьму, где тот пребывал и по сей день. Однако у Роберта остался сын, Вильгельм Клитон, еще один кузен Матильды, который заявлял о своих правах на трон. Молодые горячие головы вроде Галерана де Мелана поддержали его, и хотя ее отец подавил мятежи, как солдат затаптывает вспыхнувший огонь, в воздухе еще чувствовался запах дыма. А там, где вспыхнул один пожар, может загореться и другой, и третий. У Галерана имелся брат-близнец, и круг интересов их влиятельной семьи захватывал как Англию, так и Нормандию.

Интриги, думала Матильда. Настоящий король умеет сплетать нити воедино, следя, чтобы ни одна из них не выбилась из ткани его планов, и при этом приглядывает за теми, кто плетет свои узоры.

Она внимательно смотрела на Фицконта. По-видимому, отец считает его полезным и неспроста приблизил ко двору. Бриан Фицконт содержит сотню рыцарей благодаря женитьбе на Мод, наследнице Уоллингфорда. Но что можно сказать о нем сейчас, после их первой встречи? Его появление блестящим не назовешь, однако Вильгельм Д’Обиньи отозвался о нем достаточно высоко. Матильда догадывалась, что Фицконт умеет скрывать свои мысли и что мысли эти не поверхностны. Как бы неудачно ни сложилось их знакомство, легкомысленным недотепой этот человек не был.

Когда Бриан ставил кубок на стол, взгляд Матильды вновь привлекли чернильные пятна на его изящных пальцах.

– Вы сами пишете письма, милорд?

– Порою да, – смущенно улыбнулся он. – С пером в руках мне лучше думается. Я люблю набрасывать заметки сам, хотя чистовым вариантом занимаются писцы. Своим образованием я обязан вашему отцу.

– Он высоко вас ценит, судя по всему.

– А в ответ я почитаю его и служу ему верой и правдой. – Бриан откашлялся и встал на ноги. – Миледи, прошу вашего позволения удалиться. Нужно проверить, все ли готово к завтрашнему дню.

– Можете идти, – церемонно произнесла Матильда. – Надеюсь, вы сумеете подыскать для меня лошадь.

– Разумеется, госпожа, это моя первая и наиважнейшая задача. – Фицконт поклонился и вышел из шатра.

Как только за ним опустился полог, из-за перегородки выпорхнули ее камеристки, Эмма и Ули. Императрица позволила им снять с нее платье и расчесать ей волосы, после чего отослала их. Ей хотелось остаться одной и подумать. Сняв с кровати покрывало, она завернулась в него и удобно устроилась на стуле: колени подтянуты к подбородку, голова опирается о кулак.

А в это время Фицконт стоял на ветру и глубоко дышал, сбрасывая напряжение. Он не ожидал, что дочь короля окажется столь вспыльчивой и приметливой. Ее взгляд был острым как нож и резал если не плоть, то душу; по крайней мере, так показалось Бриану после их короткой беседы. Когда он сегодня подъехал к Матильде на дороге, она посмотрела на него как на безмозглого неумеху, и его все еще жег стыд. Оставалось только надеяться, что с тех пор он сумел немного вырасти в ее глазах, однако, если к утру для императрицы не найдется лошадь, репутация его будет безнадежно погублена. Ничего не поделать – придется посадить ее на своего жеребца, а самому довольствоваться кобылой оруженосца. А парень пусть сядет за спину одному из сержантов.



Из маленького шатра вынырнул седовласый рыцарь, возглавлявший кортеж императрицы, – очевидно, поджидал Бриана.

– Мою госпожу всегда огорчает, когда нарушаются планы, – сказал он, но не в оправдание повелительницы, а скорее упрекая Фицконта.

– Я принес свои извинения и сделал все возможное, чтобы исправить положение, – ответил Бриан. – Можете быть спокойны: императрица въедет в Руан достойно, как подобает.

Рыцарь не спускал с него тяжелого взгляда:

– Милорд, вы еще убедитесь в том, что моя госпожа не привыкла поступаться принципами.

Поверенный короля прикусил язык: резкий ответ чуть было не сорвался с его губ.

– Миледи убедится, что к ее прибытию в Руан подготовились надлежащим образом.

– Я служу ей с тех пор, как она была девочкой, – продолжил рыцарь. – У меня на глазах Матильда выросла, стала женщиной и обрела власть в качестве супруги императора. Она обладает величием. – Он глянул на шатер, из которого только что вышел Бриан, и понизил голос. – Но при этом она хрупка и нуждается в нежной заботе. Кто даст ей эту заботу, если ее гордость служит ей одновременно и щитом, и мечом? Кто разглядит в императрице испуганного ребенка и ранимую женщину?

Какое-то чувство шевельнулось в душе Бриана, он не мог точно назвать его – это была не жалость, не сострадание, а нечто более сложное и опасное. Серо-голубые глаза Матильды, прозрачные как стекло, смотрели на него сегодня с вызовом и даже с презрением. Поверенный короля не находил в ней того, о чем говорил стареющий рыцарь, но это потому, что он, Бриан, совсем еще не знает ее. Пока он видел другое: прямоту и силу. Она словно взяла остро заточенное перо и вывела эти два неизгладимых слова у него на коже.

Глава 3

Руан, осень 1125 года


Штормовой ветер иссяк, и безмятежное солнце подсвечивало упряжь и снаряжение кортежа. В его свете ярко переливалось платье Матильды из красного шелка, блестел мех горностая, сверкала драгоценная диадема, скрепляющая на ее голове белую вуаль. Жители Руана высыпали ей навстречу, и миледи повелела рыцарям раздавать от ее имени щедрые дары. Впереди скакали герольды, фанфарами и выкриками возвещая прибытие вдовствующей императрицы Германии, дочери короля. Сердце ее наполнилось триумфом и гордостью, когда она ехала через ликующую толпу. Голову женщина держала высоко, как полагалось даме ее ранга, но время от времени позволяла себе улыбнуться – гордо и милостиво.

Соболь, жеребец Бриана Фицконта, был горяч, однако хорошо выезжен. Сам представитель английского монарха скакал на коренастом кауром кобе, который был низковат для его длинных ног. Бриан старательно делал вид, что не замечает несоответствия. После вчерашних сбоев новых проблем не возникло, все шло по плану. Матильда все еще не простила ему опоздания, но готова была подождать, прежде чем поставить на нем крест.

Когда они въехали под своды герцогского замка на берегах Сены, жеребец запрядал ушами, заплясал, почуяв волнение наездницы. Почти шестнадцать лет миновало с тех пор, когда она останавливалась здесь ненадолго по пути на церемонию обручения. Воспоминания о тех днях туманными призраками прошлого скользили между камнями и булыжниками настоящего.

Слуга поспешил взять Соболя под уздцы. Дрого спешился, чтобы помочь госпоже спуститься, но Бриан Фицконт опередил его и первым подскочил к Матильде. Она, подавая ему руку, отметила, что уже знакомые ей чернильные пятна никуда не делись, да еще прибавились новые. Должно быть, работал в своем шатре после того, как поужинал с ней. Она одобрила такое трудолюбие. Было что-то согревающее в мысли о том, что в темное время ночи, когда другие спали, Фицконт размышлял с пером в руках.

Высокий широкоплечий человек двинулся ей навстречу с распростертыми объятиями. Молодая вдова озадаченно посмотрела на него, а потом земля покачнулась у нее под ногами и прошлое слилось с настоящим. Матильда узнала своего старшего единокровного брата.

– Роберт? – прошептала она и повторила затем в полный голос: – Роберт!

Его темно-синие глаза светились гостеприимством, пока он, сжав ее ладони в своих, целовал ее в обе щеки с сердечным теплом и при этом умудрялся соблюдать приличествующий случаю этикет.

– Сестра! Как прошло ваше путешествие?

– По большей части неплохо. Вчера моя лошадь захромала.

– То-то я удивился, увидев вас на Соболе Бриана. – Роберт быстро глянул на Фицконта. – Он хорошо позаботился о вас?

– Насколько смог, – произнесла она с каменным лицом.

Бриан поднял брови, а Роберт хохотнул:

– Звучит угрожающе.

– Я опоздал к условленному сроку, – пояснил Бриан, – и вчерашняя буря помешала быстро установить шатры. Их чуть не унесло за море!

Затем он с поклоном попросил разрешения отойти – присмотреть за тем, как багаж императрицы переносят в отведенные ей покои. Роберт посерьезнел:

– Бриану вы можете доверить свою жизнь. Я готов поручиться за него. А еще это один из умнейших людей в окружении нашего отца.

– Поверю вам на слово, – с улыбкой ответила Матильда.

Роберт старше ее на двенадцать лет и был уже совсем взрослым, когда она уехала в Германию. Тем не менее сейчас между ними сразу возникла близость – у нее появилось теплое чувство, как будто она вновь надела любимое одеяние, долгие годы пролежавшее в сундуке.

– Даже если Бриан чем-то обидел вас, не будьте к нему слишком строги.

– Ничем он меня не обидел, и у него прекрасный конь. Просто все пока так неопределенно…

Они пошли к входу в жилую башню, и брат с душой произнес:

– Сочувствую вашей утрате. Жаль, что вас привели сюда столь печальные обстоятельства.

– Благодарю. Я глубоко горюю о смерти мужа, – призналась Матильда, – но нужно думать о будущем. Вот почему я здесь. Отец призвал меня не для того, чтобы предаваться скорби.

Роберт ничего не сказал, но выражение его лица было достаточно красноречиво.

Двери в огромный зал распахнулись. Путь оказался застлан красной тканью и усыпан цветами. По обе стороны теснились придворные, и когда Матильда с братом проходили мимо, те преклоняли колени, шурша одеждами и позвякивая драгоценностями. Вдовствующая императрица вышагивала с неторопливой величавостью, смотрела прямо перед собой – императрица от головы до кончиков пальцев. Торжественность церемонии наполнила ее душу покоем.

В дальнем конце зала на помосте стояло два трона. На большем из них восседал ее отец со скипетром в правой руке. Его королева – Аделиза – расположилась рядом, облаченная в платье из мерцающего серебристого шелка, на котором сверкали жемчужины и аметисты. Матильда приблизилась к помосту и присела в реверансе с опущенной головой. Роберт тоже преклонил колено, но на шаг позади нее.

Она услышала, как зашелестела мантия, – значит отец поднялся. Потом послышались неспешные шаги.

– Возлюбленная дочь моя. – Король наклонился, взял ее за руки и, поцеловав в обе щеки, поднял на ноги. – Добро пожаловать домой.

Матильда вглядывалась в его лицо. Шесть лет, прошедшие с их последнего свидания, добавили Генриху морщин. Волосы поредели, и в них стало больше седины. Набрякли мешки под глазами, но серые глаза, как и прежде, смотрят твердо и проницательно.

– Здравствуйте, отец, – сказала она, после чего присела в реверансе перед мачехой. Та, на год младше Матильды, нежная и тонкая, как голубка, обняла ее.

– Дочь моя, я несказанно рада вашему приезду, – произнесла Аделиза.

– Госпожа мать. – Матильда с трудом выговорила эти несообразные слова.

На губах мачехи промелькнула тень улыбки, и стало ясно, что она думает так же.

– Я надеюсь быть вам хорошей матерью, – ответила королева, – но еще больше я хотела бы стать вам подругой и наперсницей.

Отец взял дочь под руку и обошел с ней придворных, чтобы представить великим мужам, состоящим на службе у короля. Не все из его приближенных прибыли на церемонию – у кого-то были дела в других местах, кто-то не смог покинуть Англию. Тем не менее это было внушительное собрание. Биго, Д’Обиньи, Омаль, де Тосни, Мартел, архиепископ Руана, аббат Ле-Бека, кузены Матильды из Блуа – Тибо и Стефан, получивший от молодой жены графини Маго титул графа Булонского.

– Сочувствую вашему горю, кузина, – произнес Стефан. – Примите мои искренние соболезнования.

Он говорил серьезно и, казалось, от всего сердца. Но Матильда знала, что зачастую видимость отличается от истинного положения дел, и потому держалась настороженно. Наверняка фраза Стефана не более чем светская любезность.

– Я помню вас маленькой девочкой с длинными косичками, – добавил он, улыбаясь.

Всплыло далекое воспоминание.

– А вы дергали меня за них! – упрекнула Матильда двоюродного брата.

Он сделал вид, будто уязвлен в лучших чувствах.

– Только в шутку. Я вас никогда не обижал. Ваш брат Вильгельм тоже дергал вас за косы.

При упоминании брата Матильды на мгновение повисла тишина, как будто слова Стефана подняли со дна бухты Барфлёр истерзанный стихией труп юноши.

– Да упокоит Господь его душу, – быстро добавил Стефан. – Я с нежностью храню воспоминания о наших играх и часто обращаюсь к ним.

Матильда догадывалась, что кузен и сейчас не прочь дернуть ее за косу, будь у него такая возможность, и снова назвал бы это шуткой.

– Племянник, вы моя отрада и утешение, – вмешался Генрих. Его серые глаза ничего не упускали. – Знаю, что всегда могу рассчитывать на вашу поддержку; надеюсь, и моя дочь может положиться на вас.

– Безусловно, сир. – Стефан поклонился – сначала Генриху, потом Матильде.

Мужчины кратко коснулись дел в Булони и успехов Стефана в качестве нового правителя графства. Матильда обратила внимание на близкие отношения между отцом и Стефаном. Жесты молодого родственника были уверенны и свободны, он знал, чем заинтересовать короля, как рассмешить его. Те придворные, что стояли рядом, смеялись тоже, за исключением ее брата Роберта – он был сдержан и сосредоточен. Невысокая, плотная жена Стефана ловила слова мужа, будто драгоценные камни, но при этом все время оглядывалась по сторонам – кто как посмотрел, кто что сказал, – не забывая, впрочем, о подобающей скромности манер.

Бывшая германская императрица сочла поведение Стефана безупречным, но какие из его слов были правдой, а какие – личина, еще нужно будет разобраться.


Матильда обвела взглядом отведенные ей покои. Более тяжелая мебель, предметы убранства и другие вещи, отправленные вперед, уже расставили по местам: ее кровать с покрывалами и занавесями, настенные шпалеры из ее императорской опочивальни, лампады, свечи, ларцы и сундуки. А более легкие вещи она привезла с собой, оставалось лишь распаковать их. А когда все будет сделано, Матильда сможет закрыть дверь и представить хотя бы на минутку, что снова в Германии. Тоска по ушедшему счастью горьким комом подкатила к горлу.

– Надеюсь, здесь есть все, что вам может понадобиться, – обеспокоенно заговорила Аделиза. – Я бы хотела, чтобы вы чувствовали себя как дома.

– Вы очень добры.

– Я помню, как приехала сюда из Лувена: мне все казалось чужим. Утешали только привычные вещи, привезенные с собой.

Голосок Аделизы звенел серебряным колокольчиком. Изящное телосложение и невинный облик делали ее похожей на ребенка, но Матильда догадывалась, что супруга отца – более глубокий человек, чем могло показаться с первого взгляда.

– Вы правы, – сказала Матильда. – Я признательна вам за вашу заботу.

Аделиза в порыве чувства обняла Матильду:

– Как хорошо, что в семье появилась женщина, с которой можно поговорить.

Удивленная падчерица не обняла мачеху в ответ, но и не отстранилась. От Аделизы исходил аромат цветов. Суровая и аскетичная мать Матильды духами не пользовалась, она превыше всего ставила ученость, отличалась набожностью и истово соблюдала все церковные обряды. Ни материнской ласки, ни мягкости молодая вдова не помнила, все отношения были подчинены рассудку. Вот почему она едва не прослезилась в теплом объятии Аделизы.

Дверь распахнулась, и в облаке холодного воздуха в комнату стремительно вошел король. Отмахнувшись от реверансов жены и дочери, он остановился и внимательно осмотрел все вокруг, словно составлял перечень имущества, хотя почти все это он уже видел, пока Аделиза обставляла для Матильды покои.

– Ну как, устроилась, дочь? – Резкий тон его голоса требовал утвердительного ответа. – У тебя есть все, что нужно?

– Да, сир, благодарю вас.

Подойдя к переносному алтарю, который она привезла с собой, Генрих взял в руки золотой крест, стоящий по центру, и со знанием дела изучил драгоценные камни и филигрань. Затем такому же осмотру подвергся золотой подсвечник и образ Богоматери с Младенцем, писанный сусальным золотом и ляпис-лазурью.

– Ты хорошо показала себя сегодня, – наконец бросил он. – Я доволен тобой. – Его внимание привлек длинный кожаный футляр, лежащий на отдельном столике сбоку от алтаря. – Это то, что я думаю? – спросил мужчина с жадностью собирателя.

Прежде чем взять ключик с золотого блюда на алтаре, Матильда присела перед образом Богоматери, а после отперла замок футляра.

– Мы с Генрихом поженились в день святого Иакова, – сказала она, – и потом всегда отмечали этот праздник с особым чувством. Эта святыня принадлежит мне, и я вправе распорядиться ею так, как сочту нужным, а я желаю передать ее в Редингское аббатство во спасение души моего брата и моей матери.

Она открыла ящичек, и взорам предстало левое предплечье с кистью в натуральную величину, отлитое из золота и установленное на отделанный самоцветами постамент. Рука была облачена в узкий рукав с манжетой из драгоценных камней; указательный и средний пальцы подняты в жесте благословения.

Ее отец издал протяжный звук.

– Рука святого Иакова, – произнес он с благоговением. – Ты действительно хорошо себя показала, дочь моя. – Генрих не пытался вынуть руку из футляра и рассмотреть ее – сделать так в светской обстановке означало бы проявить неуважение к реликвии, – но все же прикоснулся к золоту как собственник. – Они тебе сами ее отдали?

Матильда ответила уклончиво:

– Перед смертью мой муж сказал, что эта святыня должна принадлежать мне.

Король пристально взглянул на нее:

– А новый император знает?

– Теперь знает. Вы хотите, чтобы я вернула ее?

Отец быстро мотнул головой:

– Нужно всегда чтить предсмертные желания. Редингское аббатство будет в восторге от этого дара императрицы. И возможно, будущей королевы, – добавил он многозначительно.

Матильда ждала продолжения, однако Генрих с загадочной улыбкой стал прощаться.

– Такие вопросы нужно обсуждать в другой обстановке. Сначала как следует осмотрись, отдохни, а потом поговорим.

Она присела в реверансе; поцеловав ее в лоб, он покинул комнату уверенной, бодрой походкой.

Аделиза тоже присела вслед ему, но осталась с Матильдой – ей хотелось подробнее рассмотреть реликвию святого Иакова.

– Она обладает целительной силой?

– Говорят, что обладает.

Ее мачеха кусала губы в нерешительности.

– Как вы думаете, рука святого излечит бесплодную жену?

– Не знаю…

Матильда обращалась к святому именно с такой просьбой, и ее молитвы были услышаны, только младенец умер сразу после рождения. Она еще недостаточно знала Аделизу, чтобы открыться ей в столь деликатном деле.

Аделиза вздохнула:

– Я понимаю, что должна принять волю Господа, но это так трудно, особенно когда мой долг – зачать.

Матильда не могла не проникнуться сочувствием к Аделизе, так как она знала, каково это: месяц за месяцем люди смотрели на нее, молодую жену пожилого мужчины, в нетерпении, когда же она понесет. Положение Аделизы становилось совсем невыносимым оттого, что другие женщины имели от Генриха детей.

– Он думает о том, чтобы сделать вас своей преемницей, вы наверняка и сами догадались.

Матильда кивнула:

– Как догадалась и о том, что я не единственная, о ком он думает. У моего отца всегда был главный план и запасной план, и потом еще один план на случай, если с первым и вторым планами не сложится. – Она испытующе посмотрела на Аделизу. – Я уважаю его и знаю свой долг, но также я знаю, что, несмотря на все его слова любви, я всего лишь еще одна фигура в его игре. Мы все для него не более чем пешки.

– Он великий король, – убежденно заявила Аделиза.

– Безусловно, – согласилась Матильда и подумала, что кто бы ни занял в будущем место ее отца, этому человеку придется стать еще более великим королем, чтобы заполнить пустоту, которую оставит последний сын Вильгельма Завоевателя.

Глава 4

Гавань Барфлёр, Нормандия, сентябрь 1126 года


Наблюдая за тем, как все увеличивается пространство между пристанью Барфлёра и палубой, на которой она стояла, Матильда дрожала и куталась в мантию. Вокруг плясали и бились волны, пенились белыми шапками, а за выходом из гавани мрачной серой массой качалось открытое море. Из-под носа королевской галеры взмывали фонтаны брызг, а ветер так раздувал квадратный парус, что казалось, будто огромный красный лев, нарисованный на полотнище, ревет и шевелит лапами.

Она не всходила на борт судна с тех пор, как была восьмилетней девочкой. Ее мысли неизбежно возвращались к последнему плаванию ее брата: начавшееся в этой гавани, оно оборвалось, как и вся его жизнь. Черной ноябрьской ночью корабль попал в бурю, наткнулся на скалу на выходе в море и затонул. Сейчас стоял день, и обстоятельства были иными, но, как ни поднимала Матильда подбородок, как ни старалась сохранить величественный вид, все равно ей было страшно.

К ней приблизился Бриан Фицконт.

– Мы увидим Англию еще до заката, если ветер не стихнет, – заметил он.

– Должно быть, вы привычны к морским путешествиям.

– Это так, но я всегда рад оказаться на берегу. Однако ныне все неплохо, с таким хорошим попутным ветром. – В его голосе послышалась улыбка. – Тем более сегодня с нами рука святого Иакова.

– Надеюсь, вы так говорите не только потому, что хотите успокоить меня.

– Госпожа, я бы не посмел отойти от истины, – проговорил он, поблескивая темными глазами.

Матильда в ответ только выгнула бровь. Со времени их первой встречи она успела привыкнуть к обществу Фицконта и с удовольствием беседовала с ним. Он состоял в правительстве ее отца и дружил с ее братом Робертом. Часто они сидели в компании других придворных, беседуя до самой ночи на всевозможные темы: от лучшего способа освежевать зайца до тонкостей папской политики и спорных положений английского права, в котором Бриан отлично разбирался. Ей нравилось слушать, как он отстаивает свою точку зрения в спорах.

– Англия станет новым этапом на вашем пути, миледи. – Теперь лицо Бриана было серьезным, а во взгляде светилась такая притягательная сила, что Матильде пришлось опустить глаза, чтобы между ним и ею не проскочила искра.

– И кто знает, где этот путь закончится?

– Уверен, ваш отец знает.

– Жаль только, что он не хочет ни с кем поделиться своим знанием.

Она посмотрела на короля. Генрих стоял на противоположном конце судна с группой приближенных. В Руане Матильда присутствовала при том, как отец вершил суд и плел сеть политики. Он вовлекал ее в управление королевством, сажая рядом с собой, но мнением ее практически никогда не интересовался. В прошлом месяце он, не посоветовавшись с ней, отклонил брачные предложения из Ломбардии и Лотарингии. Она провела при дворе уже почти год, но время застыло, словно паутина, растянутая между двумя ветками в ожидании иной добычи, чем пыль, оседающая на ее нитях. Генрих призвал ее к себе из Германии, а потом – ничего, как будто дочь была ценной вещью, которую лучше приберечь про запас.

– Как только окажемся в Англии, дела завертятся, – пообещал Бриан.

Он пытался успокоить ее, но на Матильду его слова оказали обратный эффект.

– Вы знаете что-то, что не известно мне?

– Нет, госпожа. Только то, что там есть люди, с которыми ваш отец должен посоветоваться по самым разным вопросам. Прежде всего, это ваш дядя король Давид и, конечно же, епископ Солсберийский.

Матильда раздраженно воскликнула:

– Снова разговоры между мужчинами! Я дочь короля, и бароны отца принесли мне клятву верности, но все равно ведут себя так, словно у меня в этом мире нет ни места, ни голоса.

– Будет. Однажды будет, – тихо ответил Бриан. – А сейчас время собирать силы и подготавливать почву.

Оба обернулись, заслышав звуки рвоты, и увидели, что через борт судна перегнулся благородного происхождения юноша с позеленевшим лицом. Бриан хмыкнул.

– Не думаю, что ему так уж плохо, – пробормотал он. – Если только от досады.

Матильда задумчиво смотрела на Галерана де Мелана. Он был зачинщиком неудавшегося мятежа в поддержку ее кузена Вильгельма Клитона и последние два года провел в тюрьме в Нормандии. На корабле кандалы с него сняли, так как сбежать отсюда он все равно не мог. Ее отец счел неразумным оставлять бунтовщика вдали от себя и решил перевезти его в Англию, где ему предстояло продолжить заключение под присмотром королевского юстициара – епископа Солсберийского. Галеран был сыном одного из наиболее преданных слуг Генриха; его брат-близнец Роберт не принимал участия в восстании. Матильда прекрасно знала, что в их случае «подготовка почвы» состоит в том, чтобы решить, как поступать с подобными людьми из влиятельных семей, которые считают законным правителем Нормандии и Англии не ее отца, а Клитона. Галеран де Мелан сейчас выглядел жалким и бессильным, однако он все еще опасен.

Оставив Бриана, Матильда пошла к Аделизе. Ее молодая мачеха сидела спиной к борту, укутанная теплыми шкурами и обложенная подушками, набитыми овечьей шерстью. На фоне темного меха белки и соболя ее лицо с закушенными губами казалось бледным овалом. Матильда подумала, не боится ли та плыть, но, с другой стороны, супруге короля Англии и Нормандии часто приходится пересекать пролив, и излишней пугливостью она не отличалась. Возможно, она, подобно Галерану де Мелану, страдала от качки. На палубе было несколько людей, маявшихся морской болезнью, хотя ни один из них не издавал столько шума, как лорд де Мелан. Подойдя ближе, она поняла, что ее мачеха плачет.

– Что с вами, моя госпожа? – Матильда оглянулась, чтобы позвать на помощь, но Аделиза схватила ее за руку.

– Не надо, не надо, – проговорила она.

Падчерица села рядом с ней и тоже прикрыла свою мантию меховым пологом.

– Что случилось?

Аделиза сглотнула и вытерла краем рукава слезы.

– У меня начались регулы, – едва слышно призналась она. – Я думала… думала, что на этот раз семя удержалось. Миновало целых сорок дней с тех пор, как в последний раз шла кровь… Но они опять пришли. Они всегда приходят. – Аделиза, поникнув, качалась из стороны в сторону. – Почему у меня не получается исполнить свой долг? В чем моя вина, за которую Бог отказывает мне в этом?

Матильда обняла Аделизу за плечи:

– Сочувствую вам. Я так же горевала, пока была замужем за Генрихом.

– Я была бы хорошей матерью, – прошептала Аделиза. – Я знаю, во мне это есть. Если бы только мне выпало это счастье. Хотя бы раз. Неужели я слишком многого прошу?

Она умолкла, заметив, что через палубу к ним пробирается Вильгельм Д’Обиньи. Несмотря на непрекращающуюся качку, он, казалось, без труда удерживает равновесие. Склонившись, он протянул женщинам флягу.

– Госпожа, это вино с медом и имбирем, – обратился он к королеве. – Это хорошее средство от дурноты. Моя тетя Оливия только им и пользуется. А волны сегодня нешуточные.

Матильда с подозрением на него посмотрела, однако, судя по открытому выражению его лица, он искренне считает, будто правительница страдает от mal de mer. Она поблагодарила его от имени королевы, но таким тоном, чтобы у Д’Обиньи не возникло желания задерживаться рядом с ними. Он уловил намек, вспыхнул румянцем и с поклоном удалился.

Аделиза всхлипнула и вскинула подбородок:

– Хватит жалеть себя! Коли у Господа иные планы, я должна довериться Провидению. В свое время Он даст знать, чего ждет от меня. – Вынув из фляги затычку, она сделала глоток и передала вино падчерице.

– Да, наверное, так и будет, – согласилась Матильда, а про себя подумала, что порой пути Господни настолько загадочны, а она не смогла бы исполнять высшую волю с таким же терпением, как делает это супруга Генриха.


Установленная на почетном месте перед высоким алтарем Редингского аббатства, рука святого Иакова золочеными перстами указывала на небеса. Аббатство Девы Марии и блаженного Иоанна Евангелиста было освящено всего шесть лет назад и еще не достроено. Генрих хотел, чтобы оно стало самым грандиозным монастырем во всем христианском мире, и уже избрал его местом собственного погребения, когда придет время. Пока же в монастыре возвели мавзолей в память о его сыне, который утонул на «Белом корабле» и чьи останки покоились на дне моря. Монахи из великого аббатства Клюни справляли службы, читали молитвы и заботились о реликвиях, в числе которых были кровь и вода из бока Христа, фрагмент его обуви и его крайняя плоть, оставшаяся после обрезания, а также прядь волос Девы Марии. Впечатляющее собрание предметов, принадлежащих святому семейству, придавало аббатству значимость и святость и – что немаловажно – обеспечивало место на небесах его основателю и покровителю.

Теперь, когда руку святого Иакова вручили в целости и сохранности служителям аббатства, Генрих остановился отдохнуть на постоялом дворе. Кроме жены и дочери, с ним были несколько самых близких советников и родственников – дядя Матильды, король Шотландии Давид, Роберт Глостерский и Бриан Фицконт.

Перед тем как войти в дом, Матильда набрала полные легкие свежего осеннего воздуха и потом выдохнула – и воздух, и нервное напряжение. На мессе, когда реликвию из Германии передавали аббатству, она едва не расплакалась – так близки и в то же время так далеки были воспоминания о дне ее бракосочетания с германским императором. Ах, если бы только она могла вернуть те дни и прожить их снова, но уже как зрелая женщина, а не как принужденное к повиновению дитя!

Слуги ее отца расставили кресла и скамьи вокруг очага, разложили закуски так, чтобы они были под рукой. Когда прислужник снимал с Матильды плащ, король Давид глянул на нее со свойственной ему лаконичной улыбкой.

– Племянница, вы правильно поступили, привезя столь ценный дар аббатству. Ваша мать гордилась бы вами. – Он говорил на принятом при дворе нормандско-французском языке, но с мягким шотландским акцентом.

– Она увидела бы в этом лишь мой долг, – сухо ответила Матильда.

– Который вы исполнили, – одобрительно кивнул дядя. В его глазах затем мелькнула искорка юмора. – Вы дочь своей матери, но не только, и вы умеете улыбаться. – Он потрепал ее под подбородком – грубовато, но добродушно. – Надеюсь, вы еще и моя племянница.

Матильда постаралась не разочаровать дядю и выдавила улыбку. Вообще-то, она очень любила его. Он играл с ней, когда она была ребенком, и присылал ей в Германию письма и подарки, которые подбадривали и утешали юную императрицу гораздо больше, чем сухие наставления и религиозные труды на латыни от ее матери. Дядя дарил Матильде кукол, и сладости, и даже ожерелье из шотландских гранатов, до сих пор хранимое ею в шкатулке с украшениями.

– Ну вот и хорошо. – Он поцеловал Матильду в щеку и усадил у огня.

Как только все устроились, ее отец потребовал тишины.

– Теперь, когда мы все в сборе, я хочу поговорить о будущем. – Он остановил свой взгляд на каждом из слушателей. – Я достаточно долго питал надежды, что Господь ниспошлет нам с королевой наследника мужского пола, но до сей поры Он не дал нам этого благословения.

Аделиза, опустив голову, вертела на пальце обручальное кольцо.

– Раз дело обстоит подобным образом, настала пора озаботиться вопросом преемства, тем более что выбор мой прост. Не имея законного наследника мужского пола, я должен думать либо о моих блуаских племянниках, либо о дочери и возможном плоде ее чрева.

Матильда выпрямилась и ответила на его взгляд своим, не менее твердым взглядом.

Роберт заметил:

– Есть люди, сир, которые добавили бы к списку кандидатов Вильгельма Клитона.

– Нет. – Монарх отмел это предположение коротким резким жестом. – У Клитона нет ни ума, ни опыта, чтобы править Англией и Нормандией.

– Зато опыт есть у его сторонников, – разумно вставил Давид Шотландский. – Король Франции поддерживает его, чтобы осложнить вам жизнь, и что насчет того плененного юноши, которого вы привезли с собой?

– Галеран де Мелан – безрассудный и безмозглый юнец, – отчеканил Генрих.

– С очень влиятельной и богатой родней.

– Это так, но пленение Галерана показало всем его родственникам, как долго они могут испытывать мое терпение без последствий для себя. Мой выбор ясен. – Он вытянул вперед мощную руку. – Вот дочь моя, вдова императора. По рождению и браку она имеет большие связи. Она плод моих чресл, в ней течет кровь древнего английского королевского дома. Более того, только у нее оба родителя были коронованными сюзеренами на момент ее зачатия. И она обладает опытом правления в роли супруги императора.

Сердце Матильды сжалось от переполнявших ее гордости и волнения. Она изо всех сил старалась выглядеть так, как описывал ее отец, – величавой и достойной трона.

Роберт осторожно возразил:

– Сир, редкий мужчина подчинится женщине, какой бы знающей она ни была и какая бы благородная кровь ни текла в ее венах. И я утверждаю это как человек, который счастлив будет присягнуть сестре в верности. – Он огляделся, принимая кивки одобрения от остальных.

– А я говорю, что все мужчины подчинятся моему решению, так или иначе. – Пальцы Генриха сжались в кулак. – Я не дурак. И знаю, что, когда король мертв, его слово перестает быть законом. Значит, я должен устроить все самым надежным образом, пока нахожусь в добром здравии. Если у меня нет сыновей от моей королевы, я буду ждать внуков, рожденных мне дочерью.

Матильда поймала тяжелый взгляд отцовских серых глаз:

– И какой же мужчина произведет для вас этих внуков, отец? Вы не назвали его.

– Не назвал, потому что еще обдумываю, кто это будет. Для нас первостепенно только, чтобы он был хорошего рода и мог дать тебе сыновей. Королем ему никогда не быть, его интерес сведется к тому, что его сын будет увенчан короной Англии. А ты, дочь моя, станешь сосудом, который принесет это царственное дитя в мир. Ты будешь реальным правителем до тех пор, пока он не повзрослеет достаточно, чтобы взять власть в свои руки. В этом тебе помогут твои родственники и мои верные вассалы. Твое влияние как матери будущего сюзерена будет огромно, и все эти люди поддержат тебя. – Он обвел широким жестом освещенный огнем круг людей. Казалось, в воздухе потрескивают искры напряжения. – Если Бог милостив, он подарит мне достаточно лет, чтобы я увидел, как мой внук становится мужчиной.

И чтобы продолжать властвовать, добавила про себя Матильда, зная, что та же мысль мелькнула и в умах остальных. Если отец проживет так долго, то им, может, и не придется иметь дело с неслыханным доселе казусом – женщиной на троне. Прижав к груди тонкую руку, она сказала:

– Я готова исполнить свой долг, сир, и горда вашим доверием. Но что, если вы покинете нас до того, как я произведу на свет ребенка? И что, если я не смогу понести?

Он мрачно воззрился на нее, как будто обвинял в том, что она намеренно осложняет дело.

– В случае необходимости мы обсудим это позднее. А пока мое решение таково: на троне будет сидеть мой прямой потомок, и все бароны принесут тебе клятву верности как моей наследнице.

Наступило долгое, напряженное молчание, которое наконец нарушил Бриан Фицконт. Он встал, обошел очаг и опустился перед Матильдой на одно колено.

– Клянусь в этом всей душой и без принуждения, – произнес он и склонил голову.

Его поступок взволновал молодую женщину до глубины души; ей оставалось только надеяться, что ее смятение не отразилось на лице. Сжав его ладони, Матильда одарила Бриана «поцелуем мира» в обе щеки. Губы ее коснулись шероховатой щетины, она почувствовала исходящий от его одежды аромат кедровой древесины – и у нее захватило дух.

– Благородный поступок, – похвалил того Генрих тоном родителя, терпеливо наблюдающего за проделками дитяти, – но я уже уверен в преданности тех, кто здесь собрался. Но в будущем вы все присягнете Матильде публично. Полагаю, провести церемонию клятвоприношения лучше в Рождество, когда ко двору съедутся все бароны и станут как свидетелями, так и участниками.

Роберт задумчиво потер щеку.

– А как же Стефан и Тибо Блуаские? – Его губы скривились при упоминании кузенов. – Стефан ведет себя так, словно уверен, что вы готовите его к более высокой роли, чем правитель Булони.

– Я не поощрял в нем таких мыслей, – заявил Генрих. – Конечно, я люблю его; он мой племянник, и на своем месте он хорош. Но могуществом Стефан обязан мне, и он будет слушаться и претворять в жизнь мою политику.

Роберт посмотрел на отца долгим взглядом:

– Вы обсудите эту присягу с другими баронами?

Генрих выбил пальцами короткую дробь на подлокотнике кресла.

– Я не вижу в том необходимости.

– Но перед клятвой люди захотят знать, за кого будет отдана ваша дочь.

– Они все узнают, когда придет время! – рявкнул Генрих, теряя терпение.

– Сегодня с нами нет епископа Солсберийского, – сказала Матильда.

– Это дело его не касается. – Лицо короля приобрело багровый оттенок, и Аделиза погладила супруга по руке, призывая успокоиться.

– Но вы доверили ему управление Англией в ваше отсутствие. Это ли не свидетельство того, что вы считаете его самым верным своим советчиком? – не унималась бывшая германская императрица. – Как скажется в будущем его нынешнее отсутствие?

Все смотрели на Матильду с таким удивлением, будто у них на глазах ручной ястреб вознамерился разорвать клювом своего хозяина. Она сжала губы и расправила плечи.

Генрих шумно дышал, с трудом сдерживаясь.

– Епископ Солсберийский – государственный муж, чьи таланты я высоко ценю, – выдавил король осипшим от гнева голосом. – Ему все будет сказано, когда я сочту нужным.

Дочь упрямо стояла на своем:

– В прошлом он сочувствовал Клитону. Не лучше ли доверить надзор за лордом де Меланом кому-нибудь другому – милорду Фицконту, например, тем более что он сегодня здесь и принес клятву верности.

Глаза Генриха сузились. Бриан, откашлявшись, произнес:

– Это правда, сир, Уоллингфорд – надежная крепость. Я вырос с Галераном и хорошо знаю его. А может, посиди мы с ним за флягой вина, я сумел бы переубедить его.

– Сир, поддерживаю эту идею. – Роберт желал как можно скорее привести дело к миру. – Я не хочу сказать, будто жду от епископа Солсберийского предосудительных поступков, и мне известно, сколь сильна ваша вера в него, но Уоллингфорд действительно лучше укреплен, чем замок епископа в Дивайзисе.

Генрих все еще находился во власти раздражения.

– Бриан, ты можешь сколько угодно убеждать Галерана и иже с ним, но никто не поручится за то, что они изменятся. Своего юстициара я знаю и доверяю ему, хотя я не слепой. Мне известно о его привязанности к Мелану. Вполне возможно, что моим преемником он охотнее увидел бы Клитона. – Он решительно стукнул кулаком по столу. – Ладно, давайте придерживаться более безопасного курса. Я отдам приказ, чтобы Мелана перевели в Уоллингфорд, но рассчитываю, что вы все будете оказывать епископу Солсберийскому полное содействие, это понятно?


Вечерние дела закончены, Генрих позволил всем разойтись. Матильда вошла в комнату, отведенную им с Аделизой, и сосредоточилась на дыхании, чтобы успокоиться. Супруга короля тихо последовала за ней и дала указания прислуге снять с кроватей покрывала, нагреть простыни горячими камнями, обернутыми в ткань, принести поднос с вином и медовым печеньем.

– Женщины считаются существами низшего порядка, – с горькой усмешкой сказала Матильда, – но это неправда. Ведь иначе мы не смогли бы справляться с обязанностями и бременем, которые возлагают на нас мужчины.

Аделиза подняла на нее кроткие глаза:

– По-моему, вы очень смелая. Я бы так не смогла.

– Смогли бы, если бы потребовалось, – с жаром ответила Матильда, глядя в упор на молодую мачеху.

Аделиза повела рукой:

– Но это не мое. А в вашей душе я вижу огонь.

– Я веду себя так, потому что этого хочет отец.

– Да, но и в силу собственных желаний, так мне кажется.

Матильда направилась к сундуку, где хранились ее драгоценности и притирания, и достала богато украшенный горшочек с кремом из розовых лепестков. Она сняла крышку и вдохнула тонкий цветочный аромат. Да, она хотела бы властвовать от своего имени, но это несказанно трудно. Пока любой намек на целеустремленность в женщине воспринимают как мужскую черту и, следовательно, считают такую женщину мужеподобной, попирающей законы природы.

– Разве я не права насчет епископа Солсберийского?

Аделиза села на свою кровать.

– Епископ уже давно является ближайшим советчиком вашего отца, – дипломатично ответила она. – Он знает, как превратить солому в золото.

– И какую часть этого золота он оставляет себе? Сколько он забирает на содержание своих любовниц и детей, дворцов и крепостей? Сколько уходит на изысканные блюда?

– Боюсь, точные цифры известны только Роджеру Солсберийскому, и к тому же они постоянно меняются. Но поскольку епископ до краев наполняет казну вашего отца, ему дозволены кое-какие вольности. И не стоит враждовать с ним, – предупредила Аделиза. – Он обладает властью как сделать вам великое добро, так и причинить великие беды.

– Епископы существуют, чтобы служить Господу и королю, а не своим интересам, – возразила Матильда, – но за совет спасибо.

Подцепив кончиком пальца крем, она втерла его в руки. Если в конце концов ей выпадет править Англией, то ей нужна будет поддержка и доброе отношение Церкви, а прелатов вроде Роджера Солсберийского придется либо убедить перейти на ее сторону, либо поставить на место.


Утром двор готов был выехать из Рединга в Виндзор. Поджидая, пока конюх выведет ее лошадь, Матильда рассматривала через двор епископа Солсберийского. Он стоял в кольце свиты, погруженный в беседу с ее кузеном Стефаном. Епископ Роджер был невысок, но коренаст, а его усыпанные драгоценностями одежды еще более увеличивали его объемы и внушительность. Навершие пасторского посоха сияло голубой эмалью лиможских мастеров, а ряса так искрилась от серебряных нитей, что Роджер уподоблялся покрытой инеем елке. Белый иноходец епископа красовался в блестящей упряжи, отороченный мехом чепрак доходил почти до земли. Женщина обменялась с епископом приветствиями, когда только вышла во двор, но обе стороны, соблюдая вежливость, были немногословны и холодны. Зато с ее кузеном Стефаном добрый епископ куда более разговорчив, отметила она про себя.

Конюх Бриана Фицконта вывел во двор Соболя, и почти сразу же появился сам Бриан, взял коня под уздцы и коротким приказом отпустил слугу. Его взгляд на мгновение задержался на епископе и Стефане, но потом Бриан быстрыми шагами подошел к Матильде и поклонился.

– Миледи, спешу сообщить, что ваш отец передал Галерана де Мелана под мой надзор. Его будут держать в Уоллингфорде, как и предлагалось вчера.

Джон Фиц-Гилберт, один из королевских маршалов, привел ее кобылу. Бриан взял у него лошадь и помог Матильде подняться в седло, после чего сам сел на Соболя.

Собирая поводья в руку, она сказала:

– Я слышала, будто мой отец возвысил епископа Солсберийского, потому что тот умел прочитать мессу быстрее всех остальных священников, а это полезное умение, когда исповедуют воинов перед битвой.

Бриан язвительно улыбнулся:

– Роджер Солсберийский и правда умеет быстро делать дела, но это не единственный его талант. Он очень умный распорядитель. Кто-то скажет, что он слишком умный и это доведет его до беды, но только время покажет, кто прав.

– Королева считает, будто он умеет превращать солому в золото. И я склонна верить этому, видя, сколько золота он носит на своих плечах.

– Роджер Солсберийский не единственный прелат, неравнодушный к роскоши. На вашего кузена аббата Гластонбери тоже стоит посмотреть.

Матильда проследила за взглядом его темных глаз и увидела еще одного бородатого священнослужителя, который вставлял ногу в стремя великолепного жеребца в яблоках. Богатую упряжь из черной кожи усеивали серебряные солнечные диски. Брата Стефана, кузена Матильды Генриха недавно призвали из аббатства в Клюни, чтобы занять пост в Гластонбери, однако его устремления на этом не заканчивались: он мечтал о епископстве или кое о чем повыше. Матильда полагала, что Генрих подумывает о Кентербери.

– Да, – согласилась она с Фицконтом, – я тоже обратила на это внимание.

Глава 5

Крепость Уоллингфорд, Оксфордшир, октябрь 1126 года


Воды Темзы дрожали под холодным осенним дождем, а колеи наполнялись грязной водой, когда Бриан добрался до своей мощной крепости Уоллингфорд. Недавно пристроенная сторожевая башня стояла на высоком холме, утверждая могущество своего лорда, и ей вторили рвы, частоколы и стены, глянцевые от дождевой воды. Бриан отметил, что архитекторы и строители много успели сделать за лето, пока он находился при дворе. Говорили, что Уоллингфорд неуязвим, и Бриан почти готов был этому поверить.

Он отдал Соболя конюхам. Из дверей навстречу Бриану вышла его жена.

– Милорд. – Она присела в небрежном реверансе.

– Миледи.

Он заставил себя улыбнуться. На жене было повседневное платье с завернутыми рукавами; из-под засаленного вимпла выбивались седые космы; ее объемную грудь украшали волоски собачьей шерсти. Вокруг ее ног вертелась свора разномастных псов, так что любой, кто пытался сделать хоть шаг, рисковал споткнуться.

Бриан стиснул зубы. Ее загодя предупредили о его приезде, но по опыту он знал, что Мод никогда не интересовалась своим внешним видом и ей просто в голову не пришло переодеться. Однако, войдя в жилые помещения, Бриан увидел, что на покрытом тканью столе его ждет кувшин с вином, свежий хлеб и хороший сыр. Для умывания приготовлен большой сосуд с теплой водой, а рядом положено чистое одеяние на смену его дорожному наряду. Мод неплохо управляет хозяйством, но, когда дело касается ее самой, она не видит нужды обременять себя ничем сверх соображений практичности.

– Удивлена вашим приездом, – сказала она, когда Бриан наклонился, чтобы вымыть руки и лицо. Ее интонации были нейтральными. – Вы ведь навряд ли надолго задержитесь.

– Да, я всего на несколько дней, – ответил он, вытираясь. – Мне нужно вернуться ко двору в конце недели.

Его взгляд переместился вниз. Одна из собак схватила за ремешок его сапог и принялась яростно трепать его. Бриан нагнулся и подхватил животное под брюхо. Пес оскалился, залаял, пытаясь вырваться на свободу. Бриан с трудом разглядел под шелковистой белой шерстью глаза.

– Он совсем щенок, – засюсюкала Мод, – и пока не выучил хорошие манеры, а, Плут?

– Плут?

Мод всегда называла этим именем самую любимую собаку в своре. Если этот щенок был нынешним Плутом, значит предыдущий любимец сдох.

– Его прадеда не стало весной, когда вы были в Нормандии. – Она не упрекала мужа за долгое отсутствие, однако нотки стоического недовольства не ускользнули от Бриана.

– Жаль.

Она шевельнула плечами:

– Да он уже ничего не слышал и давно был слеп. Смерть принесла ему облегчение. – Мод забрала у мужа щенка и прижала к груди.

– А в остальном все в порядке?

– Да, ничего такого, с чем не справились бы я, ваш коннетабль или дворецкие. Я бы написала вам, случись что-нибудь серьезное.

Бриан кивнул. Они обмениваются фразами подобно вежливым незнакомцам. С Мод они женаты девятнадцать лет, но не имеют между собой ничего общего, даже общих детей, забота о которых могла бы сблизить их, а вероятность того, что дети еще появятся, сводится к нулю – жена почти на двадцать лет старше его и, пожалуй, вышла из детородного возраста. Тем не менее каждый раз, когда Бриан возвращался домой, она делает попытки зачать ребенка – так же деловито, как разводит собак, быков и прочую скотину. Но ее жизнь протекает в Уоллингфорде, а его – при королевском дворе, и их пути редко пересекаются.

– Я хотела бы обсудить с вами ту церковь в Огборне, – сказала Мод. – Пожалуй, я бы хотела отдать ее монахам аббатства Ле-Бек. – Она опустила извивающуюся собачонку на пол.

– По-моему, это хорошая идея, – согласился Бриан. Он снимал плотную дорожную котту, собираясь поменять на более тонкую. – Императрица будет довольна: Ле-Бек – ее любимый монастырь. – Когда он говорил о Матильде, по его телу разливалось тепло.

Мод склонила набок голову и сложила под грудью руки:

– Какая она?

– Дочь своего отца, – ответил Бриан. – Глупцов терпеть не может. Держится величаво. Настоящая правительница.

Рассказывать Мод о живости Матильды, о ее остром уме и красоте было бесполезно. Да и вообще, Бриан хотел оставить подобные описания при себе – хранить их в тайне, как сокровище.

– Король объявит ее своей наследницей? – Не давая ему времени ответить, Мод продолжила: – Наверняка он так и собирается сделать. У него достаточно дочерей, рожденных от любовниц, чтобы браками детей привязать к себе нужных мужчин. Матильда нужна ему для более важного дела, а иначе зачем призывать ее из Германии?

Бриан кивнул. Его жене не откажешь в проницательности. Может, в придворной жизни она не участвует, но невежественной назвать ее нельзя.

– Это один из вариантов, – заметил он. – Но король держит открытыми много дверей.

– Он ждет, что она родит сыновей… – Голос Мод окреп на последних словах, и на лице ее появилось упрямое выражение.

Пока жена не успела пуститься в долгие и нудные рассуждения о родословных, Бриан сказал, что ему нужно заняться делами. Коннетабль Уильям Ботерел рассказал ему о прогрессе в строительных работах. Фицконт лично проверил качество дубовых бревен, которые привезли для укрепления дверей замка, и заглянул в кладовые. Он обсудил с дворецким, какие запасы нужно будет пополнить, а также продумал, как обустроить темницу для содержания Галерана де Мелана – тот прибывал в крепость в качестве тщательно охраняемого «гостя». Потом Бриан навестил гарнизон, поговорил с солдатам и наконец удалился в свои покои, чтобы до ужина успеть просмотреть накопившиеся счета и хартии. Ни разу за все это время о жене он не вспомнил.

Когда они встретились в большом зале за накрытым к ужину столом, Мод была уже в более чистом платье из простой шерстяной ткани и в новом льняном вимпле в английском стиле, в котором ее лицо казалось еще более широким и круглым. Судя по блестящим щекам, лбу и подбородку, жена как следует отмыла их в честь приезда мужа. С аппетитом поглощая жареную косулю со сладкой пшеничной кашей и разнообразными грибами, Мод рассказывала Бриану о подробностях ее повседневного житья. Он жевал, почти не слушая ее и пытаясь найти в их семейной жизни хоть что-то хорошее, помимо зубодробительной скуки.

Мод – замечательная женщина, и без брака с ней у Бриана не было бы всего этого богатства. Она умело ведет хозяйство и обеспечивает ему отдохновение от изматывающей стремительности придворной жизни. Здесь жизнь течет предсказуемо и приземленно, ему не приходится ловить и взвешивать каждое слово.

Бриан рассказал жене о Галеране и о том, что мятежника будут держать в Уоллингфорде до тех пор, пока король не сочтет, что его можно освободить без риска для короны.

– Я велел Уильяму заказать крепкую дверь с засовами и замками. Галеран будет находиться под строгим надзором вплоть до дальнейших указаний короля.

Она смотрела на него удивленно, но без малейшего смятения.

– Какая глупость! – фыркнула Мод. – И почему мужчины сражаются из-за всяких пустяков? Когда перестают нестись куры или среди овец начинается падеж – вот беды, стоящие внимания. А кто будет сидеть на троне – без разницы. Я помню Галерана де Мелана с тех пор, когда он был безмозглым мальчишкой, у которого и борода-то еще толком не росла.

– И вырос из него безмозглый мужчина, – сказал Бриан. – Не совался бы он к мятежникам – не сидел бы сейчас под замком.

Мод укоризненно покачала головой и бросила под стол кусок мяса – Плуту.

Темнота за окном сгущалась. Мод потянулась к Бриану и положила загрубевшую, трудовую ладонь на его рукав.

– Муж мой, собираетесь ли вы в постель? – Она не манила, не звала, просто негромко спросила, потому что вопрос интимный, не для ушей прислуги.

– Да, скоро, – ответил Бриан с упавшим сердцем. – Сначала дочитаю документы.

– Хорошо, тогда буду ждать вас. А пока выведу собак погулять. – Она удалилась, призывая к ноге свою четвероногую свиту и крикнув слуге на ходу, чтобы ей принесли накидку.

Бриан опять ушел в свои покои. Сев в кресло, он потер виски, где зарождалась тупая боль. День был длинным. Наконец взял перо, расправил под рукой лист пергамента и составил послание сначала аббату монастыря Ле-Бек, потом епископу Батскому. Движение пера по пергаменту и плавное течение мыслей успокоили его. Иногда Бриан гадал, как сложилась бы жизнь, если бы отец отдал его Церкви, а не королю для воспитания при дворе. Не слишком ли трудными оказались бы для него религиозные обеты?

Может быть… Хотя, с другой стороны, многие священники ни в грош не ставят эти обеты и живут в роскоши со своими любовницами и потомством. Достаточно вспомнить Роджера Солсберийского с его замком в Дивайзисе и дворцом в Солсбери.

Закончив работу, Бриан подошел к окну и раскрыл ставни. Со двора донесся энергичный низкий голос Мод, весело покрикивающей на собак. Из нее получилась бы отличная мать для оравы сыновей, виновато подумал он. Мод неприятна ему, однако Бриан отдавал себе отчет в том, что не он стал бы ее избранником, если бы решение зависело от нее. Он нравился ей ничуть не больше, чем она ему.


Все еще румяная и разгоряченная быстрой ходьбой, Мод выжидательно посмотрела на мужа. Слуги уже приготовили широкую кровать и были отпущены; с ними выпроводили и собак.

– Если мы не обзаведемся наследником сейчас, потом будет слишком поздно, – сказала она. – Мои регулы приходят все реже, а вы через несколько дней возвращаетесь ко двору. – Она выдвинула вперед мясистый подбородок. – Я вправе требовать от вас выполнения супружеского долга. Знаю, вы не испытываете ко мне желания, но речь идет не о наших желаниях, а о продолжении рода.

Бриан прикусил губу. Не будь положение столь тягостным, он бы засмеялся. Однако дело нешуточное: не выполнив этот долг, он нарушит брачные обеты.

Мод сняла вимпл и платье. Он неохотно последовал ее примеру: стянул накидку и котту. Первый шаг сделала она – подошла к мужу вплотную. На ней была простая, но чистая сорочка. Запах поташного мыла смешивался со свежим пóтом после ее недавней прогулки. Мод потерла ладони, чтобы согреть их, и без дальнейших проволочек дернула завязки на льняных брэ мужа. Потом она сунула руку внутрь и стала ласкать его. Бриан зажмурился. Он не жеребец в племенном загоне. Никогда в жизни он не был менее расположен к любовным играм, а потому не реагировал на ее старания, как ни мяла она вялый член. Мод двигала руками все быстрее, все ожесточеннее.

– Дайте мне минутку, – выдавил наконец Бриан и вырвался из ее пальцев. – А сами идите в постель.

Она тяжело вздохнула, но сделала, как он велел, и легла на спину, сразу подтянув сорочку и раздвинув ноги. Бриан поспешно затушил свечу и тоже лег рядом с супругой. В темноте получится, уговаривал он себя, в темноте легче притвориться. Он изгнал из памяти дряблую плоть Мод, запретил себе чуять запах поташа и пота, попытался не слышать, как закряхтела жена, когда он взобрался на нее. А вместо этого представил гибкое стройное тело, благоухающее розами и ладаном, представил глаза цвета лаванды и губы, что сводят его с ума. Наполнив мозг этими образами, он достаточно окреп, чтобы исполнить то, что должен был исполнить: войти в тело жены и дать ей свое семя. Когда он оказался внутри, стало проще поверить, что это не Мод, а Матильда и что ими свершается не акт размножения, а акт любви.

Дело было сделано, Бриан слез с жены и сел, тяжело дыша. Теперь он сам себе был противен, но, по крайней мере, он дал ей то, чего она хотела.

– Ну вот, ну вот, – сказала Мод и похлопала его по спине, словно пса или коня, которые хорошо показали себя. – Не так уж и трудно, а?

– Конечно, – согласился он и подумал, что в чем-то они с ней схожи: он испытывает облегчение оттого, что исполнил долг, и Мод довольна тем, что может вычеркнуть сношение из списка дел, которые намечала на время его визита.

Ее рука соскользнула с его спины. Жена повернулась на бок и быстро уснула, судя по негромкому всхрапыванию. Бриан осторожно оделся, не зажигая свечи, и вышел из опочивальни. Когда он открывал дверь, то услышал, как в комнату проскользнули собаки Мод и вскочили на кровать, где были встречены благосклонным сонным бормотанием.

Бриан разбудил оруженосца, велел юнцу зажечь лампу и посветить ему на пути в его покои. У Мод есть псы, а он найдет утешение в письменном слове.

Глава 6

Вестминстерский дворец, Лондон, декабрь 1126 года


Вы и в могиле будете лежать с чернильными пятнами на пальцах, – с веселым изумлением сказал Бриану Роберт Глостерский.

Фицконт глянул на свои руки и виновато улыбнулся, пряча их под плащ.

– Боюсь, вы правы. Эти пятна отмываются, но только я избавлюсь от одного, как на его месте появляются два новых. – Потом он посерьезнел. – Бывают пятна и похуже.

Он осмотрелся. Величественный зал Вестминстера до отказа заполнен придворными в мехах и драгоценностях. С утра прошел снег, набросив тонкую белую пелену на все открытые поверхности. Ходило много разговоров о том, что король хочет заставить всех присягнуть Матильде в верности и признать ее наследницей на трон, и повсюду ощущалось скрытое недовольство, хотя вслух никто не заявлял о намерении отказаться от клятвы. Бриан остановил взгляд на Стефане Блуаском и Булонском. Тот беседовал со своим братом, аббатом Гластонбери, и Роджером, епископом Солсберийским. Глазом математика Бриан легко вычислял логику, которая разбивала собравшихся людей на группы. Их притягивали друг к другу нити взаимных интересов и устремлений. Вот из этих нитей и сплетается власть короля – или ее конец, если король не уследит за ними.

Протрубили фанфары, и королевские маршалы расчистили путь среди преклонившей колени толпы – прибыл король. Быстрым шагом он прошел к среднему из трех тронов, установленных на помосте. На его голове сверкала богато украшенная корона. Рядом с Генрихом села Аделиза, тоже в короне, одетая в платье из серебристой ткани. У Бриана стеснило грудь – он видел только Матильду, которая взошла на третий трон по правую руку от отца. На ней было облегающее платье из кроваво-красной шерсти с золотой вышивкой у горла, по подолу и на манжетах, покрытое сверху донизу цветочным рисунком из крошечных алмазов, а также мантия, подбитая мехом горностая. Голову венчала диадема с золотыми цветами и сапфирами; распущенные волосы темным водопадом струились вдоль спины. Лицо Матильды застыло в ледяном совершенстве – от ее недосягаемой красоты захватывало дух.

Роберт едва слышно произнес:

– Мы лицезрим появление будущей королевы.

От этих слов холодок пробежал у Бриана по спине. Заняв предназначенное ей место, Матильда направила царственный взгляд вперед, и он подумал, что она похожа на ожившую и сошедшую с витража фигуру – священную и блистающую.

Затем произносились клятвы поддержать ее как наследницу отца. Первым присягнул архиепископ Кентерберийский, за ним – все епископы страны. Роджер Солсберийский подошел к помосту и опустился на больное колено, для чего ему пришлось всем весом опереться на епископский посох. Тем не менее голос его звучал чисто и ровно. Бриан и Роберт многозначительно переглянулись: Роджер Солсберийский был непревзойденным артистом и политиком. Матильда отвечала ему с таким самообладанием, с таким поистине королевским достоинством, что Бриан опасался, не взорвется ли у него сердце от восхищения. Она станет великим правителем, если только судьба даст ей шанс.

Когда подошел черед Стефана Блуаского, тот стиснул кулаки и замер. Тут же со своего места у отцовских ног встал Роберт и шагнул к сестре, но Стефан быстро справился с собой. В результате они оказались перед троном Матильды одновременно.

– Кузен, если не ошибаюсь, сейчас моя очередь приносить клятву, – заметил Стефан. На его губах играла улыбка, однако во взгляде был только холод.

Роберт приподнял брови:

– А почему вы так решили… кузен?

Продолжая улыбаться, Стефан ответил:

– Разве это не очевидно? Моя мать была дочерью короля.

Бриану стало больно за Роберта. И мать Роберта, и мать Глостера были любовницами, то есть слова Стефана были задуманы как оскорбление. Атмосфера немедленно накалилась, но потом брат Матильды отступил и поклонился:

– Вы верно заметили, милорд, теперь и я понимаю, что вы должны пойти первым, несмотря на то что отцом мне приходится сам король. Всем доставит удовольствие посмотреть, с каким жаром вы присягаете на верность моей сестре-императрице.

Мужчины мерили друг друга вызывающими взглядами, доводя напряжение до предела. Первым отвел глаза Стефан и опустился перед Матильдой на колено. Он вложил соединенные ладони ей в руки и поклялся верно служить ей как наследнице короля. Слова он выговаривал твердо, однако на щеках его ходили желваки и голосу недоставало силы и звучности. Зато голос Роберта звенел, когда он произносил присягу, так что никто не мог усомниться в его преданности.

Когда очередь дошла до Бриана, он опустился перед Матильдой на колено и, как уже сделал это в сентябре, отдал ей всего себя без остатка. В голос он постарался вложить силу и нерушимость своей клятвы, а сердце спрятал – слишком много людей пристально наблюдали за ним в этот момент. Женщина ответила ему взглядом госпожи – ее глаза сияли благосклонностью, но была в них и холодность отстраненности, подчеркнутая тем, что она стояла, а он был коленопреклонен.

Церемония клятвоприношения завершилась великолепным пиром. На столе были осетрина и фаршированный лосось; пряные фрикадельки, украшенные ягодами смородины; лебеди и фазаны; оленина с разнообразными подливками; сласти из меда, розовой воды и имбиря. Разговоры били ключом, словно вода в котле на хорошем огне. Еда и питье постепенно разрядили обстановку, хотя бароны все еще были настороже.

А ближе к завершению празднования в дальнем конце зала вдруг возникла какая-то суматоха. Бриан проследил за тем, как Джон Фиц-Гилберт, один из маршалов, ведет вдоль стены гонца. Значит, доставлено известие, с которым нельзя медлить, подумал Фицконт. Генрих принял послание, сломал печать и начал читать. Тут же лицо и шея его побагровели, и сам он стал мрачнее тучи. Оскалив зубы, он поднял глаза на свое окружение.

– Милорды, свершилось событие, за которое нам, по-видимому, придется произнести тост. – Тяжелый взгляд короля не пропустил ни одного из придворных. – Вильгельм Клитон женился на свояченице короля Франции и получил в приданое земли Вексена у моих границ.

Хотя был упомянул тост, кубка Генрих не поднял и голос его низко гудел от ярости.

– Это все происки Людовика, так он хочет повлиять на мои планы. Прекрасно, пусть делает что хочет, он все равно не помешает моей дочери взойти на английский трон!

Бриан почувствовал, что в зале снова воцарилась напряженная атмосфера.

Эта новость означала, что Вильгельм Клитон стал куда большей угрозой трону, чем был когда-либо. Имея крепости в Вексене, он в любой момент сможет вторгнуться в Нормандию. Многие из тех, кто несколькими часами ранее поклялся в верности Матильде, сделали это только из боязни прогневить Генриха. Они отрекутся, как только Клитону улыбнется удача, на том основании, что если дело дошло до войны в Нормандии, то никто, находясь в здравом уме, не пойдет в бой за женщиной. Сломать это предубеждение будет нелегко.

Глава 7

Вестминстер, март 1127 года


Матильда подняла голову и прислушалась к тому, как колотится ветер в ставни королевских покоев, где они с Аделизой сидели за рукоделием. То и дело припускал дождь, словно кто-то бросал на доски пригоршни гальки. У подножия замка бурлила серая река, взлетали на гребнях приливной волны белые барашки. В такую погоду без нужды из дома не выходят. По календарю весна уже на пороге, но стучаться в дверь она явно не спешит.

Королева придвинулась к жаровне и сказала своей камеристке Юлиане, чтобы та принесла еще свечей.

– Утром у меня опять начались регулы, – сказала она нейтральным тоном, продевая в иголку шелковую нить.

– Ох, как жаль, – отозвалась Матильда.

Аделиза покачала головой:

– Нужно смириться с тем, что мне не суждено иметь ребенка и что у Господа иные планы. Я написала архиепископу Турскому и попросила совета. Он ответил, что я должна сосредоточиться на добрых делах здесь, в земной юдоли, которые принесут духовные плоды. Архиепископ считает, что Господь запечатал мое чрево с тем, чтобы я могла произвести бессмертное наследство, и, думаю, он прав. Глупо лить слезы. Лучше делать то хорошее, что в моих силах. У меня уже есть планы о строительстве нового лепрозория в Уилтоне.

Матильда понимающе кивнула. Такова роль королев. Им положено успокаивать, примирять враждующих, облегчать страдания болящих и поощрять искусства. Все это она и сама делала в Германии для Генриха, пока горевала о том, что не может подарить ему здорового сына.

Надо занять себя чем-нибудь, чтобы не оставалось времени на тоску.

– Еще я попросила Дэвида Голуэя составить историю жизни вашего отца.

– Кого? – переспросила Матильда.

– Одного писца из окружения вашего дяди.

– А-а. – Матильда припомнила невысокого, лысоватого, но все еще моложавого человека с пальцами, испачканными чернилами – совсем как у Бриана. Этот Голуэй был популярен в трапезной после ужина, когда наступало время рассказывать истории. – Неплохой выбор. Уверена, он хорошо справится с вашим заданием.

Аделиза закрепила нить узелком.

– Жизнеописание нужно затем, чтобы Генриха помнили всегда, – объяснила она, не скрывая душевной боли. – Я хочу увековечить его свершения в литературном произведении, которое будет жить, когда никого из нас уже не будет.

Женщины оторвали глаза от шитья – в покои Аделизы провели Бриана Фицконта. Приблизившись к женщинам, он поклонился. Вид у него был подавленный.

– Милорд, что случилось? – Королева жестом пригласила его сесть у противоположного окна.

Он повиновался и снял усеянную каплями дождя шапку. Сегодня его сапоги были стянуты синим шнуром – того же цвета, что и полоса по центру, – и у них были изящные вытянутые носы.

– Моя госпожа, простите, что приходится сообщать вам столь печальную весть, – сказал Фицконт. – Граф Фландрии мертв. Убит собственными слугами, пока молился в домашней часовне.

Матильда смотрела на него с ужасом. Аделиза ахнула и перекрестилась:

– Какое злодеяние!

Бриан помрачнел еще больше:

– Людовик Французский сам проследит за тем, кто будет избран на его место, и вероятнее всего, новым графом станет Вильгельм Клитон.

Вторая весть окончательно потрясла Матильду. Карл, правитель Фландрии, был близким сторонником ее отца и пользовался поддержкой своего народа. То, что его убили, – это чудовищно. Да, это злодеяние, как сказала Аделиза; любой, поднявший руку на человека, занятого молитвой, обречен попасть в ад. Но то, что Клитон… Женщина заставила себя думать, а не предаваться эмоциям.

– Что было сделано?

Бриан потер подбородок:

– Ваш отец посылает вашего кузена Стефана, чтобы тот предложил другие имена в качестве кандидатов на титул. Даже если Клитон получит графскую корону, в седле ему не удержаться. Во Фландрии вспыхнули протесты из-за убийства графа, и беспорядки в одно мгновение не утихомирить. Король отдал приказ, чтобы Англия перестала поставлять английскую шерсть фламандским ткачам.

Матильда кивнула. Такой ход подольет масла в огонь, так как безработные ткачи начнут голодать. Затем ее отец обеспечит своих кандидатов финансами из английской казны, и они будут подпитывать мятежи его серебром, ведь Генрих не может допустить, чтобы Клитон укрепился в качестве хозяина Фландрии. Если бы она сама оказалась на месте отца, то приняла бы такое же решение.

Фицконта ждали дела, и он откланялся, а Аделиза с падчерицей перешли из дворцовых покоев в собор, чтобы помолиться за упокой души Карла Фландрского. Они опустились перед алтарем на колени, и Матильду пронзила мысль о том, что того юношу убили тоже во время служения Господу и что ее согбенная шея сейчас так же беззащитна перед смертельным ударом.


Бриан сидел в личных покоях короля и теребил шелковистые уши борзой. И Роберт Глостерский был там – стоял у растопленного очага, глядя на мягкие желтые языки пламени. Генрих призвал их, не указав причины, хотя Бриан догадывался, что речь пойдет о молодом графе Фландрии. Союзник короля только что превратился во врага, и требуется срочно перестроить политику.

Генрих вошел в покои с присущей ему живостью – так энергично, что взлетела мантия у него за плечами. Он встал рядом с Робертом перед очагом, протянул ладони к огню и нетерпеливым движением головы пресек почтительные поклоны. Потом он похлопал по загривку собаку и принял от Бриана кубок вина.

– На ваших лицах написано любопытство, причем крупными буквами, словно рукой неопытного писца, – насмешливо заметил он и приложился к кубку.

– Вас это удивляет, господин отец мой? – отозвался Роберт. – Нам кажется, что вы захотели видеть нас не для того, чтобы побеседовать о погоде или охоте.

Генрих крякнул.

– Уж лучше бы о погоде. – Он сел на скамью и вытянул скрещенные в лодыжках ноги. – Скажем так: погода переменилась и охотиться теперь нам надо по-другому. Я хочу поговорить с вами о замужестве моей дочери. Все эти месяцы я наблюдал за Матильдой и премного доволен ею. Не будь она женщиной, то после моей кончины стала бы хорошим правителем.

Хорошо, что от жаркого пламени у Бриана горело лицо. Он знал, это решение должно быть принято, но каждый раз, когда Генрих отвергал очередного претендента на руку дочери, Бриан испытывал облегчение. У него появлялось еще немного времени, чтобы насладиться присутствием Матильды.

– Но вы же заставили нас всех присягнуть ей как вашей наследнице! – в недоумении воскликнул Роберт. – Разве не она будет королевой?

Генрих изогнул мохнатую седую бровь:

– Да, по моему приказу все поклялись служить ей верой и правдой, но многие ли сдержат слово? Я люблю дочь, но не до потери здравого смысла. Все идет к тому, что мы с королевой не будем благословлены наследником. Матильда родила ребенка от первого мужа, так что я знаю: она не бесплодна и сможет зачать от другого супруга. Своими преемниками я намерен сделать внуков. Если я скончаюсь прежде, чем они достигнут зрелости, их мать станет регентом, а опорой ей будете вы. Роберт, я рассчитываю на то, что ты возьмешь на себя роль советника и в случае необходимости защитника сестры и ее детей, а ты, Бриан, будешь служить ей до последней капли крови.

Бриан сглотнул.

– А что насчет будущего мужа сестры? – спросил порозовевший от удовольствия Роберт. – Он не захочет сыграть свою роль?

Генрих отмахнулся:

– Его роль сводится к тому, чтобы обеспечить Матильду детьми и военной мощью. Он не будет иметь право голоса в управлении моими землями. Я решил, что супругом дочери станет Жоффруа, наследник Анжу. – Он положил на колено тяжелый кулак и сузил глаза, переводя взгляд с одного мужчины на другого в ожидании их реакции.

На время Бриан забыл о том, чтобы дышать, потом резко втянул воздух и закашлялся, маскируя оторопь.

– Он же мальчишка, – вытаращился на отца Роберт. – У него молоко на губах не обсохло!

– В этом весь смысл, – ответил Генрих. – На него еще можно влиять, пусть взрослеет с пониманием того, что короны ему не носить.

Бриан справился с кашлем и спросил:

– А ваша дочь? Что она скажет о браке с юнцом, сыном графа, тогда как недавно была императрицей Германии?

– Она сделает так, как я велю ей, – отрезал Генрих. – Я ее отец, она обязана исполнять мою волю. И этот брак не умалит ее достоинства. Отец Жоффруа вскоре взойдет на трон Иерусалима, соединившись узами брака с дочерью короля Болдуина, а на земле нет правителя выше, чем тот, что владеет городом самого Господа. Когда Фульк Анжуйский отправится в свою новую страну, Жоффруа получит титул графа.

– Тем не менее он не станет ровней Матильде или ее первому мужу.

Генрих направил на Бриана мрачный взгляд:

– А что, ты был ровней Мод Уоллингфордской, когда женился на ней?

Бриана покоробило грубое напоминание о том, что король поднял его из грязи и что в большой степени его возвышение стало возможным благодаря браку с Мод. Его женили совсем юным. И все-таки тогда он был несколькими годами старше, чем Жоффруа Анжуйский сейчас.

– Моя дочь поймет, что это необходимо, – сказал Генрих. – Такой союз укрепит южные границы и предотвратит переход Анжуйского графства под французское правление; напротив, оно окажется под моим влиянием. Когда Матильда родит сына, он станет наследником Англии, Анжу и Нормандии. Все это ради высшего блага, и положение Жоффруа Анжуйского не имеет значения. Тем более что его отец скоро станет королем святейшего города в христианском мире, о чем я вам уже говорил.

Роберт теребил свои усы. Бриан пытался рассуждать с позиций холодной стратегии. Он видел сильные стороны решения Генриха, самой значимой среди которых был переход Анжу под крыло Англии. Но как же трудно будет Матильде поступиться гордостью в угоду политике отца!

– Я думал, вы хотели сделать преемником моего кузена Стефана, – произнес Роберт как бы вскользь.

Генрих смерил его взглядом:

– Предусмотрительный человек держит в конюшне нескольких лошадей, но всегда есть одна, на которой он предпочитает скакать. – Его голос смягчился. – Ты – тот сын, которому я передал бы корону Англии, будь обстоятельства иными. Большего я не могу тебе дать.

Роберт залился краской:

– Я не прошу у вас короны, отец.

– Знаю. – Генрих протянул к сыну руку. – Именно поэтому я доверяю тебе больше, чем кому-либо другому. Я не сомневаюсь в том, что ты не предашь сестру и ее детей.

Румянец Роберта потемнел.

– Сторонники Блуа не одобрят этот брак. Отношения между ними и Анжу складываются не лучшим образом. Если им придется выбирать между Францией и Анжу, они вполне могут выбрать Францию.

Ладонь Генриха сжалась в кулак и опустилась.

– У нас будет время, чтобы поработать над всем этим, а сейчас необходимо заложить фундамент. Вот для чего в моем лагере должен быть Анжу.

– Сир, что насчет епископа Солсберийского? – спросил Бриан. – Он принес присягу императрице, но с условием, что с ним посоветуются относительно ее будущего супруга и что ее не выдадут замуж за пределы Англии.

Ледяным тоном Генрих отчеканил:

– Епископ Солсберийский – мой юстициар и главный советчик, но еще он мой подданный и знает свое место. Я сам с ним разберусь.

– Но вы, по крайней мере, соберете совет, чтобы обсудить брак вашей дочери? – уточнил Роберт.

Генрих отрицательно дернул головой:

– Я приглашу совет к обсуждению этой темы, когда сочту, что пора это сделать, и ни днем ранее. Кроме того, я должен дождаться ответа из Анжу, прежде чем начать действовать.

Глава 8

Шинон, Анжу, апрель 1127 года


Жоффруа, сын Фулька, графа Анжуйского, гладил мягкие пестрые перья молодого сапсана, который сидел у него на руке, защищенной перчаткой.

– Сир, вы звали меня? – беззаботно проговорил он.

Голос у него стал меняться еще год назад, и теперь Жоффруа бравировал новообретенным баском. Однако в напряженные моменты его голос мог еще заскрипеть, как треснувший мельничный камень. Сейчас Жоффруа хотелось заниматься птицей, обучать ее охоте, но он знал, что нельзя ослушаться отца.

Тот стоял перед очагом и смотрел на огонь. При появлении сына он обернулся. Его рыжие волосы посеребрились на висках, в бороде тоже блестела седина, тем не менее это был крепкий мужчина в расцвете сил.

– Я получил известие.

Граф Анжуйский указал на соколиный насест возле окна, и Жоффруа пошел туда, чтобы усадить сапсана. Сначала птица забеспокоилась, забила крыльями, и этот звук заполнил паузу, пока отец и сын молчали. Юноша ласково погладил сапсана, утихомиривая его, и в это время сам тоже постарался успокоиться. Он знал, что это за известие. Достав из поясной сумки кусочек оленины, Жоффруа скормил его птице.

– Вы примете предложение короля Болдуина жениться на принцессе Мелисенде?

Его отец сцепил руки за спиной.

– Приму, если смогу оставить Анжу в надежных руках.

Жоффруа перешел к поставцу, чтобы налить себе кубок вина, а потом расправил плечи, выставил вперед ногу, то есть принял позу, как ему казалось, наиболее подобающую мужчине.

Отец смерил его недовольным взглядом:

– Не одежда и не поза делают мальчика мужчиной, а его слова и поступки. Мне нужно знать, что в мое отсутствие ты сможешь править Анжу как взрослый.

Досаду Жоффруа умерила мысль о том, что он получит власть, станет графом. Он еще сильнее выпрямился и вскинул подбородок, на котором пробивалась жидкая рыжая бородка.

– Я взрослый мужчина, – гордо заявил он.

– В словах и поступках, сын мой?

– Да, сир. Можете доверять мне.

Мрачное выражение не покинуло лица графа. Он отошел от огня и начал ходить по комнате тяжелыми, решительными шагами.

– Я рад это слышать, потому что у меня есть для тебя задача, помимо управления Анжу.

Он задержался у насеста, где птица чистила клювом перышки, а потом приблизился к сыну и развернул его к окну, чтобы рассмотреть черты его лица на свету. Волосы юноши горели жарче золота, переливались здоровым блеском, подобно оперению сапсана. У Жоффруа были синие, как море, глаза с зелеными искрами в глубине, и Фульк видел в них ум, а еще самолюбие и огонь. Жоффруа был по-мальчишески гибок; кожа его сияла чистотой, не запятнанная подростковыми прыщами, что зачастую омрачают процесс взросления. Таким сыном можно гордиться, а сможет ли он достойно нести бремя правления, покажет время.

– Справишься ли ты с этой задачей, вот что меня волнует… – Фульк отступил на шаг, но продолжал изучать сына. – У короля Англии есть для тебя предложение.

– Что за предложение? – Жоффруа насторожился и пригубил кубок.

– Он предлагает тебе брак с бывшей императрицей и будущей королевой, а еще возможность стать отцом следующего короля Англии, герцога Нормандии и графа Анжу.

Жоффруа онемел. Он с трудом постигал смысл сказанных отцом слов – мелкими осколками они царапали поверхность его сознания, прежде чем проникнуть внутрь.

– Вот так, – продолжал граф. – Теперь ты понимаешь, почему я спросил, мужчина ли ты? Такое дело под силу только мужчинам.

У Жоффруа свело живот. Он подумал, что его сейчас стошнит, и снова взялся за кубок. Заставил себя сделать несколько глотков, подавляя рвотный рефлекс. Потом отошел от отца к сапсану на жердочке и погладил перышки, шелковистые, как груди деревенских девушек.

– Она же старуха, – выдавил он. – И была замужем за стариком. – Его ноздри наполнились воображаемым запахом старости – кислой, затхлой вонью могил и склепов.

– Ее муж был моложе меня, когда умер, – прорычал его отец. – Или, по-твоему, я стар?

Жоффруа покраснел и растерянно оглянулся:

– Нет, сир.

– Когда ты станешь взрослым, она все еще будет достаточно молодой женщиной.

– Но ею уже пользовались, – пробормотал Жоффруа. Ему было дурно при мысли о подобной жене, и кислый запах по-прежнему стоял у него в носу. – Она не девица.

– Тем лучше. Знает, чего ожидать. Генрих Английский хочет обезопасить свои границы, породнившись с нами, но еще ему нужен молодой жеребец в постели его дочери. Пусть она старше тебя; значит, время на твоей стороне. К тому же всегда можно найти других женщин. Матильда понесла от императора, то есть она не бесплодна, хотя младенец скончался. Виной тому слабое семя ее мужа, но в твою силу верим и я, и король Англии.

Жоффруа ничего не сказал. Его переполняло разочарование. Даже если брак с женщиной столь высокого ранга – это престиж, молодой человек не мог смириться с мыслью о том, что его невеста не девственница и не робкая юная красавица.

Подавленный, он прислонился к стене возле окна. Четырнадцать ему исполнится только в августе, но первая женщина была у него еще в прошлом году во время сбора урожая. Это случилось на сеновале, под огромной желтой луной, и с тех пор он много раз повторял тот опыт. Жоффруа открыл для себя бесконечное наслаждение в плотских утехах и уже считал себя в них знатоком. Отец и половины не знал о его похождениях. Юноша поджал губы и задумался.

Может, если он будет усерден с этой женой и сделает ей много детей, то рано или поздно она умрет, и тогда он возьмет себе новую жену, по своему вкусу. И конечно, никто не помешает ему иметь любовниц, пока старая жена будет жива.

– А я буду королем, как вы? – повернулся он к отцу с вопросом.

– Пока Генрих сидит на троне – нет, потому что ничего подобного он не потерпит, но никто не живет вечно. И это неслыханно, чтобы королевством правила женщина. Если твои сыновья еще будут малы, когда Генриха не станет, то все окажется в твоих руках. – Фульк назидательно поднял указательный палец. – И надеюсь, я хорошо обучил тебя политике. Никогда не позволяй сердцу или чреслам брать верх над головой. Может случиться так, что королем ты не станешь, тем не менее твои дети будут принадлежать к королевскому роду, и Нормандия также будет твоей. Думай о семье. Ты войдешь в дом правителей Англии и Нормандии. Я буду сидеть на троне Иерусалима. Дети, которые могут родиться у меня, будут твоими единокровными братьями и сестрами. Анжуйский род станет воистину могущественным.

Вот тогда Жоффруа почувствовал сладкую дрожь. Как ни противна мысль о браке со старухой, перспектива получить столько власти возбудила его. Он словно напился солнечного света. Вот будет здорово, если ему будет покорна сама императрица. Вот будет здорово, если в ее животе будет расти его ребенок.

– Итак, я повторю вопрос, – сказал отец. – Достаточно ли ты возмужал душой и телом, чтобы сделать это?

Жоффруа сверкнул глазами:

– Да, сир.

Фульк одобрительно кивнул:

– Хорошо. Тогда мы примем предложение Генриха. Я сейчас же велю писцу составить ответ.


Матильда сидела в саду Винчестерского замка и наблюдала за стайкой воробьев, которые суетились около каменной поилки для птиц. Сверкали капельки воды, ни на миг не стихало беззаботное чириканье и щебет. Она вспомнила, как гуляла с Генрихом по садам Шпайера. Шагая рука об руку, они обсуждали, где разбить клумбы, как ухаживать за деревьями, чтобы они плодоносили долгие годы. Ни он, ни она не знали тогда, что ждет их впереди.

Она вышла на свежий воздух, чтобы насладиться весенней свежестью, а заодно чтобы закончить на свету шитье и подумать. В последнее время в замке воцарилась странная атмосфера. Что-то назревает. Ее отец стал крайне раздражительным, а Аделиза обращается с ней с повышенным вниманием и заботой. Роберт всегда слишком занят делами, у него не находится ни минутки, чтобы поговорить с ней, а Бриан вообще почти не показывается на глаза. Не требовалось особого ума, чтобы догадаться о причине.

Суета у садовых ворот отвлекла Матильду от ее мыслей. Она подняла глаза и увидела там отца. Король с обычной для него властностью велел приближенным остановиться, а сам двинулся по направлению к скамейке, где сидела она. Наклонив голову, словно бык в атаке, он быстро шагал и помахивал на ходу посохом из полированного дуба. Выражение его лица было милостивым, но твердым.

Матильда выпрямилась. Ее сердце учащенно забилось.

– Да, дочь моя, это чудесный весенний день для того, чтобы выйти в сад, – сказал отец, сев рядом с ней. При виде купающихся в поилке воробьев он усмехнулся. – Как похожи они на некоторых из моих придворных.

Матильда улыбнулась:

– Я только что думала о покойном супруге и о садах, которые мы с ним планировали разбить в Шпайере. Он всегда любил это время года.

Генрих положил посох на колени:

– Теперь настало время планировать новый сад и обратить мысли к будущему. У меня для тебя есть замечательная новость, и я надеюсь, ты будешь рада, услышав, в чем она заключается.

– Кажется, я знаю, о чем пойдет речь. – Она говорила ровным тоном, желая скрыть тревогу.

– Неужели? – Король насмешливо прищурился, но взгляд его оставался жестким.

– Вы не стали бы отпускать слуг из-за пустяка.

Генрих удивленно хмыкнул:

– Ну да, вероятно, все догадывались о том, что происходит, хотя подробности известны лишь немногим. Еще будет время огласить новость, сначала я должен открыть ее той, кого она касается больше остальных. – Отец сжал ладонями руку Матильду.

– Итак, кто станет моим мужем?

Он улыбнулся и не сразу дал прямой ответ.

– У тебя будет большое состояние и великолепный дом; ты ни в чем не будешь нуждаться. К будущему супругу ты придешь осиянная славой, как и подобает королеве. Тебя будут окружать богатство и роскошь. Никто не посмеет сказать, будто я обрек дочь на прозябание.

Значит, стороны уже обо всем договорились. Вот как далеко зашло дело. У Матильды застыла кровь в жилах. И столь важную новость ей сообщают игривым тоном.

– Куда я отправлюсь? – резко спросила она. – И за кого выйду замуж? Скажите же мне!

Отец расплылся в довольной улыбке, от которой Матильду сковал ледяной ужас.

– Ты выйдешь замуж за сына того, кто вот-вот станет величайшим королем в христианском мире.

Она смотрела на него и пыталась сообразить, кого отец имеет в виду.

– Фульк Анжуйский скоро женится на принцессе Мелисенде и сядет на трон Иерусалима. Когда он отъедет в свое новое королевство, графом Анжу станет его сын Жоффруа. Это прекрасный молодой человек, и он даст тебе крепких сыновей. А еще ваш брак укрепит наши границы и заставит французов умерить аппетиты.

Зелень и цветы слились перед Матильдой в мутное пятно.

– Жоффруа Анжуйский, – повторила она, не в силах поверить своим ушам. – Вы хотите, чтобы я вышла замуж за Жоффруа Анжуйского?

Дурнота подкатила к горлу.

Улыбка исчезла из отцовских глаз, остался только холодный блеск.

– Я ожидаю от тебя послушания. Прими мое решение с благодарностью.

Она сглотнула. Как он может требовать от нее такого?

– Но он же еще ребенок. – Ее губы презрительно скривились. – Вы хотите, чтобы моим мужем стал мальчишка, сын простого графа? Вы желаете обесчестить собственную дочь?

Его лицо потемнело.

– Следи за своими словами. Поддержка анжуйских графов жизненно важна для безопасности наших земель. Молодость Жоффруа Анжуйского нам только на руку. И очень скоро он станет мужчиной.

– Но сейчас-то он не мужчина. Он неопытный юнец. Сколько ему лет? Тринадцать?

– Ему почти четырнадцать. К моменту вашего обручения он достигнет совершеннолетия.

Матильда с усилием встала на ноги:

– Пожалейте меня. Не заставляйте делать это.

– Это твой долг, дочь моя. – Генрих тоже поднялся; она была высокого роста, и они смотрели друг другу прямо в глаза. – Ты сделаешь так, как я скажу. А иначе какая мне от тебя польза? Тогда тебя следовало оставить в Германии, в каком-нибудь монастыре. Для тебя нет лучшей партии, чем Жоффруа. Мальчишка сам по себе ничего не значит, за исключением того, что он сумеет наполнить твое чрево семенем, и тогда ты родишь мне наследников. Как только это произойдет, ты сможешь жить, как захочешь.

Матильда забыла о том, чтобы дышать. Она не могла думать ни о чем, кроме того, что ее выдают за ровесника того прыщавого юнца, что выносит из ее покоев ночные горшки. Ей казалось, что родной отец вымазал ее испражнениями.

– Я была императрицей, а вы хотите так унизить меня! – выпалила Матильда. – Не соглашусь! – Ее обуяла ярость – как всегда, когда она была напугана или оказывалась загнанной в угол. – Теперь понятно, почему вы боялись сказать о своих планах баронам!

– Мои ближайшие советники согласны со мной в том, что это хороший политический ход, – процедил Генрих сквозь стиснутые зубы.

– Но ближайшим советникам и полагается думать так же, как вы, и соглашаться со всем, что вы скажете, – протестовала дочь. – Если вам нужен всего лишь жеребец, неужели не нашлось мужчины получше, чем сосунок вроде Жоффруа Анжуйского? Глупо отсылать меня в Анжу и открывать дорогу другим, чтобы они добивались вашей короны, а я никогда не считала вас глупцом – до сегодняшнего дня.

– Клянусь Богом, я не спущу неповиновения, – задохнулся от гнева Генрих и потряс посохом перед лицом упрямицы. – Если ты не подчинишься, то твоя спина познакомится с моим посохом, ты слышишь? Повелеваю тебе сейчас же опуститься на колени и молить меня, своего отца и господина, о прощении. Такое поведение я не потерплю ни от своих подданных, ни от собственных детей, которые должны быть примером для других!

Слезы отчаяния щипали глаза, но Матильда отказывалась плакать и не сдавалась.

– Но скажите, какая польза будет государству от моего брака с анжуйским щенком?

Генрих с размаху ударил ее по лицу. Резкий звук пощечины напугал воробьев – они вспорхнули и разлетелись.

– Прочь! – прорычал король. – Убирайся долой с глаз моих. Завтра мы опять поговорим, и клянусь всем, что только есть святого, ты дашь мне иной ответ или жестоко поплатишься за упрямство!

Матильда развернулась, не сделав реверанса, и ушла с гордо поднятой головой. От удара ее щека онемела, во рту чувствовался вкус крови. Ее мысли пребывали в полном смятении. Маленькой девочкой ей очень не хотелось уезжать в Германию к незнакомому взрослому жениху, однако возражать она не могла – была слишком мала и бесправна. Теперь она взрослая – и столь же бесправная, как и в детстве. У женщин нет никакой власти, только те крохи, что бросят им мужчины.

Входя в собор, она ощущала себя каменной статуей, а не живым человеком. Как он мог? Как он мог! Неужели она должна стерпеть это?! Матильда распростерлась перед алтарем и попыталась собраться с мыслями, попыталась отнестись к желанию отца так, как положено послушной дочери. Но не было в ней покорности, а только отчаяние и гнев. Ей придется выйти замуж за мальчишку вдвое моложе ее. Любой, у кого есть хоть капля разума, увидел бы, что это нелепость. Отец сказал, что его приближенные поддержали это решение. То есть ее брат Роберт и Бриан Фицконт знают обо всем и не отговорили короля. Ее предали. Матильда думала о них лучше, но очевидно, и они тоже воспринимают ее только как женщину, которой следует указать на место. В ней видят лишь сосуд для выведения потомства. И этот… этот сопляк! Да у него голова, должно быть, кругом идет от власти и престижа, которые принесет ему брак с ней.

Матильда уставилась на трепетное пламя свечей, горящих вокруг алтаря. Ее мысли вновь обратились к покойному мужу. Ах, если бы он был жив…

Ее ценили бы и защищали. Император никогда бы не подверг ее унижению. Но она осталась одна и должна сама позаботиться о себе. Да только как? Ей не к кому обратиться за помощью, кроме Бога, но и Он, похоже, отвернулся от нее.

И если бы Господь был милостив и не отобрал бы у ее малыша жизнь, сейчас у нее была бы цель, было бы свое место в жизни. Она обладала бы властью при дворе покойного мужа-императора, а не превратилась бы в пешку в руках других людей.

Потом Матильда вернулась в замок, ушла в свои покои и велела прислуге приготовить ей постель. Она рано ляжет спать, а ужинать в зале с королем не будет, объяснила Матильда.

– Госпожа, вы нездоровы? – спросила Ули.

– Да, – отрезала Матильда. – У меня болит душа. Оставьте меня, все оставьте. Я позову, если мне что-то понадобится.

– Миледи…

– Вон! – взвизгнула она.

Услышав, как закрылась дверь, несчастная упала на постель и отвернулась к стене.


Ее разбудил голос мачехи, что-то говорившей прислуге, и вкусные запахи. Спустя мгновение полог вокруг кровати раздвинулся, и появилась сама Аделиза с подносом в руках. Она принесла ей миску горячего супа, свежего хрустящего хлеба и кусок жареной курицы с шафраном. За ее спиной хлопотали служанки: зажигали свечи, закрывали ставни, за которыми сгущались весенние сиреневые сумерки. Матильда села в постели, и Аделиза поставила поднос на крышку сундука у кровати. Она не забыла прихватить сложенную салфетку и маленькую миску с цветочной водой для омовения пальцев.

– Меня огорчила новость о вашем недомогании, – мягко проговорила королева.

– Вас послал ко мне отец? – нахмурилась Матильда.

Аделиза взглянула на нее с укором:

– Конечно нет. А когда я сказала ему о том, что иду поговорить с вами и отнести вам еды, ваш отец рассердился. – Потом она посмотрела на падчерицу понимающим взглядом. – Он считает, вы не заслуживаете, чтобы вас кормили, и что голод помог бы вам привести мысли в порядок. Но меня это не остановило.

Матильда воззрилась на красиво собранный поднос.

– Я бы лучше голодала, – прошипела она. – И я не хочу есть.

– Не верю, – спокойно заявила Аделиза. – У вас хороший аппетит, и вам нужно подкрепиться.

Но Матильда продолжала хмуриться. Есть и вправду не очень хотелось, однако ей пришло в голову, что, поев, она поступит вопреки воле отца, ведь он не хотел, чтобы Аделиза приносила ей ужин.

– Вы правы, наверное, стоит перекусить, – сказала она и потянулась за хлебом.

Мачеха налила им обеим вина и присела на край кровати.

– Спросите себя, чего вы добьетесь, противясь отцу. Куда пойдете, если не станете слушаться его?

Матильда ломала хлеб на мелкие кусочки.

– Значит, вы с ними заодно, – с горечью произнесла она. – Вы такая же, как все?

Аделиза покачала головой:

– Я тревожусь и за вас, и за вашего отца. Мне понятно, как трудно вам согласиться. Вы потеряли любимого мужа и высокое положение при императорском дворе. Но подумайте о будущем, о том, что будет через несколько лет. Вот, выпейте и утешьтесь.

Падчерица оттолкнула чашу, так что вино плеснулось через край.

– Вы думаете, вино утешит меня? Неужели в этом ваш совет – напиться до забытья?

Мачеха, погрустнев, промокнула салфеткой пролитое вино.

– Я думаю, что утешение вы найдете в церкви и своих детях, когда придет время.

– Господь может дать мне силы, но не уменьшит боль, и уж точно не найти мне утешения у церковников, – язвительно парировала Матильда. Аделиза отпрянула в ужасе от ее слов, отчего Матильде стало немного стыдно. – А что касается детей, в браке с Генрихом мне не было дано такого утешения, как и вам в браке с моим отцом. Так почему я должна надеяться на то, что когда-нибудь испытаю счастье материнства? – У нее срывался голос. – Я родила Генриху ребенка и в тот же день похоронила его.

– Всей душой сочувствую вам. – На лице Аделизы отразилась боль, и она потянулась к падчерице, но та отодвинулась. Королева опустила руку и стала разглаживать покрывало, хотя складок там не было. – Возможно, у мужчины имеется только ограниченный запас семени. Более молодой… – У нее порозовели щеки. – Я не хочу сказать ничего плохого ни о вашем первом муже, ни о вашем отце, но говорю вам как женщина женщине: может быть, в новом браке вы сумеете зачать и родить.

Матильда испытующе посмотрела на мачеху:

– Вы бы поменялись со мной местами?

Теперь румянец захватил все лицо Аделизы.

– На вашем месте я бы думала о своем долге перед теми, кто желает, чтобы я вступила в этот брак. Я бы думала о том, что хорошего он может принести мне. О возможных в этом браке детях и о том, что со временем, когда молодой муж повзрослеет, я смогу полюбить его. Разница в возрасте вскоре сократится и не будет уже иметь большого значения. – Она поджала губы. – Мы учимся жить с тем, чего не в силах изменить, и благодарим Господа за то, что имеем. Будем откровенны: что вам остается делать? Ваш отец не переменит раз принятого решения. Если вы откажетесь слушаться, он сделает своими наследниками блуаских племянников, вас же заточит в монастырь. А ведь вы вернулись из Германии домой, лишь бы не становиться монахиней. Так разве теперь вы предпочтете затворничество?

Матильда сморгнула слезы с ресниц, злясь на себя за то, что все-таки расплакалась.

– Хоть бы раз… – хрипло выдавила она, – один-единственный раз он увидел во мне живого человека. Нет, для него я всего лишь орудие.

– Ах нет, не думайте так! – Аделиза всплеснула руками. – Отец гордится вами, очень гордится, и именно поэтому он неуступчив. Генрих знает ваши возможности и хочет дать вам все самое лучшее.

– Лучшее! – сквозь слезы усмехнулась Матильда. – Жоффруа Анжуйский – это лучшее? Тогда упаси меня Господь от худшего.

– Послушайте. – Казалось, терпение королевы неистощимо. – Я понимаю, этот брачный союз стал для вас полной неожиданностью, но все устроится, вот увидите. – Она наклонилась и поцеловала падчерицу в щеку. – Я оставлю вас подумать об этом еще немного.

– Вы боитесь, что мой отец будет недоволен вашим долгим отсутствием?

– Король сегодня занят другими делами. – Аделиза произнесла эти слова с натянутой улыбкой, и Матильде не составило труда догадаться, что ее отец уединился с одной из множества любовниц и, вероятно, скачет на ней с той же беспощадностью, с какой загоняет своих лошадей, когда бывает рассержен. – Просто мне больше нечего вам сказать. Решение вам нужно принять самостоятельно.

После ухода мачехи Матильда поборола желание снова затянуть полог кровати и спрятаться от всего света. Слова королевы напомнили ей о том, что у нее есть обязанности и роль в государстве. За ужином она смогла думать спокойнее. Да, она оказалась в безвыходном положении. Единственный путь для нее – согласиться на брак, который уготовил ей отец.

Он говорил, что это замужество принесет ей славу. Наверное, так и есть, если смотреть поверхностно. Однако по сути анжуйский мальчишка ей не ровня. Для нее брак станет позором.


Бриан оторвался от письма, которое писал своему коннетаблю в Уоллингфорд, и увидел, что к нему шагает Роджер, епископ Солсберийский. Утыканный самоцветами посох резал воздух, темные глаза сузились, а губы плотно сжались. Бриан встал из-за стола и затем опустился на колено, чтобы поцеловать сапфировый перстень на стиснутом кулаке.

– Примете ли вы немного вина, милорд? – вежливо предложил он.

Епископ коротко махнул рукой, и Бриан наполнил для него кубок из кувшина, стоявшего на приставном столе. Затылком он чувствовал жаркое дыхание Роджера.

– Что вы знаете о тех слухах, которые ходят при дворе? – сразу приступил к делу епископ, забирая кубок из руки Бриана.

Фицконт напрягся.

– Милорд, при дворе всегда полно слухов.

– Я говорю о предполагаемой помолвке императрицы с Жоффруа Анжуйским. Вы пользуетесь доверием короля, наверняка что-то слышали. Вы не дурак и не глухой, и я тоже, хотя годы мои уже не те. – Он скривил губы.

Бриан промолчал под тем предлогом, что ему понадобилось налить вина и себе.

– Мне отлично известно: король обсуждал это замужество с вами и с Глостером, – грозно рычал Роджер Солсберийский. – Когда он собирается оповестить о своих планах остальных? Или он намерен оставить нас в неведении?

– Вряд ли я смогу сказать вам что-то, чего вы еще не слышали, сир, – глухо отозвался Бриан.

– Да, но я не желаю узнавать о делах государственной важности через задние двери и замочные скважины. Если Генрих выдаст дочь замуж за анжуйского отпрыска, то сильно пожалеет об этом. Начнутся мятежи, народ восстанет против него, попомните мои слова.

Бриан изогнул брови:

– Вам это точно известно, милорд епископ? Не поможете ли составить мне список тех людей, которые, по-вашему, могут представлять угрозу? – Он указал на свои письменные принадлежности. – И как вы считаете, не удвоить ли мне охрану, приставленную к Галерану де Мелану?

Роджер Солсберийский вспыхнул:

– Вы ведете себя нагло. Я помню вас сопливым пажом, трущимся позади настоящих мужчин. Можете считать себя умником, но любой дурак в состоянии завязать веревку петлей, чтобы повеситься. Вот вы сами – неужели находите этот брак хорошим политическим решением?

– Сир, об этом вам лучше поговорить с королем.

– Я ждал, когда же он соблаговолит призвать нас для этого разговора, в этом-то и дело. – Епископ хлебнул вина и поставил кубок на стол. – А поскольку он так и не призвал нас, а я предупреждал, что присягаю на верность его дочери только при условии, что с нами посоветуются относительно ее нового замужества, мне предстоит все внимательно взвесить. – Он плотнее запахнул полы своей блистающей мантии. – На этот раз Генрих заведет нас в трясину. Сегодня в этом дворце я, пожалуй, не единственный глупец.

– Сир, трясина и так уже вокруг нас, и король пытается навести через нее переправу. Если мы упадем с этой переправы, то чья в этом будет вина?

Епископ вцепился в свой посох так, что побелели костяшки пальцев:

– Я не собираюсь никуда падать!

Похоже, епископ не догадывается, что уже стоит по колено в воде, подумал Бриан.

– Этот брачный союз разрушит все, построенное королем, так и знайте! Люди не станут повиноваться анжуйскому молокососу, а племянники Генриха и весь род Блуа расценят такой выбор жениха как личное оскорбление. Не понимаю, о чем он вообще думал! – Сжимая посох, епископ в бешенстве удалился.

Бриан тяжело вздохнул и попытался вернуться к работе, однако мысли его были заняты другим. Во многом он соглашался с епископом, хотя и понимал, что епископ играет свою игру. Король все делает для того, чтобы у него оставалось как можно больше вариантов; беда в том, что такая политика неминуемо приведет к нестабильности. А мнение Генриха о собственной неуязвимости только осложняет дело: он не собирался умирать и отдавать кому-то власть. Планы на будущее без себя он, конечно, строит, но не представляет, что когда-нибудь наступит такое время, когда его не будет на троне и он не сможет следить за тем, чтобы его повеления исполнялись.

О Матильде Бриан вообще старался не думать, помимо своих обязанностей перед ней как своей госпожой. Все остальное было невыносимо.


Бриан в последний раз провел скребницей по холке Соболя и, утирая рукавом пот со лба, отошел, чтобы полюбоваться блестящей шерстью жеребца – она лоснилась под весенним солнцем, словно вишня. Время от времени он с удовольствием сам чистил лошадь, к тому же это был отличный способ проверить, должным ли образом исполняют свою работу конюхи. А еще, подобно письму, этот вид деятельности успокаивал Бриана, дарил ощущения порядка и полезности. И к тому же на конюшне можно спрятаться от переполоха, вызванного будущим бракосочетанием вдовы-императрицы с наследником Анжу. С тех пор как она узнала о том, что ей предстоит, Матильда не покидает своей опочивальни, а ее отец пребывает в ярости. Сегодня он приказал, чтобы начали собирать вещи для путешествия невесты к жениху. При дворе было неспокойно, поскольку с большинством прелатов и баронов из окружения короля не посоветовались относительно брачных планов. Но Генрих нетерпимым тоном и с лицом мрачнее тучи пресекает любые возражения. И не нашлось ни одного безумца, который рискнул бы противостоять ему.

Бриан велел оруженосцу принести сбрую Соболя. В конюшне ожидали прибытия новых лошадей, и конюхи вычищали стойла, стелили свежую солому. Гилберт, старейший маршал короля, надзирал за процессом, а его старший сын помогал конюхам. Бриан едва успел отскочить, когда из ворот конюшни вылетел большой комок навоза.

– Эй, поосторожней! – крикнул он.

Сын маршала оглянулся через плечо и насмешливо поклонился.

Бриан поджал губы и подумал, что неплохо бы приглядеть за Джоном Фиц-Гилбертом-младшим. Слишком уж он самоуверен, этот парень.

Вернулся оруженосец со сбруей, а через мгновение во двор вышла императрица в сопровождении камеристок и предводителя ее рыцарей Дрого. Матильда была одета в платье для верховой езды; ее конюх направился за кобылой для нее.

– Миледи, – склонился в глубоком поклоне Бриан.

Ответом ему был нетерпеливый жест и брошенная вскользь фраза:

– Если и вы собрались куда-то верхом, то можете отправиться со мной.

Бриан открыл было рот, собираясь возразить, что у него другие дела, но слова застряли в горле. Вместо этого он, к удивлению для самого себя, опять поклонился и произнес:

– Как пожелаете, госпожа.

– Как я пожелаю? – с горечью повторила Матильда. – Мне следует быть благодарной Господу за те малые милости, которыми я так избалована.

Позади остались замок и город. Они выехали на дорогу, которая вела через поля и леса, поросшие чистотелом и фиалками. Красота вокруг причиняла Бриану почти физическую боль. Он скакал рядом с Матильдой молча, потому что хотелось сказать очень многое, а своей выдержке и здравому смыслу он сейчас не доверял.

Наконец, спустя долгое время, молчание нарушила Матильда:

– Когда я вернусь с этой прогулки, то скажу отцу, что согласна на брак с Анжу.

Бриан смотрел прямо перед собой.

– Это мудрое решение, госпожа, – глухим голосом выдавил он.

Она тряхнула головой:

– Я так решила, потому что у меня нет другого выбора. И если я откажусь, род Анжу станет нашим врагом и объединится с Францией и Фландрией. Мне понятно, почему отец считает такой брак разумным и своевременным шагом. – Она направила кобылу ближе к Соболю и пристально взглянула на Бриана. – Но подумали ли вы обо всех последствиях, когда обсуждали вопрос с королем?

Под ее глазами пролегли голубоватые тени, похожие на синяки, и Бриану пришлось отвести взгляд.

– Да, миледи, подумал… но переубедить вашего отца было выше моих сил, да и, сказать по правде, его доводы весомы.

– Только почему-то вы не можете смотреть на меня, милорд.

– Что мне было делать? – Теперь он встретился с ней глазами и заставил себя не уклоняться от испытующего взора. – Прежде всего, я слуга короля, как бы высоко ни чтил я его дочь.

– Чтил, честь! – Матильда фыркнула. – Чем только мы не золотим эти странные слова.

– Когда придет время, я вас не подведу. Клянусь жизнью!

– А кто решит, что такое время настало, – вы, сударь, или я? И кто решит, подвели вы меня или нет?

Они снова умолкли, и до конца прогулки Бриан держался от императрицы на расстоянии, поскольку знал: если пробудет рядом с ней еще хоть немного, то не выдержит правды ее горящего взгляда, а этого он никак не мог допустить.

Потому что она права. Честь – это и позолоченная выдумка, и гниющий труп, и дочь его короля не тот человек, который попирает ее во имя политической выгоды.

Глава 9

Руан, лето 1127 года


Матильда присела перед будущим мужем в реверансе, хотя все ее существо бунтовало против того, что приходилось ей делать ради отца, Нормандии и Англии. Жоффруа Анжуйский оказался настоящим красавцем с гладкой алебастровой кожей, огненно-рыжими волосами и глазами цвета морских глубин. Также юноша обладал крупным кадыком, а только что прорезавшийся баритон и надменный изгиб верхней губы пробудили в Матильде мгновенную ненависть к юнцу. Он отвесил ей низкий поклон, но она видела, что эта почтительность показная. Их помолвка была ложью, парчовым покрывалом, под которым спрятали труп. Как же ей делить с ним супружеское ложе, во имя всего святого? Жоффруа надел ей на палец кольцо с тяжелым сапфиром, и от довольной улыбки отца Матильду замутило. Подле Генриха улыбалась и Аделиза, ее лицо светилось радостью оттого, что дочь покорилась воле отца.

Само бракосочетание состоится после того, как Жоффруа станет графом Анжу. Ныне же прозвучали лишь обручальные клятвы – они словно связали Матильду в ожидании того дня, когда вокруг нее достроят клетку.

Жоффруа сопровождал ее на праздничный пир, приготовленный в огромном зале для торжеств Руанского дворца. Он подставил локоть, чтобы она опустила ладонь на его рукав, и под пристальными взглядами своего отца и отца невесты исполнил все положенные поклоны и расшаркивания. Его развязная походка и нескрываемое презрение во взгляде вызывали в Матильде желание дать ему хорошую затрещину, какую она непременно залепила бы непочтительному пажу. И она не могла придумать, что сказать ему, поскольку между ними не было ничего общего. О его предпочтениях и увлечениях она ничего не знала и не хотела знать, потому что, какими бы те ни оказались, с ее предпочтениями и увлечениями они не совпадут. Тем, как он выпячивал грудь и хвастливо улыбался своим дружкам, Жоффруа напоминал ей молодого петуха, у которого еще толком не оперился хвост, но он уже горделиво расхаживает по навозной куче. Неужели от нее ждут восхищения?

Ей пришлось делить с ним блюда, подаваемые на пиру. Жоффруа не спрашивал, чего она хотела бы отведать, а он подкладывал ей угощения, чтобы порисоваться своим умением ловко орудовать столовыми приборами. Мясо юноша отделял от кости такими широкими жестами, что взлетали рукава его парадного одеяния, а голубя разделывал с почти эротической нежностью, и Матильде чудилась грязная ухмылка на его губах.

И этот позер, этот самовлюбленный подросток будет ее супругом и отцом ее детей?

Между блюдами, когда Жоффруа удалился с товарищами, чтобы облегчиться, Аделиза улучила момент и сжала руку падчерицы.

– Все не так плохо, – прошептала она с ободряющей улыбкой. – Он очень красив и выглядит гораздо старше своих лет, вам не кажется?

Матильда видела: мачеха ждет от нее ответной улыбки и согласия, ей хочется убедиться, что все улажено. Но как это можно уладить, если, будучи императрицей, она вращалась в совершенно ином мире – в мире, где обладала властью, достоинством и почтительным обожанием, где высоко ценилось ее мнение и доброе отношение? Уже теперь было понятно, что ничего подобного с Жоффруа Анжуйским она не получит.

– Насчет него не знаю, но я рядом с ним точно чувствую себя старше своих лет.


Генрих Блуаский, аббат Гластонбери, аккуратно подобрал полы пышного одеяния и уселся на скамью перед очагом напротив своих братьев – Стефана и Тибо. Руан давно спал под ясным темным небом, присыпанным звездной солью, но здесь, в жилище Стефана, в канделябрах все еще горели свечи, а на столе стоял заново наполненный кувшин вина. Генрих нацедил себе кубок и выпил, следя за тем, чтобы не запачкать усы и бороду.

– Дело сделано, – сказал он. – Вопреки нашим советам дядя помолвил дочь с анжуйским пащенком.

– Это его право. – Стефан тоже подлил себе вина и поерзал на сиденье, удобнее устраивая объемные телеса.

– Но на самом деле ты так не думаешь? – Генрих смерил Стефана взглядом. Иногда брат раздражал его выше всякой меры. – Ты же не хочешь видеть на троне женщину? Или нам всем сделаться подкаблучниками?

Стефан вспыхнул:

– До этого не дойдет. Матильда для него всего лишь еще одна пешка на его шахматной доске. Ты же его знаешь.

– Но если это случится, то наша политика подпадет под анжуйское влияние, а нам оно совсем ни к чему. Тогда Англии точно конец. Уж лучше пусть правит один из нас, чем женщина, которая всю жизнь провела в Германии и вот-вот возьмет в мужья сосунка.

– Есть еще и Клитон, – вступил Тибо.

Генрих обернулся к старшему брату. Тибо носил титул графа Блуа и формально являлся главой семьи, хотя перевешивало обычно мнение Генриха.

– Сейчас он наш общий враг, я согласен, – наклонился вперед младший брат, блеснув шелковым рукавом. – Но вы оба, будучи племянниками монарха, имеете право на Англию и Нормандию. Стефан к тому же породнился с королевской кровью через супругу, и мы знаем, что один из вариантов короля состоит в том, чтобы привести его к трону. Мы должны сделать все, чтобы осуществился именно этот план, несмотря на присягу, которую всех заставили принести. – Он остановил взгляд на Стефане. – Когда дядя умрет, у нас должна быть наготове продуманная стратегия.

На лице Стефана отразилась тревога, и он перекрестился:

– Да продлятся годы его жизни.

Тибо откашлялся:

– Я никогда не стану участвовать в том, что может грозить благополучию нашего дяди.

Генрих подавил раздражение. Порой ему кажется, что их головы набиты соломой.

– Разве я предлагал что-то в этом духе? Да я тоже желаю королю здравствовать! Но даже если кузина Матильда родит сына через девять месяцев после свадьбы, то королю придется жить и сохранять ясный ум до его совершеннолетия, а ведь она еще даже не замужем. Большого таланта не надо, чтобы подсчитать годы. То же самое применимо и к его родному сыну от королевы. – Он развел руки. – Я не призываю вас к предательству, но мы должны планировать наперед, подобно земледельцу, заготавливающему припасы на зиму. Если мы хотим, чтобы наш род процветал, нужно работать над этим, а не сидеть сложа руки. Или вы предпочтете видеть у трона Роберта Глостерского, когда корону мог бы носить один из вас? А ведь так и случится, если Матильда станет королевой: реальная власть окажется у Роберта.

Как и ожидал Генрих, Стефану такая перспектива не понравилась. Отношения между ним и Глостером теплыми не назовешь. С детства эти двое были соперниками во всем: в шахматах, в упражнениях с оружием, в стремлении заслужить внимание и одобрение короля. А король всегда выказывал расположение им обоим поровну, но при этом подогревал их соперничество. Стефан легко поддается влиянию, думал Генрих Блуаский, к тому же он его родной брат, и это лучшая возможность пробиться к власти, так как любой правитель нуждается в советнике и любым правителем можно манипулировать.

– Что же нам делать? – спросил Стефан.

Генрих прикоснулся к самоцветам на своем рукаве, провел кончиками пальцев по холодным граням.

– Нам следует найти надежных людей, которые умеют молчать и которые оценивают положение так же, как мы, и сделать их своими сторонниками, чтобы они поддержали нас в нужный момент. У тебя есть обаяние, брат, ты искусен в общении. Люди тебя любят. Используй это, чтобы привлечь их на нашу сторону.

– Но что с теми, кого привлечь не удастся?

Генрих пожал плечами:

– Если мы хорошо потрудимся, таких будет слишком мало, чтобы принимать их в расчет. – Он воздел к дворцовым сводам указательный палец. – Но не станем торопиться. Сначала нужно подготовить почву, а для этого требуется время и продуманность каждого шага.

Глава 10

Руан, июнь 1128 года


Матильда закрыла глаза и вдохнула пахнущий ладаном воздух. Обычно этот святой аромат и связанный с ним возвышенный ритуал приносили ей утешение, но не сегодня. Все утро она провела в молитвах, однако на душе легче не стало.

На темно-синем шелке платья Матильды блестели золотые нашивки и драгоценные камни: сапфиры, гранаты и жемчуг. Вуаль из золотистой сетки удерживалась на волосах короной, которую она привезла из Германии.

– Вы самая красивая невеста из всех, что я видела, – проговорила Аделиза. Мачеха помогала накинуть мантию из шкурок сотни горностаев.

– Какое это имеет значение? Главное, что я исполняю свои обязанности и делаю то, что велит отец, – безжизненным голосом ответила Матильда.

Аделиза нахмурилась:

– Мне казалось, вы примирились с мыслью о замужестве.

– Я знаю, в чем состоит мой долг, если вы это имеете в виду, но с таким замужеством мне никогда не примириться, и это правда.

Лоб королевы Англии не разгладился.

– Все так гордятся вами. Я знаю, вы способны сделать ваш брак с Жоффруа успешным. – Ее голос звенел глубокой убежденностью. – На посвящении в рыцари ваш будущий муж выглядел таким красавцем. Король доволен им. Он говорит, что для своих лет Жоффруа очень зрелый молодой человек.

Матильда промолчала. Ее суженый со свитой прибыл в Руан неделю назад для участия в предсвадебных торжествах. Жоффруа и нескольким его товарищам король оказал честь, лично посвятив их в рыцари, для чего провели пышную церемонию. Затем Жоффруа получил меч и щит с львятами и золотыми листьями на небесно-лазоревом фоне. Он прекрасно показал себя в верховой езде и владении оружием, а также проводил немало времени, уединившись со своим отцом. С невестой же, напротив, жених не провел ни минуты помимо того, что требовали празднества, и это вызывало в ней смешанные чувства: и недовольство, и облегчение.

Отец задаривал ее драгоценностями и одеждой, лошадьми, ловчими птицами, сундуками с серебром. Лишь одно слово – и он дал бы ей любое сокровище мира, но никаким богатством не искупить того, к чему он ее принуждает. Она понимала: такой милостью отец не пытается загладить свою вину перед ней, поскольку, с его точки зрения, он ни в чем не провинился перед дочерью. Скорее, эти дары были наградой за ее послушание и одновременно демонстрацией всему свету его щедрости.

В предстоящие четыре дня свадебный кортеж преодолеет сто двадцать миль до Ле-Мана, где и состоится бракосочетание в величественном соборе в присутствии всей анжуйской знати.

– А вы бы согласились оказаться на моем месте? – спросила она Аделизу.

– Если бы такова была моя судьба, то да, – ответила та. – Вы должны верить, что все получится. Улыбнитесь, и на сердце у вас станет веселее.

Матильда изогнула губы:

– Но это было бы ложью.

– Это ваш долг, – бросила Аделиза более резким тоном. – Думаете, что в моей жизни все легко, поскольку я всегда мила и довольна? Вы представить себе не можете, как трудно порой мне приходится. Но я улыбаюсь, потому что я королева и потому что Господом Богом данная мне роль – помогать и поддерживать вашего отца. Когда я смотрю на жизнь в таком свете, мое служение становится наградой, а не бременем.

Матильда отвела глаза и промолчала, так как знала: никогда она не смирится с тем, что ее мужем станет этот кичливый мальчишка. И это после того, как она была супругой настоящего мужчины, достойного и прославленного. Мачехе не понять. Как же тосковала молодая вдова по своей жизни в Германии! Здесь все как будто против нее и считают этот брак завидной участью для любой женщины, а в ее нежелании выходить за анжуйца видят лишь капризы вздорной дурочки, которой неплохо бы указать на место. Те, кому ее будущий муж не нравится, либо относятся к числу врагов ее отца, либо преследуют свои цели. Ей не на кого положиться, кроме как на себя, и от этого Матильда чувствовала себя бесконечно одинокой.

Аделиза поцеловала ее.

– Мне пора идти, – сказала она, – надо одеться и проверить, все ли в порядке. А вы, ради своего же блага, подумайте о моих словах.


– Я беспокоюсь о Матильде, – проговорила Аделиза и опустилась на колени на прикроватный коврик из овчины, чтобы снять с Генриха сапоги. Было уже поздно. Они остались вдвоем в опочивальне, которую им отвели в крепости Брионн, где свадебный кортеж сделал остановку на ночь на пути в Ле-Ман.

Ее супруг нетерпеливо отмахнулся:

– Она моя дочь. И знает, чего от нее ожидают, и анжуйский отрок тоже. – Генрих удивленно хмыкнул. – Между прочим, мальчишка уже опытный. Конечно, он не сам мне об этом сообщил, а болтовню его дружков-балбесов я и слушать не стану, но мои источники доносят, что Жоффруа не девственник. Ему известно, что делать, и, будь на то воля Господа, он сделает ей ребенка в первую же брачную ночь.

Аделиза начала растирать его стопы.

– И все-таки я не могу не переживать. Для Матильды это такой трудный шаг. – Аделиза с кроткой улыбкой подняла на супруга глаза. – Я очень полюбила ее, и мне будет ее не хватать – не только как дочери, но и как друга.

– Она сможет навещать нас, и вы будете писать друг другу, – буркнул Генрих. – Вы, женщины, любите поболтать, уж я вас знаю. Но у вас есть придворные дамы, есть обязанности королевы и супруги – найдете, чем занять время.

На это жена ответила улыбкой, но, чтобы скрыть печаль в глазах, стала усерднее тереть ноги мужа. Книги и лечебницы для прокаженных, благотворительность и небольшие хартии… У нее нет стремления господствовать над миром мужчин; свое главное предназначение Аделиза видит в том, чтобы быть безупречной королевой и женщиной. И каждый раз, когда после ночного визита Генриха приходят регулы, ее переполняет чувство собственной ущербности.

– И у меня есть вы, милорд.

Генрих притянул ее к себе и поцеловал:

– Здесь и сейчас я признаю, что тоже буду скучать по Матильде, хотя больше нигде не повторю таких слов. Но мне нужно, чтобы она заключила этот брак. Идите же, утешьте меня. Давненько мы с вами этого не делали.

Аделиза беспрекословно отдалась ему, как и подобает послушной супруге. В последнее время они редко делили постель. С любовницами из числа придворных дам Генрих по-прежнему имел частые свидания, но супругу по ночам почти не навещал, словно из-за ее неизменных регулов перестал видеть в этом смысл.

Она знала, что супруг предпочитает пышных, полногрудых дам, тогда как сама она была худенькой, почти без единого изгиба. Когда он приходил, королева всегда принимала его с готовностью, хотя соитие и причиняло боль. К счастью, процесс редко затягивался. Генрих быстро делал свое дело.

Когда он закончил и скатился с нее, Аделиза задалась вопросом: а как это будет для Матильды и Жоффруа? Оправляя на себе одежду, она вспомнила то, что говорила падчерице о разнице между наградой и бременем, и едва не пустила защипавшую глаза слезу.


Матильда посмотрела на левую руку – там не было ни единого украшения, кроме тонкого золотого колечка. Этим утром кольцо надел ей на палец Жоффруа в соборе Сен-Жюльен в Ле-Мане. Великолепие собора разрушило стену, которую женщина возвела вокруг своей души, и она, восхищенная, даже завороженная, слушала мессу, стоя перед алтарем рядом с мальчиком-мужем. Всей душой ощущала она присутствие и сущность Бога, проникалась высшей благодатью – и мучительной болью оттого, что пришлось ей дать здесь, перед лицом Всевышнего, обет слушаться и любить мужа. Она солгала своему Создателю. До чего же нынешнее бракосочетание не походило на свадьбу в Шпайере. Ей казалось, что ее изваляли в грязи.

На протяжении всего этого дня она была не в силах посмотреть на Жоффруа, зато его взгляд ощущала на себе постоянно. Как она вынесет прикосновение его рук к ее телу, Матильда даже не представляла. Единственная надежда состояла в том, что она не понесет от анжуйца, и тогда брак можно будет расторгнуть. Прачка Оса рассказала Матильде, что нужно сделать, чтобы зачатия не произошло.

Женщины привели ее в просторные покои, где молодым супругам предстояло провести первую брачную ночь. Невидящим взглядом новобрачная смотрела на широкую кровать с чистыми простынями и узорчатыми покрывалами, на расписные сундуки и роскошные гобелены на стенах. Прислуга уже перенесла сюда ее костяные гребни, горшочки с притираниями, ларцы с драгоценностями и украшениями. От небольшой жаровни, где горели благовония и кора, поднимался ароматный дым, но Матильду все равно мутило. Великолепие обстановки только подчеркивало мерзость того, что с ней происходит.

Аделиза осматривалась вокруг и одобрительно кивала.

– Ну, вы тут прекрасно устроитесь, – заключила она. – Все будет хорошо.

– Вы так часто это повторяете, – вздохнула Матильда. – Вы себя пытаетесь в этом убедить?

Мачеха на мгновение растерялась, но быстро оправилась.

– Вы должны, по крайней мере, попытаться. А теперь давайте-ка я дам вам немного горячего вина, потом помогу раздеться.

Со стиснутыми зубами Матильда отдалась заботам Аделизы. Ей хотелось ударить ее, но она понимала, что несправедливо вымещать злость на женщине столь же бессильной, как и она сама. Ни у одной из них нет права выбора, просто королева Англии лучше приспосабливается.

Матильда стояла, уставившись в стену, пока женщины снимали с нее красное шелковое платье и золотой пояс, позолоченные башмачки, чулки на парчовых подвязках, унизанных по краям жемчужинами, корону с цветами из золота, фату и ленты с кос. Все это аккуратно складывалось и убиралось, и в конце концов она осталась стоять босой в простой сорочке с завязками под горлом. Как девственница, подумала Матильда. Служанки расчесывали ей волосы до тех пор, пока они не стали похожими на темный водопад, льющийся ей на бедра. «Я – женщина, лишенная всякой власти, уже не императрица, меня приносят в жертву».

– Мне нужно в уборную, – сказала она и прошла через комнату в маленький темный закуток в толще стены.

Там, под кусками мха и лоскутками для подтирания, лежал флакончик с уксусом, заранее припрятанный Осой. Закусив губу, Матильда смочила уксусом комочек мха, присела на корточки и вставила его в свое лоно так глубоко, как только смогла. По словам прачки, уксус поможет избежать зачатия. Конечно, есть риск, что мужчина узнает об уловке, однако к этому способу не без успеха прибегали множество женщин, и это гораздо надежней, чем прятать под подушкой мужа листья петрушки или носить на шее амулет с яичками куницы.

Выполнив дело, Матильда вернулась к служанкам. Она почувствовала, что ее пальцы пахнут уксусом, и ополоснула руки в чаше для омовений, после чего втерла в запястья мазь из розовых лепестков.

– Вы хорошо себя чувствуете? – озабоченно осведомилась Аделиза.

– Да, – заставила себя кивнуть падчерица.

У нее за спиной женщины суетились вокруг кровати, высвобождая из захватов полог и сворачивая покрывала. Матильда влезла между простынями, расправила вдоль бедер сорочку и приняла из рук мачехи кубок вина.

Что лучше, опьянеть или остаться трезвой, гадала она.

Жених прибыл с шумной толпой приятелей, и вот тогда Матильде стало по-настоящему дурно. Он был одет в белую рубашку, похожую на ее сорочку, а также в чулки и брэ; на плечи ему набросили отороченную мехами мантию.

Матильда помолилась о том, чтобы он не раздевался, потому что она не желала видеть его белое узкое мальчишеское тело.

Его собутыльники оглушительно хохотали и с трудом держались на ногах. Двое из них обхватили друг друга и топтались в импровизированном танце, вскидывая колени. Матильда сжала челюсти, намереваясь сохранять королевское достоинство вопреки этому подростковому фиглярству. Потом один юнец стянул со своей головы цветочный венок, пританцовывая, подошел к кровати и набросил его на темные волосы невесты. Она не знала, поправить венок, чтобы он не съехал ей на лицо, или сорвать его и отшвырнуть прочь. К счастью, к ней склонилась Аделиза и забрала венок. Улыбка на лице мачехи казалась теперь высеченной из камня.

– Это же какой-то балаган! – прошипела Матильда. – И вы по-прежнему хотите уверить меня, что все будет хорошо?

– На любой свадьбе случаются моменты, подобные этому, – дрогнувшим голосом сказала Аделиза. – Доверьтесь Господу. Ваш муж трезв, и это хороший знак.

Да, вот только супруга предпочла бы видеть его пьяным – пьяным до бесчувствия.

Затем нетвердой походкой вошел ее отец. В отличие от своего новоиспеченного зятя, он на пиру от возлияний не воздерживался. Вместе с ним ввалились отец Жоффруа и епископ Ле-Мана. Все трое пребывали в превосходном расположении духа, сытые и довольные собой. Дружки Жоффруа силой подвели жениха к кровати и толкнули к Матильде. Ему пришлось отбиваться от наиболее нетрезвых из своих рыцарей. Гости собрались вокруг постели новобрачных, чтобы послушать, как епископ благословляет пару и желает им многочисленного потомства. На протяжении церемонии Матильда думала о комке мха, закрывающем вход в ее чрево, и ее триумф смешивался с тошнотой. Это грех, тяжкий грех, но если благодаря ему она добьется расторжения брака, то даже такая цена не чрезмерна.

После благословения гости покинули опочивальню. Вместе со всеми удалились и ее отец с Фульком Анжуйским, похлопывая друг друга по плечу и смеясь, словно закадычные друзья. Аделиза на прощание бросила Матильде подбадривающий взгляд; улыбка так и не сошла с ее лица. Задержались лишь несколько приятелей жениха, слишком пьяные, чтобы помнить об этикете.

Жоффруа поднялся с постели, вытолкал друзей прочь и запер за ними дверь, с силой опустив засов. Вернувшись к кровати, он встал в изножье и посмотрел на жену.

Матильда пригубила вина и впервые за день как следует рассмотрела его: на лоб падает волна золотисто-рыжих волос, бородка не более чем пушок, а гладкая кожа пока не огрубела. И тем не менее этот стройный и гибкий мальчик излучает некую силу и напоминает падшего ангела. У женщины пробежал по спине холодок. Сколько в его теперешнем поведении бравады перед лицом опасности, хотелось ей понять. Она ведь и в самом деле может быть опасной, как львица, преследующая добычу.

Его тонкие рыжие брови сошлись к переносице. Расправив плечи, он подошел к Матильде, забрал из ее рук кубок и решительным жестом отставил в сторону. Отбросил покрывала и потянул ее за руку, принуждая встать на ноги.

– Итак, – сказал он, учащенно дыша, – позвольте мне увидеть, ради чего я принес сегодня брачные обеты.

Со времени их помолвки он заметно вытянулся и обогнал ее в росте, а его хватка была крепкой и уверенной. Несмотря на отвращение, Матильда ощутила дрожь желания. Он взял на себя инициативу, поднял ее с кровати, и это удивило и даже немного сбило с толку. Она-то думала, что юноша растеряется, когда наступит этот момент, поведет себя неуклюже и нерешительно. А он же действовал не как мальчик, а как мужчина, привыкший добиваться своего.

Жоффруа развязал шнурки под горлом Матильды и стянул с нее через голову сорочку. Сначала он неспешно рассмотрел ее с ног до головы и только потом погладил ее груди. На холоде ее соски напряглись, а его пальцы, хоть и покрытые нежной кожей, были тверды.

– Вашему отцу нужен молодой жеребец, пригодный для случки, – хрипло проговорил Жоффруа. – Я думал, вы окажетесь старухой, но ошибался. Мне будет приятно исполнять свои обязанности. – Его рука пропутешествовала по телу Матильды к лобковым волоскам. – Между прочим, я мастер искать в лесах потаенные источники.

У Матильды перехватило дыхание. Она хотела оттолкнуть его и в то же время испытывала возбуждение. Каким бы ни был этот ее мальчик-муж, он обладал огромным физическим обаянием.

– Я сделаю вам ребенка, вы ведь этого хотите? Этого ждете от меня вы и ваш отец?

Она смерила его ледяным взглядом:

– Делайте, что должны, и покончим с этим.

Он прижал ее к стене и начал целовать. Сквозь тонкий лен его брэ в живот Матильде уперся напрягшийся член – определенно, и в этом Жоффруа тоже был мужчиной. Сомнений не оставалось: он явно поднаторел в любовных делах, поскольку ни о какой неуклюжести не было и речи. Матильда рассчитывала, что сумеет отстраниться от происходящего, но, к собственному удивлению, отвечала на ласки мужа, и хотя ей было противно, они доставляли ей наслаждение. Она зажмурилась и перестала думать. Потом, потом. В тонком и гладком теле Жоффруа уже чувствовалась мужественность. Юноша. Мужчина. Возбуждение побежало по ее венам как наркотик. Он все сильнее прижимал Матильду к стене, без устали работая бедрами, затем развернул ее и швырнул на кровать, приник к ее рту яростными губами и языком. После, весь во власти нетерпения, Жоффруа сорвал с себя рубашку, чулки, брэ. Матильда так и не открыла глаза, потому что не желала видеть эту его часть.

Он вошел в нее резко, но боли не было – ее лоно увлажнилось. Жоффруа и вправду отыскал потаенный источник. Женщина только сжимала кулаки, пока он, нависая над ней, двигался взад и вперед. Потом поднял ее ноги, положил себе на плечи и с новой силой вонзился в нее. У Матильды в животе нарастало напряжение. Она хотела, чтобы все поскорее закончилось, и в то же время ей было очень нужно, чтобы он продолжал, чтобы он сбросил ее с края пропасти в забытье. Но Жоффруа остановился. Приподнялся на кровати, оставив ее в подвешенном положении на долгий-долгий миг. Их взгляды встретились – скрестились, словно копья врагов на поле боя. И только тогда он кончил со стоном наслаждения и финальным толчком, а Матильда замерла. Ее затапливали волны ощущений. Они раз за разом вздымались и откатывали, вздымались и откатывали…

Жоффруа оторвался от нее и перекатился на спину.

– Хоть вы и смотрите на меня так, будто ненавидите всей душой, на самом деле оказывается, все совсем наоборот, а? – ухмыльнулся он и закинул руки за голову, открыв взору Матильды кустики рыжих волос под мышками. – Уверен, вам очень понравилось.

Матильда промолчала. Во рту у нее появился горький привкус.

– Он был стариком, ваш первый муж, – продолжал супруг. – Я намерен быть более энергичным в вашей постели, чем он.

– Вам ничего не известно о моем первом муже, – вспылила Матильда, борясь с тошнотой. – Он был великим мужчиной, – с нажимом на двух последних словах произнесла она.

– Зато мне известно главное: он мертв. – Жоффруа скосил на нее красивые глаза. – Теперь вы моя. Знаю, вы считаете меня ничтожеством, а ваш отец видит во мне лишь анжуйского петушка, который должен потоптать его курицу, но я граф Анжу, а мой отец будет королем Иерусалима. И у меня есть время, чтобы построить собственную империю.

– Но вам никогда не быть королем, даже когда я стану королевой, – возразила Матильда. – И императором не быть.

Жоффруа перевернулся на живот и посмотрел на нее:

– Вообще-то, золото на моей голове мало что означает в общем раскладе, хотя, миледи, я понимаю, что вы имеете в виду. Значение имеет только одно, и это – власть. Можете называть себя императрицей, и, возможно, однажды вы станете королевой, но здесь я ваш господин, и я требую послушания. Если я прикажу вам опуститься передо мной на колени, вы сделаете это.

Матильдой овладело невыразимое отвращение.

– И вы называете это мелочное тиранство властью… милорд?

Он сжал кулак и мягко провел им по ее подбородку – в этом ласкающем жесте сквозила нескрываемая угроза.

– Да, это власть.

Глава 11

Руан, август 1128 года


Вильгельм Д’Обиньи чудесно проводил время. К вечеру избранные придворные собрались в личных покоях короля, чтобы посвятить несколько часов общению и развлечениям. Вилл всегда радовался подобным вечерам: там пели, рассказывали истории, и это приводило его в восторг, как ребенка. У него был хороший слух и звучный, красивый голос, он умел играть на большинстве инструментов – и струнных, и духовых, поэтому его таланты пользовались спросом на таких собраниях.

Генрих кивал и притопывал, пока Аделиза рассказывала собравшимся историю. Среди слушателей было и несколько детей из королевского двора.

– Далеко-далеко, за семью морями, в высокой башне жила-была дама, и множество рыцарей желали добиться ее руки…

Сначала плавными движениями рук она изобразила волны, а потом вытянула руки вверх, чтобы показать высокую башню. Вильгельм не отрывая глаз следил за ее грациозными жестами. Прозрачную вуаль на голове королевы удерживали маленькие золотые заколки и две побольше, из слоновой кости, в форме мышек. Ее глаза сияли как шелковистое море осенним утром. В сердце Вильгельма шевельнулась боль, но это была хорошая боль. Аделиза настолько выше его, что он мог мечтать о ней издалека, не подвергаясь опасности. Ночное небо прекрасно, но до него не дотянуться.

С тех пор как императрица вышла замуж, жизнь в королевском дворце вернулась в обычное русло. Напряженность порой возникала, так как все ждали новостей о том, что Матильда беременна, однако после свадьбы прошло всего два месяца и было еще слишком рано, чтобы знать наверняка.

В присутствии императрицы Виллу всегда было не по себе. Она казалась ему холодной и твердой, как драгоценный камень, а ее характер, на его взгляд, более подходил мужчине, чем женщине. Конечно же, он восхищался ею, но симпатии к ней не испытывал.

– И все рыцари приносили даме роскошные и дорогие подарки, шелка и меха, духи и драгоценности, серебро и золото.

Пальцы рассказчицы помогали плести нить истории, и золотая вышивка на платье вспыхивала искрами каждый раз, когда она вздымала руки. Вильгельм с улыбкой посмотрел на зачарованные лица детей. Невинность – замечательное качество, но как легко оно утрачивается. Аделиза же сохранила неприкосновенной эту чистоту, хотя уже семь лет была женой циничного политика.

Король хохотнул, когда жена исполнила пируэт, взмахнула руками – это на море разразился шторм, и герою повествования пришлось нелегко на пути к своей судьбе – прекрасной даме. Потом Аделиза усадила всех детей в ряд, чтобы они изображали гребцов на судне героя.

– И вы тоже, Вилл, – сказала она и поманила его к себе с улыбкой в глазах. – Выбирайтесь из своего угла, вставайте-ка у штурвала!

Деваться было некуда. Косо ухмыляясь, краснея от смущения, Вилл присоединился к детворе и взялся за назначенную ему роль. Нельзя же отказать королеве, а кроме того, детей он любил, и стоило ему начать игру, как он полностью отдался ей. Войдя в образ рулевого, он громогласно выкрикивал распоряжения своей «команде», спасая корабль от волн и морских чудовищ до тех пор, пока зрители не покатились со смеху.

Когда судно целым и невредимым причалило к берегу, Аделиза первой захлопала в ладоши и вывела Вилла вперед, где он склонился в низком поклоне, чуть не коснувшись темными кудрями пола. Затем королева, у которой пересохло в горле после долгой истории, отошла, чтобы выпить вина, и ее место занял один из внебрачных сыновей Генриха, Реджинальд.

Стоя рядом с Вильгельмом, Аделиза легонько провела ладонью по его рукаву.

– Кто бы мог подумать, что в вас скрывается столь храбрый и опытный мореход! – смеясь, произнесла она.

Вилл прокашлялся.

– Госпожа, в бурных морях проявляются мои лучшие качества, – хрипло ответил он.

– Я знала, что у вас все получится.

Она сжала его руку, заканчивая разговор. А мгновение спустя ее улыбка растаяла – маршал Гилберт вел к королю заляпанного грязью гонца. С каждым его шагом по комнате распространялся жаркий запах разгоряченного долгой скачкой тела и ощущение надвигающейся беды.

Повествование прервалось, и все уставились на вестника, опустившегося на колено перед креслом короля. Д’Обиньи овладело дурное предчувствие.

Курьер протянул Генриху запечатанное послание:

– Сир, я привез вести из Фландрии. Вильгельм Клитон мертв.

Генрих принял письмо, но вскрывать не стал.

– Рассказывай, – велел он.

– Сир, его ранили в руку во время схватки с пехотинцем при осаде Алста. Рана загноилась, и он умер от лихорадки. Больше нечего рассказывать.

Аделиза склонила голову:

– Царствие ему небесное…

Генрих взломал печать на послании. Известие опечалило его, несмотря на то что Вильгельм Клитон много докучал ему при жизни.

– Он был моим племянником, – произнес король. – Я глубоко скорблю о его кончине и прикажу, чтобы по нему отслужили заупокойную мессу.

Аделиза протянула к Генриху руку:

– Сир, нужно сообщить его отцу.

Вилл восхитился ее смелостью. Она вступала на опасный путь, упоминая старшего брата Генриха – Роберта, который вот уже двадцать с лишним лет был пленником короля и томился в замке Кардифф.

– Миледи, ваша доброта очень похвальна. – Генрих послал жене ничего не выражающий взгляд. – Я напишу ему. – Он щелкнул пальцами и приказал гонцу: – Найдите свежую лошадь и будьте готовы отправиться в путь.

– Сир. – Курьер с поклоном удалился.

Генрих в задумчивости прищурился:

– Теперь придется выбирать нового графа Фландрии.

– А что будет дальше? – воскликнул нетерпеливый малыш из группы детей, желая продолжения истории, и нянька бросилась утихомиривать его.

Генрих обернулся к нему.

– Я еще не решил, – сказал он. – Эту историю мы расскажем в другой раз.

Глава 12

Анжер, Анжу, лето 1129 года


Жоффруа опять напился. Матильда сжимала кулаки, слыша, как тот буянит со своими собутыльниками в соседней комнате. Она пыталась игнорировать его и вести свою жизнь отдельно от супруга, однако он не оставлял ее в покое: вечно околачивался поблизости с самодовольным видом, показывал ее всем, унижал перед дружками. И чем дальше, тем хуже становилось его поведение, ведь она оставалась бесплодной, хотя он овладевал ею каждый день, когда у нее не было месячных и когда сношения не запрещались Церковью. А если жена пыталась обсуждать с ним вопросы правления, он орал на нее и даже бил. После того как его отец стал королем Иерусалима, Жоффруа получил корону Анжуйского графства и не имел никакого желания делить власть с супругой, особенно с такой, которая считает себя вправе иметь собственное мнение и противоречить мужу.

Он ввалился в покои жены, разливая вино из зажатого в руке кубка, раскрасневшийся, с осоловелым взглядом. За прошедший год Жоффруа стал еще выше и крепче. Его лицо обрело более четкие, мужественные черты, однако складывались они по-прежнему в выражение подросткового недовольства.

– Вы должны приседать при моем появлении, потому что я ваш муж и господин, – невнятно выговорил он, поскольку Матильда не покинула своего места в кресле под окном.

В ее груди вскипели ярость и протест.

– Нет, вы глупый мальчишка, – окатила она его презрением, – и я не собираюсь склонять голову перед младенцами.

– А вы дряхлая карга, слишком старая, чтобы иметь детей! – оскалился Жоффруа. – Может, вы не беременеете, поскольку ваш мужеподобный характер не позволяет вам быть настоящей женщиной. Вот какого урода навязали мне в жены!

– Мне в мужья навязали идиота, который ниже меня настолько, насколько куча дерьма ниже неба! – выпалила она в ответ.

Жоффруа подскочил к ней и ударил ладонью по лицу. Матильда обрадовалась боли, растекшейся по щеке, потому что эта боль подтверждала правоту ее мнения о супруге.

– Вы сами не настоящий мужчина, – с издевкой произнесла она. – Да, вы мой муж, но вы никогда не будете моим господином и навсегда останетесь лишь щуплым петухом на своей маленькой навозной куче! И никогда я не буду подчиняться вам, никогда!

– Клянусь небом, будешь, сука!

Жоффруа снова ударил Матильду, и она вскочила со стула и тоже ударила мужа изо всех сил, которые придали ей безысходность и отчаяние. Звук пощечины был резким и громким. Одним из колец она задела уголок его глаза. Он ахнул и отпрянул, схватился за лицо, а потом опустил ладонь и посмотрел на окровавленные пальцы:

– Богом клянусь, вы зашли слишком далеко!

Он поймал ее за руку и стал избивать, молотя кулаками с безоглядной юношеской яростью, которую алкоголь только усиливал. Поначалу женщина отбивалась, пинала его, до крови царапала ногтями, но Жоффруа был сильнее и быстрее.

А он знал, куда бить, чтобы каждый удар достигал цели, и вскоре Матильда упала на пол, и он пинал ее ногами под ребра до тех пор, пока мир для нее не превратился в алый мрак. Она едва осознавала, что он потащил ее к кровати. Из мрака вынырнула ужасная мысль: не собирается ли он изнасиловать ее перед своими приятелями. Со свистом выдыхая винные пары, Жоффруа расстегнул поясной ремень и примотал им руки Матильды к ножкам кровати.

– Вы научитесь делать то, что вам говорят! – проговорил он, задыхаясь от усилий и гнева. Пнув напоследок жену еще раз, он метнулся к двери и распахнул ее настежь, чтобы весь двор мог видеть его жену. – Запрещаю помогать ей и даже разговаривать с ней, понятно? – рявкнул он. – Вы слышите? С тем, кто ослушается, я поступлю так же!

Он протолкнулся через толпу притихших придворных, утирая рукавом кровь, текущую по его лицу. Люди расступались перед ним, потрясенные тем, что открылось их глазам, но были и такие, кто одобрительно кивал: непослушную бабу нужно учить, каким бы ни было ее звание или положение.

Матильда осталась лежать у кровати. Она чувствовала, что из разбитой губы идет кровь. Глаз заплыл, и каждый вдох был агонией. Она не плакала. Плакать было бы слишком больно, да и потрясение от случившегося не оставляло места слезам.

Через раскрытую дверь доносился говор дворцовой челяди. От стыда и унижения ей хотелось умереть, но гнев удерживал сознание на плаву. Время от времени слышались смешки кого-то из дружков Жоффруа, но Матильда знала: есть и такие придворные, у которых эта сцена вызывает неодобрение. Мужчина имеет право наказать жену, если она совершила проступок, но тот, кто переходит границы, в конечном счете проигрывает.

Матильда сосредоточилась на том, чтобы дышать – один короткий вдох за другим. Она не знала, что болит сильнее: лицо, ребра или руки. Ремень, которым Жоффруа привязал ее к кровати, впивался ей в запястья. Кисти рук вскоре потеряли чувствительность.

И тогда она поклялась, что выживет. Что бы ни делал с ней Жоффруа, ему не победить. Голоса за дверью стихли, там установилась тишина. Живущая в дворцовых подвалах мышка просеменила через комнату и уселась перед очагом, тщательно умываясь розовым язычком. Матильда наблюдала за ее юркими телодвижениями. А сама она сможет ли когда-нибудь снова ходить, сможет ли двигаться?


Жоффруа вернулся спустя несколько часов, и к этому времени тело Матильды занемело настолько, что она не могла даже шевельнуться. Муж прошагал к столу, налил себе вина и, подойдя к изножью кровати, присел на корточки, прикоснулся к отекшей щеке супруги.

– Ну же, – сказал он, – подчинитесь мне, станьте хорошей женой, и мы забудем обо всем этом.

Он приподнял ее и усадил спиной к кровати. Матильда не удержалась от крика боли. Жоффруа посмотрел на нее, покусывая губы.

– И что мне с вами делать? – произнес он задумчивым, рассудительным тоном, полным сочувствия. – Все, о чем я прошу, – это немного почтения и уважения, а вы набросились на меня как безумная.

Матильда промолчала. Это не она вела себя как безумная, это не она проявляла неуважение. Не отвязав ее, Жоффруа протянул ей кубок с вином, очевидно желая подчеркнуть, что она полностью в его власти. Матильда набрала вина в рот, ополоснула им разбитые, распухшие десны и потом, втянув через нос побольше воздуха, отчего грудь взорвалась резкой болью, выплюнула вино прямо мужу в лицо.

– Лучше умереть! – просипела она.

Жоффруа утер вино с исцарапанного лица. Его глаза полыхали зеленым огнем.

– Берегитесь своих желаний, жена, потому что я могу их исполнить!

– Так сделайте это! – хрипло крикнула она. – Сделайте, и да будет проклята ваша душа!

Он отбросил кубок в сторону и вытянул из ножен свой клинок. Проведя большим пальцем по лезвию, Жоффруа взглянул Матильде в глаза. Юноша ожидал увидеть страх, но нашел только упрямую злость и в самой глубине – странную пустоту, от которой у него кровь застыла в жилах.

– Вы плохая жена, – прошипел он. – Вы нарушили все ваши брачные обеты, и больше я не намерен этого терпеть. Возвращайтесь обратно к отцу. Я отрекаюсь от вас. Вы мне противны.

Нагнувшись, он разрезал ремень, стягивавший ее запястья. Матильда невольно застонала.

– Я прикажу упаковать ваши вещи. – Его голос был холоднее льда. – Когда я вернусь с охоты, вас не должно быть во дворце.

Жоффруа развернулся и вышел. Матильда услышала, как он свистом подозвал свою любимую собаку и заговорил с ней ласково и весело, словно был добрейшим человеком в мире.

Несчастная проглотила тошноту, зная, что если ее станет рвать, то изломанные ребра не выдержат. Цепляясь за край кровати, она поднялась на ноги, но едва могла удержаться из-за боли во всем теле.

– Я никогда не уступлю ему, – выдавила она.

«Никогда». Это слово докатилось до нее будто издалека, и значило оно все и ничего.

Ее камеристки вбежали в комнату, испуганно оглядываясь. Когда Ули ухватила ее под руку, Матильде пришлось подавить вскрик.

– Пойдемте, госпожа, мы уложим вас в постель и позовем лекаря. – Ули отчаянно замахала другой служанке, чтобы та закрыла дверь.

Матильда качнула головой.

– Нет, – с трудом произнесла она. – Он хочет, чтобы я уехала, и я исполню его волю. Я не останусь здесь.

– Госпожа, вы не в состоянии куда-либо ехать! – Добрые карие глаза Ули обеспокоенно расширились.

– Все равно, таков мой приказ. – Матильда едва дышала, а приходилось еще и говорить. – Уложите мой сундук. Сейчас. Мой муж велел, чтобы я оставила его, и на этот раз я готова послушаться.

– Но, миледи, вы не можете сейчас сесть на лошадь! – ахнула Ули.

– Оседлайте белого иноходца, – едва слышно распорядилась Матильда. – Он идет ровно… – Она умолкла, собираясь с силами. – Подложите поверх седла и вокруг него побольше овчины. Велите конюхам… – Каждый вдох давался с огромным трудом. Она согнула спину, чтобы утишить боль в груди.

Ули уговорила ее сесть на кровать и послала пажа немедленно найти Дрого.

Он еще не вернулся в замок. К тому времени, когда его разыскали и привели в покои Матильды, половину ее вещей уже упаковали.

– Боже праведный! – Он в ужасе застыл на пороге.

– Я уезжаю, – слабым голосом сказала ему Матильда. – Проследите за тем, чтобы оседлали лошадей и приготовили эскорт. Мне понадобится повозка для моих женщин и багажа.

– Что он с вами сделал? – Губы Дрого искривились от отвращения при упоминании графа Анжу.

– Отпустил меня на свободу, – ответила Матильда, и ее отчаяние слилось с чувством невероятного облегчения. Как будто сквозь ее раны проросли крылья.

– Где он? – Дрого опустил руку туда, где должен был быть его меч, только был он сейчас безоружным, так как примчался к императрице из собора, где молился. – Жоффруа перешел всякие границы.

– Не надо, – остановила его Матильда. – Важно лишь то, что больше он не стоит у меня на пути. Вы просто погибнете или окажетесь в темнице. Делайте, как я говорю, и поскорее!

Дрого поклонился и вышел исполнять ее распоряжения. Обуреваемый гневом и чувством вины, он рычал на слуг, погоняя их. Паж получил затрещину за секундное промедление. Матильда прикрыла глаза и опустила голову. Казалось, вся ее жизнь состоит из ударов, пощечин и горькой ругани.

Во дворе для нее приготовили крепкого жеребца. Конь искоса взглянул на Матильду невозмутимым темным глазом. Его хвост ритмично мотался из стороны в сторону, отгоняя мух. Маленькая дочка конюха обвязывала его шлейку венком из ромашек и что-то напевала. В прошлом Матильда угощала девочку сладостями и теперь была встречена реверансом и широкой улыбкой, обнажившей пару дырок от недавно выпавших молочных зубов.

– Счастливого пути, госпожа, – прошепелявила девочка.

От доброго слова у Матильды защипало в глазах.

– Благослови тебя Господь, – прошептала она и отвернулась, чтобы скрыть набежавшие слезы.

Пока Дрого помогал ей взобраться на лошадь, Матильда чувствовала на себе любопытные взгляды. Кто-то смотрел на нее с сочувствием, кто-то с презрением. А одна из анжуйских придворных дам, Элис, злорадно улыбалась. Матильда отвела глаза от хищного лисьего лица и гибкой фигуры девушки. Если ей хочется забраться в постель к Жоффруа, путь открыт.

Дрого подоткнул шкуры, чтобы Матильде было обо что опереться.

– Я должен был быть рядом с вами, – пробормотал он. – Напрасно я отправился в церковь.

– Это ничего не изменило бы, – утомленно ответила Матильда. – Случилось то, что должно было случиться.

Взявшись за поводья, она собрала всю свою волю и, как только жеребец выехал со двора, выпрямила спину, чтобы покинуть Анжу с гордо поднятой головой. Она не знала, как справится с предстоящим путешествием, однако вкус свободы придавал ей веры в себя. Кортеж вынырнул из-под арки ворот. Все. Больше Жоффруа не будет бить и унижать ее. Больше не придется ей терпеть грубость и издевательства. Да, отцу нужен был этот брак для укрепления границ и осуществления его политических замыслов, но пусть найдет иной способ достичь этих целей, и у нее будет время подумать об этом. Сейчас же главная ее задача состоит в том, чтобы осилить отрезок пути до следующего поворота дороги, до следующего дерева, до следующего дома, и каждый из этих отрезков уводит ее все дальше и дальше от брака с Жоффруа Анжуйским.


Аделиза сидела в королевских покоях Виндзорского дворца и слушала, как ее капеллан Герман читает бестиарий, а сама тем временем трудилась над алтарной пеленой для Редингского аббатства.

– Послушайте о еже, – нараспев читал капеллан. – Вот что это за творение. Еж создан по подобию маленькой свиньи, с шипами, торчащими из кожи. Во время сбора винограда он взбирается на лозу, где зреют гроздья. Он знает, какие ягоды самые спелые, и сбивает их, после чего спускается на землю и ложится спиной на виноградины, а потом сворачивается клубком. И когда ягоды оказываются крепко насаженными на шипы, еж несет их домой, своим детям.

Удивительная картина, описанная этими словами, сначала заставила королеву рассмеяться, но потом она посерьезнела. Это нужно рассказывать малышам, и она легко могла представить, какими движениями его дополнить, но имелся в этой истории и религиозный смысл. Еж символизирует собой дьявола, который уносит прочь людские души.

Герман остановился, чтобы перевести дыхание, и в этот момент в комнату, черный как туча, ворвался Генрих. Он был на охоте, и его еще окружали едкие миазмы конского и мужского пота. Он даже не успел пригладить седые волосы, примятые шапкой, и они торчком стояли у него на голове. В кулаке король сжимал кусок пергамента. Аделиза явственно ощущала волны ярости, исходившие от него, как горячий пар.

– Дражайший господин мой, в чем дело? – Быстро отпустив Германа, она приблизилась к Генриху.

– Прочитайте сами, – проревел он и сунул ей пергамент. – Моя дочь в Руане. Анжуйский щенок расторг брак.

Супруга ахнула:

– Но почему? – Прочитав первые несколько строк, она в ужасе прикрыла рот рукой. – Боже милосердный, зачем он так поступил с ней? – В полном непонимании Аделиза посмотрела на короля.

– А теперь прочитайте вот это. – Он дал ей второе письмо. – Это из Анжу. Гонцы едва не столкнулись у ворот. Жоффруа пишет, что он отрекся от Матильды, потому что она своевольна, не слушается его и то и дело оскорбляет. – (Королева подавила недоверчивое восклицание.) – Он пишет, что больше не намерен это выносить и что, пока она не поймет своих ошибок и не согласится признать его власть, он ее обратно не примет.

Аделиза закусила губу:

– Матильде не нравился этот брак. По-моему, она все еще тоскует по тому положению, которое имела раньше.

– Это был ее долг: сделать все для сохранения брака с анжуйцем. И я требую, чтобы мои дети исполняли свой долг передо мной, поскольку они обязаны мне жизнью и всем, что у них есть. – Генрих в раздражении так сжал губы, что они превратились в тонкую линию на гневном лице. – От своего зятя я также жду понимания, в чем состоит его долг. Если Жоффруа не может справиться с собственной женой, то мужчина ли он вообще? – Тяжело дыша, Генрих забрал у супруги послания. – Я хочу, чтобы вы немедленно отправились в Нормандию.

– Я?! – в полном смятении воззрилась на него Аделиза.

– Не могу же я оставить Англию из-за этой глупости. У меня слишком много дел. Пока вы занимаетесь моей дочерью, я отправлю к Жоффруа послов. Прошу вас разузнать, что именно произошло, и сделать все, чтобы добиться примирения.

Супруга оробела, хотя постаралась не подать вида.

– Что, если у меня не получится? Что, если примирение между ними уже невозможно?

Король был непреклонен.

– Я доверяю вашим талантам, моя дорогая. Работа королевы – быть миротворцем, это одна из главных ее задач. А коли вы не смогли дать мне сына, то хотя бы попытайтесь вернуть дочь.

Аделиза вздрогнула, как от резкой боли. Слова мужа были равноценны удару.

– Как пожелаете, сир, – выговорила она, едва справляясь с головокружением. – Я велю, чтобы немедленно начали собирать вещи в дорогу. – И вопросительно глянула на Генриха. – Вы напишете ей?

– Да, сию же минуту.

Он потопал из покоев тяжелой от гнева и несгибаемой воли походкой. Королева Англии закрыла глаза и прижала пальцы к вискам. Потом она взяла себя в руки и принялась раздавать прислуге указания насчет багажа. Если занять ум практическими вопросами вроде того, что ей понадобится в дороге и сколько времени займет путешествие, если касаться только внешней стороны жизни, то тогда она справится.


Когда Аделиза, одетая для поездки, появилась во дворе, возле смирной кобылы ее уже поджидал Вилл Д’Обиньи. Лошадь была вычищена так, что бока блестели как шелковые. Рыцарь ласково поглаживал ей нос и что-то приговаривал. У Вилла на бедре висел меч, а подбитую мехом дорожную накидку скрепляла на плече круглая золотая брошь. Поскольку он, как и другие молодые рыцари при королевском дворе, представлял там отца, к тому же был человеком надежным и в данное время ничем другим не занятым, честь сопровождать королеву выпала ему. Его широкие скулы окрасил румянец, когда он поклонился ей и помог подняться в седло. Королева поблагодарила его любезно, но рассеянно; она почти не обратила на него внимания.

Вилл повернулся к своему жеребцу, и в этот момент во двор вышел Бриан Фицконт. Он заторопился к ним с крайне озабоченным лицом. Поклонившись Аделизе, Бриан выпрямился.

– Госпожа, я только что узнал от короля новости об императрице. Как это ужасно!

Его беспокойство кое-что напомнило Аделизе.

– Действительно, печальное известие, – согласилась она. – Вы хотели что-то сказать мне, милорд?

Ее тон был мягок, но в нем слышалось предупреждение. До свадьбы Матильды Аделиза иногда замечала, что между падчерицей и Брианом существует некая связь. Ничего явного, конечно, и ни разу не нарушили они правил приличия, тем не менее связь чувствовалась – что-то вроде мимолетного дуновения.

Бриан отступил на шаг и кивнул:

– Зная ваше доброе сердце, я прошу вас о милости: передайте императрице мои наилучшие пожелания и скажите ей, что я молюсь о ней.

– Мы все о ней молимся, – ответила королева, – но ваши слова я передам ей. – Она подобрала поводья. – Господин Д’Обиньи, я готова.

Вильгельм знаком скомандовал кавалькаде трогаться, и Аделиза все внимание направила на свою кобылу, так что больше не видела и не слышала Бриана Фицконта. Положение критическое и без того, чтобы искать осложнений.

Глава 13

Руан, сентябрь 1129 года


Увидев Матильду, Аделиза пришла в ужас.

Лицо падчерицы было расцвечено фиолетовыми и желтыми пятнами заживающих синяков, передвигалась она со скованностью и медлительностью старухи. Однако в ее глазах светился яростный вызов, и королева Англии припомнила однажды виденную ею дикую кошку, которую загнали в угол и которая, несмотря на страх и боль, продолжала сопротивляться.

– О, моя милая! – Все еще в накидке и сапогах для верховой езды, мачеха пересекла комнату и обняла Матильду. – Что же с вами было?

Падчерица напряглась в ее объятиях и тихо ойкнула, и тогда Аделиза отступила.

– Что-то не так?

– Ребра… – поморщилась Матильда. – Они еще не зажили.

– Ребра? – Аделиза смотрела на нее с возрастающей тревогой.

Матильда пожала плечами:

– Им досталось не больше, чем остальным частям моего тела.

Ее мачеха потеряла дар речи. У нее не укладывалось в голове, что Жоффруа Анжуйский мог сделать такое с Матильдой, тем не менее доказательство у нее перед глазами. И она не могла не чувствовать себя виноватой: ведь по просьбе Генриха старательно уговаривала падчерицу согласиться на брак.

– О, дорогая моя, – повторила она, и слезы полились по ее щекам.

Глаза Матильды оставались сухими.

– Догадываюсь, что вас прислал ко мне мой отец – хочет, чтобы вы образумили меня.

Она жестом пригласила мачеху садиться и сама опустилась на подбитую шкурами скамью, пристроив рядом трость с рукояткой из полированного агата. Слуги принесли душистой воды, чтобы Аделиза вымыла с дороги руки. С королевы сняли сапоги и надели ей на ноги изящные вышитые туфли. Ей поднесли вино и маленькие пирожки.

– Да, меня прислал ваш отец, но это не единственная причина. – Покинув свой стул, она подошла и села на скамью рядом с Матильдой так, что их колени соприкоснулись. – Я здесь, потому что волновалась о вас. И теперь волнуюсь еще больше. – Она взяла ладони падчерицы в свои. – На вас нет обручального кольца.

Матильда вздернула подбородок:

– Я не вернусь к нему.

Аделиза обернулась и велела придворным уйти – вежливым, но не допускающим возражений тоном.

– Не вернусь, – повторила Матильда, когда за последней камеристкой закрылась дверь.

В очаге плясал огонь, потрескивали дрова. Со стороны сцена могла показаться самой мирной: две женщины сидят за дружеской беседой. Однако Аделизе казалось, словно ее вот-вот подхватит и унесет злая буря. И как же ей поступить? Генрих приказал ей убедить дочь помириться с мужем, но она понятия не имеет, как приступить к этому и надо ли вообще это делать.

Аделиза заметила, как грубы и сухи руки Матильды – за ними не ухаживали, а ведь это так не похоже на ее падчерицу, которая всегда считала необходимым следить за собой и выглядеть наилучшим образом перед подданными. Аделиза достала из своего дорожного ларца склянку с мазью и сняла крышку. Женщин окутал тонкий травяной аромат. Положив себе на колени одну ладонь Матильды, она стала втирать в ее кожу содержимое склянки. С особым усердием Аделиза увлажняла трещинки между пальцами.

– Поговорите со мной, – мягко произнесла она. – Я не смогу вам помочь, если вы не расскажете мне все.

Матильда не отвечала. Мачеха подняла голову и увидела, что у падчерицы дрожит подбородок.

– Поплачьте, вам станет легче.

Матильда покачала головой.

– Больно плакать, – выдавила она натужным шепотом, но плотина уже была прорвана: из ее груди вырвался всхлип, потом еще один и еще – не столько плач, сколько болезненные рывки грудины, которые не приносили облегчения, и Матильде пришлось обхватить себя за ребра из страха, что их разорвет.

Мачеха приникла к ней в сочувственном объятии. У нее тоже вскипали слезы, но она старалась сдерживаться и не думать о том, в каком положении сама оказалась, зная, что не вынесет двойного бремени.

– Поговорите со мной, – повторила она и взяла салфетку со столика, чтобы Матильда промокнула глаза. – Иначе мне придется расспрашивать других, а они всей правды не откроют либо потому, что их она не устраивает, либо потому, что неизвестна им.

Матильда сглотнула ком в горле и заставила себя успокоиться. Поначалу говорить было трудно. Она не рассказывала об этом никому, кроме Ули и Эммы, хотя догадывалась, что сплетни разлетелись уже повсюду и что Аделиза наверняка слышала как минимум одну версию случившегося. А потому Матильда не представляла, как Аделиза воспримет ее историю, ведь при всей своей доброте и мягкости та была еще и супругой ее отца.

Матильда говорила тихо и медленно, и ей казалось, что ее слова повествуют о каком-то другом человеке или о ночном кошмаре, а не о том, что с ней было на самом деле. Ее синяки свидетельствовали, что все это правда, но разве такое возможно, ведь она императрица и дочь короля Англии!

Аделиза держала ее за руку и в немом потрясении, побледневшая, слушала печальную повесть о мучениях падчерицы.

– Мне все равно, – заключила Матильда, закончив. – Меня это больше не касается.

– Но это касается всех остальных, особенно вашего отца, – возразила Аделиза. – И я не думаю, что вам на самом деле все равно. Или вы уже не та женщина, которую я знала два года назад.

– Может, я действительно уже не та женщина, – сухо ответила Матильда. Она посмотрела на их сцепленные руки, и, когда заговорила вновь, ее голос смягчился, но не утратил решительности. – Я не могу вернуться. Знаю, вы хотите от меня примирения, только оно невозможно.

– Нужно время, чтобы боль прошла, я понимаю, – увещевала Аделиза, – еще рано что-то решать. Слишком много ошибок необходимо исправить. – Она заговорила громче, подойдя к главному. – Ваш отец сделает все, что в его силах, однако знайте: он не позволит расторгнуть этот брак.

Матильда убрала руку из ладоней мачехи.

– Я не поеду обратно к этому… этому самовлюбленному мальчишке, – отчеканила она.

– Может, если вы будете относиться к нему как к мужчине, он станет вести себя по-мужски.

Падчерица поднялась и отошла к окну.

– Вы не знаете, – прошептала она, стоя спиной к Аделизе. – Вам даже не представить… Мой отец никогда вас не бил, не ласкал на виду у баронов, не оставлял дверь опочивальни настежь, пока наслаждался вашим телом. А я должна позволять такое? – Она развернулась и указала на свои заживающие кровоподтеки. – Я должна приседать в реверансе, улыбаться и говорить: «Вы были правы, что избили меня, мой господин»? Когда я была супругой Генриха, со мной обращались почтительно, достойно, с уважением. Теперь же посмотрите на меня. Вы согласны оказаться на моем месте? Согласны?

Аделиза потерла виски.

– Если честно, то нет, – призналась она. – Давайте больше не будем говорить об этом сегодня вечером. Я хочу болтать с вами об обычных вещах и не хочу терять вашей дружбы… Пожалуйста. – Она протянула к Матильде руки в умоляющем жесте, со слезами на глазах, и Матильда смягчилась.

– Не надо, – попросила она дрогнувшим голосом, – а то я опять заплачу и затоплю слезами нас обеих. – Матильда вернулась на скамью и обняла мачеху. – Я очень рада видеть вас и тоже хочу побеседовать с вами о чем-нибудь приятном. Вы даже не представляете, как сильно я хочу этого.

– А я кое-что привезла вам из Англии, – вспомнила Аделиза, когда они разомкнули объятия. – Это принадлежит вам, и вам это нужно сейчас, как никогда. – Она отошла к своему дорожному ларцу и принесла оттуда расписной кожаный футляр, внутри которого лежала корона Матильды с сапфирами и золотыми цветами. – Я послала за ней в Рединг, – пояснила королева, вручая корону падчерице. – Она хранилась в алтаре под присмотром монахов, но мне показалось, что… нет, я точно знала, что должна привезти ее вам сюда.

У Матильды перехватило дыхание.

– Спасибо, – прошептала она и утерла со щеки дорожку слез. На этот раз они лились сами собой и приносили облегчение.

– Вы императрица, – сказала Аделиза. – И никто не сможет лишить вас этого. Никогда.


Ноябрьский день клонился к вечеру, и над голыми деревьями висело холодное алое небо, под копытами лошадей хрустел золотой гобелен последних листьев. Матильда и Аделиза ехали верхом по лесным тропинкам в Ле-Пети-Кевийи, одном из владений Генриха в окрестностях Руана.

Морозный воздух холодил легкие, и Матильда чувствовала себя живой и бодрой. За те дни, что она провела в Руане в покое и мирных занятиях, ее синяки исчезли, зажили раны и переломы. К ней возвращалось чувство собственного достоинства, она вновь хотела думать о будущем – о будущем, которого не было у ее младшего брата. Завтра будет отмечаться годовщина его гибели под Барфлёром, а этим вечером Матильда собиралась в храм ко всенощной, чтобы помолиться за упокой его души.

– Скоро мне придется возвращаться в Англию, – сказала Аделиза. – Я должна быть там к Рождеству. Этого ждет от меня ваш отец, есть и другие обязанности, хотя мне очень хотелось бы остаться с вами подольше. – Она глянула на падчерицу. – Вы точно не поедете со мной? Я была бы рада вашему обществу.

Матильда думала, что мачеха отправится в Англию гораздо раньше, возможно, к годовщине смерти Вильгельма, чтобы быть вместе с королем в этот скорбный день. Однако та решила, что останется в Руане, и за это Матильда была ей очень признательна. Пусть они разные, но их соединяла дружба, даже привязанность, и родственные узы. Матильда догадывалась, что Аделиза приехала не только чтобы поддержать ее, но и чтобы раздобыть для ее отца сведения и исполнить роль миротворца, но поскольку обе женщины хорошо знали друг друга, между ними существовало взаимопонимание.

– Отец справит Рождество в Вестминстере вместе с вами, – сказала Матильда. – Я сделаю то же в Руане. Тогда ни Англия, ни Нормандия не останутся без внимания нашего рода. Церковь и бароны станут привыкать ко мне как к представителю короля. – Она говорила с нажимом, поскольку понимала: потребуется убеждать в этом еще очень многих.

– Поступайте, как считаете нужным, – кивнула Аделиза, – но я буду скучать по вас.

И вдруг она ойкнула и натянула поводья, потому что мерин под ней споткнулся, захромав на заднюю ногу.

– Позвольте, госпожа.

Вилл Д’Обиньи, который возглавлял их эскорт из сержантов, соскочил со своего коня и спешно приблизился. Опытной рукой он провел по ноге мерина и приподнял ее.

– Камень в стрелке копыта, – объявил он и, вынув нож, ловко извлек застрявший там осколок. Копыто оказалось поцарапано острыми краями. – Ехать на мерине нельзя. – Вилл посмотрел на королеву. – Вам придется пересесть к кому-то из нас.

Аделиза на мгновение растерялась, но потом кивнула:

– Помогите мне спуститься.

Покраснев до кончиков ушей, Д’Обиньи исполнил ее просьбу. Затем он привязал мерина к подхвостнику своего коня и, не зная, куда девать глаза от смущения, подсадил Аделизу на серого красавца. Королева, сдержанная и корректная, поблагодарила его с холодной любезностью и выразила сочувствие травмированной лошади. Вильгельм убедился, что госпожа устроена должным образом, и взобрался в седло впереди нее. Его румянец стал еще гуще.

В Ле-Пети-Кевийи они возвратились, когда осенние сумерки окутали их серой шерстяной накидкой, а изо ртов уже вырывались облачка пара. Мысли Матильды обратились к Бриану Фицконту. Она припомнила, как на дороге в Руан он так же посадил ее позади себя, и по ее телу побежало тепло. Память о Бриане ныла, как старая рана зимой. Время и расстояние разлучили их, и это, возможно, только к лучшему, но тихая боль осталась. Матильда скучала по нему. А он писал ей письма, предлагал приехать, если будет в том необходимость. Она отвечала формальными фразами, не позволяя своим истинным чувствам коснуться пергамента.

Перед конюшнями Вильгельм Д’Обиньи помог королеве спуститься на землю и отправился лично заняться хромым мерином. Аделиза посмотрела ему вслед с признательностью и потом выкинула всякие мысли о нем из головы – у входа в дом стоял гонец с сумкой через плечо. Ему принесли попить в глиняной чашке, и он, утолив жажду, беседовал с лакеем. Увидев приближающихся женщин, гонец поспешно опустился на колено. Матильда узнала его. Абсалом из Винчестера был одним из самых быстрых слуг ее отца.

– Какие новости? – Знаком королева попросила его подняться.

Абсалом явно испытывал неловкость.

– Госпожа, я на пути в Англию, везу запечатанные письма от графа Анжуйского. Переночую здесь и утром поскачу дальше.

– Вам известно, о чем говорится в этих письмах? – спросила Матильда.

Абсалом откашлялся:

– Только в общих чертах, госпожа.

– И что же это? – Холодный ветер морозил ей лицо, но Матильда знала, что не сможет уйти, пока не узнает, о чем пишет Жоффруа. – Скажите мне.

– Граф Анжу пишет, что он обдумывает сложившееся положение… и рад вашему продолжительному визиту в Руан.

Матильда фыркнула. Надо же, он обдумывает положение!

– А я рада тому, что я не в Анжу, – заявила она. – К утру я приготовлю свои письма, чтобы вы передали их моему отцу. Зайдите ко мне перед тем, как отправитесь в путь.

– Хорошо, миледи.

Она пристально посмотрела на него:

– Как вам показался анжуйский двор?

Абсалом переминался с ноги на ногу:

– Ну… обычный двор… как любой другой, которым правит молодой господин. Много забав, много охоты, по вечерам лихое веселье…

Матильда поморщилась, вспомнив все это.

Гонец помолчал в нерешительности и добавил:

– Я скажу вам кое-что, потому что вы все равно скоро узнаете. Любовница графа понесла и ведет себя при дворе так, словно она графиня.

– Любовница? – переспросила Матильда.

– Ее имя – Элис из Анжера, госпожа. Она расхаживает по дворцу, держа руку на животе, и граф осыпает ее шелками и драгоценностями.

– Быстро же она заняла мое место, – презрительно заметила Матильда. – Пусть делает, что хочет. Они достойны друг друга.

Абсалома на этом отпустили, и он удалился в поисках еды и места для ночевки. Женщины проследовали в свои покои, чтобы приготовиться к службе в память об утонувшем принце.

– Нужно что-то делать! – воскликнула Аделиза, как только они остались вдвоем. – Это непристойно. У вашего отца есть любовницы, он большой любитель женщин. Но ни одной из них не позволено так вести себя, даже когда они рожают от него детей. – На последнем слове ее голос дрогнул, и мачеха подняла палец, не давая Матильде перебить ее. – И не убеждайте, что вам все равно, потому что это ложь. Вам не все равно, и это правильно, потому что опозорена ваша честь и ваше положение.

– Поверьте, это не важно, – наконец остановила ее Матильда. – Я уже говорила вам: к нему я не вернусь. Пусть сидит в своей конуре с потаскухами, сколько пожелает.


В Руанском соборе служили всенощную за упокой души брата Матильды, чьи останки уже девять лет лежали на дне бухты Барфлёр. Женщина поцеловала филигранный крест, который архиепископ поднес к ее губам. Она сама с трудом удерживает голову над волнами, плывя через бурное море к суше; но вот беда: где берег – неизвестно. Ее лодка потонула, когда умер Генрих, а что касается судна под управлением Жоффруа… Нет, она предпочтет утонуть. Это не спасение – то, что он ей предлагает.

Четки скользили между ее пальцами, словно гладкая холодная галька. Сбоку слышалось тихое бормотание мачехи и постукивание ее четок. Она тоже в открытом море? Перебирая бусины четок, считает, сколько месяцев и лет не смогла зачать? На щеках мачехи, как жемчужинки, поблескивали слезы, подсвеченные пламенем свечей. Утонувшие в слезах печали. Матильда опустила голову и закрыла глаза.

Глава 14

Анжер, июнь 1131 года


Жоффруа поморщился от крика своей годовалой дочери на руках няньки. У девочки были такие же, как у него, волосы – яркая, будто солнце, масса рыжих кудряшек. Зеленовато-карие глаза она унаследовала от матери, но сейчас они крепко зажмурены в сердитом реве. Малышку назвали Эммой в чести матери Элис, и она была презабавным существом, если не вопила.

Дочь будет полезна, когда придет время укреплять власть брачными союзами. Король Англии Генрих породил внебрачных дочерей больше, чем пальцев на руках, и всех выдал замуж с политической выгодой для себя. Да, байстрюки – это совсем неплохо.

Элис, вновь тяжелая, страшно огорчилась, родив ему дочь, и настаивала, что на этот раз в ее чреве растет мальчик. Последний месяц беременности она, как водится, проведет в постели в отдельных покоях, чему Жоффруа втайне радовался: ему хотелось отдохнуть от ее вздорных требований. Его терпение было на исходе, но, по крайней мере, плодовитость Элис доказывала силу его семени.

Сейчас она встала перед ним, поддерживая рукой свой объемный живот. На каждом ее пальце сверкали золотые кольца, а длинное платье волочилось далеко позади нее беззвучной декларацией высокого статуса.

– Вы не можете поехать сейчас в Компостелу, – протянула Элис.

Дело в том, что в последнее время Жоффруа подумывал о том, чтобы отправиться в паломничество.

Собор Святого Иакова в Компостеле был одним из самых почитаемых мест в христианском мире, но Жоффруа хотел поехать именно туда в пику своей супруге, для которой святой Иаков имел особое значение: Матильда тайком вывезла руку святого из имперской сокровищницы, а ее отец преподнес святыню Редингскому аббатству. Жоффруа сомневался в том, что святой Иаков сохранился нетронутым, но, с другой стороны, рассуждал он, для святого, который совершил чудесное перемещение из Иерусалима в Испанию, несколько утраченных костей ничего не меняли.

– Почему это? – нетерпеливо буркнул он. – До родов мы все равно не сможем видеться. Моей же душе будут полезны молитвы, а телу – движение.

– Сир, вам не следует уезжать, – заговорил один из его рыцарей по имени Энгельгер де Богун. – По крайней мере, до тех пор, пока у вас не появится законный наследник и до разрешения вопроса с вашей женой.

– Никто не смеет указывать, что я должен делать! – обозлился Жоффруа.

«Жена», – с горечью подумал он. Как ни странно, ему не хватало Матильды. В нем существовала потребность быть победителем, а отъезд супруги лишил его триумфа. Жоффруа мечтал покорить ее и носить на перчатке как прирученного ястреба. Он хотел, чтобы ему завидовали другие мужчины, видя, как императрица исполняет любые его желания и приказы. Элис ему наскучила, потому что была всего лишь глупой садовой птичкой, нацепившей на себя павлиньи перья, зато Матильда настоящая. И Жоффруа оказался в тупике. Настаивать на расторжении брака он не мог, потому что тогда настроит против себя Генриха Английского и потеряет королевство и герцогство, которые рассчитывал получить после смерти Генриха. Если он хочет власти, то должен принять сучку обратно.

Элис пролепетала льстивым голоском:

– Хотя бы дождитесь, когда родится ваш сын, милорд, или пошлите кого-нибудь другого вместо себя помолиться святому.

Жоффруа метнул на нее раздраженный взгляд и сжал губы. Дочка продолжала реветь, и, потеряв терпение, граф взмахом приказал няне унести ее. Когда женщина покидала комнату со своей извивающейся краснолицей подопечной, ей навстречу вошел лакей и поклонился господину:

– Сир, прибыл гонец из Англии с письмами от короля Генриха.

– Проводите его в мои покои, – распорядился Жоффруа. – Я поговорю с ним наедине.

– Сир. – Лакей снова поклонился и ушел.

Жоффруа щелкнул пальцами, подзывая любимого пса Бруина, и покинул придворных и разобиженную любовницу. В одиночестве он поднялся по лестнице на верхний этаж в свои покои, где обычно занимался делами. Пергаментные свитки и книги счетов теснились на открытых полках. На полу стоял книжный сундук, заполненный доверху томами религиозного и светского содержания. Перед мягкой скамьей удобно расположился пюпитр. Жоффруа любил эту комнату. Все в ней напоминало ему об отце, потому что раньше они часто работали здесь вместе, решая проблемы графства. Он даже повесил на крючок у двери старую мантию отца, чтобы казалось, будто тот где-то рядом.

Посланец Генриха привез письма, но устно его ничего не просили передать, помимо обязательных приветствий. Жоффруа отпустил его и уставился на скрепляющую пергамент печать Англии из коричневого воска с красно-зеленым плетеным шнуром. Наконец он взял со стола ножик для заточки перьев и взломал ее. У его ног собака плюхнулась на пол и со вздохом опустила голову на вытянутые передние лапы.

Начиналось письмо обычной формулировкой: Генрих, милостью Божьей король Англии и герцог Нормандии, приветствует тебя. Само послание, написанное рукой писца, состояло из перечня условий, которые должен выполнить Жоффруа для того, чтобы Матильда вернулась к нему. У Жоффруа засосало под ложечкой. Генрих не знает, чего просит, хотя ему следовало бы знать. Старик, думал Жоффруа, потакает любимой дочери и оттого поступает неразумно. Он перечитал письмо и снова не мог поверить тому, что видели его глаза.

Чтобы ей оказывали почет и должное уважение в ее дворцовых покоях, чтобы ей дали слуг, которых она сама выберет. Чтобы Элис из Анжера запретили появляться при дворе и в любом другом месте, где может пребывать императрица…

Жоффруа опустил кулаки по обе стороны пергамента.

– В своем графстве я буду поступать так, как сочту нужным! – зарычал он.

Чтобы императрица сама распоряжалась своей челядью. Чтобы ей было дозволено самой отправлять и получать любые письма…

От этих слов у него закололо сердце. Как он сможет доверять ей, если не будет знать, что она пишет?

Чтобы на людях, торжествах и публичных церемониях к императрице обращались уважительно. Чтобы повсюду ей выделяли отдельные покои и сопровождали дамы по ее выбору. И чтобы ты, Жоффруа, никоим образом, никогда не причинял ей никакого вреда, если только так не повелит церковный суд…

Жоффруа так сжал челюсти, что заболело все лицо.

И так продолжалось пункт за пунктом. Что Жоффруа отвечает за благополучие Матильды перед самим Генрихом, что к ней следует относиться как к дочери короля… Со своей стороны, Генрих проследит за тем, чтобы бароны вновь принесли Матильде клятву верности, а также внушит дочери, что она должна быть хорошей женой и подчиняться мужу.

И если все эти условия ты выполнишь, я буду счастлив иметь тебя своим зятем.

Жоффруа смял пергамент в кулаке и бросил комок в стену. Он-то не был счастлив, прочитав это послание. Подразумевалось, что король мудр, однако слова эти могли принадлежать только глупцу. Увы, этого глупца приходится слушаться.

Быстрым шагом Жоффруа вышел из своих покоев, потому что ему требовалось место, чтобы излить гнев. Бруин, вывалив язык, тут же побежал вслед за ним. Он был собакой, его вера и послушание не нуждались ни в каких условиях.

– Собака лучше, чем жена, – пробормотал Жоффруа и крикнул, чтобы оседлали его лошадь.

Быстрая скачка принесет ему ощущение свободы, пусть иллюзорное.


– Все решено, – известил Генрих, – ты возвращаешься к мужу. Он согласился исполнить все условия, которые я поставил ему от твоего имени.

Он вручил ей листы пергамента, что держал в кулаке, испещренном старческими пятнами.

У Матильды упало сердце. Здесь, в Руане, она провела счастливейшие дни с тех пор, как покинула Германию. Ее покои были удобны, духовную пищу она получала в аббатстве Ле-Бек. Здешние обитатели уважали ее, и жизнь текла гладко, без потрясений. Она молилась о том, чтобы брак признали недействительным, но теперь, когда Жоффруа доказал плодовитость своего семени, породив дочь, надежды на аннуляцию почти не оставалось.

Еще Матильда рассчитывала на то, что Жоффруа официально отречется от нее и сам попросит о том, чтобы их брак расторгли. Очевидно, он посчитал, что будет выгоднее сохранить их союз. Она перечитывала слова, составленные регламентированным языком писцов. Внизу висела печать Жоффруа с его портретом, выдавленным на воске. По крайней мере, у нее будет собственный мирок из приближенных и слуг, и это будут люди, которых подберет она сама, и все-таки выбор делает не она.

– Но возвращаешься не сразу, – уточнил отец. – Кое-кто из епископов и баронов жаловался, что клятва, которую они принесли тебе в Вестминстере, недействительна, потому что твой брак не согласовали с советом, как должно. Я хочу, чтобы до твоего отъезда в Анжу все заново поклялись тебе в верности. Ты поедешь со мной в Англию, и все пройдет по закону.

– Кто именно жаловался? – Но Матильда и сама догадывалась. – Солсбери?

Ее отец кивнул.

– Как и следовало ожидать, – бросил он. – А что бы он ни сказал, ему вторит епископ Илийский. И еще Галеран де Мелан должен принести клятву, поскольку теперь его освободили из тюрьмы.

Матильда заметила, что отец сжал кулаки. Он всегда опережал соперников на ход или два. Его первым оружием была дипломатия, но обычно он подкреплял ее угрозами и силой.

– А блуаская родня? – спросила Матильда. – Я слышала, вы дали кузену Генриху епископский престол Винчестера.

Король пожал плечами:

– Он способный распорядитель и хорошо послужит тебе, когда придет время. Стефан и Тибо – твои двоюродные братья, и жена Стефана приходится тебе кузиной. Подкармливая, мы заручаемся их поддержкой. Я не предвижу никаких трудностей с тем, чтобы уговорить их повторно поклясться тебе.

– Но сдержат ли они эту клятву? Вы сейчас заставите всех повторить присягу, но это только чтобы соблюсти закон. Или вы пытаетесь дважды связать людей обетом, поскольку боитесь, что они могут нарушить его?

Его лик потемнел.

– Никто не смеет обманывать меня! – отрезал Генрих. – Никто не нарушит слово, данное мне. – Костяшки его пальцев побелели, а тяжелым взглядом он дал понять дочери, что последняя фраза относится и к ней. – Ты родишь мне здоровых внуков, которые унаследуют от меня королевство и будут править под моим присмотром, а после под твоим и при поддержке родственников, если понадобится.

Матильда не спросила, что случится, если Господь распорядится иначе, так как знала, что этим только разозлит отца. Она поедет в Англию, и снова мужчины опустятся перед ней на колени и принесут ей клятву верности, что бы та для них ни значила, – короли, епископы, землевладельцы. А потом Матильда вернется к Жоффруа в захолустный анжуйский двор, от которого триста пятьдесят миль до Англии и сто двадцать миль до Руана. Если Господь распорядится иначе, что с ней станет?


Ее мантия полоскалась на ветру. Матильда гуляла вместе с Брианом Фицконтом по стене Нортгемптонского замка, разглядывая город, лежавший к западу от холма, на котором стояла крепость. Первые осенние ветры обрывали листья с деревьев, и река Нин под крепостной стеной рябила тусклыми оттенками серого и синего. Если ветер не стихнет, то морское путешествие на материк будет неприятным, но зато коротким. В ее покоях прислуга укладывала сундуки. Чувствуя себя загнанной в угол, Матильда решила подышать свежим воздухом.

Вновь бароны преклонили перед ней колени и поклялись принять ее как наследницу короля, и вновь она сомневалась в их искренности. Чувствуя, что клятвы даются вынужденно, Матильда принимала их с гордо поднятой головой и неприступным видом. Тех, кто хочет демонстрации величия, достойного короля, она не разочарует.

Бриан прислонился к частоколу.

– Клятвы принесены повторно, госпожа, – произнес он. – Однажды вы станете королевой.

Матильда промолчала. Со времени ее возвращения в Англию они мало общались – избегали друг друга из-за опасностей, случись им нарушить границы отношений господина и вассала. Бриан не упоминал о ее браке, да и что он мог сказать? Ему неизвестны были все подробности того, что сделал с Матильдой Жоффруа. Слухов ходило множество, но в Англии ее кровоподтеков никто не видел, и никто не видел, как она ползала, потому что не могла стоять. И в конечном счете Бриан тоже мужчина.

Она осознавала, что он стоит очень близко к ней. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы коснуться. Их накидки сплетались воедино в диком танце спаривания. Матильда рискнула поднять на Бриана взгляд. Его темные глаза безотрывно смотрели на реку, где рыбак вытащил на берег лодку и разбирал улов. Матильда проследила за линией его ключиц над воротом рубашки и крепкого, мужественного кадыка.

– Знаете, сколько раз я жалела, что не осталась в Германии?

– Я рад, что вы этого не сделали, – отозвался Бриан, не оборачиваясь.

Матильда слегка тряхнула головой. Она опечалилась. Глупо надеяться, что он поймет ее или поднимется выше своих желаний. Бриан заявляет, что рад, но она-то говорила о своих чувствах, а не о его.

Ее взгляд остановился на его руках: золотые кольца, длинные, красивой формы пальцы, чернильные пятна.

– Вы по-прежнему пачкаетесь чернилами, – сказала она.

Он оторвался от реки и с улыбкой повернул голову к Матильде.

– Мы с Робертом пересчитывали казну по просьбе вашего отца, а еще я записал кое-какие свои мысли по поводу данных клятв.

– Вот как? – Она приподняла брови.

– И все в вашу поддержку, – пояснил он. – Кто-то может сказать, что их клятвы недействительны, поскольку были даны женщине, но это отговорка. Любая клятва – женщине ли, мужчине – приносится перед Господом и потому обязательна. Сегодня было достаточно таких, кто мог бы при желании объединиться и отказаться давать клятву, но этого не случилось.

– Судя по вашим словам, вы как будто ожидаете, что некоторые бароны или епископы при случае готовы отступиться.

Бриан нахмурился:

– Среди нас много пройдох… И мы оба знаем, кто они, даже не называя имен.

– Да. – Она сузила глаза, обдумывая слова Фицконта. – В будущем мне придется набирать себе на службу людей из тех, кто собирался здесь сегодня. Но из Анжу мне трудно будет судить об их достоинствах и слабостях.

– Уверен, ваш муж не станет возражать против переписки, которая позволит вам быть в курсе событий, ведь это и в его интересах. Ваш отец и королева будут часто писать вам, как и граф Глостерский. И я тоже.

Она нетерпеливо оборвала его:

– Читать написанное кем-то – это одно, а судить самой – совсем другое. Моя мачеха так хорошо исполняет свою роль, что почти слилась с ней. Она ходит среди людей с улыбкой и милостивым словом, преклоняется перед моим отцом и добра к каждому, но какая часть из этого – искренна, а какая – лишь вынужденная видимость? А если взять моего отца, то сколько он готов скрыть или подменить ради собственных интересов? Я же хочу знать правду, как она есть.

– Нет необходимости набрасываться на каждое осложнение так, словно нужно силой и немедленно исправить его. Лед сам растает под солнечными лучами, как не растает в холодной ночи. Ваша мачеха знает это, вот что делает ее несравненным миротворцем.

Матильда глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

– Если люди будут верой и правдой служить мне, то я справедливо вознагражу их, но пусть мне говорят правду, а не обходят ее стороной, словно это чудовище, которое лучше не будить.

Бриан послал ей долгий взгляд, от которого у Матильды по телу пробежала дрожь. Всего лишь один небольшой шаг, и их руки соединятся, пальцы сплетутся.

Она сжала кулаки, чтобы устоять перед желанием прикоснуться к нему.

– Поддержите ли вы меня, когда я стану королевой? – спросила она. – Вы не считаете, что Англия превратится в посмешище, если на ее трон сядет женщина? Не покажется ли вам это нарушением естественного порядка?

Фицконт покачал головой:

– Я возрадуюсь.

– Тогда вы либо самый смелый человек из всех, кого я знаю, либо лжете мне.

– Я не смельчак и не лжец, – ответил он. Страстное томление не исчезло из его глаз. – Я слуга вашего отца и ваш слуга.

– Но мой отец для вас на первом месте.

– Потому что он король и он возвысил меня. Но если вы станете королевой, это будет означать, что его с нами больше нет.

Матильда сделала несколько шагов вдоль оборонительных укреплений, чувствуя, что не выдержит близости. На горизонте плавилось золото солнца.

– Да, отец дал вам высокое положение, женив на Мод из Уоллингфорда. – (Бриан кивнул, насторожившись.) – Сколько вам было тогда?

Он посмотрел себе под ноги:

– Не помню. Это было очень давно. Может, лет шестнадцать.

– А сколько было вашей жене?

У Фицконта осип голос.

– Она была старше меня в два раза, как вам известно, и вдова.

Из-за укреплений вырвался холодный вечерний ветер, и Матильда зябко поежилась.

– И что вы думали тогда, женясь на ней?

– Я же говорил: это было очень давно.

– Но такие вещи не забываются, и я хорошо знаю, как остра ваша память.

Бриан явно испытывал неловкость.

– Я был благодарен вашему отцу. Наследства и имения у меня не было, а Генрих воспитал меня при дворе и дал состояние. Что касается Мод, я всегда старался быть справедлив с ней, но этот брак, как и большинство других, заключался по расчету, а не по любви.

– А что, по-вашему, думала ваша жена, выходя замуж за такого юного мальчика?

Бриан вспыхнул:

– Никогда ее не спрашивал об этом. И зачем? Нас впрягли в одно ярмо – к худу ли, к добру, и наш долг – тянуть плуг в одну сторону. Мы делаем то, что нам велено.

– То, что нам велено, – повторила Матильда, дрожа от холода.

Утром ей тоже придется исполнить долг: вернуться к своему плугу и неподходящему партнеру.

– Вы станете королевой, – тихо произнес Бриан. – Великой королевой.

Она видела страсть в его глазах и радовалась тому, что отошла от него достаточно далеко.

– Но раньше я была императрицей. Мой отец не желает, чтобы я стала королевой. Он мечтает возвести на трон моих сыновей. Того же хочет Жоффруа, вот почему он попросил меня вернуться. Мужчины всегда забирают власть себе.

Бриан еще понизил голос:

– Вы не знаете, какой властью уже обладаете.

Матильде пришлось помолчать секунду, чтобы справиться с чувствами.

– Знаю, Бриан, – выговорила она и пошла к ступеням, стремясь укрыться в безопасности покоев.

По пути она корила себя за то, что назвала Фицконта по имени. В чем-то это было интимнее, чем прикосновение.

– Я буду служить вам до последней капли крови.

Эти слова долетели до нее с порывом ветра и прозвучали грозным предупреждением о грядущих трудных временах.

Глава 15

Лошский лес, Анжу, сентябрь 1131 года


Запыхавшийся Жоффруа натянул поводья, останавливая мокрого от пота жеребца, и похлопал его по гнедой шее. Потом огляделся, пытаясь определить, где оказался, но вокруг был только лес и ни одной тропы. Деревья высились, подобно колоннам собора, и сплетались кронами в бочарные своды. Медленно падали первые осенние листья рыжего и золотисто-зеленого цвета. В пылу погони за красавцем-оленем Жоффруа ускакал от остальных охотников и теперь потерял и оленя, и товарищей. Только Бруин оставался с ним, но, похоже, пес утратил след, потому что бегал кругами, принюхиваясь к земле.

Жоффруа наклонил голову и прислушался. Помимо шелеста листвы и резких криков сойки, вдалеке не слышно было ни звука. Жоффруа потянулся за своим охотничьим рогом и выругался, обнаружив, что тот оторвался от перевязи: во-первых, теперь ему не позвать помощь, а во-вторых, вырезанный из слоновой кости рог был очень ценным.

Он развернул коня обратно и стал искать тропу, не забывая прислушиваться, не зазвучат ли рожки других охотников. Но ничего не услышал, а многообещающая дорога обернулась оленьей тропой и только завела его еще глубже в чащу.

Раз, напрягая слух, он уловил звук далекого рога – увы, определить направление Жоффруа не смог, а звук больше не повторился.

Жоффруа был прагматиком и знал, что рано или поздно он найдет дорогу. Тем не менее он слегка встревожился, когда понял, что заблудился и оказался в одиночестве, без друзей. Ночью будет холодно, а у него не было с собой ни провизии, ни средств, чтобы развести огонь. Жоффруа повернул жеребца к закатному солнцу – по крайней мере, будет знать, в какую сторону двигается.

Спустя какое-то время он почуял запах дыма и вздохнул с облегчением, однако об осторожности не забыл. По мере продвижения запах усиливался, и наконец Жоффруа выехал на опушку, где угольщик устроил одну из своих куч. Дым в основном шел от костерка перед шалашом, на котором готовился ужин, но и от угольной кучи плавно поднимались белые завитки.

Угольщик почтительно поклонился Жоффруа, чье высокое звание бросалось в глаза, но не опустился на колени. На его запачканном сажей лице ярко сверкнули голубые глаза, кулак же крепко сжимал грабли.

– Как мне выбраться отсюда? – спросил Жоффруа. – Ты знаешь дорогу в Лош?

Угольщик облокотился на рукоятку граблей.

– Если бы не знал, то не смог бы продавать там уголь, верно? – ухмыльнулся он и принялся объяснять дорогу, в качестве ориентиров называя различные деревья: большой дуб, кривая липа, заросли орешника с заячьей норой в корнях.

Жоффруа нетерпеливо раздул ноздри.

– Проводи меня! – приказал он. – Твои объяснения не помогут человеку, не знающему этот лес.

– Господин, я не могу оставить тлеющую кучу без присмотра. Если ветер раздует огонь, весь уголь сгорит. – Угольщик махнул в сторону кучи. – А на что я тогда буду жить?

– Да заплачу я тебе за твой уголь! Заплачу столько, сколько ты зарабатываешь в месяц, покажи дорогу. Можешь сесть у меня за спиной.

Бедняк подумал немного и потом с решительным кивком отложил грабли и притащил скамейку, чтобы взобраться на жеребца Жоффруа.

– В эту сторону, – показал он направление грязной рукой.

Тропа петляла и вилась, словно змея, но угольщик уверенно находил путь с помощью неприметных деталей, известных только ему. Жоффруа стал понимать, что он чужак в собственной земле. Здесь, в этих лесах, власть у полунищего угольщика, потому что он обладает знанием.

– Что говорят среди народа о графе Анжу? – полюбопытствовал Жоффруа.

Его спутник пожал плечами:

– Не мне судить, господин, но если честно, то, по-моему, люди еще не знают, как к нему относиться. Он молод и пока не достиг зрелости. Поговаривают, что ему следует получше приглядывать за теми, кто ему служит, так как те склонны служить не ему, а своим интересам. Когда граф навещает свои замки, дворецкие забирают провизию у местного населения для того, чтобы кормить графа и его свиту, и обещают заплатить, да только никогда этого не делают. То же самое недавно случилось со мной и моим углем, но если пожаловаться, то тебя или изобьют, или посадят в тюрьму. Возможно, эти дворецкие думают, что они могут наживаться, пока их господин молод, но все то же самое происходило и при его отце.

Жоффруа хотелось сбросить грязного болтуна с лошади, а потом заковать в кандалы за дерзость. Однако он сдержался, поняв, что ему самому будет лучше, если его подданные будут довольны и в графстве воцарится справедливость. Юноша знал о том, что его тесть положил конец подобным злоупотреблениям среди своих придворных и что народ был ему за это очень благодарен. А главное, Генрих сумел полностью взять контроль над финансами, так что никто больше не мог набивать свои карманы за счет короля и его подданных. Да, этот угольщик груб и покрыт сажей, но говорит он отрезвляющие истины.

– А что еще ты слышал? – спросил Жоффруа.

К тому времени, когда показались башни замка в Лоше, у графа в голове сложилась ясная картина того, как народ относится к нему и его двору, и картина эта по большей части не радовала. У Жоффруа появилось много пищи для размышлений. А еще его очень позабавил этот проводник, звали которого, как оказалось, Тома Угольщик. Когда он наконец понял, что ехал на одной лошади с самим графом Анжуйским, то на лице его отразилось такое смятение, что Жоффруа расхохотался. Неменьшее потрясение испытали и домочадцы графа при виде того, с какой сомнительной личностью он разделил скакуна. К угольщикам всегда относились с подозрением. Они проводят свою жизнь в лесу, вдали от всех, и сами в одном шаге от изгоев и разбойников.

С поникшей головой угольщик упал на колени, но Жоффруа поднял его и, все еще хохоча, приказал слугам накормить Тома и дать лошадь, чтобы он мог добраться домой.

– Лучше бы осла, господин, – поправил графа Тома Угольщик. – За лошадью нужно много ходить, на выручку от угля ее не прокормишь. Да и люди станут мне завидовать. Так что если она не сдохнет, то ее украдут. А вот ослик и груз большой повезет, и мало кто на него позарится.

– Все, чего ты желаешь, – это осел?

– Да, господин.

Жоффруа усмехнулся:

– Вот она, народная мудрость. Может, стоит назначить тебя моим шутом.

Угольщик поднял на него умные голубые глаза:

– Я не дурак, господин.

– Это уж точно. Но разве тебе не хочется бросить жизнь угольщика ради жизни при дворе? Не хочется носить красивые одежды, спать на тюфяке из перьев, знать, что твоя жена и дети хорошо накормлены? Мне кажется, этого должен желать по-настоящему мудрый человек.

Угольщик наморщил лоб, соображая.

– Да, было бы неплохо, – признал он. – Но тогда я перестану быть собой. Я превращусь во что-то большее, чем простой угольщик, а это совсем не мудро, господин.

В конце концов Жоффруа отослал Тома восвояси с ослом, нагруженным едой, и с обещанием купить весь уголь, который будет у него на продажу. Глядя вслед бедняку, довольному собой, ослом и судьбой, Жоффруа почувствовал укол зависти.

– Господин, – обратился к нему с поклоном камердинер. – Пока вас не было, прибыла ваша супруга. Она устраивается в угловых покоях западной башни.

У Жоффруа разом испортилось настроение. И ведь знал, что Матильда должна была вот-вот приехать. Он и на охоту поехал, потому что хотел последний раз глотнуть настоящей свободы. Юноша отпустил слугу коротким взмахом руки и, пощипывая себя за верхнюю губу, посмотрел на дорогу, по которой ушел угольщик со своим новым осликом. Возможно, сегодняшнее злоключение в лесу было знамением. Беседа с лесным обитателем на пути в Лош заставила Жоффруа на многое взглянуть в новом свете.


Матильда мерила шагами покои, в которых устроили ее слуги Жоффруа. К ее приезду готовились, но последние мелочи вроде разведения огня, нагревания воды для умывания и накрывания на стол привели к настоящему переполоху. Теперь все ушли, кроме ее собственных домочадцев. Жоффруа, как ей сообщили, был на охоте, и Матильда обрадовалась этому, ведь у нее появилось время собраться с мыслями. Ей по-прежнему казалось, что она напрасно приехала сюда. Несмотря на письма отца и строгие условия, которые обеспечивали ее благополучие, Матильде было тревожно. А в Англии, пользуясь ее отсутствием, ее противники наверняка решат вопрос с наследованием трона в свою пользу. И наконец, даже с большим количеством слуг она чувствовала себя одинокой.

Дрого с Матильдой не приехал. Он принял постриг и стал монахом в аббатстве Премонтре. Его заменили другие, но это были люди ее отца, а не ее рыцари.

По крайней мере, во дворце не было ни Элис и ни единого следа ее пребывания здесь, хотя прямых вопросов о ней Матильда не задавала.

Слуги Жоффруа проводили ее в покои, обеспечили всем необходимым, но в остальном сторонились ее. Матильде казалось, что она очутилась внутри золоченой клетки, только непонятно было: эта клетка защищает ее или держит в неволе до тех пор, пока не придет время вовсе избавиться от ненавистной жены.

Неожиданно дверь распахнулась, напугав Матильду, и вошел Жоффруа, энергичный, как молодой лев, с золотисто-рыжей массой спутанных ветром кудрей, сверкая зеленовато-синими глазами. За время их разлуки он вырос и стал шире в плечах; мягкие подростковые черты затвердели в точеные линии созревающей мужественности. От его красоты захватывало дух. И Матильда ненавидела и боялась его.

– Госпожа супруга, добро пожаловать домой. – Он отвесил ей шутливый поклон.

Тело Матильды отозвалось отвратительным смешением возбуждения и робости. Она уже готовилась бороться с ним не на жизнь, а на смерть. Если он снова поднимет на нее руку, один из них умрет.

– Надеюсь, в этих покоях вам удобно. – Жоффруа огляделся, по-хозяйски уперев руки в бедра.

– Благодарю, милорд, удобно – вернее, станет удобно, когда мои люди закончат обустройство. – Ее слуги опустились на колени при появлении графа; знаком она велела им подняться и продолжить работу.

Его челюсти сжались, но в глазах промелькнула искра веселья.

– Самому странно это говорить, но я скучал по вас, – сказал Жоффруа. – Как же мне не хватало ледяных взглядов! Кроме вас, никто не вгоняет меня в дрожь одним суровым словом.

Матильда проговорила со всем возможным презрением, какое испытывала к мужу:

– Я бы добилась расторжения брака, будь это возможно.

– Дражайшая супруга, я и сам этого хотел. – Он искоса глянул на слуг. – Но коли этому не бывать и нам обоим придется нести свой крест, не обсудить ли нам кое-что?

– Сейчас? – Ею все больше овладевал страх.

– Почему нет? Чем раньше, тем лучше. – Он поднял было руку, но остановился и развернул ее ладонью к Матильде. – Вы не отпустите прислугу?

В его голосе слышалось раздражение, но Жоффруа явно старался соблюсти условия их воссоединения: если не дух, то, по крайней мере, букву. И пока трудно было предугадать, как бы он поступил, получив отказ.

– Оставьте нас, – приказала она слугам, – но будьте рядом. Я позову вас, если будет нужно.

Муж ее при этих словах фыркнул, но в лице Матильды ничто не дрогнуло.

Пока слуги один за другим покидали комнату, они с Жоффруа сцепились взглядами, как два противника перед сражением. Упала щеколда, и настала тишина, только потрескивали сухие бревна в очаге, облизываемые языками пламени. Потом Жоффруа пересек разделяющее его и жену пространство, положил руку ей на талию и привлек к себе.

– Я правда скучал по вас. И правда то, что я подумывал о расторжении нашего брака. Зачем мне жена, которая наполняет мою чашу уксусом?

– Затем, что есть и плюсы? – с издевкой предложила она ответ. – Затем, что этот брак делает вас мужем вдовствующей императрицы и будущей королевы? Затем, что он дает вам власть и положение, которых вы иначе никогда бы не получили? Затем, что вы хотите Нормандию, а без меня вам ее не добыть…

Жоффруа крепче сдавил Матильду. Они оба тяжело дышали от ярости и страсти. Ее лоно сочилось желанием. Как давно с ней случалось это в последний раз! Невзирая на всю ее неприязнь, даже ненависть к Жоффруа, невзирая на то, что он сделал с ней, физическое влечение между ними по-прежнему оставалось непреодолимой силой.

– О, все это так, жена, я не спорю, – проговорил Жоффруа. – Но и для вас, хотите вы это признавать или нет, плюсы есть.

Жоффруа прижался к ней так, чтобы Матильда в полной мере ощутила, как сильно он возбужден. Между поцелуями он подвел ее к только что застеленной кровати и там насладился ею не спеша и всласть: стянул с нее нижнее белье, осыпал поцелуями ноги от ступни до самого верха, ласкал ее лобковый бугорок до тех пор, пока Матильда не застонала. Потом он опустился на нее всем телом и вошел в ее лоно, слился с ней бедрами, двигаясь медленно, мощно, не торопясь, и наконец Матильда заметалась под ним, снедаемая желанием. И только тогда он довел ее до конца и понаблюдал, как она содрогается в оргазме, после чего сам отдался катарсису блаженства.

Матильда закрыла глаза, дожидаясь, когда угаснут в теле мерцающие искры наслаждения. Теперь бы расслабиться в восхитительной неге, однако нервы у нее были взвинчены. Она не успела вставить прокладку из мха, и ей оставалось только успокаивать себя тем, что со дня на день она ожидала регулов, так что вряд ли соитие увенчается зачатием. Выбравшись из-под Жоффруа, Матильда поднялась с постели и начала одеваться.

Жоффруа тяжелым взглядом наблюдал за тем, как она, сидя на низком табурете, занялась растрепанными волосами. Он вкусил вожделенный плод, но удовлетворения не получил: Матильда, как прежде, ускользала от него.

– Вы хотите «обсудить» еще что-нибудь перед тем, как я позову слуг обратно? – спросила она.

Он сел на кровати, потемнев лицом.

– Нет, потому что ваш отец все подробно описал в своем письме, как и я в ответном послании ему. И как видите, я держу слово.

Матильда ожесточенно перебирала пальцами, заново плетя косы.

– Пока да, но надо смотреть, что будет дальше.

– Это верно для обеих сторон, жена, – парировал Жоффруа. – От вас я жду повиновения.

– Что с Элис? Как вы с ней поступили? – перешла в атаку Матильда.

Ответом ей была тишина. Матильда обернулась к кровати и успела заметить боль на лице графа, прежде чем он справился с чувствами. Приняв равнодушный вид, Жоффруа стал натягивать брэ.

– Можете не беспокоиться насчет нее. Элис умерла.

Новость на мгновение оглушила Матильду. Она хотела сказать, что рада, однако чувствовала совсем иное. За потрясением последовала тревога. Где предел того, на что способен ее муж?

– От чего? – Матильда надеялась, что голос не выдал ее мыслей.

– Молочная лихорадка вскоре после рождения сына. Вот ее чрево легко было наполнить. От нее у меня также есть дочь, и оба ребенка будут воспитываться при мне. Насколько я помню, ваш отец ничего об этом не говорил, и менять свое решение я не намерен.

Матильда осенила себя крестом.

– Упокой Господи ее душу, – пробормотала она, убежденная, что это Жоффруа так или иначе погубил любовницу.

Он встал:

– Думаю, вы согласны, что я осознал и исправил свои ошибки. А вы, жена? Вы будете выказывать мне уважение?

– Буду – в той же мере, в какой вы сами будете выказывать мне уважение.

– На том и порешим, и да будет наш брак благословен и плодовит, – хмуро заключил он и ушел.

Когда дверь за ним закрылась, Матильда с облегчением перевела дух. Спустя минуту она распростерлась ниц перед своим домашним алтарем, моля Всевышнего дать ей силы, чтобы вынести выпавшие на ее долю испытания и хотя бы на людях играть положенную ей роль.

После молитвы она посидела немного, чтобы успокоиться, и потом позвала слуг – им пора было заканчивать работу. В тишине служанки поменяли простыни и аккуратно заправили смятую кровать. Матильда набросила мантию, кликнула Ули и вышла на крепостную стену, чтобы посмотреть на город и лесистые окрестности. Куда-то вдаль вела дорога, по ней шли люди, и среди них Матильда разглядела человека с нагруженным поклажей ослом.

В последний раз она вот так же стояла на парапете замковой стены в Нортгемптоне с Брианом Фицконтом. При мысли о том, как хорошо было бы, пойди ее жизнь иным путем, Матильду охватила безысходная грусть, но она немедленно одернула себя. Какой смысл тосковать о путях, что остались в стороне или не существовали вовсе? Надо сосредоточиться на той дороге, по которой она сейчас идет.

С приближением вечера небо потемнело, западный ветер пригнал тучи, и на лицо Матильды посыпались мелкие капли дождя. Обратно в свои покои она пошла другим коридором и по пути миновала комнатку в толще стены, где сидели две женщины. Одна кормила младенца пышной белой грудью, видной через разрез в платье. Вторая опустилась на колени перед крошечной девочкой, точной копией Жоффруа – с такими же огненными кудрями и упрямым подбородком. Она складывала одну в другую деревянные чашки и без умолку тараторила.

При виде Матильды обе женщины торопливо вскочили и поклонились, причем кормилице пришлось вырвать грудь из жадного ротика младенца.

– Это дети графа? – спросила Матильда.

– Да, госпожа. – Кормилица опустила глаза на своего подопечного.

– Как их зовут?

– Имя малыша – Гамелин, а это – Эмма, его сестра.

Голос женщины звенел тревогой.

– Не бойтесь, – сказала ей Матильда. – Я не преследую невинных.

Она покинула комнатку в глубокой задумчивости. Эти дети были доказательством того, что семя Жоффруа жизнеспособно. Они вырастут и продолжат род отца так же, как продолжают род Генриха его многочисленные внебрачные отпрыски. Если бы Матильда не принимала мер предосторожности и при иных обстоятельствах этих детей могла бы родить она. Но в Германии Матильда едва не умерла, разрешаясь от своего мертворожденного сына. Боль и скорбь той трагедии жили в ее душе незаживающей раной, и на всю жизнь остался у нее страх перед родами. Ради Генриха она готова была погибнуть, рожая ему в крови и мучениях наследника, но к Жоффруа подобной преданности не питала. Тем не менее встреча с малышами наполнила ее горьким томлением по несбывшемуся.

Глава 16

Ле-Ман, Анжу, июнь 1132 года


Стоя в покоях Жоффруа, Матильда поджала губы, читая письмо, прибывшее из Англии от ее отца.

– Ну? – выгнул брови Жоффруа.

– Он пишет, что еще думает, – ответила она, вся во власти сердитого разочарования.

Матильда чувствовала себя обманутой. Она обратилась к отцу с просьбой вручить ей ключи от замков Аржантан, Монтобан, Эгзем и Домфрон в Южной Нормандии, которые были обещаны ей как часть приданого, но он отказывался. Для Матильды это было словно пощечина.

– Тут не о чем думать, – взорвался Жоффруа. – Просто старый паук хочет удержать все в своих руках, он никому не отдаст ни капли власти. То же самое было, когда моя сестра стала вдовой вашего брата. Ваш отец отказался вернуть ей приданое. Бросил все в свой огромный живот, и так там оно и осталось. Когда он умрет, все станут рвать его на части, чтобы вернуть свою долю.

Матильда содрогнулась от нарисованного им образа.

– Он всегда был таким. Моя мачеха говорит, что нам следует быть более терпеливыми. Она сделает для нас все, что сможет. – Матильда не уточнила, что, по словам Аделизы, Генрих не имеет намерения что-либо отдавать им с Жоффруа, пока они не обзавелись наследником.

– Ее он не послушает, – отмахнулся граф. – У нее нет такой власти над ним. Аделиза – пустышка. Ваш отец вообще не обращает внимания на человека, если только тот не пляшет под его дудку, а очень мало кто знает, что за песню играет Генрих, поскольку у него то одно на уме, то другое, а ноты он никому не показывает. Ваш отец заставил своих баронов поклясться вам в верности как будущей королеве, но не заблуждайтесь: у него есть и другие планы.

Возразить на это было нечего: муж прав. Она не может доверять отцу, особенно после того, как он отказался отдать ей обещанные замки. Только кому же ей теперь верить, если не отцу? Жоффруа?

Во многом ее интересы совпадают с интересами супруга, но и ему она не доверяет. Ее брат Роберт мог бы заступиться за нее – он лучше других знает, что на уме у Генриха. И Бриан мог бы, если бы счел ее дело правым, хотя и глубоко предан королю. Но Роберт и Бриан далеко, а ее единственное оружие – письменное слово, эффект от которого не больше, чем от плевка в океан.

Она повернулась, намереваясь отправиться в свои покои, но Жоффруа поймал ее за руку:

– Может, Генрих смягчится, если мы подарим ему наследника?

Матильда уперлась в его грудь ладонями.

– Не сейчас, – нахмурилась она. – У меня много дел.

– Не знаю более важного, чем рождение потомства, – заявил Жоффруа. – Если я прошу вас исполнить супружеские обязанности, вы должны повиноваться.

Сначала Матильда оставалась неподвижной в его объятиях, но, когда он принялся целовать ее, она подавила раздражение и отдалась ощущениям.

Жоффруа знал, как возбудить ее, и удовольствие бывало гораздо острее, если она злилась на него. Не прекращая поцелуи, он подвел жену к кровати. В ней стало просыпаться желание. Матильда почувствовала его руку на своем бедре, потом между ног – он гладил, тер, исследовал. И вдруг прошипел сквозь зубы совсем не страстным тоном:

– Что это?

Отодвинувшись, он показал ей свою находку – комочек мха, который она привычно поместила с утра во влагалище. Ей оставалось только молча смотреть на мужа. В ее душе смешались страх, злость на то, что ее секрет раскрыт, и, как ни странно, облегчение.

– Ничего, – наконец выдавила она. – Одна из наших женских штучек.

– Женских штучек? – повторил Жоффруа. – Не пытайтесь обмануть меня!

– Это защитное средство для тех, у кого чувствительное лоно.

– Я же знаю, что это! – рявкнул Жоффруа. – Так шлюхи избегают зачатия, правильно? Я слышал о таком, но не думал, что вы способны на подобную низость!

Он брезгливо отшвырнул мох в угол комнаты. Матильда сжалась и молча ждала удара. За такой проступок он наверняка изобьет ее. Или даже убьет, и возможно, это и к лучшему. А может, на этот раз он наконец добьется расторжения брака.

– Почему? – прорычал Жоффруа и, вскочив на нее, схватил за шею. – Почему вы сделали это? Назло мне? Неужели вы настолько ненавидите меня, что готовы лишить наследника? И вы думаете, Господь простит вас за это? Кто научил вас, ваша мачеха? Не потому ли сама она бесплодна? Значит, и она тоже лживая сучка?

– Нет! – выдавила Матильда, едва дыша под его рукой. – Аделиза ничего об этом не знает! Я сама все придумала!

Нет – и да, потому что она действительно сделала так назло Жоффруа и в надежде на разрыв брака, но не признаваться же в этом, когда его рука сжимает ей горло, а самого его трясет от безумной ярости. И у нее имелась еще одна причина – та, при мысли о которой глаза ее наполнились слезами.

– Я… Мой первый ребенок… Он был… – Говорила она с огромным трудом. – Роды были тяжелыми, и я чуть не умерла… Я не вынесла бы такого еще раз…

Он убрал руку и уткнулся лицом ей в плечо. Матильда чувствовала, как напряжено его тело, как бьется его сердце.

– Ваш первый муж был стариком, – наконец сказал он. – А я молод, у меня сильное семя, хоть вы не давали ему почвы прорасти. Если на то воля Господня, чтобы вы умерли в родах, так тому и быть, но у меня будут сыновья от вас. Вы не лишите меня этого права.

Он отбросил ее юбки и вошел в нее быстрым, резким ударом.

– Вы родите мне сына.

Потом Жоффруа закончил и лег рядом, тяжело дыша. Матильда молча смотрела на балдахин над кроватью. Ей не было больно во время соития, потому что она была готова, но удовольствия не получила. Значит ли это, что на этот раз все обойдется? Значит ли это, что ее семя не вышло и не смешалось с его семенем? Теперь, когда Жоффруа открыл ее секрет, она осталась без защиты. Это сражение Матильда проиграла и должна готовиться к следующему. Если она все-таки понесет, то рискует умереть при родах, но, по крайней мере, это почетная смерть, и во время беременности муж не посмеет к ней прикасаться. Уже хорошо.

Он перекатился на спину и приподнялся.

– Снимайте-ка одежду, – велел ей муж с хищным блеском в глазах.

– Что? – неприятно удивилась она.

Жоффруа махнул рукой в сторону распахнутых ставень.

– За окном льет как из ведра. Для супругов нет лучшего способа провести дождливый день, чем посвятить его обсуждению будущей политики и вопросам управления!


Аделиза склонилась к последнему прокаженному в очереди, что выстроилась перед лепрозорием при женском монастыре в Уилтоне, и вложила в перевязанную руку буханку хлеба. Тот поклонился и поблагодарил ее. На его плечах висела накидка из прочной ткани с красивой бронзовой пряжкой, у него появилась новая рубаха, штаны и башмаки, и все от щедрот королевы. А теперь еще и хлеб, а на козлах перед дверью его дожидался кувшин хорошего эля.

С самого открытия лепрозория при Уилтонском монастыре Аделиза стала его попечительницей и из собственных средств оплачивала новые койки, уход и одежду для пациентов, страдающих от тяжелого заболевания. Ее предшественница на троне, первая жена короля Генриха, прославилась тем, что мыла прокаженным ступни, целовала язвы и осушала собственными волосами. Такая святость осталась для Аделизы недосягаемой, но она считала, что для несчастных лучше, если их обеспечат одеждой и едой, дадут им крышу над головой и помолятся об их выздоровлении.

Исполнив долг, она отобедала с настоятельницей в Уилтоне, а затем удалилась на покой в гостевой дом. Монастырь стал для нее духовным убежищем от мирских неприятностей. У Генриха была в самом разгаре связь с новой любовницей, грудастой белобрысой сестрой Галерана де Мелана, и Аделиза предпочла навестить Фагглстоун со своими дамами и там дождаться, когда страсти улягутся. Генрих заполучит Изабеллу де Бомон, она ему быстро надоест, и он обратит внимание на кого-нибудь другого. Всегда так было.

Королева села на стул под окном и стала разглядывать монастырские строения. Иногда Аделизе снилось, будто она ходит в рясе, с распятием на груди и открытым молитвенником в руках, и было ей во сне бесконечно грустно, но и спокойно тоже.

Как обычно, в поездке ее эскорт возглавлял Вилл Д’Обиньи. Она услышала, как он говорит во дворе с кем-то из солдат, а потом входит в дом. За ним по пятам следовал маленький черно-белый терьер по кличке Сержант. Вильгельм посмотрел на королеву, поклонился ей, но не приблизился, и она была благодарна ему за это, потому что сейчас ей хотелось побыть одной, к тому же надо было прочитать письмо.

Пока она занималась больными в лепрозории, прибыл гонец с посланием от Матильды. Аделиза решила сначала закончить дела и отложить чтение, поскольку письмо Матильды было для нее редким подарком и она хотела насладиться им не спеша и без помех. И вот теперь, предвкушая удовольствие, Аделиза сломала печать, развернула свиток и начала читать. Через несколько мгновений она негромко ахнула и выпрямилась на стуле, прижав руку к плоскому животу. Матильда писала, что понесла и что роды ожидаются в начале весны. На глазах Аделизы показались слезы.

Она радовалась за приемную дочь, но горевала о своей судьбе. На мгновение ей показалось ужасно несправедливым, что Матильда забеременела, а она остается бездетной. Поняв, что завидует, Аделиза устыдилась.

– Я так счастлива, что Господь благословил вас ребенком, – произнесла она вслух, чтобы изгнать все негативные эмоции, охватившие ее душу.

– Госпожа, вам нездоровится? – спросила Юлиана, одна из ее придворных дам. – Не хотите ли чего-нибудь?

Аделиза качнула головой.

– Нет, – сказала она и махнула камеристке. – Я позову, если будет надо.

Юлиана ушла с встревоженным видом, но Аделиза не заметила этого, поглощенная своими мыслями. Генрих придет в восторг. Наконец-то его планы воплощаются в жизнь. Она знала, что он подбирает и других кандидатов на трон, так как месяц за месяцем из Анжу не приходило долгожданного известия. Он заставил баронов заново присягнуть Матильде, но, по своему обыкновению, разложил яйца по разным корзинам – на тот случай, если дочь окажется бесплодной, как и жена. Аделиза закусила губу.

Она приехала в Уилтон, чтобы исполнить свои обязательства перед лепрозорием и найти душевный покой. Новость Матильды прекрасна; вот на этом и надо сосредоточиться, убеждала себя Аделиза, и необходимо поскорее написать полный любви и поздравлений ответ. И все-таки тонкая, серая вуаль грусти, окутавшая ее, не исчезала.


Матильда закрыла глаза, ухватилась за руки повитух и стала тужиться. Очередные схватки скрутили ее тело болью. Она хорошо знала это ощущение, потому что в Шпайере роды, едва не убившие ее, длились два дня. И сейчас ее терзал страх, но она скрывала его от всех. Во время беременности Матильда перечитала все книги и научные труды по деторождению, которые только смогла выпросить у лекарей и священников, изучила трактаты «О болезнях женщин», «О состояниях женщин» и «О лечении женщин». Она должна знать столько же, сколько знают ее врачи, потому что такое знание может помочь ей выжить. Опытный воин не пойдет в бой без доспехов. Если она собирается родить ребенка и не умереть, то надо готовиться. В тот день, когда Жоффруа обнаружил мох в ее влагалище, Матильде пришлось перестроиться и изменить стратегию. Этот ребенок – при условии, что он родится живым, – будет наследником Анжу, Нормандии и Англии, и она решила стараться изо всех сил.

В последнем триместре она ела только легкую пищу: яйца, мясо кур и куропаток, много рыбы. Матильда часто принимала ванны в душистой воде и умягчала кожу фиалковым маслом. Приняв неизбежность беременности, она сделала все от нее зависящее, чтобы ничто не мешало плоду в ее теле расти и развиваться. Остальное же – в руках Господа.

Роды начались рано утром, а теперь уже перевалило за полдень. Матильда знала, что за дверью мечется Жоффруа, сам не свой от тревоги. Он то и дело присылал слугу, чтобы узнать, как идет дело. Разумеется, она понимала: граф беспокоится не о ней, а о благополучном рождении его ребенка.

Вся нижняя половина тела болела так, будто ее мнет и ломает гигантский кулак. А малыш, думала Матильда, каково ему приходится на пути в жизнь?

Снова постучался слуга Жоффруа. Она зажмурилась еще крепче. Надо выдержать, билась мысль в ее голове, и Матильда тужилась, тужилась, тужилась. Сквозь пелену боли она услышала, как повитуха говорит посланцу графа: малыш вот-вот родится, в течение часа, если все пойдет хорошо.

Матильда открыла глаза и издала хриплый смешок.

– Он боится, что я рожу девочку, – выговорила она. – Только об этом и твердил все время, пока я была беременна. Думает, будто я специально это сделаю, чтобы досадить ему и моему отцу. Вот бы и правда оказалась девочка, поделом им обоим! – Опять начались схватки, и ей пришлось подавить стон. – В книгах написано, что женщина – это сосуд, в который мужчина помещает свое семя, так почему за пол ребенка всегда винят женщину?

– Иногда женское семя сильнее, чем семя мужчины, и тогда рождается девочка, – сказала старшая повитуха. – Так говорят.

– В таком случае все мои дети будут девочками! – пропыхтела Матильда.

При следующих схватках из родового канала показалась головка, а за ней – крошечные плечики и сложенные ручки. Матильда опять зажмурилась, натужилась, и вот между ее разведенных ног скользнуло что-то теплое и мягкое.

– Мальчик! – Повитуха улыбалась во весь рот. – Госпожа, у вас сын, и он прелестный!

Писклявый крик заполнил покои. Женщина поднесла вопящего, в родовой слизи ребеночка к матери. Никакой материнской любви в тот момент Матильда не почувствовала, только удовлетворение оттого, что дело сделано, и облегчение – на этот раз у нее родился живой младенец, здоровый и громкоголосый. Вот что заставило ее всхлипнуть.

Две женщины перерезали пуповину и унесли малыша купать в теплой воде, а две другие остались с Матильдой, чтобы заняться последом. Она же так устала, что трудно было набрать сил на то, чтобы исторгнуть темную, похожую на печень массу, однако она справилась. Потом женщины устроили ее поудобнее, убрали соломенную подстилку, на которой она рожала, положили между ног мягкое тряпье, чтобы впиталась кровь, и накрыли ее чистыми простынями. Матильда выпила несколько глотков горячего вина с целительными травами и закрыла глаза. Сбоку донесся плеск воды – ребенка выкупали и вынули из большой стеклянной чаши, и старшая повитуха, нежно воркуя, запеленала его.

Безмятежный покой нарушила суматоха в дверях. В комнату ворвался Жоффруа.

– Где ребенок? – крикнул он. – Дайте мне посмотреть! Где мой сын?

Повитухи заахали, зашикали на шумное вторжение, но Жоффруа и не слышал их. Широкими шагами он подошел к только что запеленутому ребенку, уложенному на подогретые у камина одеяла.

– Разверните его, – велел граф. – Я должен собственными глазами убедиться в том, что это мальчик.

Превозмогая слабость, Матильда приподняла голову.

– Какой мне смысл обманывать вас? – с негодованием спросила она. – Неужели я сказала бы вам, что у вас сын, если бы родилась девочка?

– От вас всего можно ожидать, – буркнул он, покраснев.

– Я рожала его в муках, а до этого много месяцев носила в своем теле, – возмутилась Матильда. – И я рада тому, что он мальчик. Мужчинам легче жить в этом мире. Даже если бы могла, я не стала бы рожать девочку из желания причинить вам зло, ведь я причинила бы зло и ей – тем, что сделала девочкой.

Жоффруа посмотрел на голого младенца, удостоверился в его поле, а потом протянул палец и коснулся нежной щеки сына. Младенец повернул в ответ головку, чем вызвал у отца улыбку.

– Я призна́ю его своим сыном, – объявил Жоффруа. – Отличный мальчишка. Теперь мы можем наконец строить планы на будущее. Даю ему имя Генрих.

И с коротким кивком в сторону Матильды он исчез из покоев так же быстро, как и появился минутой ранее. Служанка закрыла за графом дверь.

Чуть не плача, Матильда упала на подушки.

– Принесите мне сына, – попросила она. – Хочу посмотреть на него.

Повитуха заново запеленала малыша и осторожно приложила к груди Матильды. Поддерживая сына согнутой рукой, Матильда смотрела на него и думала, что не хотела рожать этого ребенка из-за страха, из-за ненависти, из-за того, что ее жизнь – это поле битвы, где от нее так мало что зависит. Но теперь все изменилось. Теперь она будет сражаться не за себя, а за сына, и от этой мысли некая голодная ноющая пустота в ее душе наполнилась теплом и довольством.

– Ты хорошо справился, мой малютка, – шепнула она. – Генрих.

Хотя Жоффруа сделал вид, будто единолично принял решение о том, как назвать ребенка, их сын не мог носить иного имени, и Матильда не имела ничего против.

– Однажды ты станешь великим королем, – сказала она малышу. – Даже более великим, чем твой дед.

Глава 17

Руан, Рождество 1133 года


Аделиза опустилась на ковер из овчины и тихонько толкнула клубок из полосок цветной шерсти. Напротив нее сидел очаровательный рыжеволосый мальчик. Он залился смехом, показав по четыре зуба в верхней и нижней десне. Потом с усилием потянулся, сжал клубок и бросил его обратно Аделизе. Она в ответ тоже засмеялась и похвалила его. Радость в ее душе смешивалась с невысказанной грустью. Этому мальчику Аделиза приходится бабушкой, хотя, будь на то Божья воля, она играла бы сейчас со своим сыном такого же возраста. Аделиза была счастлива за Матильду и за Генриха, который души не чаял во внуке, но как же ей хотелось почувствовать шевеление ребенка в своем чреве! Месяцем ранее последняя любовница Генриха Изабелла де Бомон родила ему дочку; но об этом королева старалась не думать.

Из-за полога, где стояла кровать, послышался звук. Она обернулась и увидела, что Матильда раздвинула полотнища. Падчерица проспала несколько часов, однако выглядела измученной, под ее глазами пролегли глубокие тени. Перед тем как лечь, она сняла головной убор, и ее темные длинные волосы опускались сейчас до пояса двумя косами. Аделиза послала служанку за горячим травяным чаем.

– У вас по-прежнему усталый вид, – забеспокоилась она.

Матильда приехала из Ле-Мана, чтобы вместе с отцом и придворными возглавить рождественский пир в Руане, и привезла с собой малыша Генриха. Жоффруа остался в Анжу заниматься своими делами. Аделиза подозревала, что эта разлука не опечалила ни одного из супругов.

Прибыв утром, Матильда пожаловалась на утомление после многодневного пути и прилегла, что было совсем на нее не похоже.

Малыш потянулся к матери и залопотал, требуя ее внимания. Матильда взяла его на руки и поцеловала в пушистые кудряшки.

– У меня будет еще один ребенок, – призналась она мачехе.

После этих слов округлость ее живота буквально бросилась в глаза Аделизе. Пришлось проглотить тошнотворный ком зависти.

– Очень рада за вас, – выдавила она улыбку. – Видите, я была права насчет брака с молодым мужчиной. – (Матильда усадила Генриха на колени и только поморщилась в ответ.) – Когда ожидаются роды?

– Примерно на Пятидесятницу.

– Значит, в самый разгар весны. Это всегда хорошее время для рождения ребенка. К родам вы вернетесь в Анжу?

– Если смогу остаться в Руане, то нет, не вернусь. – Матильда спустила Генриха на пол, чтобы тот поиграл с клубочком. – Мы с Жоффруа… – Она тяжело вздохнула. – В общем, грустить друг без друга мы не будем. И в Анжу одного сына я уже родила. Будет неплохо, если этот родится в Нормандии.

Аделиза продолжала улыбаться, хотя у нее заболели губы. К Пятидесятнице она привыкнет к этому и к тому, что сейчас у ее ног играет, возможно, будущий король Англии.

– Вы знаете, ваш отец собирается провести для нормандских баронов церемонию присяги на рождественском пиру, чтобы они поклялись в верности вам и вашему малютке?

– Да, он писал об этом. Потому-то Жоффруа и согласился на мой отъезд в Нормандию. Наши взгляды часто не совпадают, но в вопросах политики мы едины, особенно когда дело касается нашего сына.

Она бросила клубок сыну. Юный Генрих подобрал его и взял в пухлую ладошку, словно монарх – державу.

Вернулась служанка с отваром, и Аделиза заставила Матильду сесть и поставить ноги на низенькую табуретку.

– О вас как следует позаботятся, – твердо пообещала она. – Я хочу, чтобы эти круги у вас под глазами исчезли без следа и на щеках заиграл румянец.

– Да, мама.

Лицо Матильды осветилось улыбкой – как и всегда, когда она называла Аделизу матерью. Но Аделизе стало еще больнее.


Генрих сидел за столом в своих покоях и ел маленькие сладкие пирожки с льняной салфетки. Отломив от пирожка кусочек, он угостил внука, и тот стал жевать его своими недавно появившимися резцами.

– Славный мальчуган, – сказал король дочери и направил на нее внимательный взгляд. – И я слышал, ты снова ждешь ребенка.

– Да, сир.

Быстро же разлетелась эта новость, подумала Матильда. Отец был счастлив, когда увидел внука, и горд, однако она ощущала в его отношении к малышу какую-то странную опасливость. Как будто этот малолетний тезка угрожал ему, напоминая о неумолимом ходе времени.

– Еще я слышал, что ты собираешься остаться в Руане до родов.

Она кивнула:

– Так у меня будет время возобновить отношения с двором и поучиться у вас искусству управлять. Будет разумно, если я задержусь здесь на какое-то время после родов и вернусь в Анжу в середине лета, когда дороги будут сухими. – Она помедлила. – А еще я хотела поговорить с вами о своем приданом.

Генрих посуровел.

– Сейчас не время для этого, – буркнул он. – Поговорим в другой раз. Сегодня я хочу просто отдохнуть и насладиться общением с семьей.

Матильда сузила глаза. Когда сам Генрих хотел обсудить с кем-то какое-нибудь дело, его ничуть не волновало, расположен нужный ему человек к беседе или нет. Она понимала: отец пытается уйти от этой темы, и ничего хорошего это не предвещало.

– Я тоже, отец, но не могу, пока этот вопрос не решен. Я прошу вас передать мне замки, которые были обещаны мне в качестве приданого, когда я выходила замуж за Жоффруа. Эгзем, Аржантан, Домфрон и Монтобан.

Генрих дал внуку еще кусочек.

– Я прекрасно знаю, что это за замки и как они называются. – Он грозно насупился. – Не нужно перечислять их мне, я все-таки еще не безмозглый старик.

Она отвечала ему твердым взглядом и не собиралась сдаваться.

– Очень рада этому, сир, но и обеспокоена, потому что мне непонятно, почему вы отказываетесь отдать мне и Жоффруа эти замки?

– Я не отказываюсь, – отрезал он. – Женясь на тебе, анжуец получил достаточно хорошего английского серебра и богатство сверх меры в виде тех сокровищ, которые ты принесла в свой брак. Те замки действительно были обещаны тебе, но получишь ты их, когда я сам решу, а не когда ты мне скажешь.

Матильда вскинула голову:

– Вы даете крошки пирога своему внуку. Не хотите ли сделать то же самое и для меня? Если вы не соблюдете условия моего брачного договора, то что еще вы нарушите? И как вы заставите своих подданных исполнить данную мне клятву, если сами не держите обещаний?

Его лицо потемнело.

– Выбирай слова, когда говоришь со мной, дочь. Я не потерплю дерзкого поведения и кичливых речей. Вы получите эти замки, когда я отдам их вам, и ни днем раньше. Вы не понимаете, чего просите. Передача замков означает переселение людей, полную перестройку торговли и множество последствий.

– Последствия будут и в том случае, если вы не отдадите нам замки.

Она подхватила сына и посадила к себе на колени. Он засмеялся и сразу потянулся к блюду со сладостями. Когда ему удалось ухватить один пирожок, ребенок отгрыз кусочек, а остальное отдал матери.

Король вытер салфеткой руки и отбросил ее на стол мятым комком.

– Я же сказал, сейчас не время говорить о делах, – проворчал он, вставая. – Вернемся к этому при более удобном случае.

– Другими словами, вы не хотите отдавать замки мне и Жоффруа. Вы отступаетесь от данного вами обещания.

– Дочь моя, говорю тебе: отдам я вам замки, но только тогда, когда сочту нужным, а не когда захочешь ты и твой муж, сующий нос не в свои дела.

Генрих ушел с прямой спиной и воинственным видом. Матильда устало вздохнула. Она не ожидала, что отец согласится; пока состоялся только первый бой, и у нее впереди еще много месяцев на то, чтобы подтачивать его упрямство – незаметно, как вода точит камень. Нужно, чтобы отец понял: если он не решит вопрос, будет только хуже.

Никто не в силах вечно сдерживать ход времени.


В третий раз бароны преклонили колени и присягнули на верность Матильде, но теперь еще и ее маленькому сыну – ребенок сидел у нее на руках. Вокруг круглой головки пылал золотой короной ореол пушистых волос. Мадонна с младенцем – сильный образ, и Матильда не преминула использовать его. Баронов собралось меньше, чем в первые два раза, и в основном нормандцы. Но Роберт Глостерский и Бриан Фицконт явились из Англии на церемонию и добавили свои клятвы к тем, что прозвучали в Руанском соборе.

– Так вот он какой, будущий король Англии, – сказал брат Матильды и пощекотал юного Генриха под подбородком. – Нам с тобой надо как следует познакомиться.

– Да, он станет королем, – убежденно повторила Матильда. – Получит образование, которое должно иметь монарху, и будет учиться править у преданных ему людей. Он изучит законы и все остальные науки, чтобы уметь защитить себя и свое королевство. Научится отличать друга от врага, хороший совет от плохого.

– Как яростно вы говорите, сестра, – заулыбался Роберт.

– Приходится, – ответила она и глянула на Бриана.

Тот смотрел на Генриха с затаенной болью в глазах.

– Надеюсь, милорд Фицконт, вы не откажетесь обучить моего сына искусству вести счет в казне, но пусть кто-нибудь другой покажет ему, как ставить шатер, – шутливо добавила Матильда.

Он повеселел:

– Я думал, что у меня тогда все неплохо получилось, учитывая обстоятельства, к тому же я умею учиться на своих ошибках. Может, мальчику пригодится мой опыт.

У Матильды стало тепло на душе.

– Уверена, от вас мой сын узнает много ценного, – сказала она.

Бриан склонил голову:

– Все, что вы ни потребуете от меня! Сочту за честь. – Он отвесил поклон и отошел, чтобы поговорить с баронами, которых давно не видел.

Роберт смотрел ему вслед.

– Как жаль, что у него так не и появилось наследника. Его жена уже слишком стара, чтобы родить ему сына или дочь. – Он понизил голос. – Будьте с ним осторожны.

Матильда напряглась:

– Почему? Надеюсь, вы не думаете, что…

– Нет-нет, ни в коем случае. – Роберт поднял руку, останавливая поток гневных слов. – Он хороший друг и могущественный союзник. И вас боготворит, это всем известно, но Бриан понимает свое положение и обладает твердыми принципами, как и вы. Оставайтесь в этих рамках, и все будет хорошо. Никому не давайте повода для сплетен, ведь иначе их не избежать.

Матильда набрала в легкие воздуха, приготовилась разразиться гневной отповедью, но мыслила она быстро, и когда выдохнула, рассудок уже взял верх над чувствами.

– Говоря «никому», вы имеете в виду кого-то конкретного?

Роберт придвинулся ближе и произнес ей на ухо:

– Вы знаете, о ком речь, и эти люди не будут спускать с вас глаз и сделают все, чтобы выставить вас неспособной править Англией. Так что вы должны быть безупречны во всем.

Он указал взглядом на группу знатных придворных, беседующих неподалеку, но Матильда не нуждалась в подсказках. Она понимала: брат говорит о Галеране де Мелане, который поддерживал Клитона и был пленником Бриана в Уоллингфорде, пока Клитон не умер. Догадывалась она и о том, что епископы Солсберийский и Винчестерский наверняка подослали сюда шпионов, чтобы те следили за каждым ее шагом, за тем, с кем и как долго она говорит, и потом докладывали своим хозяевам. Ей стало так противно, что по телу побежали мурашки. Бриан наверняка тоже все это понимает.

– Они ничего не узнают, – отрезала она, – потому что ничего не было и не будет. И я не позволю им смешивать с грязью достойное служение и дружбу.

Роберт кивнул:

– Хорошо, но я обязан был предупредить вас.

– И я признательна вам за это. – Она прикоснулась к его рукаву. – Пока вы здесь, я хочу попросить об одолжении. Поговорите с отцом о замках из моего приданого. Он по-прежнему отказывается отдать их мне. Если отец продолжит упорствовать, Жоффруа вправе вторгнуться в Нормандию и захватить замки силой. А это будет означать войну, которая помешает мне получить короны Англии и Нормандии.

На лице Роберта отразилось сомнение.

– Вам известно, как он упрям.

– Я тоже упряма, когда уверена в своей правоте. И нужно уговорить его как можно скорее, ведь если от слов мы перейдем к оружию, мне придется поддерживать Жоффруа.

Он медленно покачал головой:

– Попробую, но ничего не обещаю.

Глава 18

Руан, май 1134 года


Матильда слышала бой колоколов. Погребальный звон? Призыв на молитву? Звук в ее голове не прекращался, он нарастал до тех пор, пока не заполнил мозг без остатка, изгнав все мысли.

Ей было душно, казалось, что приходится дышать через какую-то плотную ткань. В тазу и нежном укромном месте между бедер поселилась глубокая боль. Рождение второго сына оказалось тяжким. Под давлением выходящего на свет младенца ее плоть разорвалась, Матильда потеряла много крови.

Колокола умолкли. Она почувствовала, как к ее лбу прижали благословенно прохладную влажную салфетку. Но потом вместо колоколов в ее мозг ворвался младенческий плач, надрывный, настойчивый.

Наконец послышался ласковый женский голос и через миг – удовлетворенное сосание и причмокивание. Матильда разлепила неподъемные веки. Она была закутана в одеяла, обложена подушками и пуховыми перинами. В открытое окно лился свежий весенний воздух, высоко вздымался голубой купол неба, осиянный солнцем. В изножье кровати на жаровне курились благовония. Около очага женщина кормила грудью запеленутого малыша, а вторая няня развлекала годовалого Генриха деревянными игрушками.

– Матильда? – Над ней склонилась Аделиза. – Вы проснулись, любовь моя? Вы меня узнаете?

Что за странный вопрос. Матильда облизала губы. Они были сухими и шершавыми, как старая шкура.

– Конечно узнаю, – выговорила она и закашлялась.

Аделиза поднесла к ее губам чашку с горькой на вкус жидкостью, и, сделав глоток, Матильда едва не подавилась.

– Почему вы решили, что я могу не узнать вас?

– Вы бредили, а этим утром в самом деле меня не узнали. У вас лихорадка. Выпейте это, вам станет легче.

Матильда послушно выпила отвратительный на вкус отвар.

– Я умираю? – спросила она. – Скажите мне правду.

Аделиза отставила чашку, смочила салфетку в холодной воде и вновь положила Матильде на лоб.

– Правда в том, что я не знаю. Вы очень больны. Все молятся за вас. Но сейчас вы узнали меня, и это, разумеется, хороший знак.

Матильда посмотрела на занавеси вокруг кровати. Вышитые золотом узоры извивались как змеи. Она даже могла разглядеть их чешую и глаза. Они сворачивались кольцами, распрямлялись, горели огнем. Матильда сжала веки, чтобы избавиться от навязчивого видения.

– Пусть так. Все равно хочу исповедаться. Если я умру, похороните меня в аббатстве Ле-Бек. Отец будет настаивать на соборе, но не уступайте ему – только не в этом. Пообещайте мне.

Аделиза сжала ее пальцы в своих:

– Не говорите так. Бог милостив, вы поправитесь.

– Пообещайте мне, – отчаянно повторила Матильда.

– Хорошо. Клянусь, – прошептала Аделиза с видимой неохотой.

– Я хочу исповедаться и сделать завещание, пока я в сознании. Приведете ко мне отца Герберта и писца?

Аделиза поцеловала ее в лоб и отошла от постели, чтобы распорядиться о том, что просила падчерица.

Она умирает? Матильда оценивала свои ощущения, но не чувствовала ничего, кроме иссушающего жара лихорадки и странных, буйных вспышек света под веками. Неужели все было напрасно? Неужели все вот так и закончится? В ней заговорило упрямство. Она не готова умирать, хотя и собирается сделать все необходимое на этот случай.

Вернулась Аделиза и нежно обтерла лицо и руки Матильды водой.

– Отец Герберт и его писец скоро будут.

– Я хочу, чтобы вы позаботились о малыше Жоффруа и Генрихе, если случится худшее. Любите их и проследите, чтобы они выросли настоящими принцами и хорошими людьми.

– Конечно, я сделаю все, что смогу, – прерывающимся голосом ответила Аделиза.

– Только не надо никаких глупостей вроде слез, – нахмурилась Матильда. – Какой от них прок?

Ей пришлось закрыть глаза, потому что вышивка на занавесях вновь зашевелилась и поползла в разные стороны.

Пришел отец Герберт, чтобы исповедать Матильду, и Аделиза прогнала всех из покоев и вышла сама. Забрав у кормилицы насытившегося младенца, она села около двери и прижала к груди спеленутый комочек. Ее переполняли скорбь и тоска по тому, что не сбылось.

Вскоре в комнату заглянул Генрих, отложивший на время государственные дела. Двигался король с обычной для него живостью.

– Ну, как я посмотрю, малыш в порядке, – сказал он, увидев, что Аделиза баюкает маленького Жоффруа. – А моя дочь?

У Аделизы задрожал подбородок. Матильда просила ее не плакать, но Аделиза ничего не могла с собой поделать. И если слезы появляются у нее на глазах чаще, чем у других, это вовсе не значит, что она бесхарактерная.

– С ней сейчас отец Герберт, утешает и исповедует ее, – сообщила она.

– Исповедует? – Глаза Генриха вспыхнули гневом. – Матильда не может быть настолько плоха! Ее пользуют лучшие лекари. Я отказываюсь этому верить!

– Она попросила, чтобы ее похоронили перед алтарем в Ле-Беке, – продолжала Аделиза, глотая слезы. – И чтобы я позаботилась о ее детях.

– А-а, вот оно что. – Генрих замер на секунду, а потом начал расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину.

– Еще она говорила, что вы захотите похоронить ее в соборе.

– Конечно в соборе. Там находятся усыпальницы всех герцогов Нормандии, и это место приличествует ее положению. И слышать не хочу никакой чепухи про Ле-Бек!

– Но если это ее предсмертное желание… – пыталась возражать Аделиза.

Генрих развернулся к ней, поблескивая глазами:

– Вы в самом деле не понимаете, жена? Неужели вы так и не разобрались в характере моей дочери?

Упрек в глупости заставил Аделизу вспыхнуть.

– Она упряма, – сказал Генрих, – и до самого конца будет бороться за то, чтобы ее похоронили в Ле-Беке. Пока я отказываю ей, у нее будет причина жить. Если я сразу дам Матильде то, чего она желает, то огонь жизни в ней угаснет и она умрет. Когда она пойдет на поправку, я, может быть, и уступлю ей, но до тех пор в этом нет нужды.

– А если она действительно умрет?

Лицо Генриха снова посуровело.

– Тогда Матильда отправится в Руан, потому что моя воля главнее. Занимайтесь тем, что у вас получается лучше всего, жена. Молитесь и просите Бога о том, чтобы моя дочь выжила.

Аделиза опустила голову и подумала, что Господь не всегда прислушивается к ее молитвам. Она старается исполнять Его заветы и быть хорошей женой своему мужу, только иногда это так трудно.

Возвращая малыша кормилице, Аделиза уже приняла решение. Да, она помолится и поднесет дары, но не в соборе, а в аббатстве Ле-Бек, и милости будет просить у Девы Марии – женщины, которая познала боль деторождения.


Матильда наслаждалась солнечным теплом в саду отцовского поместья Ле-Пети-Кевийи. Прошло два месяца с тех пор, как она едва не умерла, рожая маленького Жоффруа. Ее выздоровление шло неуклонно, но медленно. Только на прошлой неделе Матильда почувствовала себя не тенью, а самой собой. Рядом с ней на скамье стояла корзинка с шитьем, и еще Матильда вынесла в сад перья, ножик для их заточки и листы пергамента для писем. А чуть раньше совершила верховую прогулку – впервые за пять месяцев.

Супруг писал ей, интересуясь, когда она возвращается в Анжу. Его слова были выстроены в форме вежливого политического запроса, особого желания увидеть ее поскорее в них не ощущалось. Он расспрашивал о здоровье детей и ее самочувствии, послал ей в подарок ящик книг и красивый крестик на золотой цепочке, покрытый синей эмалью. Матильда отвечала, что пока намерена остаться в Нормандии, чтобы закрепить свое положение в сердце двора.

Отец продолжал упорствовать в вопросе с замками, повторяя, что отдаст их, когда сочтет нужным и не раньше. Зато он отдал Дуврский замок ее брату Роберту, который был ее верным сторонником и близким родственником. Матильда знала, что этим король хотел не только возвеличить Роберта, но и выстроить для нее в Англии мощный бастион поддержки.

На дорожке между клумбами играли ее камеристки, по очереди набрасывая кольца из соломы на деревянные шесты. В игре участвовали две девочки – дочки кого-то из женщин, и их смех звенел на весь сад. Генрих, которому шел уже второй год, внимательно наблюдал за происходящим. В конце концов он вывернулся из рук няни и поковылял на толстых ножках к играющим. Няня попыталась вернуть малыша, но Матильда ее остановила. Ей хотелось посмотреть, что будет делать сын. А он поднял несколько плетеных колец, для чего ему пришлось неумело нагибаться, и потом прошествовал прямо к шестам и старательно опустил на каждый по кольцу. Затем он повернулся к зрителям с торжествующей улыбкой. Матильда со смехом захлопала ему, после подошла и подняла его.

– Браво! – воскликнула она. – Смотрите, вот кто победил в игре! – И она поцеловала его в щечку и прошептала в мягкое ушко: – Правильно, так и надо побеждать. Идешь прямо в середину и делаешь, что должен, а остальные пусть догоняют тебя как могут.

Глава 19

Руан, июль 1135 года


Это исчадие ада, твой муж, сжег Бомон дотла и приютил у себя при дворе баронов, которые восстали против меня! – злобно рычал Генрих. Он потряс перед носом Матильды куском пергамента, где все это было написано. Разгневанный король едва мог говорить. – Анжуец приютил Талваса и де Тосни. Я этого не потерплю!

Стоял жаркий летний вечер. Ставни были распахнуты в бледные сумерки, наполненные птичьими трелями. Матильду призвали к отцу вскоре после того, как прибыл гонец с вестью о том, что Жоффруа помогает мятежным нормандским баронам. В покоях было голо – Аделиза паковала вещи, готовясь к возвращению в Англию. Там заговорили о восстании в Уэльсе, и королю нужно было заняться этим. Новость о том, что Нормандия и Анжу вдруг забрыкались под ним, как пара диких лошадей, превратила скверное настроение Генриха в неудержимую ярость.

– Я предупреждала вас о том, что так будет, если вы не отдадите замки, обещанные мне в приданое. – Матильда следила за тем, как отец мечется по комнате, словно разбуженный медведь. – Еще и сейчас не поздно остановить Жоффруа, если немедленно начать передачу замков.

– Никто не смеет мне угрожать! – взвился Генрих. – И ни одна женщина не будет указывать мне, как вести мои дела.

Аделиза оторвалась от наблюдения за укладкой дорожных сундуков, посмотрела на супруга и прикусила губу.

– Я не собираюсь отдавать свои замки человеку, который привечает у себя моих врагов в надежде добиться от меня уступки, – проревел Генрих.

– Все другие способы не принесли успеха, – заметила Матильда.

– Попридержи-ка язык, или, Богом клянусь, я заткну тебе рот и не посмотрю, что ты королевская дочь. Слышишь меня?

– Я слышу вас лучше, чем вы слышите меня, отец мой, – дерзко отвечала Матильда, потому что и в ней заиграла кровь. – Сейчас вы называете моего супруга исчадием ада, а когда заставляли меня идти за него замуж, он был подарком небес, и что ни сделает, то лучше некуда. Вы злитесь, как будто я виновата в том, что случилось, а ведь это результат ваших действий.

– Видит Бог, это уж слишком! – Он схватил свой усыпанный драгоценностями посох и двинулся на Матильду.

Внезапно между ними встала Аделиза.

– Нет! – крикнула она. – Прошу вас! – Она упала перед Генрихом на колени, склонила голову и протянула руку в мольбе. – Умоляю вас, сир, не надо!

У Матильды перехватило дыхание. Ей было и стыдно, и тошно, и она ужасно злилась.

Ее отец стоял, грозно вздымая плечи и испепеляя дочь гневным взглядом, но все же опустил посох.

– Скажи спасибо, что твоя мачеха умеет восстанавливать мир, – проскрежетал он. – Вот она знает свое место и свой долг.

Матильда упорно отказывалась опустить под его взором глаза.

– Вы позволите мне уйти в свои покои и подумать об этом известии?

– Я позволяю тебе уйти и подумать над своим поведением, – ответил Генрих. – Ты моя дочь, поэтому я жду от тебя преданности и послушания.

Матильда сделала небрежный реверанс и выбежала из комнаты. Аделиза так и сидела у ног Генриха.

В душе Матильды бушевала буря. Мачеха бросилась под удар, предназначенный ей, Матильде, а она никогда и не думала, что такое может случиться. Ей хотелось наорать на Аделизу и в то же время – крепко обнять. А еще она хотела сломать этот отделанный самоцветами посох о голову отца.


Аделиза качала на коленях маленького Генриха и наблюдала за тем, как Матильда запирает шкатулку со своими драгоценностями и убирает ее в большой деревянный ларец.

– Вы не должны были вставать у него на пути, – сердито проговорила Матильда. – И никакой нужды в этом не было.

Аделиза поцеловала рыжие локоны Генриха и, когда он заерзал, поставила его на пол. Ребенок пошел посмотреть, что это там укладывает в сундук служанка.

– Была нужда, и еще какая. Вы оба столько наговорили друг другу, неизвестно, до чего могла дойти эта ссора.

– Но это наши с отцом дела, вы не должны были вмешиваться.

– Вмешиваться – это прерогатива королевы, – убежденно заявила Аделиза. – Или вы хотели, чтобы он ударил вас?

Матильда поджала губы и убрала в ларец горшочки со снадобьями и душистыми мазями. Аделиза вздохнула:

– Нехорошо, если вы уедете, не помирившись.

– Это будет зависеть от отца. А я слишком надолго здесь задержалась. Пора мне возвращаться в Анжу. Если это облегчит вашу жизнь, то можете сказать ему, будто я еду с намерением остановить мужа.

– А на самом деле?

Матильда промолчала, продолжая собирать вещи. Спустя некоторое время Аделиза поднялась, поцеловала падчерицу и ушла.


Жоффруа разглядывал сына-тезку.

– Ребенок похож на вас, – объявил он наконец и погладил малыша.

Младший сын смотрел на него серьезными серыми глазами. Чепчик с него сняли, чтобы отец увидел его волосы – пушистые и темные, торчащие во все стороны смешными клочками.

– Может, теперь неплохо бы родить дочку или даже две, а потом еще парочку сыновей, чтобы укрепить род. – На его губах мелькнула сардоническая усмешка. – Что скажете?

Матильда шутку не поддержала:

– Скажу, что только дурак строит подобные планы.

– Хм, но планы строить нужно, ведь иначе я не буду готов к тому, что ждет меня впереди.

– Я сказала «подобные» планы и вовсе не имела в виду, что планировать вообще не следует.

Жоффруа раздраженно пожал плечами и переменил тему:

– Небось теперь вы собираетесь напомнить, что чуть не умерли во время родов и что для вас чересчур опасно рожать еще.

Она выгнула бровь:

– Если бы я умерла, ваши притязания на власть, помимо Анжу, стали бы еще менее обоснованными, чем они есть сейчас. Пока я нужна вам живой и здоровой.

– Пожалуй, и я польщен тем, что вы вернулись ко мне, а не остались с отцом. Или это он отправил меня к вам договариваться о мире?

– Вы не знаете моего отца.

– Напротив, я отлично изучил старого паука. – Тут он обратил внимание на Генриха, которого в этот момент привела нянька. – Когда я видел его в последний раз, он был малышом, не умеющим ходить, а теперь только посмотрите на него!

Просияв от отцовской гордости, Жоффруа присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с сыном. Маленькие дети для графа не были в новинку – во дворце росли двое его детей от Элис лишь немногим старше детей Матильды. Но этот мальчик – его законный наследник, будущий граф Анжу, и к тому же было в облике Генриха что-то такое, от чего сердце Жоффруа переполняла несвойственная ему нежность. Девять месяцев его вынашивала в своем чреве Матильда, однако искру новой жизни в ее теле зажег он, Жоффруа, несмотря на то что жена втайне мешала этому.

Отец взял Генриха на руки и выпрямился. Возиться с малышом не самая достойная роль для взрослого человека и государственного мужа, но в данном случае это не просто возня. Жоффруа хотел заявить всему миру, что это плоть от плоти его, кровь от крови, что это будущий правитель.

Генрих засмеялся, показав молочные зубки, и прикоснулся пальцем к украшению на синей котте отца.

– Лев, – громко сказал он. – Мой лев.

Жоффруа вопросительно посмотрел на Матильду:

– Мой лев? Кто научил его так говорить?

Матильда порозовела:

– Я часто называю его своим львенком. У него есть деревянный лев, которым он любит играть, и еще на одной из его подушек вышит большой золотой лев. Ему предстоит стать королем, так почему ему нельзя знать символы королевской власти?

– Согласен, согласен, – кивнул Жоффруа. – Да, стоит поощрять в нем такие познания. Теперь его нужно научить слову «корона».

– Он его уже знает.

– Корона, – произнес Генрих в подтверждение слов матери и показал на шапку Жоффруа с золотой каймой. – Лев. Корона. Мама.

Жоффруа хмыкнул и покачал головой:

– Да, вижу, вы хорошо его воспитываете, но придется и мне принять участие. Полагаю, слово «папа» мальчик еще не говорит.

– Не сомневайтесь, он быстро научится. – Матильде приходилось скрывать ревность: уж очень свободно себя чувствовал граф с сыном на руках.

– Папа. – Генрих крепче ухватился за отца и посмотрел вокруг внимательными, умными глазами.

Жоффруа засмеялся.

– И опять вы правы, – заметил он, обращаясь к супруге. – Обычно мне это не нравится, но не сегодня.


– Ну что же, – произнес Жоффруа позднее, когда детей увели и Матильда начала устраиваться в своих покоях, пока слуги распаковывали вещи. – Судя по всему, ваш отец не собирается отдавать нам замки из вашего приданого, что бы мы ни делали. – Он сел около камина и протянул ноги к огню. – Ни война, ни дипломатия не заставили его изменить решение.

– Пока Генрих жив, он не уступит ни капли власти. Он сталкивает между собой разные группировки и держит нас в своей паутине, как мух. Каких только способов я не перепробовала, чтобы убедить его, но отец просто не желает ничего слушать. Каждый раз, когда я касалась этой темы, он говорил, что у него другие дела или что я выбрала неудачный момент. – Она нахмурилась. – А потом вы взяли и сожгли Бомон, а после еще помогли бунтовщикам Талвасу и де Тосни.

– Это я напомнил Генриху, сколько неприятностей могу ему доставить. В Нормандии не все так безоблачно, как хочет убедить нас в том ваш отец, и мы не единственные, кто недоволен его правлением. Я не желаю, чтобы меня держали за простака. Да, Генрих – паук, но плести свою паутину из могилы даже ему не под силу. Что, если после его смерти ваши бароны отступятся от клятвы? Он надеется дожить до той поры, когда его внуки станут взрослыми, но насколько это вероятно? Нам необходимы эти замки, необходимо упрочить наше положение в тех краях.

Матильда нетерпеливо поморщилась:

– Понятно. И что же делать? Ворошить осиное гнездо опасно. Отец собирался плыть в Англию, но отложил отъезд из-за событий в Нормандии.

– Я знаю, что делаю! – заносчиво ответил Жоффруа. – Смута в Нормандии послужит предупреждением вашему отцу и доставит ему достаточно хлопот, чтобы он одумался и отдал наконец наши замки.

– Сомневаюсь, что у вас есть шансы на победу. – Матильда понимала, что Жоффруа не знает ее отца так хорошо, как ему кажется.

Он многозначительно посмотрел на нее:

– Мне жаль, что вы не верите в мои силы. Ваш отец всю жизнь строил свое королевство, но постройки дряхлеют, и на их месте нужно возводить новые здания. Может, пока я не ровня Генриху в опыте и вероломстве, зато я моложе и сильнее, и у меня впереди годы, а его дни сочтены. Знаю, он не хочет, чтобы я носил корону, да я и сам не очень этого хочу. Пусть она достанется вам. Но Нормандия – это другое дело, и я всегда добиваюсь своего – раньше или позже.

– Нормандия, как и Англия, по праву наследования принадлежит мне, – напомнила Матильда, напрягшись всем телом: самонадеянность Жоффруа приводила ее в бешенство.

– Да, но когда вы станете и королевой, и герцогиней, и графиней, то не сможете быть везде одновременно. Естественно, вашим представителем в какой-то из ваших земель буду я, а в Англию вы точно не захотите меня послать.

– Нет. – Она даже вздрогнула при мысли об этом.

Он подошел к ней и стал раздевать ее медленно и нежно.

– Дайте мне свободу действий в Нормандии до тех пор, пока не подрастут наши сыновья, – проговорил он низким от желания голосом. – И я добуду нам замки, разберусь с вашим отцом и докажу вам, чего стою.

– Так чего же вы все-таки стоите? – По телу Матильды побежали, догоняя друг друга, волны неприязни и желания. – Сначала вы просили замки, а теперь хотите герцогство.

– Разве высокие цели – это плохо? Разве вы сами не хотите королевство?

Он, обхватив ладонями ее груди, сжимал их через ткань сорочки и гладил большими пальцами соски, пока они не напряглись. Матильда перевела дух и сказала:

– Это мой долг.

– Ах да, ваш долг. – Он подтолкнул ее к кровати. – Но иногда долг и желание могут оказаться в одной постели, не правда ли? Давайте-ка я покажу вам прямо сейчас, чего стою.

Глава 20

Винчестер, Хэмпшир, октябрь 1135 года


Генрих Блуаский, аббат Гластонберийский, епископ Винчестерский, взял крупный рубин и поднял его к свету, полюбовался игрой граней и только потом вручил своему гостю – Роджеру, епископу Солсберийскому. За окном неумолчно шелестел стылый осенний дождь, но здесь, в личных покоях Генриха, сырость и холод не ощущались благодаря жаркому огню и подогретому вину со специями.

Епископ Солсберийский изучил камень придирчивым взглядом:

– Сколько он стоит?

Генрих пожал плечами:

– Это зависит от того, как высоко оценит рубин его владелец, и от того, как его будут использовать. Может, он украсит кубок, а может, священный реликварий. – Аббат опустил взгляд на свои сцепленные руки. – А возможно, камень станет главной деталью новой короны. – Потом аббат многозначительно улыбнулся епископу Солсберийскому. – Я предоставляю вам право распорядиться рубином так, как сочтете нужным. Меня не интересуют подробности.

Роджер Солсберийский вытащил из-под одежд кошель и опустил туда драгоценность.

– Разумеется, милорд, – ответил он столь же многозначительно. – Но вы захотите узнать, чем все закончится?

Генрих стал вертеть в руках маленький бюст римского императора, который привез из Италии, где встречался с папой.

– Конечно, – бросил он через плечо. – Я буду ждать вестей в Винчестере.

– А ваш брат?

– Стефан недалеко, в Виссане. Он знает, что предпринять, когда к нему из дворца прибудет гонец. Мартел обязательно известит его. И все, кому надо, знают, где быть и что делать в нужный момент.

Роджер кивнул:

– Но Стефан ни о чем не догадывается?

– У Стефана ранимая душа, – фыркнул Генрих. – Он хочет мяса, но не желает видеть крови, потому я уберег его от того, что ему неприятно. Не волнуйтесь. Я разберусь с ним и с Тибо.

Роджер Солсберийский поджал губы:

– Недооценивать людей опасно.

– Я знаю, – ответил Генрих.

Потом он пошел проводить гостя. Шагая через мокрый сад, епископ Солсберийский остановился, чтобы посмотреть на мраморную статую. Она изображала мужчину в боевом нагруднике и развевающейся тоге. Он стоял, подняв руку, словно посреди пламенной речи, и направив пустой взгляд за горизонт.

– Юлий Цезарь, – пояснил Генрих.

– Ваше увлечение языческими образами может вызвать пересуды, – заметил епископ, сдвинув брови.

Генрих думал, что старик, скорее всего, втайне восхищается его статуями и прикидывает, как бы и самому приобрести несколько таких же для своего дворца в Солсбери или для замка в Дивайзисе. А уж если бы его любовница увидела их, то точно захотела бы, такая она жадная.

– Пусть болтают, что хотят, меня это не касается. Всегда найдутся такие люди, которые будут чем-то недовольны, дай им только повод. Эти произведения искусства я купил в Риме, папском городе, и там их можно увидеть в любом доме или саду. Когда-то в Риме процветала великая и могущественная культура, и теперь статуи побуждают меня лучше трудиться на благо Англии. Юлий Цезарь не был христианином, зато он был императором.

Епископ Солсберийский состроил гримасу:

– Значит, он вас вдохновляет?

– Да, милорд, но, конечно, не в такой степени, как Церковь. Все мои помыслы прежде всего направлены на служение Всевышнему.

– Воистину, – сказал Роджер Солсберийский и, тяжело ступая, вышел во внутренний двор, куда лакей привел его коня.

– Кто знает, может, когда-нибудь мы увидим вас в Кентербери. – Он влез в седло при помощи подставки и лакея. – Я немедленно займусь нашим делом. – Епископ Солсберийский прикоснулся к поясу, на котором висел кошель с рубином.

Генрих кивнул. У него в животе возникла сосущая пустота – от возбуждения и тревоги. Процесс запущен. Теперь уже пути назад нет.

Возвращаясь в дом, он полюбовался статуей Цезаря. Ее приобретение и перевозка обошлись ему в добрую сотню марок, но она стоила того, потому что в Англии такие вещи были редкостью и на статую неизменно обращали внимание восхищенные гости. А еще для него самого она символ власти.

В опочивальне Генрих сразу опустился на колени перед своим личным алтарем. Поглядывая на распятого Христа, он зажег свечу и распростерся ниц. Порой ради высшего блага королям приходится умирать.


– Вот, – сказала Аделиза. – Я сама сшила это для вас. – Она протянула Генриху шапку в виде капюшона – будет носить на охоте в холодное время года. – Примерите? Посмотрим, впору ли вам.

На его лице отразилось нетерпение, и сердце Аделизы сжалось. До супруга стало так трудно достучаться. Он постоянно занят делами государственной важности. Ночные визиты в ее покои стали совсем редкими, а во время ежедневных трапез с придворными Генрих ведет себя с ней бесцеремонно и холодно. Казалось, он решил, что нет никакого смысла обращать на жену внимание, раз она не способна дать ему ребенка.

Должно быть, Генрих что-то заметил, потому что спохватился и с натянутой улыбкой сказал:

– Красиво сделано. И теперь я не замерзну, даже в мороз.

Генрих натянул убор на голову и позволил Аделизе расправить пелерину на плечах, но она чувствовала, что его тяготит каждая секунда, проведенная в ее комнатах. Он стремился к охоте и политическим беседам в его охотничьем доме в Лион-ла-Форе. Женщины, за исключением любовниц и прачек, не входят в орбиту его жизни.

За дверью кто-то с грохотом уронил на пол пару рогатин; на недотепу заругался камердинер. Генрих снял обновку и отдал слугам, складывающим его вещи.

– Вам тоже пора собираться, – напомнил он Аделизе. – Я хочу успеть в Англию к Рождеству, лишь бы погода продержалась, да еще надо разобраться с неприятностями, которые преподнесли мне моя никудышная дочь со своим муженьком. – Его лицо на мгновение по-стариковски обмякло.

– Надеюсь, у вас получится, – с чувством произнесла Аделиза. – Желаю вам хорошо поохотиться и принять правильные решения. – Она присела перед ним в реверансе.

– Если охота будет плохой, я назначу новых егерей, – пробурчал Генрих. – А что до правильных решений… так или иначе, бунту я положу конец. – Он поцеловал жену и провел ладонью по ее щеке. – Набросьте своих соболей и выйдите со мной во двор, пожелайте нам легкой дороги.

Он вышел из комнаты, выкрикивая распоряжения прислуге, и Аделиза попросила камеристку принести ей мантию. Неугасающие мятежи на юге Нормандии оказались серьезной помехой для планов Генриха, и настроение в эти дни у него было хуже некуда. Матильда и Жоффруа не выказывали намерения отступать, Аделиза и не ожидала от них малодушия. Те четыре замка напрочь перегородили путь к примирению.

Укутанная в мягкие блестящие меха, она покинула тепло очага и вышла в серое ноябрьское утро. Генрих всегда тяжело переносил это время года, так как ноябрь был тем месяцем, когда на пути из Нормандии в Англию погиб его законный сын и наследник, а с ним и много других детей Генриха от разных любовниц. Говорить о том событии король не любил, но Аделиза знала, сколько часов он проводит на коленях, вознося молитвы, и как переживает, что не успеет в Рединг к ежегодной поминальной мессе. Дворцовый капеллан рассказывал королеве, что Генриха беспокоят кошмары: иногда ему снится, что его убивают заговорщики – рыцари, епископы и простые слуги.

Во дворе яблоку некуда было упасть, столько собралось там людей, лошадей, собак. Прохаживались поджарые гончие в широких кожаных ошейниках, заливисто тявкали забияки-терьеры, вынюхивали что-то ищейки с длинными ушами, нетерпеливые травильные псы рвались с поводков – и все вместе создавали ужасный гам. Генрих взял в руки поводья своего жеребца, поставил ногу в стремя и легко взлетел в седло. Глядя, как король смеется и шутит с придворными, как он крепок и силен, трудно было поверить, что ему уже почти семьдесят лет.

Прохаживаясь по краю гудящего, как улей, двора, чтобы не запачкать в грязи обувь, Аделиза обратила внимание на группку людей, беседующих в ожидании своих конюхов. При виде их склоненных друг к другу фигур ей стало тревожно, хотя она не могла бы объяснить почему. Среди них был Гуго Биго, лорд Фрамлингем: невысокий мужчина, такой же забияка, как терьер, только и ищущий, с кем бы сцепиться во дворе. Аделиза ему не доверяла и знала, что Генрих не спускает с Биго глаз. Рядом с ним стоял Уильям Мартел, один из дворецких Генриха, а также Галеран де Мелан. Последний с заметным интересом прислушивался к тому, что говорят его собеседники, и это было странно. У них хоть и много общего, все же вкусы Мелана более утонченны. Ее тревога всколыхнулась с новой силой, и опять Аделиза не понимала, что было тому причиной.

Взгляды Аделизы и Мартела встретились. Он поклонился ей, и когда она опустила в ответ голову, остальные тоже обернулись, выразили свое почтение и разошлись по разным углам двора.


Последующие несколько дней Аделиза провела в сборах, готовясь пересечь море на пути в Англию.

Провожая Генриха на охоту, она предложила, чтобы супруг отдал дочери хотя бы один из спорных замков в знак добрых намерений. Ответом ей было раздраженное ворчание: король не нуждается в ее советах о том, как править своими владениями.

Однако чуть позже она услышала, как Генрих обсуждает ее предложение со старшим сыном, но, конечно, Роберту он подал эту идею как собственную. Само собой, в ответ на такой жест король будет ждать от Жоффруа встречных уступок и прекращения военных действий, но, по крайней мере, это стало бы первым шагом. И тогда, если Матильда и Жоффруа примут оливковую ветвь и перестанут чинить Генриху неприятности, можно будет рассчитывать на мирное Рождество в Англии.

Аделиза села у оконного проема, чтобы составить письмо Матильде: посоветовать ей быть тактичной и дружелюбной с отцом и расспросить о том, как растут маленькие Генрих и Жоффруа. Для обоих мальчиков она вышила по платьицу, усердно корпя над крошечными стежками в дневные часы, когда было достаточно света. Но шить наряды для детей другой женщины – горький труд, который испепеляет душу неутоленным желанием.

Обмакивая перо в чернила, она мимоходом направила взгляд за открытое окно и увидела, как в ворота на всем скаку въехал всадник и соскочил на землю прежде, чем остановилась его лошадь. В широкоплечей фигуре она узнала Вилла Д’Обиньи. Тот бросился к дому в такой спешке, что Аделизе оставалось только теряться в догадках. Ее сердце вдруг затрепетало, и она, кликнув Юлиану, оставила письмо и заторопилась в холл.

Вилл стоял у огня и вертел в руках шляпу мелкими движениями пальцев, словно перебирал четки в церкви. Его спутанные темные кудри, похоже, давно не видели гребня, а одежда была заляпана грязью. Взгляд его больших карих глаз не оставлял надежды на хорошие новости.

– Госпожа, – обратился он к вошедшей Аделизе и опустился на колено.

Королева подняла его жестом и попросила слугу принести вина.

– Ваше сообщение может подождать, пока вы не смочите горло, – сказала она и похвалила себя за самообладание: ведь уже было ясно, что ее нынешней жизни вот-вот настанет конец.

Аделиза проследила за тем, как Д’Обиньи взял предложенную чашу и с жадностью выпил.

– Большое спасибо, госпожа. – Он отдал чашу слуге и вопросительно огляделся. – Может, будет лучше, если сначала я поведаю все вам одной.

Она велела всем, включая Юлиану, отойти.

– Что же?

– Госпожа, приготовьтесь услышать печальную новость. Пять дней назад король слег с дурнотой и лихорадкой. Мы думали, это всего лишь последствия плотного ужина, но ему становилось все хуже, и сегодня утром он воссоединился со Святым Отцом нашим на небесах. Я вызвался оповестить вас, хотя скорблю всем сердцем оттого, что мои слова причиняют вам горе.

Аделиза смотрела на него, не веря тому, что слышит. Вдруг почему-то стало нечем дышать. Она открыла рот, чтобы переспросить или возразить, но не издала ни звука. В глазах у нее потемнело, все поплыло.

– Госпожа! – раздался рядом его голос, и сильные руки подхватили ее, остановили падение.

Вильгельм крикнул слуг и перенес ее на скамью у огня, там королевой занялась подоспевшая Юлиана. Аделиза поняла, что снова дышит, потому что в носу защипало от вони горелых перьев. Она пыталась пить из чашки горячее, подслащенное медом вино, принесенное служанкой, но не могла – так сильно дрожала. Так не пойдет, сказала она себе. Так дело не пойдет.

– Госпожа, я послал за вашим священником, – сообщил Вилл.

Она кивнула, едва удерживаясь на краю сознания.

– Повторите еще раз. Я не могу поверить… Он заболел, так вы сказали?

– Да, миледи. Поздно вечером, когда мы вернулись с охоты. После обильного ужина… В тот день мы все хорошо поели, особенно милорд. Подавали миног, его любимое блюдо. Должно быть, королю попалась испорченная рыбина, потому что к ночи у него началась рвота и лихорадка. Его лекарь сказал, что от миног ему всегда бывало плохо…

– От них у него отрыжка, – отозвалась Аделиза. – Но ничего серьезнее несварения не случалось.

– Его состояние ухудшалось, и потом стало понятно, что жизнь короля в руках Господа, который избрал взять его к себе. Ничего нельзя было поделать.

У Аделизы к горлу подкатил комок тошноты. Зажав рот рукой, она убежала в уборную, встроенную в толщу стены, и там ее долго, безудержно рвало.

– Госпожа, вам лучше? – Юлиана придерживала ее за талию.

Аделиза кивнула.

– Перьев больше не надо, – выговорила она. Генрих мертв. Из нее как будто вырвали кусок живой плоти. – Меня не было с ним рядом. Он умер, а меня там не было.

– Госпожа…

Она замотала головой и потом, разгладив платье и освежив рот вином, вернулась в холл.

Вильгельм Д’Обиньи сидел на скамье напротив очага, спиной ко входу, и задумчиво ерошил рукой спутанные кудри. Аделизе нужно было узнать еще кое-что, но не здесь.

– Проводите его в мои покои, – велела она Юлиане, – я поговорю с ним там.


Аделиза уселась под оконным проемом, откуда еще лился прозрачный свет дня, и сложила ладони на коленях под густым мехом мантии. Следом в комнату ввели Вилла Д’Обиньи. Он в нерешительности остановился у двери, потом откашлялся, поднял плечи, подошел к ней и с видом человека, которому предстоит тяжелая обязанность, опять преклонил колено.

Она попросила его встать и занять место по другую сторону окна.

– Сочувствую вашему горю, госпожа.

– Я должна была быть рядом с ним, – сказала она.

– Вы ничего не смогли бы сделать, и за ним хорошо ухаживали. Он пожелал, чтобы его похоронили в Рединге, и те графы, что были при нем в тот момент, поклялись сопровождать его тело и не разъезжаться до тех пор, пока не исполнят его последнюю волю. Сначала его повезут в Руан.

– Графиню Анжуйскую известили?

– Думаю, да, госпожа. – Он отвернулся к окну с напряженным лицом, потом снова направил взгляд на Аделизу.

– Госпожа… король не назвал графиню Анжуйскую своей преемницей.

Аделиза воззрилась на него в полном недоумении:

– Кого же тогда он назвал?

– Не знаю, госпожа. Мне известно только то, что сообщил Гуго Биго: мол, король освободил своих баронов от присяги, данной графине и ее сыну.

– Гуго Биго? – Аделиза поежилась. – Разве король стал бы говорить ему такое? Биго всего лишь придворный, не из числа доверенных лиц. Если мой супруг собирался сделать столь серьезный шаг, пусть даже в преддверии смерти, то позвал бы священника и свидетелей, например графа Глостерского.

Лицо Вилла заалело.

– При короле по очереди находились разные люди. На советах ваш супруг не раз упоминал, что граф и графиня Анжу сильно разгневали его и что он меняет планы на будущее.

– Но он не говорил, что это за планы?

Вилл покачал головой:

– Многие желали бы услышать, что граф Анжу не будет принимать никакого участия в управлении Нормандией и Англией, и, по-моему, король пытался успокоить их. Не знаю, чего он на самом деле хотел.

Аделиза кусала нижнюю губу. Да, этого никто не знал, кроме самого Генриха. Ее не покидало ощущение, что она падает в бездонную черную яму.

– Что теперь будет? Кто подхватит бразды правления?

– Не знаю, госпожа. Когда я выехал, собирался совет, чтобы обсудить, что делать и насколько можно доверять словам Гуго Биго.

У Аделизы перехватило горло. Гуго Биго и родную мать продаст, всем это известно. То есть совет должен решить: либо сделать вид, что его слова – правда, и отменить обет, принесенный Матильде и маленькому Генриху, либо остаться верными данной клятве.

Но если ее супруг не назвал на смертном одре своего преемника, то последствия будут страшные. Слетится целый рой стервятников в надежде урвать кусок.

– Вы ничего не видели и не слышали?

Вильгельм чувствовал себя неловко, однако не отвел глаз.

– Нет, госпожа… Но когда я уезжал, то заметил, что Уильям Мартел тоже собирается в путь и вряд ли целью его путешествия был Анжу. А более этого мне нечего вам сказать.

Мысленным взором Аделиза увидела Уильяма Мартела верхом на скачущей лошади. Наверняка он поехал в Булонь. К своему близкому другу и покровителю Стефану Блуаскому, графу Мортену. Куда еще ему мчаться столь поспешно? Нужно написать Матильде, предупредить ее. Но что, если Генрих действительно вычеркнул дочь из своих планов и Гуго Биго говорит правду?

Боже праведный, едва оставшись без короля, они уже мечутся, как потерявшее руль судно.

Ее опять замутило. Никогда ей не держать в руках ребенка от Генриха. Никогда больше не сидеть на троне с ним рядом.

Она вдова, королева без короля, лишенная трона.

Одним махом эта часть ее жизни закончилась. Ей хотелось забиться в темный угол и предаться скорби, но Аделиза знала, что не может так сделать. Надо было в последний раз позаботиться о Генрихе: устроить подобающие похороны, помолиться за упокой его души. И конечно же, ее роль миротворца сейчас важна, как никогда, даже если остальные ее обязанности отпали. Да, вот на этом она и сосредоточится.

– Я признательна вам за то, что вы так быстро привезли эту новость, – сказала она. – Отдохните с дороги и просите у моих лакеев все, что нужно, а меня прошу извинить – мне необходимо сделать распоряжения, написать письма, облачиться в траур.

– Конечно. – Он встал и поклонился. – Если я могу как-то помочь, только скажите.

– Благодарю вас, – ответила Аделиза, зная, что никто ей не поможет.

Глава 21

Ле-Ман, декабрь 1135 года


Матильда закрыла глаза и отдалась восхитительным ощущениям. Она принимала ножную ванну в теплой душистой воде. После долгих часов, посвященных работе над церковными пожалованиями и хартиями, она решила сделать небольшой перерыв, но оставалось еще много дел. Да и Жоффруа хотел поговорить с ней о Нормандии, где он продолжал оказывать поддержку мятежникам, хотя в последнее время менее активно.

На прошлой неделе до них дошел слух, будто ее отец решил отдать им один из замков, что были частью ее приданого, но Матильда поверит этому не раньше, чем в ее руке окажется ключ от крепостных ворот.

Эмма расчесывала длинные темные волосы Матильды. Время от времени она смачивала гребень в настое мускатного ореха и розовой воды, наполняя воздух упоительным ароматом. Неподалеку о чем-то рассказывал няне Генрих. Для своего возраста он обладал очень большим запасом слов, уже давали о себе знать пытливый ум и несгибаемый характер. Не получая того, чего хотел, ребенок закатывал умопомрачительные истерики, и тогда его не могли успокоить – нужно было дать ему накричаться, и потом он, измученный, засыпал. Лекари предполагали, что причина этих вспышек – неуравновешенный темперамент, признак которого – ярко-рыжие волосы, но ничего дельного не предлагали. Таков уж Генрих. А между истериками он был веселым, общительным ребенком и впитывал знания, как губка. От деда-короля мальчик унаследовал крепкое сложение, выносливость и неистощимую энергию. Матильда предвидела, что, когда придет время учебы, удержать сына за уроками можно будет только строгостью.

Младший брат Генриха был поспокойнее, хотя и за ним приходилось неустанно следить с тех пор, как он научился ходить. Матильда заметила, что в этом месяце ее регулы задерживаются, но еще рано говорить о третьей беременности. Она страстно надеялась, что все обойдется, однако надежда была слабой: грудь у нее набухла и стала чувствительной, а от вкуса медовухи мутило.

За дверью послышались торопливые шаги, и почти в тот же миг в покои вбежал ее младший единокровный брат Рейнальд.

От неожиданности Матильда резко выпрямилась и нечаянно выбила из рук камеристки миску с душистой водой. Благоухающая жидкость расплескалась по всей комнате.

Рейнальда с ног до головы покрывала грязь зимних дорог, а лицо раскраснелось от быстрой езды. Матильда поднялась навстречу ему с распущенными по спине волосами. На ней была только сорочка, и она набросила мантию, прикрываясь.

– В чем дело? – требовательно спросила она.

В последний раз они с братом виделись в Руане, где он беззаботно жил рыцарем в свите Роберта. Раз Рейнальд бросил тамошнюю привольную жизнь, значит случилось что-то серьезное.

Под багрянцем обветренных щек Рейнальд был серым от истощения. Он преклонил колени.

– Сестра, мне жаль, но я принес вам печальные вести. Наш отец скончался от внезапной болезни, пока отдыхал в охотничьем доме. – Рейнальд стянул со среднего пальца левой руки перстень и протянул его Матильде.

Она смотрела на крупный синий сапфир, который отец очень ценил, не в силах справиться с дыханием: она то могла дышать, то забывала, как это делается. Ноги у нее подкосились, и к ней бросились служанки, но Матильда заставила себя встать прямо, оттолкнула от себя всех, отказалась от вина, отказалась сесть.

– Рассказывайте, – проговорила она.

Рейнальд поделился всем, что знал, но знал он немногое, потому как находился на периферии событий, несмотря на родство с королем. Тем не менее Матильда удостоверилась в том, что отец ее мертв, а предатели утверждают, будто перед смертью он освободил их от клятвы, данной дочери и ее сыну. Но куда более показательным был тот факт, что новость о кончине короля принес Рейнальд, а не делегация придворных, предлагающих ей корону Англии и герцогский трон Нормандии. Это еще могло произойти, однако пока развитие событий не сулит ничего хорошего. Все, чем она располагает, сводится к отцовскому перстню, а это не более чем безделушка.

– Почему за мной не послали, когда он только заболел? – спросила она.

Рейнальд развел руками.

– Поначалу мы думали, что он быстро оправится… а потом – даже не знаю. – С пристыженным видом брат опустил глаза.

– Зато я знаю.

Ею овладело гневное презрение. Сборищу мужчин, рвущихся к власти, права женщины и малолетнего принца, живущих в Анжу, кажутся незначительными и далекими. Отвернувшись от Рейнальда, Матильда заходила по комнате. Она пыталась думать, но ее ум превратился в лабиринт, где за каждым поворотом оказывался тупик.

– Есть еще кое-что, – добавил несчастный Рейнальд. – После смерти нашего отца не прошло и часа, когда Уильям Мартел покинул двор на быстром скакуне.

Матильда остановилась. На мгновение даже лабиринт в ее мозгу исчез – осталась лишь звенящая пустота. Она сжала в ладони массивный перстень.

– Сестра? – окликнул ее Рейнальд.

Сознание возвращалось словно солнце, выныривающее из-за тучи и заливающее все вокруг ослепительной ясностью.

– Где Стефан? – резко повернулась Матильда к брату.

Ответ она уже знала. Лишь короткий морской переход отделяет порт Виссан в Булони от Англии.

Рейнальд несмело предположил:

– Наверное, Мартел повез новость графу Тибо.

Матильда чуть не вышла из себя.

– Вы действительно так думаете? Позвольте задать вам другой вопрос. Где епископ Винчестерский? Где епископ Солсберийский? Где казна нашего отца?

Ее брат даже попятился.

– Этого не может быть.

– Не может быть? – воскликнула Матильда. – Не может быть ничего другого!

Ее первым порывом было собрать вещи и поскакать прямо в Руан, но она понимала: сначала необходимо все продумать. Если Стефан опередил всех в гонке за Англию, то ей придется создать прочный фундамент для своих дальнейших действий. Необходимо заняться организацией и подготовкой. Она должна выяснить, кто на ее стороне и какими силами она располагает.

– Прежде всего я хочу узнать, что происходит. И обезопасить то, что у меня еще не отняли. Раз Стефан претендует на Англию, остается Нормандия, не так ли? – Повернувшись, она подошла к Генриху и взяла его на руки. – Мой сын – законный наследник Англии и Нормандии, ему клялись в верности, в нем течет королевская кровь. Отец не стал бы лишать наследства родного внука. Я никому не позволю отобрать у моего сына то, что принадлежит ему по праву. Никому! – И она яростно воззрилась на Рейнальда.

– Никому! – громко повторил Генрих.

Рейнальд сделал шаг вперед и опустился на одно колено:

– Я буду верно служить вам.

Матильда положила свободную руку ему на плечо:

– Я сделаю вас графом, когда стану королевой. В этом я клянусь вам, но сейчас вынуждена просить о милости.

– Скажите, что вам нужно, – ответил он, горя рвением, раскаянием и молодостью.

– Мне нужно, чтобы вы вернулись в Руан, – сказала Матильда и объяснила зачем.


Жоффруа посадил Генриха на колено и стал качать его вверх и вниз.

– Я скачу! – верещал Генрих. – Скачу на лошади.

– Мы должны занять Домфрон, Монтобан, Эгзем и Аржантан сейчас, немедленно, – сказал Жоффруа. – Нельзя терять ни минуты.

От усталости у Матильды кружилась голова, но она не могла прилечь и отдохнуть. Еще не написаны письма, не собраны сторонники, не составлены списки, не разработаны стратегии, не уложены вещи в дорогу.

Рейнальд уже уехал исполнять поручение, взяв самого спорого жеребца в графских конюшнях.

– Согласна, – сказала она мужу, – но что, если они откажутся открывать нам ворота?

Жоффруа отвлекся, чтобы еще покачать Генриха, и когда тот опять засмеялся, ответил на вопрос Матильды:

– Они признáют вас, потому что слишком близки к границам Анжу, а им не нужна враждебная армия у них под стенами. У вас отцовский перстень, и если мы будем действовать быстро, наши враги не успеют послать коннетаблям предупреждение. За все четыре замка отвечает Варрин Альгасон, а он всегда был расположен к нам.

Матильда заставила себя сосредоточиться. Жоффруа говорил дело.

Бывали моменты, когда она ненавидела его всеми фибрами души, но с годами он стал искусным военачальником и хитроумным стратегом. То, что случилось у смертного одра Генриха, ужаснуло его не меньше, чем Матильду, но ничего удивительного в этом он не увидел.

– Всегда было понятно, что дом Блуа строит планы, – произнес Жоффруа. – И другие бароны тоже. Сейчас интриг вокруг нас будет больше, чем хрящей в супе осажденной крепости.

– Отец не мог освободить баронов от клятвы, которую заставил принести трижды, – сказала она с темными от гнева глазами.

– Это ничего не меняет. Лорды Нормандии и Англии решили поддержать эту ложь.

– В Аржантан должны поехать только я и Генрих. – (Жоффруа изогнул рыжую бровь.) – Я их госпожа. Если я прибуду к воротам с анжуйской армией, о чем это будет говорить? Вы с войсками подойдете следом, но только после того, как замок подтвердит свою преданность мне. Так будет лучше всего. – Она приготовилась спорить, но Жоффруа не торопился возражать и обдумывал ее слова.

– Вы правы, – наконец признал он. – И нам нет смысла держаться вместе, когда по отдельности мы успеем сделать больше. Вы добивайтесь от Аржантана, Монтобана, Домфрона и Эгзема присяги на верность. Я доеду с вами до Алансона, а оттуда сверну к Майену, чтобы договориться с лордом Юэлем о поддержке, и догоню вас позднее. – Он направил на нее взгляд сине-зеленых глаз. – У нас с вами много серьезных разногласий, однако наша общая цель поднимает нас выше ссор. Если мы хотим, чтобы наш сын правил Нормандией и Англией, то должны добыть их для него.

Матильда ответила ему жестко:

– Сначала ими править буду я.

В голосе Жоффруа зазвучало раздражение.

– Как угодно, но сперва нужно завоевать их, а без моей помощи это невозможно. Если же вы действительно станете править Англией и Нормандией, то вам понадобится надежный и способный представитель, ведь вы не сможете оказаться во всех местах сразу. Нормандия не королевство, а всего лишь герцогство, но она ключ ко всему остальному. – Он махнул рукой на скамью рядом с ним. – Господи, да сядьте же, пока усталость не свалила вас с ног. До утра вы уже ничего больше не сделаете.

Она осталась стоять.

– Сделаю, – возразила Матильда. – Я должна помолиться за упокой души отца.

Жоффруа скривил губы:

– Душе вашего отца понадобится немало молитв, но от вас не будет никому пользы, если вы не отдохнете.

Не отвечая, Матильда повернулась и пошла в дворцовую церковь. Жоффруа, конечно, прав, но она упряма, и помолиться за отца – ее святой долг. Декабрьская ночь была студеной, и Матильду передернула дрожь, когда она упала ниц перед алтарем. Единственным источником тепла в церкви были свечи, горящие перед иконами и в подсвечниках, и ее дыхание поднималось облачками белого пара. Поблескивали отраженным пламенем золотое распятие на алтаре и эмалевый триптих с изображением Мадонны с Младенцем. Колени мерзли на каменных плитах пола, в желудке тянуло от голода – у Матильды с утра не было и минуты на еду.

– Почему? – спросила она. – Почему, отец мой? Неужели вы освободили лордов от принесенной клятвы? Вы хотели видеть меня королевой или все это было лишь игрой, чтобы удержать нас на коротком поводке?

Она вспомнила, как он держал на руках Генриха, как горделиво улыбался, как называл внука маленьким королем, хотя по глазам его было видно, что никого он королем, кроме себя, не считает. Теперь отец больше не король в мире живых, а всего лишь голая душа на том свете. Бразды правления выпали из его кулака, а тем, кто захочет занять его место в седле и удержаться, придется драться не на жизнь, а на смерть.

У Матильды теснило в груди, болело сердце, но она сдержала слезы, потому что слезы – признак слабости, а в ее броне не должно быть подобных трещин. Ей предстоит борьба за королевство и герцогство. Раскинув руки, распластав тело, она молила Господа и Его пресвятую мать ниспослать ей силу, чтобы довести эту борьбу до конца.


К тому времени, когда вдали показались башни Аржантана, Матильда едва держалась на лошади. Десять дней назад она заподозрила, что снова понесла, теперь же уверилась в этом: непрекращающаяся тошнота и слабость не оставляли сомнений. А она не могла позволить себе ни часа недомогания: необходимо закрепить за собой Южную Нормандию и доказать, что она, Матильда, являет собой силу, с которой нужно считаться, потому что если замки отвергнут ее, то отвергнут и Генриха, и всех ее потомков.

Жоффруа сопроводил ее до Алансона, а потом поехал на восток, чтобы заручиться поддержкой Юэля де Майенна, но сначала выделил супруге эскорт из хорошо вооруженных рыцарей и сержантов. Однако ни с сопротивлением, ни с враждебностью она не сталкивалась. Встречные путники вели себя настороженно, крестьяне держались на расстоянии, владельцы поместий и небольших замков подъезжали, чтобы выразить почтение и заверить Матильду в своей преданности, и это обнадеживало.

Под крепостными стенами она отбросила все опасения и выпрямила спину. Аржантан принадлежит ей по праву. Она приехала не как проситель, а как госпожа.

Должно быть, слухи опередили ее, потому что ворота стояли открытыми настежь, и навстречу ей выехала кавалькада рыцарей со знаменами. Возглавлял их маршал по имени Варрин Альгасон, мужчина средних лет с суровым лицом и такой же крепкий, как его коренастый жеребец.

– Госпожа, добро пожаловать.

Спешившись, Альгасон опустился на колено. Звеня кольчугой и оружием, его примеру последовали рыцари. В протянутой руке маршала лежали ключи от замка.

Матильда попросила его встать и приблизиться к ней, а потом наклонилась в седле, чтобы одарить его поцелуем мира и принять ключи.

– Какие новости?

Альгасон покачал головой:

– Из Руана ничего не было, помимо известия о кончине короля.

Она промолчала, решив отложить все разговоры на потом. Ее проводили в крепость, в хорошо обставленные покои. Служанки раздобыли теплой воды, чтобы она ополоснула руки и лицо после долгой дороги, а Альгасон распорядился принести вина и печенья.

– Вам следует знать об одном приказе короля, госпожа. Он велел мне в случае его смерти вручить вам ключи от замков из вашего приданого.

– Как жаль, что он не счел возможным отдать их мне при жизни, – язвительно заметила Матильда, но в душе возрадовалась тому, что отец дал маршалу приграничных земель такое указание: значит, он и в самом деле желал, чтобы корона досталась ей.

Альгасон смутился:

– Я обязан был исполнять его волю, как теперь обязан исполнять вашу.

– А если бы он приказал вам закрыть передо мной ворота, вы бы так и сделали?

– Я простой человек. Выполняю приказы и храню верность своему господину. Теперь моя жизнь принадлежит вам.

Она взглянула на него оценивающе. Называет себя простым человеком, и вероятно, в какой-то степени это верно, однако это не означает, что Альгасон глуп. Маршалом мог стать только храбрый и толковый солдат, способный выполнять множество разных задач.

Матильда поверила в его верность.

Усталость, которую Матильда подавила, въезжая в крепость, стала одолевать ее теперь, когда она оказалась в безопасности, а ключи от замков – у нее в руках. И делать ей больше было нечего, только наблюдать и ждать, готовиться и отдыхать, чтобы быть во всеоружии, когда настанет момент.


Два дня спустя в Аржантан примчался ее брат Рейнальд, едва не загнав лошадь. В попонах на крупе коня были спрятаны два кожаных футляра, и хотя Рейнальд падал с ног от усталости, на лице его сияла триумфальная улыбка.

– Я боялся, что уже слишком поздно, – рассказывал он Матильде, перенеся футляры в ее покои. – Когда я приехал в Руан, их уже не было в сокровищнице аббатства, но оказалось, что их сберегла королева Аделиза. Она с радостью отдала их мне и сказала, что вы и ваш сын – законные владельцы, что бы ни решили бароны, и никто, кроме вас, не должен получить их. – Он перевел дух. – Королева приняла меня в своих покоях, передала футляры и велела немедленно ехать к вам. Пришлось торопиться, потому что ворота города закрывались на ночь. К счастью, королева дала мне сопроводительное письмо со старой королевской печатью, и стража пропустила меня. Я скакал всю ночь, остановился только поменять лошадь и потом скакал еще целый день, чтобы меня не догнали.

Матильда провела пальцами по тисненой коже футляров.

– Вы отлично справились. Я не была уверена в том, что у вас это получится. – Эмоции мешали ей говорить. – И я очень благодарна Аделизе. Нелегко было забрать это из сокровищницы, а теперь наверняка будут последствия…

– Еще она передала вам письма, – вспомнил Рейнальд. – Они у меня в сумке. – Сопровождая свои слова красноречивыми взглядами, он продолжил: – Я слышал, что Англию и Нормандию предложат Тибо Блуаскому. В Руане говорят об этом так, будто все решено.

– Кто говорит? – вскинула брови Матильда.

Рейнальд опустил глаза:

– Архиепископ Руанский, граф Лестерский, Галеран де Мелан и… наш брат Роберт.

Ее как будто ударили в солнечное сплетение.

– Только не Роберт, – задохнулась она.

– Я думаю, ему просто ничего другого не оставалось…

Рейнальд приуныл и умолк. Матильде стало тошно. Уже не в первый раз ей хотелось стереть в пыль тех мужчин, которые считали ее существом низшего порядка. Даже ее брат, главная ее опора, и тот был готов отвернуться от нее.

Она расстегнула застежки одного из футляров. Внутри лежала разобранная на части императорская корона, которую Матильда привезла с собой из Германии. Она прикоснулась к большому рубину в передней секции. Ее отвлекло прибытие Варрина Альгасона – он поднимался по лестнице бегом, и грудь его тяжело вздымалась.

– Госпожа, господин! – Он быстро поклонился. – У меня новости. Стефан, граф Мортен, воссел на трон Англии, и епископ Винчестерский вручил ему королевскую казну.

Это сообщение потрясло Матильду, но не выбило почву у нее из-под ног, потому что она готовилась получить именно такие вести. С тех самых пор, как умер Клитон, Стефан был ее ближайшим соперником в борьбе за трон. Он со своими сторонниками давно уже планировал атаку. Пока она выжидала и овладевала замками, Стефан тоже ждал подходящего момента, но находился ближе к центру событий. Он организовал все в такой секретности, что даже Тибо, глава Блуаского рода, пребывал в неведении.

Собрав корону, Матильда взяла ее в руки, как когда-то в Германии.

– Вот так, – сказала она. – У меня есть корона, но нет королевства.

– Если быстро набрать людей и выдвинуться на север, то можно задушить это в самом зародыше! – Голос Рейнальда срывался от переполняющего его рвения.

Матильда покачала головой:

– Слишком поздно. Если Стефан в самом деле сел на трон и заполучил казну, значит он уже достаточно силен. – На ее лице отразилось отвращение. – Он купит людей и их службу на деньги моего отца, но когда все окажется растраченным, они бросят его. – Матильда поставила корону на стол. – Нам сейчас нужно ждать и готовиться.

Когда Рейнальд ушел, она призвала писца и, пока он раскладывал чернила и пергамент, показала Генриху императорскую корону и корону из второго футляра – с золотыми цветами.

– Однажды ты станешь королем Англии и герцогом Нормандии, и эти короны будут твоими. Я клянусь тебе в этом, сын.

Эта клятва давала надежду, но одно дело – произнести ее, а претворить в жизнь – совсем другое. Днем ранее Матильда обнаружила у себя первые седые волоски. Сколько их будет у нее, когда она наконец станет помазанной королевой?


Лишь глубокой ночью Матильда добралась до постели. Из-за беременности ее мутило, глаза жгло оттого, что слишком долго бодрствовала и сдерживала слишком много слез. Она была обессилена, но слишком взвинчена, чтобы заснуть.

Матильда сделала наброски писем союзникам и вассалам, папе римскому, своему дяде королю Давиду… и Бриану. Надо будет еще подумать над фразами, кое-что поправить, но работа уже начата. Теперь, полулежа на подушках и валиках, она открыла письмо, присланное Аделизой вместе с коронами.

Оно было написано рукой Аделизы, и хотя мачеха прибегла к формальному стилю королевы Англии, ее страдание читалось со всей очевидностью. О себе или о своем отце Матильда не могла плакать, но теперь сухое жжение в глазах превратилось в потоки слез, и ей пришлось отложить письмо, чтобы не растеклись чернила.

Милостью Господа и потому, что это правильно, Аделиза посылает ей эти короны. Она писала о том, как скорбит о кончине Генриха, о том, как жалеет, что не смогла стать для него хорошей женой. Она писала, что во имя спасения души Генриха и собственной души она собирается уехать в Уилтон и жить там, удалившись от света, и, вероятно, принять постриг.

– Он не заслуживал вас, – произнесла Матильда, утирая слезы. – Почему вы не цените себя по достоинству?

Она сердилась на Аделизу за то, что та избрала путь отступления и созерцания, ведь сама Матильда не смогла бы поступить так же, если бы захотела. И еще она злилась на своего отца.

И скорбела о нем тоже, потому что никогда больше не сможет поделиться с ним своими мыслями, не докажет, что способна править лучше, чем любой из его сыновей.

Матильда вновь взяла в руки письмо и посмотрела на смазанные пятна, которые несколько минут назад были изящными и четкими буквами. Аделиза огорчилась бы, увидев, что письмо ее пришло в такое состояние. Матильда свернула пергамент и отложила его на прикроватный сундук. Значит, ее мачеха отправляется в монастырь, но она по-прежнему вдовствующая королева. Аделиза все еще молода, и скорбь – это не вся жизнь. Скорбь – это всего лишь момент, когда ты закрепляешь и обрываешь одну нить и вставляешь новую. Это момент, когда ты решаешь, что шить дальше.

Глава 22

Редингское аббатство, Беркшир, январь 1136 года


Бриан кутался в меховой плащ и старался дышать через рот. Холодная погода и густо накуренный ладан не скрывали запаха гниения, исходящего из накрытого пурпурным шелком гроба, который стоял перед алтарем Редингского аббатства. Свинцовые пломбы неплотно закрывали швы саркофага, где разлагалось тело бывшего короля, и с одного края сочилась зловонная черная жидкость. Под поврежденный угол поместили миску, и время от времени туда плюхалась очередная капля. Генрих скончался более месяца назад. В Руане из него извлекли внутренности и погребли в соборе. Затем тело набили солью, обернули в бычью шкуру и поместили в гроб, который потом запечатали. В таком виде его привезли в Англию, как только ветер позволил безопасно пересечь море. Все это время соль вытягивала из трупа телесные соки, и теперь отвратительная жижа стекала в миску на полу церкви, пока архиепископ Кентерберийский служил погребальную мессу.

Стефан надел корону, которую две недели назад на него возложили в Вестминстере, и держался с царским достоинством. Он подставил плечо под похоронные дроги и помог перенести саркофаг в церковь аббатства. Генрих, епископ Винчестерский, и Роджер, епископ Солсберийский, красовались в богато украшенных нарядах, каждый стоимостью с небольшое баронство. На их лицах застыло торжественное выражение, но, как и у многих других, собравшихся здесь, из-под него проглядывало не менее отвратительное, чем смрад из гроба, самодовольство.

У Бриана не было никаких сомнений в том, что Стефан украл английскую корону и нормандское герцогство, хотя, как и все остальные, он преклонял колено и присягал на верность Матильде. Тело Генриха еще не остыло, а Стефан уже сел на корабль, шедший из Виссана, чтобы захватить трон. Конечно, это заранее спланировали, и Бриан готов был съесть свои кожаные сапоги с серебряными шнурами и всем остальным, если это окажется не так.

Стефан действовал так быстро, что завладел Англией прежде, чем все сообразили, что происходит. Лондонцы горой за него стояли, как и жители Винчестера. Кентербери и Дувр держали ворота на запоре, но только до тех пор, пока не узнали, что Стефан получил доступ к казне в Винчестере. Гуго Биго клялся спасением души в том, будто Генрих на смертном одре освободил баронов от данной Матильде клятвы, но Бриан не верил ему, потому что такой поступок был совсем не в духе старого короля. Он подозревал, что Генрих вообще ничего не сказал, поскольку цеплялся за власть до последнего дыхания.

После неожиданной смерти Генриха земля ходуном заходила у Бриана под ногами. У него не осталось другого выбора: пришлось присягнуть на верность Стефану, потому что так поступили все и не с кем было объединиться. Король Шотландии находился слишком далеко, чтобы быстро оказать помощь, а сама Матильда в Анжу. Какой смысл поднимать восстание, если нет ни вождя, ни направления? Он не мог обсудить сложившиеся обстоятельства с Робертом Глостерским, так как тот все еще был в Нормандии. Роберт не восстал открыто, но и не приехал ко двору, чтобы преклонить колено у трона Стефана.

После того как бывшего короля опустили в могилу перед алтарем, похоронная процессия медленно вышла из аббатства в сырой январский день.

Галеран де Мелан остановился рядом с Брианом и посмотрел на него оценивающе.

– Итак, – сказал он, выпуская изо рта с каждым словом быстрые облачка пара, – дело сделано, и мы теперь живем при новом короле. Лично я рад, что мы наконец выбрались оттуда. Гробовщики не сумели как следует спрятать прогнивший мир.

– Он заслуживал лучшего, – заметил Бриан.

– Теперь это не имеет никакого значения, – пожал плечами де Мелан.

– Это всегда имеет значение, милорд. Мы должны с уважением относиться к человеку, мертв он или жив.

Де Мелан его раздражал. Трения между ними начались, когда де Мелан находился в заключении в Уоллингфорде; в последующие годы неприязнь только росла. Галеран и его брат-близнец стремились полностью завладеть ухом короля, и все, кто не принадлежал к их стану, уже оказались оттесненными к краю придворной жизни.

Галеран засунул большие пальцы рук за ремень и горделиво выставил одну ногу.

– Для вас это наверняка серьезная потеря, – произнес он. – В Англии у вас никого нет, кроме родственников вашей жены, из которых ни один не стоит времени и усилий. – С ехидной усмешкой он добавил: – И наследников у вас нет, а земли, которыми наделил вас Генрих перед женитьбой, не принадлежат вам. Королевский дар могут забрать, как только вассал проявит неверность по отношению к королю.

– Что вы имеете в виду? – ледяным тоном поинтересовался Бриан. – Давайте-ка начистоту, милорд.

– Это очевидно, Фицконт. Пусть в вас течет кровь правителей Бретани, но, как и милорд Глостер, вы незаконнорожденный, а потому даже в большей степени, чем он, зависите от щедрот короля. Генрих поднял вас из грязи, значит вы можете снова упасть в грязь.

Бриану стало противно.

– Как и любой из нас.

– Кто-то с большей вероятностью, кто-то с меньшей.

Небрежно кивнув, Галеран вернулся к своему брату-близнецу Роберту де Бомону и к Гуго Биго, который держался важно, словно толстый боров. Бриан остался стоять в стороне. Да, Галеран был прав, говоря о его одиночестве. Однако минуту спустя к нему подошел коннетабль Херефорда Майлс Фицуолтер, известный своим твердым характером и рассудительностью военачальник из приграничных земель.

– Де Мелану надо бы вести себя поосторожней, – заговорил он с Брианом. – Тот, кто ходит, задрав нос к небу, не заметит дерьма у себя под ногами, пока не вляпается в него.

Бриан невольно усмехнулся:

– Вы тоже обратили на это внимание, милорд?

– Нужно всегда следить за тем, что происходит при дворе, – ответил Майлс. – На вашем месте я бы появлялся здесь только по необходимости и старался найти повод проводить побольше времени в своих землях.

Бриан кивнул:

– Мне тоже кажется, что пришла пора заняться Уоллингфордом. Нужно возводить новые здания, чинить старые, да и супруга жалуется, что совсем не видит меня. – Он едва не состроил гримасу при этих словах. – А как ваши дела, милорд?

Майлс взъерошил редеющие волосы песочного цвета и растянул губы в невеселой улыбке.

– Я солдат и потому люблю, чтобы во всем был порядок. Иногда надо атаковать стремительно, и наш новый король нам всем это только что продемонстрировал, а иногда лучше проявить осмотрительность. Вот лорд Глостер сейчас как раз это и делает. – Он глянул в сторону Стефана, которого плотно обступили братья Бомон, Биго и епископы Солсберийский и Винчестерский. – Но ему придется сделать выбор. Что же до меня самого, то я подожду и посмотрю, что за короля нам купили, а пока буду горевать об уходе поистине великого монарха. Вряд ли нам с вами доведется увидеть второго такого же.


– Госпожа, – сказала монахиня и знаком пригласила Аделизу пройти в покои, которые для нее приготовили.

Ступив через порог, Аделиза осмотрелась. Обстановка скудная, но ей другой и не надо. В комнате навели чистоту, сильно пахло свежей известкой. Вдовствующая королева прикоснулась к стене, и на пальце осталось влажное белое пятно. По углам горели жаровни, наполняя помещение теплом, к балкам потолка поднимались завитки ароматного дыма. На кровати с веревочным каркасом лежал пуховый тюфяк, накрытый плотной льняной простыней, валик и две большие мягкие подушки. Это все, что нужно: спокойный уголок, где можно укрыться от всего, молиться и привыкать к глубоким переменам, свершившимся в ее жизни.

Пятнадцать лет она была королевой Англии, супругой одного из величайших монархов христианского мира, и вдруг этому пришел конец. У нее остались фамильные поместья и родовитое происхождение, но больше она не является средоточием дворцовой жизни. За Генриха ее выдали совсем еще юной девочкой. Теперь ей приходится искать в той девочке взрослую женщину, и если это означает постриг, так тому и быть. В мире превеликое множество явлений, от которых ей хочется отвернуться и обратить взор в себя, отдаться размышлениям и молитвам. Она будет писать Матильде и делать все, чтобы поддержать и утешить падчерицу, потому что таковы обязанности мачехи. Но помимо этого, отринет суетный мир и окунется в жизнь Уилтона, посвятит себя заботам о соседнем лепрозории в Фагглстоуне. Платья из гладкого шелка она уберет подальше, будет скромной перед Богом, и со временем Он покажет, чего ждет от нее.


Матильда крепко зажмурилась и напрягла все силы в финальной потуге, чтобы вытолкнуть плод из чрева.

За стенами мощной крепости Аржантан стоял удушающе жаркий июль, и хотя за массивным камнем было прохладнее, чем под открытым небом, волосы Матильды липли ко лбу, а кожа блестела, словно намазанная маслом. Как всегда, роды оказались трудными. Она вознесла множество молитв и призывов Деве Марии, прося о помощи и о благополучном разрешении ее третьим ребенком. Последние несколько месяцев Жоффруа провел на полях сражений; теперь настал ее черед сражаться.

Старшая повитуха велела ей пока не тужиться, а подышать.

Матильда послушалась и вскоре почувствовала рвущую боль между ног, а потом внезапное облегчение. Мгновение спустя женщина уже держала на руках плачущего мокрого младенца.

– Хороший мальчик, – широко улыбнулась повитуха. – Госпожа, у вас и милорда родился еще один сын.

Опустошенная, Матильда откинулась на валики.

– Жоффруа хотел на этот раз девочку, у него были на нее политические планы, – с улыбкой выговорила она, пытаясь отдышаться. – Опять он будет упрекать меня в упрямстве, но вряд ли огорчится.

На самом деле Жоффруа возгордится. Будь супруг петухом, думала Матильда, то с каждой навозной кучи кукарекал бы о том, что трижды от него рождались мальчики и что это доказывает выдающуюся силу его семени.

– Как вы его назовете, госпожа?

– Вильгельм, – ответила она сразу же. – В честь его деда, который завоевал Англию и Нормандию.

– А почему не Фульком – в честь отца графа?

Матильда строго взглянула на повитуху, но решила не отчитывать ее за дерзкий вопрос.

– Достаточно того, что имя нашего среднего сына взято из анжуйской родословной, – резко произнесла она. – Да, мой свекор – король Иерусалима, но Иерусалим далеко, в отличие от Англии и Нормандии.

– Конечно, госпожа.

Оробевшая повитуха перерезала пуповину и отдала ребенка своим помощницам, чтобы те искупали его, пока она занимается последом. Матильда глянула за окно. Солнце уже миновало зенит, но пекло по-прежнему немилосердно.

Скоро придут бури, подумала она, бури всякого рода.

Наконец вымытый и запеленутый новорожденный мальчик оказался у нее. Матильда положила младенца себе на согнутый локоть. Его тончайшие реснички поблескивали золотом, а ротик делал сосательные движения. Она возблагодарила Господа за то, что сын пришел в этот мир здоровым. Теперь надо молиться о своем выздоровлении. Деторождение так изнуряет. Три сына за четыре года. Хочет Жоффруа дочерей или нет, Матильда твердо решила, что в последний раз рисковала жизнью. Больше она не ляжет с мужем, потому что ей необходимо завоевывать королевство и герцогство, и она давно занялась бы этим, если бы не этот малыш.

– Приведите старших, – приказала она камеристкам. – Пусть познакомятся с братиком.

Генриха и Жоффруа немедленно привели в родильные покои. Генриху хотелось посмотреть на младенца, но, едва взглянув, он потерял к нему интерес. Сам-то он уже был большим мальчиком и не проникся особой симпатией к крошечному свертку на руках у матери. В его душе шевельнулась ревность – почему это мама обнимает не меня, а его? – но чувство это не было чересчур сильным. Генрих твердо знал: все равно он лучше всех. Он приложился губами к лобику младенца, как было велено, и тут же убежал искать себе более увлекательное занятие. Жоффруа остался сидеть на кровати Матильды и старательно выговаривал имя Вильгельм.

Матильда смотрела на троих сыновей – будущих королей, герцогов и графов, но только если она и Жоффруа обеспечат им эти титулы. Пока же они утрачивают свои позиции: в апреле папа римский подтвердил права Стефана на корону и издал соответствующую буллу, и король Франции тоже признал Стефана монархом. Матильда намеревалась оспорить решение папы, но на это потребуется время, а пока длятся дипломатические битвы, Стефан будет укрепляться на троне. Вскоре после издания папской буллы сдался ее брат Роберт и принес Стефану клятву верности. Матильда надеялась, что это вынужденная мера и что, находясь при дворе, брат будет общаться с другими лордами и сможет повлиять на них, однако пока она воспринимала его клятву как предательство и слабость, особенно ввиду того, что раньше он хотел вручить корону брату Стефана – Тибо.

Младший сын уснул у нее на руках и тихо засопел. Матильда передала младенца повитухе, чтобы та уложила его в колыбель. Пусть хотя бы он поспит в покое и неведении.

Глава 23

Аржантан, Нормандия, сентябрь 1136 года


Мама, смотрите! Смотрите на меня!

Матильда оторвалась от беседы с шорником и посмотрела, как Генрих держится в седле на кауром пони.

Он выпрямил спину и поднял подбородок. Сентябрьский ветерок шевелил его золотисто-рыжие волосы и придавал глазам оттенок морской воды. Сын приступил к урокам верховой езды две недели назад и был от них в полном восторге. Пока обучение состояло в том, что один из конюхов медленно водил пони Генриха по кругу. Для мальчика специально изготовили седло по размеру, чтобы он не ерзал между передней и задней луками. Генриху еще не позволяли брать поводья в руки – ему не хватало силенок управлять лошадью, – однако он уже уверенно чувствовал себя, сидя верхом, учился держать равновесие, набирался знаний и опыта.

– Да, ты замечательно смотришься, – ответила она с гордостью. – Настоящий король с головы до ног.

– Я хочу скакать галопом!

– Обязательно поскачешь, но не сейчас. Ты должен еще кое-что выучить и немного подрасти.

– Нет, я уже большой!

Губы Матильды дрогнули – как он возмущается!

– Конечно большой, но нужно стать еще больше.

Конюх повел пони под уздцы неспешным шагом.

– Быстрее! – закричал Генрих. – Я хочу быстрее.

Она оглянулась на стену с бойницами – с той стороны донесся шум. Через мгновение оттуда прибежал воин.

– Госпожа, у ворот английский лорд, он просит разрешения въехать в замок. Это милорд Болдуин де Ревьер и его рыцари.

Матильда встрепенулась. Болдуин де Ревьер – это же единственный английский барон, который отказался присягнуть Стефану. Он заявил, что уже поклялся в верности Матильде и будет держать свое слово до последнего вздоха. Стефан осадил его замок в Эксетере, и де Ревьеру пришлось отступить, когда из-за летней жары пересохли колодцы. Потом Матильда слышала только, что он обосновался в замке Карисбрук на острове Уайт и досаждает кораблям Стефана на пути между Англией и Нормандией.

– Впустите его, – приказала она, – и окажите радушный прием.

Ворота открылись, и внутри замковой стены оказался отряд всадников на заезженных лошадях. Люди тоже выглядели усталыми, их покрывала пыль долгого путешествия, и снаряжение их было поношенным. Тем не менее они постарались привести себя в порядок и держались гордо.

– Моя королева. – Де Ревьер спешился и со склоненной головой опустился у ее ног на колено. Рыцари последовали его примеру, а с ними – и женщины, поскольку в изгнание мужчины отправились со своими семьями.

– Встаньте, – велела Матильда. – Все вы – встаньте.

Она сама подняла де Ревьера и поцеловала в обветренные щеки.

Короткое распоряжение, и слуги бегом бросились готовить еду и питье. Еще пара слов, и для нежданных гостей стали подбирать конюшни и покои. Матильда поприветствовала спутников лорда и подозвала конюха, который привел за собой пони с мальчиком в седле.

– Это мой сын и наследник, – сказала она де Ревьеру. – Будущий герцог Нормандии и король Англии. Генрих, это преданные нам люди. Что нужно сказать?

– Добро пожаловать! – выпалил Генрих. – Да хранит вас Бог! – И он поклонился в седле.

Де Ревьер, а за ним и весь его отряд снова преклонили колени. Матильда прикоснулась к плечу барона в безмолвном повелении встать.

Тот едва заметно изогнул суровые губы.

– Милорд уже совсем как рыцарь, – проговорил он.

– С каждым днем он дорастает до короны, которая принадлежит ему по праву рождения, – ответила Матильда. – Придет время, когда Генрих повзрослеет и станет королем, и тогда он не забудет вашей службы. Пойдемте в дом, вы расскажете мне новости.


Де Ревьер умылся с дороги и осушил кубок вина.

– Я приехал, чтобы предложить вам и графу Анжуйскому свой меч и свою службу, – сказал он. – В Англии я не могу больше жить. Я потерял свои земли. Все, что у меня осталось, уместилось в мешки на спинах лошадей. Но пока жив, я буду сражаться за вас и за вашего сына.

– Благодарю вас за преданность, – произнесла Матильда. – Как только я смогу вознаградить вас и ваших людей, я сделаю это. Пока же располагайтесь в замке, мы рады дать вам кров и пищу. У нас есть умелый оружейник, ваше снаряжение и доспехи будут починены.

Де Ревьер низко поклонился.

– Я слышал об искусстве Робера из Аржантана, – признался он. – И видел его работу. У графа Глостерского панцирь из его мастерской.

– Пока граф обретается при дворе, панцирь ему без надобности, – сухо заметила Матильда.

– Думаю, госпожа, он уже очень скоро оставит Стефана. Когда меня осаждали в Эксетере, я много чего слышал и видел. Короля толкают то в одну сторону, то в другую те силы, что стоят за троном. С графом Глостерским он обращается вежливо, однако не зовет его на совет. Братья Бомоны – вот звезды на тверди небесной, а также епископ Винчестерский, хотя между ним и Бомонами возникла вражда, потому что и епископ, и братья желают быть правой рукой короля.

Матильда села сама и жестом пригласила Болдуина тоже садиться. Это были как раз те новости, в которых она нуждалась, причем прямо из уст человека, преданного ей до последней капли крови.

– Достаточно ли сильна эта вражда, чтобы расколоть двор?

– Еще нет, госпожа, но уже возникли трещины, которые можно углублять и расширять. Бомоны и епископ Винчестерский стремятся заполучить полный контроль над Стефаном, а у епископа Солсберийского свои заботы: он страшится утратить доступ к казне. Епископ Винчестерский замыслил получить престол архиепископа Кентерберийского после смерти Вильгельма де Корбейля, а ее ждать уже недолго, Корбейль очень слаб. Но Бомоны прочат архиепископом своего человека. Граф Глостерский и Вильгельм Ипрский не находят общего языка. Те, кто присягнул вынужденно, только и ждут, чтобы перейти в другой лагерь.

– А Бриан Уоллингфордский? – В душе Матильды шевельнулась глубинная боль: он тоже поклялся Стефану, тоже предал ее.

– Его редко видят рядом с королем, госпожа. Как я слышал, он занят у себя в поместье хозяйственными делами, но я бы сказал, что при дворе теперь его советов не ждут.

Итак, вокруг Стефана разгораются конфликты, которые можно обратить себе на пользу. Матильда все запоминала, чтобы обдумать и использовать позднее. Разделяй и властвуй. Она надеялась, что именно затем Роберт находился при дворе Стефана, а не потому, что предал ее. В Англии она и сама должна будет появиться, только сначала надо обрести под ногами твердую почву. Атаковать короля из этого маленького уголка Южной Нормандии невозможно.

– Граф Анжу готовит поход, – поведала она. – Оставайтесь здесь, чините свое оружие, а потом, когда он пересечет границу, присоединяйтесь к нему. Супруг будет рад получить в подкрепление таких опытных воинов.

– Госпожа, я служу вам, а не графу, – нахмурился Болдуин.

Она скупо улыбнулась ему:

– И я ценю это и премного признательна вам. Но сейчас вы будете мне полезнее, если поможете моему супругу. Когда я приду в Англию, то сделаю вас графом, вы получите все, что потеряли, и даже больше, обещаю.

Его взгляд метал молнии.

– Я делаю это не ради богатства или славы. Я делаю это, потому что дал клятву, и только смерть освободит меня от нее.

– Да благословит вас Господь, – сказала Матильда, проглотив подступивший к горлу ком.

Великое множество людей присягнули ей на верность, но как мало тех, кто сдержал слово. Не устояли даже те, кого она любила, кому доверяла. Все искали свою выгоду, и потому бескорыстное служение де Ревьера глубоко тронуло ее.


Матильда наступила на подставленную ладонь Болдуина, и он помог ей вскочить в седло. Вокруг них толпились рыцари Аржантана, тоже верхом и готовые в путь. Утреннее солнце отражалось от начищенных кольчуг и копий, превращая отряд в серебристый косяк. Кони били копытами и ржали, полоскались знамена на порывистом осеннем ветру.

Среди провожающих няньки поднимали кверху Генриха и Жоффруа, чтобы они посмотрели, как отбывает их мать со свитой. Даже малыш был здесь, в надежном кольце рук кормилицы. Матильда один раз оглянулась через плечо на сыновей и потом смотрела только вперед, выставив подбородок. Прошлым вечером прибыл посыльный от Жоффруа с просьбой как можно скорее прислать подкрепление в Лизьё. Король Стефан направил целую армию под руководством Галерана де Мелана, чтобы защитить город, и существовала угроза, что Галеран может повернуть и атаковать сам Аржантан.

Матильда считала это маловероятным, поскольку в тех регионах, что находились под ее контролем, она были сильна. Тем не менее рисковать она не смела.

Военные действия Жоффруа до сего дня шли с переменным успехом. Он легко занял Карруж и Аснабек. Монтрёй сопротивлялся, но Ле-Мутье сдался. Жоффруа едва не захватил Лизьё, но прибыл де Мелан с войсками и преградил анжуйцу дорогу.

Ранним утром подкрепление с Матильдой во главе рысью выехало на Лизьё, до которого было двадцать пять миль. Ей пришлось бороться с желанием скакать быстрее. Нужно беречь лошадей на тот случай, если им придется сразу броситься в бой. Она молилась о том, чтобы Галеран отступил при виде хорошо вооруженных, закаленных воинов.

Ее капитан Александр де Богун выслал вперед разведчиков на самых быстрых жеребцах. Один из них вернулся галопом, когда ее армия приблизилась к окрестностям Лизьё.

– Госпожа, город горит! Милорд де Мелан поджег пригороды, и пламя охватило все поселение.

Матильда подняла голову. Действительно, если принюхаться, чувствовался слабый запах дыма.

Разведчик похлопал своего взмыленного коня:

– Граф Анжу из-за этого повернул на Ле-Сап.

Глаза Матильды потемнели.

– Что?

В разговор вступил де Богун:

– Госпожа, ни одна из сторон не захочет начинать открытое сражение. Если де Мелан сжег Лизьё, то либо он хотел уничтожить припасы, которые могли понадобиться нашей армии, либо его люди вышли из-под контроля. У нас недостаточно солдат, чтобы самим двинуться на Лизьё и атаковать де Мелана.

– Ле-Сап… Это далеко?

– Примерно девятнадцать миль к югу, – ответил де Богун. – Если не жалеть лошадей, то будем там через два часа с небольшим.

– Тогда не жалейте, – мрачно велела Матильда.

Если они будут в Ле-Сап первыми, то у них хотя бы появится место для отдыха. Там войска Жоффруа взбодрятся, получив подкрепление, и отдохнут, а потом оттуда можно опять пойти на де Мелана.

Де Богун отдал приказ, и Матильде подвели сменную лошадь – крепкого белого иноходца, на нем она покидала Жоффруа, думая, что навсегда. Его плавный ход и выносливость опять пригодятся ей. Те рыцари, у которых тоже имелось по два коня, пересели на свежих лошадей, а те, кто не имел смены, передвинулись в конец колонны. Де Ревьер с поклоном протянул Матильде флягу с вином и рог для питья, инкрустированный серебром.

– За ваше здоровье, госпожа.

Она сделала несколько живительных глотков.

– Жаль, что мы не приехали на полдня раньше, – огорченно сказала она, возвращая рог. – Все могло бы быть иначе.

– Возможно, – отозвался де Ревьер, пожимая плечами, – но время назад не воротишь. Если все сложится удачно, то граф Анжу одолеет сопротивление у Ле-Сапа, а то, что Мелан сжег Лизьё, нам только на руку – местные жители не станут ему помогать.

Ле-Сап показался, когда солнце за их спинами уже опускалось к горизонту. Снова запахло дымом – на этот раз сильно и терпко. На дороге валялись трупы людей и животных. В маленьком городке полыхало множество домов. Огонь пожирал и церковь; священнику, стоящему перед ней, оставалось лишь ломать руки и взывать к Богу. Над крепостными башнями развевалось знамя Жоффруа со львенком, а рядом – знамена его союзников: лорда Талваса, герцога Аквитании, графов Вандома и Невера. Капитаны и сержанты размещали войска на постой. Кучка несчастных пленников, уже закованных в кандалы, жалась к стене. На возведенной на скорую руку виселице покачивалось несколько трупов с передавленными шеями. Одному из повешенных к тому же вспороли живот, и его внутренности вывалились наружу склизкими синеватыми веревками.

Вонь, как на скотобойне, кровавая и густая, смешивалась с непереносимым запахом гари, и Матильде пришлось прикрыть лицо вимплом, чтобы не задохнуться.

– Госпожа, слава богу, вы здесь.

Кто-то тронул ее за руку, и она обернулась. Это был близкий друг и союзник Жоффруа, Гийом Талвас. Лицо его было запачкано жиром, которым смазывали панцири, а под скулой засох багровой прерывистой линией порез.

Матильда отодвинулась.

– В Лизьё я не поспела, но вы, судя по всему, захватили Ле-Сап, хотя и довольно грязно, – добавила она неодобрительно, кивнув на горящую церковь.

– Мы послали за помощью, потому что в нашей армии много воинов заболели кровавым поносом и не могут сражаться, и у нас есть раненые с прошлых битв. Нам очень нужно подкрепление.

– Где граф Анжу? – Она ожидала увидеть его гораздо раньше – разъезжающим по побежденному городу, отдающим приказы с заносчивым видом.

Талвас потер затылок:

– Это еще одна причина, которая заставляет меня радоваться вашему прибытию. Его ранили. Тот человек, которого мы повесили, метнул дротик и попал Жоффруа в ногу. Граф в верхних покоях крепости, к нему позвали костоправа.

Матильда подавила приступ паники. Она не могла потерять Жоффруа сейчас, когда так много от него зависит и пока их сыновья еще совсем маленькие.

– Рана опасная?

Талвас пожал плечами:

– Какое-то время ему придется носить только один сапог.

Матильда поспешила разыскать супруга и нашла его в верхних покоях, как и сказал Талвас. Жоффруа уже наполовину осушил флягу вина и продолжал пить. Алые пятна горели на его щеках, взгляд затуманился от боли. Потные волосы прилипли ко лбу, и цветом они были уже не ярко-золотые, а бурые. Жоффруа лежал на окровавленных простынях, в грязных после битвы рубашке и брэ. Костоправ мыл руки в миске, вода была красной. На столе сбоку от кровати лежал развернутый в виде ленты чехол-скрутка с инструментами, среди которых было и несколько устрашающего вида игл. Нога Жоффруа, плотно забинтованная, опиралась на сложенные горкой подушки.

– Боже милостивый! – ахнула Матильда.

Он обратил на нее налитые кровью глаза:

– А, моя дорогая супруга. Я все думал, когда же вы появитесь. Боюсь, вы опоздали. Делать уже нечего, только злорадствовать над моим состоянием.

– Зачем мне злорадствовать, ведь вы сражаетесь за мои интересы! – резко ответила Матильда. Она испугалась сильнее, чем хотела признать. – Вас серьезно ранили?

Он состроил гримасу:

– В моей ступне теперь дыра, как в потрошеной сельди. Я не могу ступить на ногу, не могу ездить верхом. Мне придется ходить с палкой, как тем бродягам под монастырскими воротами, и, возможно, не одну неделю.

– Это правда? – Матильда обернулась к врачевателю, который скорбно кивнул.

– Я сделал все, что в моих силах, госпожа, но граф не сможет сесть на лошадь несколько дней, и ему ни в коем случае нельзя опираться на ногу.

Она поджала губы и снова повернулась к мужу.

Тревога сделала ее раздражительной. Матильда не хотела думать о Вильгельме Клитоне, умершем от незначительной раны, которая воспалилась и отравила его кровь.

– Тогда что теперь делать? Оставаться на этом пожарище вам нельзя, а Галеран де Мелан со своей армией совсем близко.

– У меня ранена нога, но с головой-то все в порядке! – фыркнул Жоффруа. – Я прекрасно знаю, где сейчас находится де Мелан. С каких это пор вы стали командовать войском?

– С тех пор, как вы попросили меня прислать подкрепление из Аржантана, – парировала она.

– Которое прибыло недостаточно быстро. Если бы вы поторопились, я бы взял Лизьё.

Глаза Матильды вспыхнули гневом.

– Мы пришли так скоро, как смогли. А раз мы нужны были вам раньше, то надо было раньше высылать гонца. Это ваша ошибка, а не моя, милорд.

Он с усилием поднялся и сел в кровати.

– Придержите язык, злобная ведьма. Вы понятия не имеете, через какой ад мы прошли, сколько крови и пота пролили, чтобы дойти досюда, пока вы спокойно сидели за высокими стенами Аржантана. А теперь, проведя один день в пути и даже ни разу не вынув оружия, вы имеете наглость обвинять меня в ошибках? – Его голос сорвался на последних словах, а в глазах заблестели слезы ярости.

Она нетерпеливо отмахнулась:

– Как бы то ни было, Лизьё вы не взяли, а здесь оставаться небезопасно. И кто-то должен подумать о том, что делать дальше. Я привела вам подкрепление, у нас есть провизия, но ее не хватит, чтобы накормить и ваших людей, и моих. Нужно разослать фуражиров, но как далеко им придется ехать?

Жоффруа уткнулся взглядом в постель.

– Я отказываюсь говорить с вами, – просипел он.

Подошел лекарь и приложил ладонь ко лбу Жоффруа.

– У него лихорадка, госпожа. Вам лучше оставить его, пусть отдохнет.

– Ладно, – уступила Матильда. – Но все равно решение нужно принять.


Той ночью Матильда почти не сомкнула глаз. В лагере жизнь не замирала ни на минуту: в свете факелов возвращались с заданий разведчики и уезжали снова, вокруг костров пели, пили, рассказывали истории и шумели все сильнее, вспыхивали ссоры, и командиры плетью и кулаками утихомиривали дерущихся. Стонали раненые на носилках, кое-кто умирал. Пламя, пожиравшее церковь, угасло, только мерцали угли, но запах гари по-прежнему не давал дышать. Матильда пару раз заходила проведать мужа, но костоправ напоил его сиропом белого мака, чтобы облегчить боль, и Жоффруа погрузился в одурманенное забытье. В войсках многие мучились кровавым поносом. Болезнь подкараулила в тот день и Гийома Талваса, и он, стеная, укрылся в своем шатре. Ближе к рассвету Матильда потеряла всякую надежду уснуть и с сухими от усталости глазами пошла к мессе. В сером предутреннем свете лагерь выглядел еще безрадостнее, чем ночью, и все больше людей заражались дизентерией.

И если Жоффруа не в состоянии командовать, поход закончится провалом.

Помолившись, Матильда опять отправилась к нему и застала его проснувшимся и злым как черт, к тому же у него очень болела нога.

– Придется сделать перерыв до весны, – буркнул он. – Я не могу вести войско. У Талваса кровавый понос, а Вильгельм Аквитанский пока не имеет авторитета. Если мы продолжим поход, то нас разгромят. У нас были победы, давайте закрепим их.

Матильда чуть не набросилась на него с кочергой.

– Так вы сдаетесь спустя всего две недели? Разве после такого ваши союзники захотят опять помогать вам? Мы так долго планировали этот поход, и вдруг вы поджали хвост и убегаете, как побитая дворняжка!

– Я не убегаю! – рявкнул Жоффруа. – Не смейте умалять мою храбрость. У нас нет другого выбора, как вы не видите? Ба, конечно же, ничего не видите, ведь вы всегда закрываете глаза на то, что вас не устраивает. Если мы продолжим наступать, нас ждет поражение, даже с подкреплением из Аржантана. Господи, вот ведь глупая баба, нас уничтожат на поле боя, и тогда уж точно не будет никакого похода весной, никакого герцогства, никакой Англии. Вы этого хотите? Тогда вперед, в бой!

Ей оставалось лишь молча смотреть на него. Разумеется, он прав, и все равно ее трясло от возмущения и разочарования. Если в лагере свирепствует кровавый понос, велика опасность, что ее подхватит и Жоффруа, и как ни мало в ее душе теплых чувств к супругу, он нужен ей и их сыновьям. Она развернулась и пошла к выходу, но у двери бросила через плечо последний вопрос:

– И какое послание я привезу нашим мальчикам в Аржантан от их прославленного отца?

Он сузил глаза:

– Вас никто не просит передавать от меня послания. Я сам приеду к ним, как только смогу, и все, что нужно, скажу сам. – Его голос слегка смягчился. – Сообщите Генриху, что я возьму его покататься верхом, когда приеду. Младшим – что я всегда молюсь о них, хотя они слишком малы, чтобы понять. Скажите… младенец… Он похож на меня?

Ее первым порывом было причинить ему боль, сказать, что нет, младший сын совсем на него не похож. Но это ложь, а Матильда превыше всего ценила правду.

– У него мои волосы и ваши глаза, и он быстро растет.

После этого она ушла. Ей нужно было спрятаться от всех и совладать с чувствами. Это куда труднее, чем зашнуровать одеяние замершими пальцами, но она справилась, затянула себя до отказа, и когда появилась опять на людях, то была исполнена царственного величия и воли. Никто бы не догадался, как близко у нее слезы. Она не может позволить себе женскую мягкость. В мужском мире ей нужны стойкость и отвага.

Глава 24

Нормандия, май 1137 года


Вилл Д’Обиньи дал женщине монетку в обмен на небольшую стопку выстиранных рубашек и брэ, которую она положила на его походный сундук. Пижоном он не был, но чистое белье любил, и после того, как на новом месте расставлен шатер и накормлены лошади, первым делом искал хорошую прачку.

– С ними прям с ног сбилась, – бормотала женщина, пряча серебряный пенни в кошель у пояса. – Эти фламандцы думают, будто рубашку постирать и высушить – это так же быстро, как поджарить хлеб на огне. – Шевельнув дородными плечами и наскоро опустившись в запоздалом реверансе, она потопала прочь из его шатра.

Вилл усмехнулся. Оставив оруженосца убирать свежие рубашки на место, он вслед за женщиной вышел в яркое летнее утро и посмотрел на жужжащий как улей лагерь. В марте король пересек пролив между Англией и Нормандией с целью закрепить свои права в провинции и договориться с королем Франции Людовиком. Изначально планировалось двинуться маршем на замки императрицы и выжать ее оттуда, однако это намерение не осуществилось, потому что в границы герцогства вторгся Жоффруа Анжуйский и опустошал селение за селением. Он разрушил Базош-о-Улм и стер с лица земли городскую церковь, где укрывались местные жители. Вильгельм Ипрский, капитан королевских наемников, пытался сойтись с Жоффруа в открытом бою, да только нормандские сеньоры Стефана не желали подчиняться незаконнорожденному фламандскому наемнику с темным прошлым. В лагере царило напряжение и не слишком скрываемое недовольство.

Вилл старался вести себя тихо и держаться подальше от любых проблем, насколько это было возможно. Воинскими талантами Ипра он восхищался, хотя ему не нравилось, что основу армии Стефана составляют не англичане, а фламандцы. Но самого Ипра в лагере сейчас не было – уехал патрулировать округи почти сутки назад.

Стефан готовился пойти в Лизьё и заставить Жоффруа сразиться. В то же время он вел переговоры с различными нормандскими сеньорами и пытался заручиться их поддержкой. Днем ранее Вилл подавал вино Ротру де Мортаню, который согласился на условия Стефана. Сегодня Стефан ждал сеньоров Танкарвиля и Эгля.

Возле лагерного костра Вилл взял хлеб, разломил его и сунул внутрь толстый кусок бекона, поджаренный его поваром в огромной сковороде. С аппетитом жуя, он отправился посмотреть на своих лошадей.

Форсилез, его пегий боевой конь, качнул головой и дохнул на хозяина теплым, пахнущим сеном воздухом. Вилл скормил ему горбушку и провел рукой по крепкой черно-белой спине. Пока жеребец не теряет форму, несмотря на три месяца в походных условиях, и Вилл был доволен его выносливостью.

Раздался топот копыт, и Вилл обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как промчался мимо Вильгельм Ипрский со свитой. Капитан наемников был мрачен. Случилось что-то плохое, это точно. Проглотив остатки завтрака, Вилл заторопился к шатру Стефана, где его и так уже ждали.


Говоря со Стефаном, Ипр сдерживал ярость, и от этого она казалась еще более неистовой.

– Он знал! – рычал наемник. – Роберт Глостерский знал о ловушке, которую я расставил для него. Сколько нормандцев в нашем лагере работают на него, а не на нас? – Он бросил испепеляющий взгляд на Вилла, который наполнял кувшины вином к скорой встрече с Эглем и де Танкарвилем.

Вилл обернулся к Стефану:

– Сир, вы хотите, чтобы я ушел?

Стефан отрицательно мотнул головой:

– Я верю в твою сдержанность, Вилл. Не думаю, что это ты собираешь здесь сведения для графа Глостера или графа Анжу.

– Но кто-то же собирает! – воскликнул Ипр. – Потому что сукин сын внезапно развернулся и пошел прочь от того места, где, как мне известно, он должен был встретиться с посланцем Жоффруа Анжуйского. Мои осведомители – надежные люди.

Вилл заметил:

– Я и не знал, что милорд Глостер нам враг.

Ипр скривил губы:

– Он, конечно, принес присягу нашему королю, но на самом деле Глостер всего лишь тянет время в ожидании, когда сможет примкнуть к другой стороне.

– А что насчет того посланца от графа? – спросил Стефан. – Он приехал к месту встречи?

– Мы не заметили его, нашли только следы копыт, сир. Анжуйцы неуловимы, как дым и тени, и шныряют, где хотят, а когда Глостер увидел мои войска, то сразу сбежал.

Вилл вернулся к своим кувшинам. Насколько он понял, Ипр убежден в том, что Роберт Глостерский передает секретные сведения анжуйцам и планирует перейти на их сторону. Может, так оно и есть, но раз Ипр не застал Роберта на месте преступления, то предпринять ничего нельзя. Зато неудавшаяся ловушка грозит серьезными последствиями, и Стефан с Ипром должны понимать, что вступили на опасный путь.


И эти последствия не заставили себя долго ждать. Два дня – с тех самых пор, как Ипр пытался застичь его за вероломными переговорами с врагами, – Роберт Глостерский не показывался при дворе. И лишь когда Стефан свертывал лагерь перед выходом на Лизьё, Роберт прибыл во главе своих рыцарей и был с радостью встречен нормандцами и англичанами, поскольку его любили и поскольку он был старшим сыном покойного короля. Вилл вместе с несколькими другими придворными, включая Ипра, был как раз при Стефане, когда в королевский шатер с суровым видом вошел Роберт.

Стефан немедленно встал со своего места, а Роберт опустился перед ним на колено.

– Сир, – коротко поздоровался он.

Король поцеловал его и поднял на ноги.

– Рад видеть тебя, – сказал он. – Нам с тобой нужно уладить одно недоразумение.

– О да, – ответил Роберт. – Я не допущу, чтобы за мной следила ваша фламандская шавка и мешала мое имя с грязью! Не допущу, чтобы на меня нападали, когда я еду по своим законным делам.

– С каких это пор встреча с анжуйскими шпионами называется законным делом? – шагнул вперед Ипр.

– Это переходит всякие границы! – оскалился Роберт. – Но вам неизвестно понятие чести, ведь вас изгнали из семьи за бесчестные поступки!

Ипр вспыхнул:

– Не говорите мне о границах, милорд. Вы сами так далеко зашли, что обратно уже никогда не найдете дороги.

– Тихо! – поднял руку Стефан. – Моим лордам не пристало пререкаться. Я сказал, что нам нужно уладить недоразумение, а не раздуть из него ссору.

– Тогда посадите своего пса на привязь и как следует отстегайте его, – прорычал Роберт. – Я не отрицаю того, что встречался с анжуйцами, но целью той встречи было не предательство, а разведка. Как у всякого военачальника, у меня есть осведомители, и я бы принес вам от них новые данные, если бы мне не помешал этот недоумок. А так у меня нет никаких сведений о том, что делает противник. Если Ипр действовал от своего имени, мне непонятно, почему пес сидит на месте хозяина, а если нет, то что мне думать о ваших мотивах, сир?

Стефан покраснел:

– Мои мотивы – обычная предусмотрительность. А что мне думать о твоих мотивах, когда ты не приходишь открыто и не сообщаешь о том, что намерен встречаться со шпионом из вражеского лагеря? Что мне должно прийти в голову в таком случае?

Глостер расправил плечи:

– Подобные встречи требуют осторожного подхода. Я рассудил, что будет надежнее держать все при себе до тех пор, пока не получу сведения. Но конечно, теперь у меня ничего нет. Я остался с пустыми руками, и не по своей вине.

– Вы собирались предать короля! – выпалил Ипр.

Глостер едва глянул в сторону наемника:

– У вас есть доказательства? Само собой, если бы ваша засада удалась, то вы приволокли бы мой труп королю и наплели бы лжи прямо над смертельной раной у меня между лопаток. – Он направил негодующий взгляд на Стефана. – Я принес вам присягу верности с тем условием, что вы будете править справедливо и честно. И где же эти справедливость и честность?

– А ты поклялся быть верным, – парировал Стефан.

– Разве я хоть в чем-то предал вас?

Стефан поднял руки:

– Нет-нет, но ты никак не пояснил своих намерений. Давай же отнесемся к этому как к досадному недоразумению, каковым и является происшедшее. Обещаю, этого не повторится, но ты в свою очередь будь добр, сообщай мне о своих планах, не делай из них тайны. И если никто не возражает, пусть между нами воцарится мир, потому что нам пора вести армию в бой.

Глостер кивнул в знак согласия:

– Хорошо, но больше я такого не потерплю.

Стефан приблизился к нему и одарил поцелуем примирения.

– Договорились, – удовлетворенно произнес король. – А теперь помирись и с Вильгельмом.

Лицо и шея Ипра налились кровью: казалось, что он давится невысказанными проклятьями. Глостер на секунду замер, а потом схватил фламандца за плечи. Мужчины обнялись в ритуале примирения, однако их вынужденное объятие было исполнено ненависти. Псов посадили на привязь, но намордников не надели.

Вилл решил держаться от них обоих подальше, чтобы его случайно не покусали. А в том, что дело дойдет до кровопролития, он не сомневался. Схватку всего лишь отложили.

А вот что правда, а что нет, он понятия не имел. У каждого была своя версия событий, и каждый подбрасывал ветки в свой костер, пока единственно нужное пламя угасало, забытое, в стороне.


Следуя своему решению, Вилл сторонился неприятностей, но лишь чуть более недели. Король разбил новый лагерь под Ливаро с намерением вернуть себе Лизьё и заставить Жоффруа Анжуйского принять бой. Вилл лично убедился в том, что его люди поставили палатки и накормили лошадей, после чего удалился в свой шатер.

Опустив за собой откидную дверь, он встал на колени перед маленьким походным алтарем и поблагодарил Бога за то, что тот даровал ему еще один день. Он просил у Господа защиты от зла и молил о прощении своих грехов. На алтаре стояла изящная миниатюрная шкатулка, которую подарила ему королева Аделиза в те дни, когда он сопровождал ее в поездках. Вилл поставил вещицу на широкую ладонь и провел большим пальцем по изысканной лазоревой эмали и серебряной инкрустации. Внутри лежало несколько кусочков бесценного ладана и крошечная серебряная ложечка с изображением Девы Марии на рукоятке. Д’Обиньи скупо расходовал ладан, возжигал его только по особым случаям – хотел сохранить ее подарок как можно дольше. Кроме того, ладан, поднесенный Младенцу Иисусу в Вифлееме, был очень дорогим товаром, который не следует растрачивать по пустякам. В дыме ладана – дыхание Бога и царей.

Он часто думал о королеве, когда молился. В его воображении образ «царицы небес» был неразрывно связан с воспоминанием об Аделизе, какой она была на торжественных церемониях: в короне, серебряном платье и голубой мантии. Такой она и осталась для него, хотя он знал, что сейчас вдовствующая королева скромно живет в Уилтоне, посвятив себя богоугодным делам. Вилл мечтал о том, чтобы по возвращении в Англию заехать к ней в Уилтон, выразить ей свое почтение.

Его меланхоличные размышления были грубо оборваны криками извне. Он поставил на место шкатулку с ладаном и поспешил выглянуть наружу, но не успел и шагу ступить, как в него врезался нормандский воин с залитым кровью лицом. Тут же на нормандца набросился фламандец и ударил его кулаком в уже разбитый нос. От столкновения и неожиданности Вилл оступился, но оправился, схватил фламандца за плечи и толкнул в сторону. Блеснул кинжал, и Вилла полоснула по ребрам боль. Второго удара он сумел избежать, поймал фламандца за запястье, резко вывернул ему руку и обезоружил. Несколько рыцарей Д’Обиньи, стоявшие в оцепенении, пришли в себя и бросились на помощь своему господину. Фламандца общими усилиями связали, но из ночной темноты возникли его товарищи, желая спасти его, а за ними погнались еще нормандцы – повсюду вспыхивали яростные драки. Вилл нырнул обратно в свой шатер, схватил щит и меч, нахлобучил шлем. В боку колотилась боль в такт биению сердца. Он не знал, насколько сильно кровотечение, однако на внешней стороне его гамбезона[2] пятно еще не проступило.

Выскочив наружу, Вилл собрал вокруг себя своих воинов и погнал без разбору и фламандцев, и нормандцев прочь со своей части лагеря.

Лязг оружия, вопли, стоны разорвали покой ночи. Галопом проскакали две сорвавшиеся с привязи лошади. На противоположном конце лагеря полыхал, объятый пламенем, большой круглый шатер нормандского сеньора Гуго де Гурне. Вилл подхватил кувшин воды от палатки своего повара и побежал тушить пожар. На ходу он приказал рыцарям тащить туда бочки с песком, заготовленным для чистки доспехов. Через лагерь промчались всадники, размахивая копьями и мечами: это личная охрана короля явилась наводить порядок и ловить зачинщиков.

– Сучье фламандское племя! – сплюнул нормандский рыцарь, который бок о бок с Виллом сбивал пламя с шатра де Гурне кожаной накидкой.

– Это они начали? – спросил запыхавшийся Вилл.

– Из-за провизии! – крикнул тот между взмахами накидкой. – Одного из этих ублюдков поймали, когда он тащил бочонок вина из наших припасов… Мол, они имеют право забирать у нас еду, потому что у нас есть запасы, а у них нет. А после прибежали его дружки… Не стоять же нам просто так, пока нас обкрадывают.

Рыцари Вилла стали забрасывать огонь песком, но было ясно, что шатер Гуго де Гурне не спасти. Оставалось только следить, чтобы пламя не перебросилось на соседние палатки. Де Гурне с черным от копоти лицом кипел от ярости, глядя на то, как догорает его стоянка.

– Я больше не потерплю такого поведения от фламандцев короля. С меня хватит! – прошипел он сквозь зубы и обернулся к одному из рыцарей. – Соберите то, что уцелело. Мы уезжаем. – И с этими словами де Гурне двинулся прочь.

– А как же осада Лизьё? – бросил ему вслед Вилл, прижимая ладонь к боку, где уже расползалось красное пятно.

– Плевать. – Де Гурне дернул плечом. – Пусть король ведет в поход фламандцев, раз он их так любит. Роберт Глостерский прав. Стефан все спускает им с рук, этим фламандцам никто не указ. На жалобы в совете король не обращает внимания, так, может, обратит внимание на то, что лагерь опустел. И вам советую: забирайте своих людей и уходите. – Он отвернулся, чтобы отдать распоряжения слугам и рыцарям.

Вилл добрел до своего жилища и велел позвать к себе лекаря. После ночной стычки раненых было много, и к тому времени, когда лекарь добрался до шатра Д’Обиньи, Вилл уже стянул с себя одежду и приложил к ране льняную тряпку. После тушения пожара у него осталось несколько сильных ожогов и обгоревшие брови. Лекарь прищелкивал языком, вдевая в иголку конский волос.

– Повезло вам, что лезвие скользнуло вдоль ребер, а не пошло вглубь, – заметил он, – а то были бы сейчас мертвецом. Много я сегодня таких повидал. Эх, сколько же людей зашьют в саваны из-за какой-то глупой драки, и еще больше тех, кого придется латать.

Когда лекарь приступил к работе, Вилл сжал кулаки и зажмурился.

– Не один де Гурне покинул лагерь, – продолжал костоправ, накладывая швы. – Я насчитал не меньше дюжины нормандских сеньоров, выезжающих со всем своим добром. Армия короля стала значительно слабее.

Вилл поморщился. Скорее всего, кого-то Стефан уговорит вернуться, но в любом случае теперь ни о каком нападении на Лизьё и речи быть не может. Слишком сильны разногласия, а разделенные не побеждают.


После ранения у Вилла началась лихорадка, а от попытки проехать верхом лопнуло несколько швов и возобновилось кровотечение, так что до самого выздоровления пришлось ему сидеть в лагере и смотреть, как дробится и распадается армия Стефана, словно накатившая на камень волна. Поход на Лизьё сначала отложили, а потом и вовсе отменили.

В тот день, когда рана Вилла зажила полностью, под флагом перемирия в лагерь въехал сам злодей – Жоффруа Анжуйский, и игра стала совсем иной.

Глава 25

Аржантан, июнь 1137 года


Не в силах сдержать бурлящую энергию, Жоффруа мерил шагами покои жены. В руке он держал кубок с вином. Матильда следила за ним настороженным взглядом: супруг, казалось, был крайне доволен собой, а она ему не доверяла. Он прибыл некоторое время назад, однако пока не сказал ни слова, предпочтя по возвращении домой прежде поздороваться с сыновьями и углубиться в хозяйственные мелочи.

– Что вы сделали? – спросила Матильда.

Жоффруа остановился и повернулся к ней. Ходил он, слегка припадая на одну ногу, после того ранения под Ле-Сапом.

– Это все, что может сказать мне любящая жена после разлуки?

– Я ожидала, что ваш поход продлится дольше. Или вы здесь, чтобы поведать о вашей полной победе над Стефаном и о том, что он бежал до самого Виссана?

Жоффруа пожал плечами:

– Примерно так и есть.

Вошел слуга с мягкими белыми полотенцами и лоханью горячей воды, в которой плавали розовые лепестки. Когда все было готово для умывания графа, Матильда шевельнула рукой, и слуга удалился.

Жоффруа сел на скамью у огня и вытянул ноги в сапогах.

– В самом деле?

Опустившись перед мужем на колени, Матильда принялась стаскивать с него сапоги из мягкой телячьей кожи, сшитые так мастерски, что стежков было почти не различить. Мыть ноги мужчины, вернувшегося с войны или с охоты, – долг жены, но Матильда ненавидела исполнять его для Жоффруа. Он это знал и не упускал случая лишний раз заставить ее сделать это.

– Не проще ли было послать с этой вестью гонца?

– Зачем, если я сам могу навестить Аржантан, увидеть вас и сыновей? Так я убью двух зайцев сразу, и со Стефаном я сделал то же самое. – Жоффруа чуть не вскрикнул, когда она взялась за ту ногу, которую пронзил кинжал. – Поосторожней!

– Не хнычьте.

Матильда направила на него взгляд, в котором на поверхности был лед, а в глубине полыхало пламя. Они давно уже не делили постель, но она по-прежнему испытывала к мужу сильное влечение. Ей хотелось расцарапать ему спину и увидеть красный бисер крови, горящий на его лопатках, словно рубины. В глазах Жоффруа отразились те же чувства. Она поспешила сосредоточиться на том, чтобы стянуть с него чулки и портянки, обмыть его ноги теплой водой. Подошву левой обезобразил лиловый шрам, и вся ступня отекла, поскольку Жоффруа полдня не вынимал ноги из стремян. Зато правая ступня с высоким сводом и белая как алебастр могла бы сойти за ангельскую.

– Стефан отступил, – сказал Жоффруа. – Распустил войска по домам и сам отправился в Англию. Его поход закончен, возможно – навсегда.

Матильда оторвалась от лохани и озадаченно посмотрела на мужа:

– Почему вы не преследуете его?

Он самодовольно улыбнулся:

– Потому что Стефан заплатил мне, чтобы в ближайшие три года я этого не делал. Примерно по две тысячи марок за год.

Негодование мгновенно пронзило всю ее сущность.

– Вы договорились о трехлетнем перемирии, не получив моего позволения?

– Оставьте этот тон, жена, – нахмурился Жоффруа. – Я знаю, что делаю.

– Не сомневаюсь, но вы не посоветовались со мной!

Он раздраженно фыркнул:

– Да не было у меня времени на то, чтобы советоваться, к тому же вы упрямее осла и не умеете договариваться, даже когда речь идет о вашей выгоде.

Матильда сунула мужу в руки полотенце – она больше не намерена прислуживать ему, что бы ни велел ей долг.

– И все равно переговоры должна была вести я! Так какие же у вас планы, господин мой муж? Подарите мне каплю вашей мудрости.

– Клянусь Господом на кресте, от вашего вида скиснет и парное молоко. Я расскажу вам, как только вы сбавите гонор и откроете уши.

Матильда не шевельнулась, чтобы забрать у Жоффруа полотенце, и ему пришлось нагнуться и самому вытереть ноги.

– Я слушаю, – напомнила она.

– Но услышите ли? – Он отбросил полотенце в сторону. – Стефан не в состоянии управлять своей армией. Нормандцы, может, и ненавидят меня, но его тоже не любят, а он ничего не сделал, чтобы умиротворить их. Вместо этого натравил на них своих фламандцев и позволил недовольству в войсках перерасти в раскол. Теперь Стефан не может доверять нормандцам на поле боя. В свою очередь и нормандцы не доверяют королю с тех пор, как люди Ипра напали на вашего брата. Я говорил с Робертом и привез письма от него, которые вам наверняка будут интересны. Заигрывания вашего брата со Стефаном исчерпали себя. К следующей весне Кан будет нашим. – Он поднял золотистую бровь. – Стефан думает, что сможет откупиться от неприятностей, но мы используем его деньги, чтобы купить оружие и людей. – Презрительная улыбка скользнула по его лицу. – Он сам оплатил свое крушение.

Все это было очень умно, как одеяние, скроенное и сшитое из идеально подогнанных кусков. В логике Жоффруа не нашлось ни одного слабого места, хотя от его самодовольного вида Матильду тошнило.

– Мой отец сколачивал казну всем на благо, а Стефан разбазаривает ее, будто она бездонная. Так и утечет богатство у него между пальцами.

– По крайней мере, оно льется в нашу сторону. У нас две тысячи марок. Ваш брат вот-вот откажется от своей присяги, а войско Стефана раздроблено и повернуло вспять. К следующему году у него будет еще меньше денег, чтобы подкармливать прихлебателей, тогда как мы станем более подготовленными и сильными. Перемирие – тогда лишь перемирие, когда обе стороны исполняют его условия. – Босой, он встал и провел пальцем по щеке Матильды. – Его дни на троне сочтены. Стефан еще не знает об этом, но ему достало сообразительности лишь однажды, когда он украл ваше наследство, и даже это сделали за него другие.

Жоффруа обхватил Матильду за талию и притянул к себе.

– Меня долго не было, – произнес он. – Вы скучали по мне?

Она пошла за ним к кровати. Ей не терпелось прочитать письма Роберта, но если о перемирии уже договорились, то никакой срочности не было.

– Как о выдернутом зубе.

Он мрачно рассмеялся:

– Любовь моя, вы не перестаете радовать меня.

В ее глазах сверкнул огонь вызова и страсти.

– Лжец, – заявила Матильда.

Вожделение она умела сдерживать и игнорировать, но только когда рядом не было Жоффруа. Стоило им оказаться вместе, как между ними вспыхивала искра. И это не любовь, а потребность, и чувство это было взаимно.

– Не больший, чем вы, – ответил он, увлекая ее на постель.

Глава 26

Фагглстоун, Беркшир, весна 1138 года


Аделиза смотрела, как могильщики закидывают землей гроб молодой женщины из лепрозория, умершей прошлым вечером. Усопшую звали Годиф, а отец ее в свое время был одним из лакеев Генриха.

Вдовствующая королева помолилась, раздала подаяние и оплатила заупокойную мессу. Стоя у могилы с монахинями и служителями лепрозория, она дрожала под меховой накидкой. Жизнь так коротка и полна страданий. Годиф была милым, кротким созданием, никогда не роптала на болезнь, изувечившую ее тело. Теперь несчастная в лучшем мире, иначе и быть не может. Аделиза потерла закоченевшие руки. Слезы выступили у нее на глазах. Она оплакивала Годиф. Оплакивала себя.

Когда могилу закопали, Аделиза вернулась в монастырь. Уже два года она провела здесь, поселившись в небольшом домике, который выстроили специально для нее. Монахини называли его домом королевы, и она не поправляла их. К скорби по Генриху примешивалась горечь от потери высокого положения и влияния, которое перешло теперь новой королеве – супруге Стефана. Новый монарх лишил вдову патронажа над Уолтхемским аббатством и назначил попечительницей свою жену, что глубоко задело Аделизу: Уолтхем, как и Уилтон, был делом всей ее жизни, но Стефан заявил, что патронаж над этим аббатством – прерогатива правящей королевы.

У Аделизы оставался замок Арундел и доход от Шрусбери, но ей больше не принадлежала обязанность и привилегия восседать на троне на торжественных церемониях, и ее не желали видеть при дворе. Да и сама она не стремилась туда, поскольку после Генриха там все изменилось. Исчезла его безграничная власть, а когда бразды правления не держит крепкая рука, то ничто не мешает различным партиям сеять вражду и подозрения.

Все, что с таким упорством создавал Генрих, теперь было разрушено и заменено чем-то менее жизнеспособным, менее честным. Деньги текли из казны, как кровь из вскрытой вены, и никто не пытался остановить поток. Напротив, каждый рвался утолить из него жажду наживы. По дворцовым коридорам заносчивым петухом расхаживал Галеран де Мелан. Генрих Винчестерский наряжался так, будто уже стал архиепископом Кентерберийским. Гуго Биго раздулся от собственной важности и ожидал, что Стефан продолжит осыпать его дарами и пожалует ему графский титул. Гуго не упускал случая прозрачно намекнуть на то, что именно ему довелось услышать последние слова старого короля, которыми тот освободил всех от клятвы на верность Матильде.

У нее в доме радушно горел очаг, и Мелизанда – родственница и камеристка – поставила под окном кувшин с весенними цветами. Едва уловимый аромат ладана витал в воздухе, смешиваясь с запахом свежей выпечки, исходящим от корзинки с маленькими буханками. Аделиза отдала накидку Юлиане, другой камеристке, и расправила платье. Приятно оказаться в своих личных покоях, и в то же время ее не покидало легкое чувство вины. В этих стенах жизнь текла ровная, спокойная и безмятежная, но иногда Аделизе казалось, будто она слабодушно укрылась здесь от трудностей.

Она подошла к букету и прикоснулась к лепесткам.

– Госпожа, у вас посетитель, – объявил ее камергер Ротард. – Господин Вильгельм Д’Обиньи в гостиной.

Аделиза удивилась, услышав его имя. Она и обрадовалась приезду Вилла, и насторожилась. В последний раз они виделись на похоронах Генриха, и она не представляла, что привело его к ней.

– Он объяснил, зачем приехал?

– Нет, госпожа, сказал только, что желает засвидетельствовать свое почтение.

– Так пригласите же его.

Ротард удалился. Стараясь подавить смятение и горя любопытством, Аделиза попросила Юлиану принести серебряные кубки из небольшого комода. Мелизанда взбила подушки на скамье перед очагом и подложила в огонь новое полено.

Как только Вилл Д’Обиньи вошел, комната наполнилась такой ядреной мужской энергией, что у Аделизы перехватило дыхание – слишком уж она привыкла к жизни среди монахинь.

– Госпожа, моя королева. – Сняв головной убор, он опустился на колено у ее ног и склонил голову. Его волосы остались такими, какими она их запомнила: массой темных, блестящих кудрей, густых и упругих.

– Это больше не мой титул, – возразила Аделиза и жестом велела ему встать, – но тем не менее благодарю вас за это обращение; с вашей стороны было галантно так назвать меня.

Он выпрямился:

– Госпожа, для меня вы всегда останетесь королевой.

Аделиза отступила немного, чтобы ей не приходилось запрокидывать голову, глядя на него. В лучах солнца, падающих через окно, хорошо был заметен коньячный оттенок его глаз и зеленоватые искры вокруг зрачков. И так же хорошо было видно, что он покраснел.

– Прошу вас, присядьте, – произнесла она и показала на скамью. – Не хотите ли вина?

Со смущенной улыбкой он сел.

– Это мне следовало наливать вам вино.

– Вовсе нет. Может, вы с отцом и были королевскими виночерпиями, но сейчас вы мой гость, и я очень рада вашему визиту. – Она протянула ему больший из двух кубков, но в его широкой ладони сосуд все равно казался маленьким. – Что привело вас в Уилтон?

Румянец Вилла запылал еще ярче.

– Я был в Винчестере с королем, а оттуда до Уилтона недалеко. Недавно один из сержантов моей семьи скончался от лепры, и я захотел пожертвовать немного денег какому-нибудь лепрозорию. К тому же в будущем я собираюсь основать свой лазарет для больных лепрой и был бы признателен вам за советы, как это лучше сделать.

– Неужели? – Его внимание согрело Аделизе душу. – Тогда мне нужно знать, какого размера вы будете строить лечебницу и кого собираетесь принимать туда – мужчин, женщин или и тех и других.

Они поговорили о деталях будущего заведения, и их беседа доставила Аделизе немало удовольствия. Этот предмет она могла обсуждать со знанием дела, и ей было лестно, что Вилл Д’Обиньи предпочел приехать к ней, а не искать совета у церковников. Когда они пили по второму кубку вина, она ему так и сказала.

Вилл уставился взглядом в колени.

– Мне нужно было мнение разумного человека, – признался он, – такого, которому я доверяю. И я хотел узнать, как вы поживаете.

– Как любезно с вашей стороны! – воскликнула она. – Как видите, я здорова. У меня есть все, что нужно, и я довольна, что могу исполнить долг перед Господом.

Он искоса глянул на нее:

– Но монахиней вы не станете?

– О, этого я не достойна. – Аделиза опустила ресницы. – Я жду от Господа знамения, чтобы Он показал, чего хочет от меня. – Она отставила кубок, понимая, что в любой миг может расплакаться и что выпила и сказала больше, чем следовало. – Вы не останетесь отужинать со мной?

Он покачал головой и поднялся со скамьи:

– Более я не стану обременять вас своим присутствием. И так уже утомил.

– Нет-нет, – торопливо заверила она Вилла. – Просто мне взгрустнулось, только и всего.

После этих ее слов Вилл чуть не провалился сквозь землю от охватившего его стыда.

– Простите, что испортил настроение.

Аделиза положила ладонь ему на рукав.

– Вам не за что извиняться. Было приятно побеседовать с вами. – Ради того, чтобы изгнать тревогу из его глаз, она сумела улыбнуться.

Д’Обиньи кашлянул, борясь со смущением.

– Вы не будете возражать, если я еще раз навещу вас?

– Буду рада, – ответила она вежливо, а на самом деле разрывалась между удовольствием от его просьбы и опаской.

Аделиза вышла проводить Вилла. Под стенами конюшни в вонючей луже из дождевой воды и фекалий играл маленький мальчуган лет пяти или шести в шерстяной котте ярко-синего цвета и коричневой шапке: он прыгал в лужу и выскакивал обратно, каждый раз поднимая кучу брызг и отчаянно визжа. Вилл хохотнул и сложил на груди руки.

– Не миновать сорванцу трепки, если мать поймает его в таком виде, – заметил он.

– Мы похоронили его мать перед самым вашим приездом, – ответила Аделиза. – Бедняжка жила в нашем лепрозории. А мальчик, должно быть, улизнул от няньки. Он быстрый, как угорь. – Она хлопнула в ладони. – Адам! – Ее тон не допускал возражений или промедления.

Мальчик обернулся на окрик, и тут же на его бледном личике отразилось раскаяние.

– Я просто хотел сломать небо на картинке, – протянул он тонким голосом.

– Только посмотри на себя! Где Хелла?

Ребенок выпятил нижнюю губу:

– Не знаю.

– Зачем ты хотел сломать небо? – поинтересовался Вилл.

– Потому что мне нужно заглянуть на небеса и снова увидеть мою маму, – объяснил мальчик. – А руками мне небо не разбить, потому что оно слишком высоко.

Аделиза издала сдавленный звук и отвернулась, зажав рот пальцами. Вилл присел на корточки перед мальчишкой, упершись ладонями в длинные мощные бедра.

– Но и ногами отраженное небо не разбить, дитя, – мягко произнес он. – Да ты и сам это знаешь, правда? – (Мальчик кивнул, кусая губы.) – Твоя мама хочет, чтобы ты скорбел о ней, как хороший сын, но разве она не захочет также, чтобы ты продолжал жить дальше и вырос большим, сильным мужчиной, который заботится о других людях?

Еще один кивок и застенчивый взгляд темно-синих глаз.

Вилл оглядел мальчика с ног до головы.

– У меня есть для тебя поручение, – заявил он. – Я задумал подарить госпоже королеве сторожевого пса для ее покоев, но он совсем еще щенок и тоже тоскует по своей маме. Вот я и хочу, чтобы ты ухаживал за щенком, пока он не подрастет. Как думаешь, у тебя получится?

Адам смотрел на него, широко раскрыв круглые глазенки:

– Этот щенок сейчас у вас?

– Нет, но я пришлю его с псарни до конца недели, обещаю. Должен сказать тебе, что я всегда держу свои обещания. – Он взглянул на Аделизу при этих словах, и она тоже посмотрела на него влажными глазами. Потом Вилл снова повернулся к мальчику. – Это очень важное поручение. Такое дело я не доверил бы кому попало.

Мальчик закивал и вытянул тощую спину, словно солдат в строю. Вилл скрепил их договор своим твердым кивком. Мгновение спустя появилась толстая монахиня и закудахтала над мальчиком, будто курица над цыпленком. Значит, это и была Хелла.

После того как она увела Адама мыться и переодеваться, Аделиза обратилась к Виллу:

– Это был добрый поступок.

Он смущенно пожал плечами:

– Забота о ком-то другом отлично помогает справиться со своей печалью. Мне, во всяком случае.

Вилл снова опустился перед ней на колено, прощаясь, встал и шагнул к лошади. Аделиза смотрела, как он садится на красивого скакуна – мощного и плотного, как сам всадник, с такими же добрыми глазами.

– Спасибо вам, – проговорила она. – Спасибо за все…

Не умея подобрать слов, он что-то смущенно промычал, поклонился Аделизе еще раз и пустил жеребца вскачь.

Смотритель запер монастырские ворота. Аделиза прислушивалась к топоту копыт и позвякиванию упряжи до тех пор, пока их не заглушил птичий щебет. Потом она вернулась в дом. За то время, что Вильгельм Д’Обиньи находился в ее комнатах, исходящая от него кипучая энергия растревожила здешний покой, и теперь тут и пахло, и дышалось иначе, как будто в мгновение ока одно время года сменилось другим.


Стефан смотрел на золотистый комок, вертящийся на руках у Вилла.

– И это подарок для королевы-вдовы? – На его лице были написаны недоумение и насмешка. – Да этот щенок изорвет ее башмаки и обмочит платье, а вы знаете, как привередлива она в таких вещах. Уж если хочешь завоевать ее расположение, то подыщи подарок получше.

Вилл вздернул подбородок, но щенок, словно повторяя за ним, тоже вскинул морду с быстрым розовым языком и лишил жест всякой внушительности.

– Я обещал прислать щенка одному ребенку из лепрозория в Уилтоне, которому попечительствует вдовствующая королева.

Стефан поднял брови:

– Ребенку, больному лепрой?

Вилл отрицательно мотнул головой:

– Он сирота. Миледи заботится о нем.

– Понятно. – Стефан прищурился, что-то соображая. – Но ты решил сам отвезти пса в монастырь, не пошлешь со слугой?

Вильгельм опустил щенка на пол, и тот немедленно вцепился в его сапог.

– Сир, – глубоко вздохнув, выговорил Д’Обиньи. – Я прошу вашего позволения сделать королеве-вдове предложение о замужестве.

Стефан уставился на него в изумлении:

– Кровь Господня, вот куда ты замахнулся! – Поначалу короля забавляла эта беседа с Д’Обиньи, но теперь он посерьезнел. – И как давно ты вынашиваешь эту идею?

Вилл осторожно отодвинул собаку ногой, она недовольно заворчала.

– Я всегда высоко чтил королеву-вдову, сир, и считал ее образцом женственности. Аделиза провела в трауре два года, и я подумал, что раз она не решила уйти в монастырь, то я мог бы предложить ей достойный брак.

– А путь к сердцу женщины лежит через добрые дела, особенно когда нет надежды дать ей больше, чем она имела, будучи королевой, так? – хитро улыбнулся Стефан.

Это утверждение не очень понравилось Виллу. В чем-то король был прав, но его слова делали грубой ткань, которую он, Вилл, считал весьма тонкой. Он может дать Аделизе много такого, чего не было у нее, когда она восседала на троне Англии. Тем не менее Д’Обиньи промолчал, лишь поджал губы.

Стефан потряс головой:

– Ты оказался темной лошадкой. Не ожидал от тебя такой прыти, но я все больше убеждаюсь в том, что люди редко на самом деле таковы, какими кажутся. Ну ладно, по крайней мере, твоя просьба не более чем безвредное честолюбие.

– Сир, я клялся вам в верности на церемонии коронации и буду предан вам.

Стефан хмыкнул:

– Да, все так говорят, но тебе я верю. Что же… – Он махнул рукой. – Иди, ухаживай за своей королевой, и если миледи примет твое предложение, я пожалую тебе графский титул в качестве свадебного подарка, чтобы ты мог быть достойным супругом этой дамы.

– Сир! – Вилл обрадовался неожиданной милости, но тут же напрягся: король проявил щедрость – значит он захочет что-то взамен.

Стефан задумчиво тер подбородок.

– Возможно, это даже неплохо, если королева-вдова получит нового мужа и с ним новую жизнь. А то в монастыре у нее много времени, чтобы думать всякую всячину, и слишком уж она цепляется за прошлое. – В его глазах вспыхнул холодный блеск. – Если ты женишься на ней, то, уверен, сумеешь удержать ее от неосмотрительных поступков. А то она очень переживала из-за своих прав на Уолтхемское аббатство, хотя оно должно принадлежать правящей королеве, а не вдовствующей. Я рассчитываю, что ты внушишь ей верное понимание ситуации. Само собой, пусть она продолжает заниматься богоугодными делами, только в своих владениях.

Вилл склонил голову. Это условие показалось ему не таким уж трудным.

– Конечно, сир.

Стефан одобрительно кивнул:

– Мне всегда казалось, что мой дядя не ценил Аделизу по достоинству. Он не видел в ней того тонкого очарования, которое видят другие.

– Сир.

Вильгельм подхватил щенка и с поклоном удалился из зала, чувствуя себя замаранным грязью и счастливым одновременно. Ему дано разрешение просить руки Аделизы и к тому же ему пообещали графство, потребовав в обмен совсем немногое. Все, что остается, – это добиться согласия самой Аделизы.


Она не ожидала, что Вилл Д’Обиньи вернется так скоро, но встретила его радушной улыбкой и мысленно похвалила за то, что он не только привез Адаму собаку, но и провел с парнишкой и его новым питомцем немного времени, пока те осваивались друг с другом. Аделиза понаблюдала за тем, как Вилл возится и играет с мальчиком и щенком – так естественно, будто сам был еще ребенком.

– Вы любите детей, милорд, – заметила она, когда они отправились в ее покои подкрепиться и выпить немного вина.

Он улыбнулся и пожал плечами:

– С ними легче иметь дело, чем со взрослыми. В этом дети похожи на животных. Если ты их любишь, они будут тоже любить тебя, и всегда можно понять, что им нужно. Эта их природная простота очень мне нравится.

От его слов у Аделизы защемило сердце. Такое редко услышишь.

– Я хотел бы спросить вас кое о чем, – сказал он, когда они приблизились к входной двери.

– О лепрозории?

Она вскинула на Вилла глаза и чуть не утонула в его сияющем взоре. Нет, не о лепрозории, подумалось ей, потому что эта тема не наполнила бы его взгляд такой силой и не окрасила бы его лицо в столь яркий румянец.

Аделиза споткнулась о порог, и Д’Обиньи поймал ее за руку, чтобы удержать от падения. Она ощутила мощь его хватки.

– Нет, – ответил он на ее вопрос, – то есть не совсем.

По кивку Аделизы Юлиана приняла у Вилла мантию. По кубкам разлили вино. Затем все придворные дамы были отпущены с указанием ждать неподалеку.

Сложив руки, как монахиня, Аделиза напомнила:

– Вы хотели о чем-то спросить?

К этому моменту его щеки полыхали огнем. Он сглотнул, собрался с духом и заговорил. Слова складывались в целую речь, так что Аделиза догадалась: Вилл готовился, вероятно, с того момента, как попрощался с ней после первого визита.

– Я давно восхищаюсь вами. Если вы не сочтете мое предложение нахальством, то я хотел бы просить вашей руки и сердца. Король дал мне позволение жениться на вас, если вы согласитесь, и сделает меня графом, чтобы брак со мной не уронил вашего достоинства.

Аделиза открыла рот и закрыла его снова. Пятнадцать лет она была королевой одного из величайших правителей во всем христианском мире и знала, что сказать любому собеседнику, но сейчас у нее пропал голос, остался только взгляд.

– Я напугал вас, – спохватился Вилл. – Простите меня, я такой чурбан.

Она старалась собраться с мыслями. Да, когда Вилл упомянул, что хочет спросить ее о чем-то, Аделиза предположила, что произойдет нечто подобное. Уилтон был мирным уголком, где можно спрятаться от мира и невзгод. Мужское жизнелюбие Вилла пугало ее. Когда он входил в комнату, то наполнял ее земной суетой, а вдова привыкла к духовному покою. Но она же просила Бога ниспослать ей знамение, так, может, этот мужчина и был им. Не парящее в облаке чудо, а нечто сотканное из пряжи обыденного – нечто, чего она никогда не имела.

– Это большая честь для меня, милорд, – выговорила Аделиза и закашлялась, потому что у нее вдруг пересохло в горле, – но сейчас я не могу дать вам ответ. Мне нужно посоветоваться со своим сердцем и с Богом о том, что вы просите.

Она заметила, что Вилл огорчился, но быстро взял себя в руки.

– Понимаю. Я надеялся на ответ прямо сейчас, но не ждал, что получу его. Сам я думал об этом уже много времени, а вы услышали впервые. По правде говоря, я бы не хотел, чтобы вы думали так же долго, как я, но буду терпелив.

Аделиза позволила удивлению взять верх над хорошими манерами.

– Почему я, милорд? Почему вы выбрали меня?

– Никто не сравнится с вами, – выпалил Д’Обиньи. – Вы красивы и добры, и вы королева. У вас прекрасный характер. Имея такую жену, я мог бы строить великие замки, закладывать монастыри и богоугодные заведения. А вечерами сидел бы у огня и беседовал с вами, пока вы шьете… или держите на коленях нашего ребенка.

Эта последняя фраза пронзила душу Аделизы огненной стрелой, и колени у нее чуть не подкосились. Она подумала, что Вилл, вероятно, осознает, какое впечатление производят на нее такие слова.

– И если вы спросите, почему вам следует выбрать меня, – добавил он негромко, – то я отвечу вот как: я буду защищать ваши земли. Я наполню вашу жизнь любовью и детьми.

– Только Господь в силах сделать это, – едва сумела выдавить Аделиза. – Он не подарил мне такого счастья с моим первым супругом, хотя от других женщин у него было много детей. Что, если я бесплодная?

В его глазах промелькнула искра.

– Я очень сильно сомневаюсь в этом.

– Но если да? – настаивала она. – Что тогда?

– Я готов пойти на этот риск, и я не откажусь от вас и от всего, что вы есть.

Аделиза чувствовала себя так, будто тонет на мелководье. Разговор о детях пробудил в ее чреве некое тепло, словно семя будущей жизни уже зреет в ней, ждет своей минуты. Тем не менее Аделизе хватило трезвости рассудка, чтобы понять: слова «все, что вы есть» означают не только ее физическую личность. Вилла привлекает и блеск ее королевского звания, и богатство, которым она обладает. Арундел, Шрусбери, Бикнор. Сейчас можно поступать так, как ей заблагорассудиться, а если она снова выйдет замуж, то придется опять во всем слушаться мужа.

– Что сказал Стефан, когда давал позволение на наш брак? – Хотя прошло два года, Аделиза так и не могла заставить себя называть его королем.

Вилл опустил взгляд, но она успела заметить в его глазах то ли смущение, то ли раскаяние.

– Он пожелал мне успеха.

Да, Стефан вполне мог так сказать, подумала она. Вильгельм Д’Обиньи – верный сторонник нового короля, и значит рост его положения будет полезен.

Вилл вздохнул.

– Я оставлю вас, чтобы вы смогли поговорить с Господом, – сказал он. – Пошлите за мной, когда примете решение. Надеюсь, это произойдет скоро, но я готов ждать.

Она видела: ждать он действительно готов, но не знала, что это будет за ожидание: упорство охотника, сидящего в засаде перед берлогой, или более мягкое терпение земледельца, подстраивающегося к смене времен года.

И вновь Аделиза пошла провожать Вилла до конюшни. Выскочил откуда-то Адам с вертящимся, лижущим все подряд щенком на руках. Псу дали кличку Рекс, поскольку родом он был с королевской псарни. Вилл взъерошил мальчишке волосы, потрепал щенка, поклонился Аделизе и вскочил в седло.

Когда он уехал, Аделиза испытала мгновенное облегчение, а потом ее охватила дрожь, будто она забыла надеть накидку в холодный день. Покусывая указательный палец, вдова отправилась в церковь. Попытки представить супружескую жизнь с Виллом Д’Обиньи только смутили ее. На ее тарелку положили новое кушанье, такое отличное от всего, что она когда-либо ела, и ей не хватало смелости попробовать хотя бы кусочек.


Из Уилтона Вильгельм Д’Обиньи ехал с высоко поднятой головой. Аделиза не отказала ему сразу. Ей просто нужно подумать. И пока остается нерешенность, жива и надежда. Аделиза так утонченна и необыкновенна, что в ее присутствии Вилл всегда чувствует себя глупым, неуклюжим медведем. Как же он завидует изысканным манерам Бриана Фицконта или Галерана де Мелана и непробиваемой самовлюбленности графа Честерского, однако ни то ни другое не свойственно его открытой, дружелюбной натуре. Аделиза будет молить Бога, чтобы тот помог ей дать верный ответ, и ему в свой черед надо молиться о том, чтобы данный Господом ответ оказался верным.

По возвращении в Винчестер, едва Вилл успел спешиться, к нему подбежал его рыцарь по имени Аделард с известием о том, что Роберт Глостер отказался от присяги, принесенной Стефану.

– Он провозгласил себя вассалом императрицы и закрылся от короля в Бристоле!

Вилла эта новость огорчила, но не удивила. После нормандского похода – тогда Стефан вернулся в Англию, а разобиженный Роберт остался в Кане – все только и ждали, когда же Глостер перейдет на другую сторону. Теперь за ним последуют прочие недовольные, а поскольку у Глостера есть земли по обе стороны от Узкого моря, волнения начнутся и тут и там. Разумеется, новость плохая, тем не менее Вилл увидел в ней и хорошее: король станет охотнее вознаграждать тех людей, которые сохраняют верность. Кто знает, какие еще дары достанутся ему, помимо графского титула и женитьбы на королеве?

Глава 27

Крепость Карруж, Нормандия, лето 1138 года


Матильда села на кровать в своих покоях в Карруже. У нее дико болела голова. Несмотря на ажурность, корона была тяжелой, а Матильда провела в ней почти весь день, посвященный формальным церемониям и приемам. Вес давил на шею, обод стягивал виски, и все равно снимать корону Матильда не собиралась. Только с короной на голове она – королева и императрица, только с короной у нее есть власть.

Захватив небольшую скамейку, Генрих протопал к буфету и вскарабкался на нее, чтобы рассмотреть два гравированных серебряных кубка. Их преподнесли ему и брату жители Сомюра в обмен на хартию.

– Когда я буду пить вино из своего кубка? – спросил он, оглянувшись на мать.

– Когда станешь мужчиной, – ответила Матильда. – Это не обычные чаши для питья, а символы соглашения между нашей семьей и жителями Сомюра. – В ее голосе звучали строгие нотки. Своего сына она знает: он может собак из этих кубков поить или придумает что-нибудь еще хуже. – И подарок Вильгельма тоже не трогай, – добавила она, заметив, что Генрих потянулся к кубку самого младшего брата.

Кубков было два, а не три, потому что Жоффруа, их средний сын, воспитывался при дворе вассала ее супруга – Госелина де Ротонара. Не стоит хранить все яйца в одной корзине. Вильгельма тоже отдадут в приемную семью, когда он подрастет, а пока не достигшего еще двух лет мальчика держали при матери. Генрих не обращал на него никакого внимания – тот ведь малявка, а он наследник и самый важный человек на свете.

В комнату вошел Жоффруа. Его лоб также венчала золотая корона – не столь богато украшенная, как у супруги, но тем не менее символ его статуса, как и небольшие золотые львята, вышитые на его котте из голубого шелка. Платье Генриха было сшито из того же материала. Жоффруа отстегнул меч, который надевал для церемонии, и повесил его на спинку кресла.

Почти сразу за ним появились единокровные братья Матильды Роберт и Рейнальд в компании Болдуина де Ревьера. Роберт подошел к племяннику и с серьезным интересом стал разглядывать серебряный кубок.

– Если пить из серебра, то никогда не отравишься, – поделился он.

Генрих сурово поправил его:

– Мама сказала, что это чаша не для питья. Она говорит, это символ соглашения.

Роберт постарался сдержать улыбку:

– Она правильно говорит, но все равно надо всегда класть в свою флягу серебряную монетку, чтобы питье не испортилось. Ты знал об этом?

Генрих помотал головой, но видно было, что он старательно укладывает в памяти дядины слова. Так он запоминал все новое, впитывая знания, как губка воду.

– Вы прямо кладезь мудрости, Роберт, – сухо заметил Жоффруа.

– Мой отец считал, что всем детям надо давать образование. – Роберт облокотился о комод. – Зачем полагаться на церковников и шарлатанов, когда ценой учебы можно вооружиться до зубов?

Матильда вступила в их диалог:

– В случае с женщиной именно образование помогает увидеть, насколько ты во власти церковников и шарлатанов.

– Не означает ли это, что вы, дорогая моя супруга, предпочли бы остаться невеждой? – спросил Жоффруа с иронией.

– Это означает, что для женщины вдвойне важно быть образованной и в десять раз сложнее быть услышанной.

Матильда обвела взглядом мужчин и увидела, что они никогда не поймут ее, да и не стремятся к этому. То, что она оказалась выше их по положению и рождена от царствующих монархов, вызывает зависть, но отнюдь не поклонение. Будь она мужчиной, то возглавила бы обсуждение, ради которого они все здесь собрались, и без единого возражения с их стороны, а так, несмотря на то что является главной фигурой, от нее не ждут участия в беседе. Как не ждут и участия в сражениях. Жоффруа прибыл в Карруж со своей армией, заново вооруженной на полученные от Стефана в прошлом году две тысячи марок. Он хотел обсудить тактику с Робертом, а не с Матильдой.

Она откашлялась:

– Я подготовила наброски писем папе римскому, моему дяде королю Шотландии и моей мачехе. – Матильда подняла пачку пергаментных листов. – Мы должны уговорить папу отменить его вердикт о праве Стефана на трон. Я буду работать над этим вместе с епископом Анжера, а Бриан Фицконт пишет трактат о моем праве престолонаследования с мирской точки зрения.

– Только нам нужно нечто большее, чем слова, – бросил Жоффруа и повернулся к Роберту. – Пойдет ли Бриан Фицконт на то, чтобы отказаться от присяги Стефану?

– Да, – твердо ответила Матильда, хотя вопрос был задан не ей.

Роберт согласно кивнул:

– Фицконт будет помогать нам во всем. Пока он осторожничает, но, как только мы высадимся в Англии, перейдет на нашу сторону. Можно смело рассчитывать на Уоллингфорд. Майлс Фицуолтер тоже пообещал, что пойдет за нами, как и маршал Джон Фиц-Гилберт, который контролирует долину реки Кеннет с замками Мальборо и Лагершол.

Жоффруа пристально посмотрел на Роберта.

– Скажите, – произнес он, – если бы Стефан оказался образцовым королем и хорошо относился к вам, были бы вы здесь сегодня?

Роберт вспыхнул:

– Я не горжусь тем, что нарушил клятву, данную отцу и сестре; напротив, я глубоко сожалею об этом. Только иногда обстоятельства сильнее наших лучших намерений. Я подумал, что, может, такова воля Господа, но это оказалось ошибкой. – Он обернулся к Генриху, который слез с табурета и взялся за игрушку – вырезанного из дерева рыцаря на коне. – Больше я не отступлю от своего слова.

Все уселись вокруг огня, чтобы обсудить дальнейшие планы. Вторгаться в Англию рано. Еще оставалось много сделать: собрать больше войска, найти новых сторонников, но будущий год может стать годом решительных действий.

– Вы сказали, что переписываетесь с вдовствующей королевой, – обратился Роберт к Матильде. – Я слышал, она удалилась в монастырь и помогает больным лепрой.

– Да. – Матильда кивнула. – Но это лишь часть ее жизни, не бо́льшая, чем мое покровительство Ле-Беку.

– Все-таки бо́льшая, поскольку она живет среди них. Я даже слышал, что Аделиза может принять постриг.

На это Матильда замотала головой:

– А вот это пустые слухи. Аделиза по-прежнему занимается делами Арундела и других своих владений. Есть только одна проблема. – Она показала брату последнее письмо от мачехи, которое он прочитал и, поджав неодобрительно губы, передал Жоффруа.

– Д’Обиньи? – вскинул брови граф Анжу.

– Его отец – один из королевских виночерпиев и сеньор земель в Норфолке, включая замок Бакенхем, – пояснил Роберт.

– Захочет ли он присягнуть нам?

Глостер нахмурился:

– Не знаю. Больше всего он похож на здорового дружелюбного пса. Вилл умен и силен, но человек несложный.

– И что это значит?

– Это значит, что ухищрения и скрытность не в его духе. Он будет выполнять свои обязанности в надежде на то, что его оставят в покое. Скорее всего, Вилл не изменит клятве, данной Стефану, и если станет лордом Арундела, нам это доставит массу неприятностей.

Матильда кусала губы. Вилла Д’Обиньи она знала лишь поверхностно. Тот казался ей добродушным и милым человеком. Несмотря на рост и физическую силу, он был гибок и легок в движении и обладал даром смешивать вино. Женщины благоволили ему. От него исходила аура чистой, цветущей мужской силы, чего он не замечал и не использовал, по крайней мере осознанно, и потому эта сила не несла в себе угрозы. И все-таки… невозможно представить утонченную Аделизу в брачной постели с этим человеком!

– Хорош ли он как стратег?

Роберт развел руками:

– Сомневаюсь, что в его свершениях числится что-то, кроме сбора рыцарей для службы королю, но это говорит нам только о его неопытности и не означает, что он несведущ. Мы пока ничего о нем не знаем, и это может быть опасно.

Матильда вздохнула:

– Я буду писать Аделизе и дальше. Выйдет она замуж за него или нет, к Стефану мачеха любви не питает и всегда будет поступать так, как считает правильным.

– Ну, тогда будьте аккуратны с тем, что пишете ей, – велел Жоффруа. – Не хотелось бы, чтобы женские сплетни разрушили все наши планы.

Матильда смерила его холодным взглядом:

– Не беспокойтесь, милорд. Любые «сплетни», которыми я обмениваюсь с Аделизой, пойдут нам исключительно на пользу. Вы не понимаете, что колеса ваших замыслов не завертятся, не будучи смазаны такой перепиской. Занимайтесь битвами и воинами, а это предоставьте мне. Я знаю свою мачеху лучше, чем вы.

Жоффруа раздраженно фыркнул:

– Делайте, что хотите, только не забывайте об осторожности.

– Не надо меня учить! – вспылила Матильда. – Лучше думайте о том, что делать вам.

Атмосфера накалилась и грозила взорваться ссорой, но Роберт хлопнул в ладони и воззвал к супругам:

– Нам предстоит многое обсудить, это только начало. – Он поочередно остановил взгляд на каждом из них. – И первое, что я предлагаю, это заключить длительное перемирие.

Глава 28

Уилтон, Уилтшир, август 1138 года


Аделиза собрала только что прочитанные письма и тщательно сожгла их в своих покоях. Она внимательно следила за тем, чтобы каждая страница превратилась в пепел, и лишь потом подбрасывала в огонь новую. Ей было зябко. За окном стоял жаркий август, но у нее мерзло не тело, а душа.

Матильда сообщала о своем намерении прибыть в Англию и отвоевать у Стефана корону. Поход еще только планируется, но когда придет время, говорилось в письме, падчерица будет просить Аделизу впустить ее в замок Арундел.

Аделиза покусывала кончик пальца. Править Англией должна Матильда, а не Стефан, и маленький Генрих – ее законный наследник. Вдовствующей королеве и в голову не приходило, чтобы отказать той, но пугали последствия. Она еще никак не могла смириться с тем, что произошло в Шрусбери. Тамошний коннетабль восстал против Стефана, и король подавил мятеж, повесив всех воинов крепости. Не пощадил никого. Аделиза понимала: на войне так бывает, однако Шрусбери – это ее город, полученный ею в качестве приданого, когда она выходила замуж за Генриха. Вина за то, что она не сумела вмешаться и спасти жизнь тех несчастных, тяжким бременем легла ей на сердце. Восстания возникали в Англии повсюду, их затаптывали, как очаги пожара, но они тут же возгорались снова в других местах. Совсем недавно в страну вторглась шотландская армия и после жестокой битвы при Норталлертоне отступила. Король Давид едва избежал пленения, увезенный с поля боя личной охраной. Аделиза была близко знакома с ним в годы правления и считала его своим хорошим другом. Один из его писцов составил для нее жизнеописание Генриха. Думать о нем как о враге было невыносимо.

Наконец последний лист пергамента обратился в пепел. Аделиза отошла от очага, тяжело вздохнула и открыла дверь во двор. Там, посреди зеленой травы, окруженное тропинками и скамьями, росло вишневое дерево. Под ним сидели Юлиана и Мелизанда, негромко болтали и шили сорочки для бельевой лепрозория.

Аделиза услышала, как взметнулся где-то неподалеку радостный голосок Адама, и спустя минуту из-за угла выбежал сам мальчик, едва поспевая за крупным молодым псом, несущимся во всю прыть. Следом за этой парочкой показался Вилл Д’Обиньи. Он шел быстрым, но размеренным шагом. Аделиза подавила желание куда-нибудь сбежать. В конце концов, это же она сама призвала его.

– Госпожа! – Адам попытался поклониться ей, удерживая при этом собаку, а та рвалась вдогонку за улепетывающим в дом котом, который до их появления мирно спал на клумбе. – Я привел к вам гостя!

– Вижу. – Ее сердце отчаянно билось, когда их с Виллом взгляды встретились, однако ровный и вежливый голос не выдавал волнения. – Господин Д’Обиньи, добро пожаловать.

– Госпожа. – Вилл поклонился и с улыбкой показал на мальчика с собакой. – Они оба так изменились, что я не сразу узнал их.

– Да, они хорошо растут.

Аделиза отпустила мальчика, поблагодарив его, и тот убежал со своим четвероногим другом, причем они поочередно тянули поводок каждый в свою сторону. Вдовствующая королева прошла по тропинке и уселась на скамье поодаль от придворных дам. Вильгельм присоединился к ней. Аделиза украдкой посмотрела на его профиль и заметила заживающую ссадину на челюсти. Он похудел, короче обрезал волосы, но они по-прежнему вились кудрями.

– Ваше письмо застало меня в лагере королевской армии. Я снял доспехи чуть ли не в первый раз с середины лета – и полагаю, ненадолго.

Слуга принес им вина и блюдо с горячими тонкими лепешками, сбрызнутыми розовой водой. Ветерок шуршал листьями вишневого дерева, от цветочных бордюров поднимался запах лаванды и левкоя.

– Вы были в Шрусбери? – спросила она сдавленно. – Там нашло вас мое письмо?

Он помрачнел:

– Да, там. Я знаю, это ваше владение, и мне очень жаль. Но терпение короля подошло к концу. – Вилл уставился вдаль посуровевшим взглядом. – Настали трудные времена. Я хочу защищать и оберегать вас от горестей.

Аделиза смотрела на чашу в руке:

– Но стены Шрусбери не спасли тех, кто там был…

– То были солдаты, кто пошел на риск, а не женщины, – возразил Вилл. – Они восстали против помазанного на царствие короля.

Против короля-узурпатора, мысленно поправила его Аделиза. Должно быть, это отразилось на ее лице, потому что Вилл добавил:

– Вы писали, что решили принять мое предложение. Не хотите ли теперь сказать, что передумали?

Она ощущала, как он взвинчен, и сама испытывала волнение. Даже сейчас, когда ее решение закрепило письменное слово, уверенности у нее не было.

– Клянусь, если вы примете меня, я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть справедливым и честным. – Д’Обиньи взял ее руку в свои, сложенные теплой и надежной раковиной.

– Нет, я не передумала. – Она покачала головой. – Когда я попросила у Господа совета, Он послал мне вас. У меня были мысли о том, чтобы принять монашеский обет, но есть много такого, что я должна сделать вне стен монастыря. – Она тревожно нахмурилась. – Так трудно решиться на то, чтобы оставить эту тихую жизнь и вновь окунуться в мирские дела.

Вилл нежно погладил большим пальцем плененную руку Аделизы.

– Мне было просто принять решение, – сказал он.

Помолчав, Аделиза подняла свободную руку и легким, как дыхание, жестом прикоснулась к его щеке.

– Я очень надеюсь, что оно было верным.

– В этом я уверен.

Вилл одной рукой обнял ее за плечо. Аделизе стало так удобно и уютно, как будто его ладонь была создана специально для нее. Очень робко она прижалась к нему.

Второй рукой он продолжал гладить ее, направив взгляд на залитый солнцем монастырский дворик.

– У нас будет много таких дней, – произнес Вилл. – Мы проведем их вместе – вы, я и наши дети. Обещаю вам.

От нахлынувших чувств у Аделизы сдавило горло.

– Если вы сможете дать мне обещанное, тогда я пойму, что и мое решение верное.


Аделиза смотрела на свои туфли. Сделанные из мягкой лиловой ткани, они заканчивались острыми носами и были сплошь расшиты серебряными нитями и самоцветами. Туфли королевы. Она не носила их с тех пор, как в последний раз восседала с Генрихом в тронном зале на дворцовом пиру. Потом он уехал на охоту и больше не вернулся.

Утро невеста провела в молитвах с Германом, своим духовником, перед алтарем церкви замка Арундел. Она и сейчас молилась, хотя уже встала с колен.

– Господи, помоги. Помоги мне излечить мое сердце и поступить правильно.

Уверенность насчет нового брака так и не пришла. Раньше ей было трудно разделить чувства Матильды, когда той приказали выйти замуж за Жоффруа Анжуйского, но теперь Аделиза лучше понимала падчерицу, и это не утешало, потому что она видела, чем обернулся этот брак для супругов.

Она сделала шаг, потом еще один, наблюдая, как ее туфли появляются и исчезают под летящим подолом серебристого платья.

Это путь, на который ее наставил Господь, а иначе Он не прислал бы к ней Д’Обиньи. Вилл – хороший человек, несмотря на преданность Стефану. С этим ей еще предстоит справиться с Божьей помощью. Вилл обещал ей дни, наполненные счастьем и детьми. Мысль о детях и толкала ее вперед, и сдерживала. Аделиза отчаянно хотела зачать и в то же время безумно боялась, что не способна на это. Пятнадцать лет бездетного брака с мужчиной, который плодил внебрачных детей почти до самой смерти, растоптали ее надежды и покрыли душу шрамами.

Вилл ждал ее перед церковью вместе с баронами и рыцарями из владений Д’Обиньи и приглашенными на свадьбу гостями, включая короля. Церемонию вел епископ Вустерский. Его стихарь был белым, как грудка чайки, и только блестели на солнце золотые нити вышивки. Высоко подняв голову, с опущенными долу ресницами, Аделиза заставляла себя идти вперед – шаг, еще шаг.

Подошел Вилл и взял ее за руку. Как и тогда, в Уилтоне, она почувствовала тепло и жизненную силу, исходящие от него и проникающие ей в самое сердце. Когда Аделиза подняла на него глаза, жар его взгляда чуть не опалил ее. Генрих никогда так не смотрел на нее.

– Вы всегда будете королевой, – прошептал он и перевел взгляд на изящную диадему, венчающую ее вуаль из легкого шелка.

Аделиза зарделась, как девочка, несмотря на то что была зрелой женщиной тридцати пяти лет.

Свадьба состоялась у церковных ворот на виду у всего честного народа, а потом все вошли внутрь, чтобы отслужить праздничную мессу. Здесь было много тех, кто присутствовал, когда она выходила замуж за Генриха. Те же лица Аделиза видела и на его похоронах в Рединге, но сейчас нельзя об этом думать. Это время радости. На торжественном пиру после мессы Аделиза принимала поздравления гостей и мечтала о том, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте. Она не могла сказать, искренни ли улыбки тех, кто сидит с ней за одним столом. Рады они или только делают вид? Не сотрут ли улыбку с лица, едва отвернутся?

– Счастлив за вас обоих, – говорил Стефан, целуя ее в щеки. – Вильгельм Д’Обиньи – прекрасный человек, и мой новый граф Линкольн сумеет хорошо защитить вас, а? – Он хлопнул Вилла по плечу.

«Хорошо охранять» – вот что имеет в виду Стефан, думала Аделиза и прятала свою неприязнь под вежливыми фразами. Что ж, посмотрим. Король заполучил клятву Вилла, но он же не делит с ним жизнь, постель и кров, как будет делить она. Аделиза всматривалась в лицо Стефана, на котором разглядела новые морщины. Ей казалось, что его веселость деланая, призванная скрыть утомление. Возможно, наконец он узнал, что корона – более тяжкое бремя, чем ожидал. Возможно, просто плохо спит по ночам. Что бы ни делал Стефан, ему никогда не сравниться с Генрихом.

– Да, сир, – услышала она свой голос.

Потом ее поцеловала невысокая и плотная жена Стефана – Маго.

– Для вас настанет совсем иная жизнь, – сказала королева. – Но я знаю, вы обладаете талантом приспосабливаться.

Аделиза пробормотала в ответ ничего не значащие слова. Внутри у нее все сжалось. Когда-то она сама была королевой Англии и обладала той властью, которую ныне имеет Маго. Из всего, что отобрала у нее эта низенькая, цепкая, как терьер, женщина, самой горькой утратой было попечительство над Уолтхемским аббатством. Теперь оно принадлежит Маго как царствующей королеве, а у Аделизы не осталось никакого влияния, чтобы побороться за эту привилегию.

К ней подходили все новые и новые гости. Аделиза столько улыбалась, что у нее занемели щеки. Казалось, ее улыбка вот-вот отвалится и упадет под ноги.

Бриан Фицконт оказался одним из немногих, кто понимал, как трудно ей было оставить Уилтон и вернуться к мирской суете.

– Я часто думаю, что жизнь в монастыре пришлась бы мне по душе, – произнес он. – Когда я был ребенком, отец хотел отдать меня Церкви, но король забрал ко двору – его сыну нужны были сверстники. Если бы не это… – Он развел руками.

Аделиза сумела еще раз улыбнуться, на этот раз менее натянуто.

– В таком случае вы, несомненно, стали бы уже аббатом или епископом.

Он качнул головой; его темно-карие глаза были печальны.

– Не уверен, что достоин носить рясу.

– Эта неуверенность и делает вас достойным.

Фицконт заметил с легкой иронией:

– Госпожа, вы всегда видите в людях хорошее. – И потом он понизил голос. – Я рад, что вы будете жить в Арунделе. Если вы по-прежнему покровительствуете искусству, можно мне иногда писать вам?

Аделиза опустила глаза, поскольку знала, что имеет в виду Фицконт. Бриан говорил не о поэзии, которой она покровительствовала в прошлом, будучи королевой Англии. Он писал прекрасные стихи, их читали при дворе вечерами, только вот не о них речь.

– При условии, что содержание будет приемлемым, – сказала она.

– Я бы никогда не послал вам ничего, что может вызвать чье-либо неодобрение. – Он наклонил к ней голову и добавил еще тише: – Вы получаете известия от императрицы?

Аделиза на миг подняла взгляд и увидела тревогу в глазах Фицконта.

– Да, – ответила она. – Матильда по-прежнему моя падчерица. – Аделиза прикоснулась к руке Бриана. – Мне известно, как преданы вы императрице, но пусть ваши чувства не замутят рассудок.

– Госпожа. – Покраснев, он поклонился в знак благодарности за совет.

К ним подошла его жена, только что закончив увлекательную беседу об охотничьих псах с Галераном де Меланом. Ее лицо блестело, как яблоко, из-под косо надетого вимпла выбивались седые пряди.

– Милорд Мелан говорит, что у него есть хороший черный кобель породы алан[3] крупного размера, которого он может одолжить нам на развод, для улучшения нашей своры, – сообщила она громким от возбуждения голосом. – У нас как раз две суки вот-вот потекут.

Бриан чуть не провалился сквозь землю от стыда, но его жена как ни в чем не бывало обратилась к Аделизе:

– Вы любите собачью охоту, госпожа?

Аделиза покачала головой:

– Я не держу собак. Но у мужа, кажется, есть свора.

– Ну тогда, если ему понадобится совет насчет случки, только дайте мне знать.

Аделиза пообещала, что так и сделает, и поспешила отойти к другим гостям. Негромкая просьба Бриана Фицконта взволновала ее. Она понимала, что должна сохранить ее в тайне, пока у нее не появится возможность влиять на Вилла. И еще перед ней встал трудный выбор. Она только что принесла обет послушания Виллу, но еще раньше, будучи супругой Генриха, обещала тому поддерживать его дочь.

Во время пиршества гостей услаждали музыкой и развлечениями. Были приглашены акробаты и жонглеры, певцы и сказители, а также танцоры. Аделизе это напомнило ее былую жизнь при дворе, но при этом ощущения у нее возникли совсем иные. Ей все виделось, что где-то рядом, в темном углу, куда не дотягивается свет факелов и свечей, стоит Генрих и недовольно хмурится, и от этого видения у нее по телу пробегали мурашки.

Наступило время возлечь на брачное ложе. Внезапно руки у Аделизы заледенели, а грудь так стеснило, что она едва могла дышать. К ней вернулись воспоминания о ее первой брачной ночи: толпа в опочивальне, нескромные взгляды, перешептывания. И сейчас новобрачная чувствовала среди гостей подспудное любопытство, желание увидеть ее раздетой. Мысль о том, что ей придется на виду у всех этих людей обнажиться и лечь в постель с Виллом Д’Обиньи, приводила ее в ужас. Она, вдовствующая королева, была столь же беспомощна, как курица, за которой гоняются по двору, потому что кому-то захотелось куриной похлебки.

Когда разудалая толпа кутил повлекла их в опочивальню, Аделиза схватила Вилла за руку.

– Прогоните их! – прошептала она. – Я этого не вынесу! Это выше моих сил!

Он озадаченно уставился на нее:

– Они же не делают ничего дурного.

Аделиза в отчаянии зажмурилась.

– Я не вынесу этого, – повторила она. – Я сойду с ума. Они привели нас сюда, увидели кровать – разве этого не достаточно? Что еще здесь смотреть?

– Такова традиция, – заметил Вилл, и по его лицу было понятно, что он считает ее просьбу странной прихотью. – Скоро все сами разойдутся.

Она сильнее сжала его руку:

– Пожалуйста, сделайте это! Ради меня.

Вилл еще на мгновение задержал на ней взгляд, потом выражение его лица смягчилось, и он вздохнул.

– И ради меня, – сказал он, слегка покачав головой. – Сумасшедшая женщина мне сегодня не нужна.

Повернувшись, Вилл раскинул руки и стал выпроваживать гостей из комнаты, благодаря их за добрые пожелания и прибегая по мере надобности к убеждению, вежливости, шуткам и уговорам. Его твердость привела к тому, что вскоре за дверью исчез последний гость и он смог задвинуть засов. Прислонившись спиной к двери, он сложил руки на груди и спросил:

– Ну как, теперь стало лучше?

– Да, спасибо. – Она слабо улыбнулась ему. – Я думала, что не стану обращать на них внимание, но вдруг все эти взгляды стали мне невыносимы. Они столько всего напомнили. – Аделиза вздрогнула и, обхватив себя руками, подошла к очагу.

– Теперь им придется довольствоваться догадками, – весело произнес Вилл и добавил с усмешкой: – Наверняка среди тех, кто захочет потрепать языками, будет и леди Мод из Уоллингфорда. Немудрено, что с такой женой Бриан Фицконт так много времени проводит при дворе.

– Ей можно только посочувствовать, – возразила Аделиза. – Они с Брианом Фицконтом самая неподходящая пара волов, когда-либо поставленных в одну упряжку.

– А что скажете про нашу упряжку? – Д’Обиньи проверил, надежно ли заперта дверь, и сделал несколько шагов к Аделизе, но потом остановился, словно она была дикаркой и он не знал, как к ней лучше подойти.

– Я бы никогда не согласилась выйти за вас замуж, если бы считала, что мы с вами не сможем провести ровную борозду.

– Мне хочется, чтобы отныне у вас были другие воспоминания, – мягко произнес Вилл. – Если вы позволите мне… Но я не знаю, с чего начать. – Он замер в нерешительности, хотя всего пару минут назад по ее просьбе властно избавился от толпы гуляк.

– Тогда позвольте помочь вам.

Стоя лицом к нему, Аделиза расстегнула застежку на вороте платья, потом следующую. Затем она подняла руку и показала Виллу шнуровку от подмышки до бедра.

– У меня слишком большие руки для такой тонкой работы, – проворчал он, но тем не менее подошел и стал распускать шнур.

Она не стала спрашивать, доводилось ли ему раньше этим заниматься, потому что не хотела этого знать.

– Вовсе нет, видите? – негромко засмеялась Аделиза. – У вас очень ловкие руки, если это нужно. – Она старалась не вздрагивать, когда Вилл все-таки задевал ее. – Ну вот. – Платье скользнуло с плеч и упало к ее ногам, и она шагнула из него.

Очень осторожно Вилл снял с нее корону, чтобы можно было убрать заколки, удерживающие на длинных каштановых волосах Аделизы вуаль, но потом опять опустил корону ей на голову и отступил на шаг, любуясь.

– Никогда не видел такой красоты, – восхищенно проговорил он.

Пока он разглядывал ее, Аделиза стояла не шевелясь. Его учащенное дыхание и заблестевшие глаза разожгли в ее чреслах ответный огонь.

– Я рад, что вы попросили прогнать всех, – признал Вилл. – Ведь с ними я не смог бы увидеть вас такой.

Он снова приблизился к Аделизе, приложил одну ладонь к ее щеке и поцеловал в губы. Его рот был горячим, она ощутила тепло и мощь его тела. Это хорошо, отметила Аделиза про себя. Считалось, что женские телесные соки холодны и вытягивают из мужчины силу. Нужно было дополнить их мужским жаром, и если у мужчины соки недостаточно горячи, то его семя могло не дать всходов. Она знала об этом, так как прочитала все медицинские труды, пока пыталась зачать от Генриха. Поцелуй полностью захватил ее, по телу разлилась приятная истома. Сила рук Вилла тоже доставляла ей удовольствие. Он обнимал ее с той же нежностью, с какой держал ее корону, и в его объятиях ей было спокойно и уютно.

С трепетной церемонностью Вилл оторвался от нее и, подойдя к кровати, откинул покрывала, приглашая супругу лечь. Когда она устроилась на подушках, он сел со своего края и, деликатно отвернувшись, стал раздеваться. Взгляду Аделизы открылись широкие плечи и крупные расслабленные мышцы дремлющего льва. Совсем не таким был Генрих – коренастый, с объемным животом и морщинистой кожей. Вилл же – молодой мужчина, крепкий, страстный. Он обернулся к ней, и Аделиза едва не ахнула при виде могучей груди и ленты курчавых волос, уходящей к чреслам. О да, очень крепкий и очень страстный. Она не знала, то ли отвести глаза, то ли продолжать смотреть в немом изумлении. Но затем взлетели и упали простыни, и Аделиза была спасена от необходимости принимать решение.

– Я должен признаться вам в одном грехе, если это грех, – произнес Вилл, склоняясь над ней.

– Тогда вам нужно пойти к священнику, – шепнула Аделиза.

Зачарованная его гладкой кожей, она протянула руку и коснулась его плеча, повела вниз по твердо очерченным мускулам, пока кончики пальцев не запутались в блестящих темных завитках. У нее захватило дух.

– Священник мне не поможет, – возразил Вилл. – Я хочу, чтобы вы стали моим исповедником и выслушали меня.

– А если я не смогу даровать вам прощение? – Она играла с кудрями, ниспадающими с его лба.

– Тогда я погиб. – Он положил ладонь ей на талию. – Сознаюсь в том, что давно люблю и желаю вас. Вы так прекрасны. Сознаюсь в том, что завидовал вашему супругу-королю, хотя знал, что вы так же недосягаемы для меня, как звезды в небесах. И вот теперь вы моя, и я не могу поверить своему счастью. Часто ли бывает так, чтобы человек мечтал о звезде и его мечта сбылась? Вы сияете, и я ослеплен.

Она обвела пальцем контуры его губ. Эти слова – сокровище. Генрих не говорил ей ничего подобного. Когда он ложился с ней, это было сугубо для воспроизводства. А привлекали Генриха только полные, пышногрудые женщины, спелые, как наливные яблоки.

– Вы такая изящная и хрупкая, – шептал Вилл. Он гладил ее по бедру, не отрывая глаз от тела Аделизы. – Я боюсь дышать из страха, что вы улетите.

– Я достаточно крепка, чтобы выдержать ваш вес. – Ей казалось, она тает под его жарким взглядом. – И я дарую вам прощение. – Аделиза прильнула к нему всем телом, прижала губы к его ключице, спрятала лицо и услышала, как Вилл судорожно выдохнул над ней.

С Генрихом соитие часто причиняло ей неприятные ощущения. Он действовал прямолинейно и решительно, ожидая, что она удовлетворит его желание. А для Аделизы сношение было обязанностью, которую она с готовностью исполняла, потому что такова воля Божья и потому что таков супружеский долг, однако никогда не понимала, почему близость зажигает искру в глазах некоторых людей и вводит их в грех. Порой ей было так больно, что она потом плакала, уткнувшись в подушку, и считала саму себя виноватой. Ученые мужи писали, что женщине, желающей зачать, нужно высвободить свое семя, внешним проявлением чего является содрогание в приступе наслаждения. За все годы брака с Генрихом с Аделизой такого никогда не случалось, но теперь, лаская пальцами гладкую теплую кожу Вилла, слыша его негромкий стон, она начала дрожать от невыразимо приятных ощущений.

Ей захотелось изучить его тело, и в той же степени Вилл жаждал познать каждый ее уголок.

– Моя, – шептал он, обхватывая ее груди и поглаживая большими пальцами соски, – моя, – повторял он, целуя ложбинку между грудями и тонкую шею. – Теперь вы моя королева.

Аделиза изгибалась навстречу его прикосновениям и забывала дышать. Она и не знала, что рот и руки мужчины могут сотворить с ее телом такое чудо. Это была поэзия, песнь песней, воспевающая чувственность и бесконечно растущее напряжение экстаза. И само соитие, во время которого Аделиза приучила себя замирать и терпеть, произошло будто само собой, на едином дыхании, во взаимном наслаждении. Никогда еще не испытывала она такой полноты ощущений. Вилл опирался на руки, чтобы не придавить ее, и не вторгался в нее со всей мощью своего тела, а обращался с ней нежно и называл своей королевой, своим светом и счастьем.

Аделиза вскрикнула под ним и затрепетала в его объятиях; вновь и вновь накатывали на нее волны наслаждения. Она вцепилась в него и почувствовала, как Вилл напрягся и дернулся. Эта часть была хорошо ей знакома и в то же время восхитительно нова. И даже после этого он не упал на нее, только зарылся лицом ей в плечо и попытался отдышаться, будто пробежал через целое поле в доспехах. Спустя мгновение Вилл вышел из нее и лег на бок.

Она сомкнула ноги и повернулась к нему, он же взял ее руку и осыпал поцелуями ее ладонь и кончики пальцев.

– Это было изумительно, – сказал он с широкой улыбкой. – Поистине изумительно.

– Да, – эхом откликнулась она, – поистине изумительно.

Аделиза пыталась осознать, что же это было, и только диву давалась. Маленькие, приятные отголоски недавних ощущений все еще пробегали по ее телу. Раньше она видела, как смеются люди после близости, и гадала, счастливы ли они и почему. Ей их чувства были совершенно непонятны, в чем Аделиза винила лишь себя, но теперь и она это испытала. Если замечательные спазмы, сотрясавшие ее только что, означают, что ее тело испустило семя, чтобы оно соединилось с семенем Вилла, то первое условие зачатия исполнено. Может, на этот раз все получится и с этим новым мужчиной и в новом браке Господь одарит ее большим животом. Закрыв глаза, Аделиза представила себя в положении, гордую и отяжелевшую от растущего плода.

Тем временем Вилл встал с кровати и отправился посмотреть, какую еду оставили для них на небольшом столике под салфеткой. Сквозь полуопущенные ресницы Аделиза изучала его расслабленную грацию, и вновь он напомнил ей молодого сильного льва.

Вилл принес вина в зеленом бокале и блюдо с крошечными печеньями, сбрызнутыми розовой водой. Это несоответствие вызвало улыбку на ее губах: супруг такой большой, но при этом может быть нежным и аккуратным.

– Нам нужно успеть получше узнать друг друга, пока у нас есть время, – огорошил он ее. – Не успеем оглянуться, как у нас будет куча детворы, тогда станет не до разговоров.

Аделиза потупилась. Она не знала, сказал ли он это намеренно, или его побудил к этому момент и собственные желания. Вилл только что стал графом, и мысли о наследниках должны теперь часто посещать его.

– Да, я надеюсь, что так и будет, муж мой, – произнесла она, и последние два слова показались ей слаще печенья из-за того, что Вилл уже дал ей и что может дать в будущем.

Глава 29

Аржантан, май 1139 года


С гордостью, окрашенной печалью, Матильда наблюдала за тем, как Робер-оружейник покрывает темно-рыжие волосы Генриха льняным чепцом и поверх него примеряет кольчужный капюшон. Рядом лежал еще один такой же шлем – для Гамелина, единокровного брата Генриха.

– Теперь я великий рыцарь.

Подняв в руке игрушечный меч, мальчик принял боевую позу. На нем была уменьшенная версия стеганки, в которой ходили сержанты и воины.

– Да, так и есть.

– Совсем как папа.

Матильда приподняла брови, но удержалась от замечаний. Однажды ее сын достигнет большего величия, чем его отец или даже дед. Она все для этого сделает.

– Я тоже стану таким, как папа, – сказал Гамелин.

Он был на два года старше Генриха, а потому выше и крепче. Волосы его горели не так ярко, как у младшего брата, а широко расставленные карие глаза с пестринкой он унаследовал от матери. Матильда приняла его без малейшего предубеждения. Ребенок вырастет таким, каким его воспитают. Она намеревалась сделать из него товарища, помощника и верного боевого слугу для Генриха.

– Только я стану герцогом и королем, а ты будешь моим вассалом, – уточнил Генрих. – Ты принесешь клятву слушаться меня и сражаться за меня, и за это я награжу тебя землями и дарами.

Гамелин задумчиво нахмурился:

– А какими дарами?

Генрих помахал рукой:

– Замками, и мечами, и лошадьми, и доспехами.

Гамелин водил пальцем по колечкам шлема. В его глазах загорелись зеленоватые искры.

– Я хочу большого черного коня, – решил он. – Как у папы.

Они убежали играть в захват замка вместе с младшими сыновьями Роберта, брата Матильды.

Матильда поджала губы. Ей придется внимательнее следить за Генрихом и подавлять любые признаки будущей склонности к излишней расточительности. Она же не хочет, чтобы ее сын стал слабым человеком, которым бароны будут вертеть, как пожелают, и сначала выдоят досуха все его состояние, а потом покинут его. Генриху нужно научиться, как быть практичным, как добиваться расположения и как, при необходимости, разделять и побеждать. Тут Матильде вспомнился Стефан, и она презрительно усмехнулась.

А вот он понятия не имеет, как править королевством. То богатство, которое собрал ее отец, лилось из сундуков, словно кровь из перерезанной артерии, пока Стефан пытался удержать при дворе различные группировки. Быть королем не значит быть добрым для всех. Это значит всех контролировать.

К Матильде привели гонца, и тот, коленопреклоненный, вручил ей связку пергаментных свитков. Ее глаза зажглись при виде печати епископа Анжера, и она поскорее отпустила вестника.

Это было то письмо, которого она давно ждала, и ее дыхание участилось. Епископ побывал в Риме на Латеранском соборе с петицией о низложении Стефана. Свои просьбы к папе римскому Матильда сопроводила богатыми подарками: реликвариями, золотой дароносицей, шкатулками с ладаном и рясой, расшитой золотом и рубинами из сокровищницы, вывезенной ею из Германии. Стефан тоже послал делегацию, чтобы отстаивать свое право на корону, под руководством смотрителя епархий, и Матильда догадывалась, что с этими посланниками Стефан отправил не меньше даров, чем она.

Проговаривая про себя слова, она быстро прочитала письмо, составленное на латыни – этим языком Матильда владела свободно. И пока она читала, на ее щеках выступили алые пятна. Она так разгневалась, что ей стало дурно.

– Сестра? – Роберт, вошедший вслед за гонцом, поспешил приблизиться к ней. – Что вам пишут?

– Вы знаете, каков довод Стефана? – выдавила Матильда, едва способная говорить. – Вы знаете, почему он считает, будто я не имею права быть королевой Англии? – Она швырнула Роберту свиток. – Он утверждает, что мои родители не были женаты должным образом. Будто моя мать была монахиней, Христовой невестой, принявшей постриг! Я ожидала, что Стефан будет размахивать ложью о том, как на смертном отец освободил всех от данной мне клятвы, но это… это воняет хуже, чем сточная канава! Да, мать жила в монастыре перед браком, но не давала монашеского обета.

Роберт начал читать письмо и тоже помрачнел.

– Это недостойный аргумент, – сказал он, не скрывая презрения. – Бракосочетание проводил архиепископ Ансельм, а он никогда бы не согласился на это, если бы полагал, что ваша мать монахиня. – Он дочитал до конца и разочарованно подытожил: – Папа подтвердил права Стефана на корону…

Матильда тем временем справилась с возмущением и продолжила спокойнее:

– От Иннокентия я ничего другого и не ждала. – Она махнула в сторону письма. – Многие из его кардиналов не согласились с таким решением. Вот к ним-то мы и должны направлять наши петиции, а нужное нам решение мы получим от нового папы. Иннокентий стар и слаб здоровьем. Теперь я буду бороться еще решительнее. Оказывается, все те годы, что мой отец осыпал Стефана щедротами и привилегиями, он пригревал змею у себя на груди.

– Сам Стефан не поступил бы так, но у него очень настойчивые советчики, – поправил ее Роберт. – Он позволяет людям с более сильной волей управлять собой, а они в свою очередь дерутся друг с другом за власть над Стефаном. Бомоны пытаются подорвать влияние епископа Винчестерского на короля. Вы знаете, как жаждет он получить архиепископский сан, но они мешают ему.

Матильда невесело усмехнулась. Кузен Генрих поддерживал Стефана на всем пути к английской короне, ожидая, что за это его сделают ближайшим советником и архиепископом Кентерберийским, но его планы не сбылись из-за действия братьев Бомон – Галерана и Роберта. Это их кандидат – аббат монастыря Ле-Бек Теобальд – был избран архиепископом. Аделиза писала, что епископ Генрих кипит негодованием и называет это избрание оскорбительным пренебрежением к его персоне.

– Так вы считаете, что его можно еще больше отдалить от Стефана? – спросила Матильда задумчиво. Ее гнев утих, оставив в крови темный осадок. – Генриху Блуаскому доверять я никогда не стану, но мы можем использовать его в своих целях.

– Я напишу ему в общих чертах, – ответил Роберт. – Немного дипломатии, чтобы смазать колеса, и капелька лести, чтобы пригладить взъерошенные перья, никогда не повредят, а пользу могут принести большую.

Матильда коротко кивнула:

– Сделайте, что в ваших силах.

Матильда попыталась на время забыть о новостях из Рима. Она всегда знала, что дорога будет изобиловать препятствиями, и, сталкиваясь с каждым из них, настраивала себя на то, чтобы устранить его, ведь правое дело – на то и правое. А еще потому, что у нее есть сын, ради которого она ведет борьбу. Стефан прибег к грязным уловкам и лжи, но это лишь сделало ее решимость железной и укрепило в намерении свергнуть его.


В Арунделе Аделиза сидела у окна в залитых солнцем покоях и поглаживала восхитительно выпуклый живот, круглый, как полная луна. До сих пор, к середине девятого месяца, ей приходится убеждать себя, что это не сон и внутри ее на самом деле растет новая жизнь. Она зачала в первые же недели супружества, в медовый месяц. Должно быть, Господь поистине благословил их с Виллом союз, рассуждала Аделиза. После пятнадцати бесплодных лет с Генрихом она моментально понесла от молодого мужа. Со дня свадьбы у нее ни разу не было регулов. И что самое странное: у Вилла нет ни одного побочного ребенка, тогда как у Генриха их более дюжины.

Со дня на день должен вернуться муж, который с другими приближенными короля находился в Оксфорде. Они собрались там для обсуждения государственных дел.

Живот Аделизы напрягся под ее ладонью, и в области поясницы разлилась короткая боль. Она поменяла позу, чтобы сесть удобнее, и подперла спину большой подушкой. Рядом лежала пачка набросков, и она взяла их, чтобы снова изучить. Благодаря браку с ней Вилл получил немалый доход и принялся строить. У Арундела появилась новая каменная башня – ее закончили две недели назад, а фундамент заложили через месяц после их бракосочетания. Началось строительство красивого замка в поместье Вилла в Райзинге, что в Норфолке. Земли там были бедными, и поместье в основном состояло из пастбищ и лесов, но Вилл считал, что Райзинг – идеальное место для охотничьего заповедника и достойно принять даже королеву. Студеным январским днем они вместе посетили Райзинг и обсудили план будущего замка. Первые камни легли в основание в конце февраля, когда дни стали длиннее, и с тех пор, как сообщали Аделизе, работа продвигалась споро.

Боль вернулась, облаком скользнула по бедрам и пояснице и исчезла, когда Аделиза вновь сменила позу. Повернув голову, она глянула в окно и увидела двух всадников из свиты Вилла – легким галопом они въехали в ворота замка. Значит, и он сам уже недалеко. Аделиза поднялась, намереваясь послать одну из своих камеристок за дворецким, но не успела сделать и шагу, как внутри ее возникло странное ощущение, и затем между ног хлынула вода – столько воды, что промокли и сорочка, и платье, а на полу образовалась лужа. Боль усилилась, и живот стал тугим, как барабан.

Аделиза крикнула Юлиану, та бросила шитье и поспешила к госпоже, а Мелизанда убежала за повитухой.


– Вы истопчете пол насквозь, – пошутил Жослен Лувенский.

Он приходился Аделизе младшим единокровным братом, рожденным вне брака, и приехал в Арундел на Рождество из Брабанта, чтобы занять пост управляющего замком. Жослен был гибким и стройным, как Аделиза, со смеющимися серыми глазами.

Вилл развернулся и пошел в обратную сторону:

– Это тянется уже целый день и целую ночь! Почему роды длятся так долго?

Жослен пожал плечами.

– Вам лучше спросить об этом у женщин, – ответил он, пытаясь бодриться. – Вообще они всегда тянут с решением, а потом готовы в любой миг поменять его.

– До сегодняшнего дня я считал себя терпеливым человеком. Но это почти так же мучительно, как находиться при дворе, – сказал Вилл.

Томительное ожидание, незнание, что происходит за закрытыми дверьми, действительно имело много общего с придворной жизнью. Вилл снова заходил по залу, потом остановился и сжал кулаки. А мысли Жослена вслед за упоминанием королевского двора потекли в новом направлении.

– Чего нам теперь ждать, после нападения людей Галерана де Мелана на епископа Солсберийского? – спросил он.

Вилл состроил недовольное лицо:

– Я, как и вы, могу только гадать. Все это ужасно неприятно и сделано было намеренно, а не по ошибке. Я рад, что уехал оттуда.

– То есть Стефан совсем уже ничего не значит?

Вилл покачал головой:

– Не совсем. Епископ Солсберийский уже много лет накапливает богатство для себя и своей семьи, начал это еще во времена старого короля. Давно пора было положить этому конец. А когда это случилось, события немного вышли из-под контроля, только и всего.

Жослен хмыкнул:

– Ну, это очень мягко сказано.

– Стефан знает, что делает, – упрямо произнес Вилл.

В Оксфорде между рыцарями Мелана и епископа Солсберийского произошла стычка из-за мест на постой. Она переросла в жестокое вооруженное столкновение, пролилась кровь, и в результате епископов Солсберийского, Линкольнского и Илийского обвинили в попытке заговора, арестовали и предали суду.

– Я не думаю, что суд над епископом – надежный способ заручиться поддержкой Церкви.

– Да, следовало тоньше повести дело, но епископ Солсберийский столько серебра прикарманил, что это уже не смешно.

– Согласен. И все-таки за поведением священнослужителей следит архиепископ Кентерберийский и другие епископы, а не монарх.

Вилл тяжело вздохнул:

– Что сделано, то сделано. Это не самый мудрый шаг короля, но ничего уже не изменишь. Я… – Он отвлекся, потому что в зал вошла повитуха с запеленутым комочком на руках.

– Господин, – сказала она, – у вас сын.

Слова эти стали для Вилла таким потрясением, что пресеклось дыхание.

– А королева, моя супруга? Она здорова?

Женщина широко улыбнулась и вручила ребенка Виллу:

– Ваша супруга здорова, господин, и посылает вам поклон и наследника.

Вилл смотрел на крошечное сморщенное личико посреди складок пеленки, и в горле у него встал ком.

– У меня сын, – наконец выдавил он, обращаясь к Жослену. – Принц, потому что его мать – королева. Вот кто продолжит мой род.

Трепетно держа почти невесомый бесценный груз, Вилл не мог дышать, от чувств у него едва не разрывалось сердце. Потом он передал ребенка Жослену, который с опаской принял племянника, произнес полагающиеся слова, подержал его ровно столько, сколько требовала вежливость, и с облегчением вернул Виллу.

Вилл же не знал, как поступить. Он был так горд и счастлив, что мог бы носить новорожденного сына на руках весь день, но понимал, что малыша следует держать в безопасности и тепле женских покоев. С величайшей осторожностью он отдал младенца повитухе:

– Отнесите его матери и скажите ей, что я навещу ее, как только она сможет принять меня. И еще передайте, что ребенка крестят завтра же, я все устрою.

Когда женщина ушла, унося с собой дорогой его сердцу сверток, Вилл опустил голову и издал протяжный вопль радости и облегчения.

– Мир изменился, – сказал Вилл Жослену, который смотрел на него в полном недоумении. – Теперь в нем живет мой сын, и я должен оберегать его будущее так же, как свое.


Позднее в тот же день он навестил Аделизу в ее родильных покоях.

Она сидела в постели, подпертая подушками, и сияла материнским счастьем. Ее волосы были заплетены в косу, а в сорочке имелся глубокий разрез, заколотый брошами, чтобы она могла сама кормить младенца до обряда воцерковления, после чего предполагалось нанять кормилицу. Аделиза выглядела утомленной, однако глаза ее блестели и с лица не сходила улыбка.

Вилл наклонился и поцеловал ее очень нежно, чувствуя себя большим и неуклюжим.

– Я так горжусь вами и нашим чудесным сыном, – прошептал он.

– А я благодарю Господа за Его великую милость к нам, – ответила она с дрожью в голосе.

Усевшись на невысокий табурет у ее кровати, Вилл протянул жене маленький резной ларец, который до этого момента прятал под накидкой, и посмотрел на нее с тревожным ожиданием в глазах.

Заинтригованная, Аделиза взяла ларец и провела кончиками пальцев по ажурному растительному орнаменту, вырезанному на крышке и стенках, а затем открыла защелку. Внутри лежала книга; ее переплет из слоновой кости ярко контрастировал с внутренней отделкой из красного шелка.

– Эзоп! – обрадованно воскликнула она. – Я так люблю его басни!

– Я помню, как вы читали их во дворце много лет назад, и ваши слушатели забывали обо всем на свете. – Он улыбнулся при виде ее восторга.

Она переворачивала страницы, восхищаясь расписными буквицами и иллюстрациями: вот ворона уронила свой сыр, и его слопала лиса; вот трудолюбивый муравей, вот рыбак с неводом.

– Я попросил монахов Уаймондхема сделать для вас эту книгу. Подумал, что вы сможете почитать ее маленькому, когда он подрастет.

Глаза Аделизы вдруг наполнились слезами.

– Любимая, не плачьте! – встревожился Вилл. – А то я тоже заплачу. Что скажут обо мне слуги, если я выйду от вас с красными глазами и шмыгая носом?

Аделиза рассмеялась и осушила слезы рукавом.

– Они не посмеют ничего сказать, а слезы сильного мужчины – это, возможно, и есть самая сильная его сторона.

Он сжал ее руку в своих, вновь удивляясь тому, как хрупка и тонка жена. При виде ее изящных пальцев, утонувших в его огромной лапе, душа Вилла переполнилась желанием защищать и любить ее. И ведь она только что прошла через тяжелейшее испытание.

– Никогда не думала, что можно быть такой счастливой. Наверное, вы даже не представляете, что подарили мне. – Свободной рукой она потянулась к дремлющему малышу и погладила его нежную щечку. – Это стоит гораздо больше, чем любая корона.

Они посидели в согласном молчании. Все слова казались лишними – их чувства были куда красноречивее.

Хотя поначалу Виллу было неловко в покоях Аделизы, теперь ему не хотелось покидать эту уютную, пахнущую ладаном комнату. Он мог бы любоваться похожей на Мадонну женщиной и новорожденным сыном до самой ночи. Но его ждали дела, да и камеристок Аделизы начал обременять его затянувшийся визит. Пора было прощаться. Он опять поцеловал Аделизу и прикоснулся губами к мягкому лобику малыша, а потом неохотно ушел.

Когда за ним закрылась дверь, Аделиза издала довольный вздох и, устроившись поудобнее в постели, открыла ларец с книгой Эзопа. Ее пальцы ощупывали замысловатую резьбу и поглаживали мелкие неограненные камушки на переплете. Это была редкая и прекрасная вещь.

Вилл не относился к числу тех, кто много говорит, но умел быть внимательным и чутким, когда в этом возникала необходимость, а иногда способен был удивить ее. Он не всегда понимал ее, как и она не всегда понимала его, но у них было достаточно общего, чтобы жить вместе, а порой, как сейчас, случались и настоящие пиры чувств.

Глава 30

Замок Арундел, Суссекс, август 1139 года


Аделиза стояла у двойной арки окна в своих покоях в Арунделе. Заканчивался август. В полях созревал урожай, и в воздухе висел пыльный запах жары. Кормилица сидела спиной к окну и покачивала маленького Вильгельма[4]. Аделиза на мгновение отвлеклась на гуканье сына, обернулась, чтобы взглянуть на него, и ее поглотила волна чистой любви. Мальчик был для нее маленьким чудом, и ей до сих пор не верилось, что Бог даровал ей такую милость.

Все еще с улыбкой на губах она снова обратилась к окну. Во внутреннем дворе стоял Вилл, уперев руки в бока, с развевающимися на ветру кудрями, и обсуждал строительство башни со старшим каменщиком. Его ровное сильное чувство к ней наполняло Аделизу счастьем. Оно было целебным для ее души, как бальзам для раны, которая очень долго болела и только-только начала заживать.

Муж собирался в путь – ему предстояло присутствовать на совете в Винчестере, где должны были обсуждать дело епископов Солсберийского, Илийского и Линкольнского.

Роджер Солсберийский и Александр Линкольнский[5] находились под арестом, тогда как Найджел Илийский скрывался в Фенленде. Аделиза считала, что король опозорил себя, пойдя с оружием против служителей Господа. Существуют и более достойные пути для примирения разногласий между государством и Церковью.

Ее взгляд затем упал на письмо, недавно доставленное в ее покои гонцом, и она вздохнула. Овальная восковая печать на зеленом шнуре принадлежала Матильде. Аделиза еще не говорила Виллу о письме и даже подумывала о том, чтобы не показывать послание мужу вплоть до его возвращения из Винчестера – ее слишком беспокоило возможное содержание письма. Несмотря на волнения, вспыхивающие по всей Англии, Стефан не забывал следить за побережьем – он боялся вторжения из Нормандии.

Аделиза знала: надвигается шторм, и ей придется либо действовать, либо отвернуться.

Приняв решение, она отошла от окна, взломала печать и погрузилась в чтение. Написано оно было Матильдой собственноручно и на немецком языке, который знали они обе, но который был недоступен людям случайным, включая Вилла. Матильда поздравляла ее с рождением сына и восхваляла Господа за то, что и мать, и дитя здоровы. Затем добавляла, что ее собственные сыновья растут день ото дня и что она очень довольна их успехами, особенно радует ее Генрих – настолько он умен и сообразителен. Очевидно, следующие слова несколько раз стирали и писали заново, потому что пергамент под ними истончился. Это было не похоже на падчерицу, отличавшуюся решительностью, но когда Аделиза продолжила читать, она поняла, в чем дело, и ее рука сама поднялась к лицу. Матильда писала, что прошло уже много времени с тех пор, как она виделась со своей дорогой мачехой, и что она хотела бы навестить ее в Арунделе, если Аделиза готова принять ее. И заодно хотела бы вступить в переговоры со Стефаном относительно будущего короны Англии и герцогского венца Нормандии.

– Боже праведный, – прошептала Аделиза.

Письмо жгло ей пальцы, словно раскаленная головня. Что скажет Вилл, который все эти годы неизменно поддерживал Стефана? Если принять Матильду в замке, то получится, что она привечает у себя в доме заклятого врага короля. Но долг королевы – мирить всех, кто враждует, к тому же Матильда приходится ей родней, дочерью ее первого мужа. И самое главное: Стефан – узурпатор, что бы ни говорил Вилл.

Услышав за дверью голос супруга, Аделиза торопливо сложила пергамент и сунула его в свою шкатулку с письменными принадлежностями. Ей нужно время, чтобы подумать, как сообщить о письме мужу.

Вилл глубоко дышал после быстрого подъема по лестнице, но не запыхался. Он сразу подошел к сыну, поцеловал его и пощекотал под подбородком, отчего тот загулил. Потом Вилл приблизился к Аделизе и заключил ее в кольцо больших рук.

– Люди готовы. Вы не хотите спуститься, чтобы попрощаться с нами? – И вдруг он нахмурился, отступил на шаг и прикоснулся к ее лицу. – Что-то случилось?

– Ничего. – Она заставила себя улыбнуться.

– Послушайте, мы вернемся через несколько дней, а вы под надежной защитой замка. Вам нечего бояться.

Аделизе было ужасно стыдно оттого, что ее чувство вины муж принял за тревогу.

– Я знаю, что здесь я в безопасности. Берегите и вы себя, муж мой. – Она ласково провела ладонью по его колючей щеке и поцеловала.

Проводив отряд супруга в дорогу, как подобает любящей жене, Аделиза вернулась в свои покои, достала письмо Матильды и долго-долго сидела над ним. А потом бросила его в огонь и следила за тем, как оно горит, пока не убедилась, что от него не осталось ничего, кроме пепла.


Прошло четыре дня. В тот вечер, когда Вилл вернулся домой, дождь лил как из ведра.

– Последние мили мы ехали, словно в похлебке, – сказал он Аделизе и отряхнулся, как намокшая собака. – Хорошо, что не взяли с собой телегу с багажом, а то она увязла бы в грязи.

Аделиза поторопила прислугу и сама помогла Виллу освободиться от мокрой одежды и переодеться в сухое. Усадив мужа перед огнем, она принесла полотенце, чтобы вытереть ему волосы.

Вилл откинулся на спинку кресла и закрыл глаза:

– Вы никогда не догадаетесь, что епископ Винчестерский держал в рукаве все это время!

– Да, вряд ли, – ответила она. – Генрих Блуаский известен своей хитростью и знает, как прятать то, что он не хочет показывать другим.

– Это уж точно, – отозвался Вилл. – Помните, как он разозлился, когда Кентербери досталось не ему, а кандидату Бомонов?

– Помню, конечно. – Она закончила вытирать ему волосы и взялась за гребень, чтобы привести в порядок его кудри.

– Ну вот. Едва мы приступили к обсуждению, как он предъявил нам папскую буллу, которую получил в апреле – вы только подумайте! – где говорится, что Иннокентий назначает Генриха папским легатом. То есть теперь он занимает более высокий пост, чем Теобальд Бекский.

Аделиза забыла про гребень и переспросила, широко раскрыв глаза:

– В апреле?

Вилл кивнул:

– Четыре месяца родной брат короля все скрывал и вдруг как из воздуха достал эту буллу – не хуже какого-нибудь фокусника. Нет никого выше короля, только Бог, а кто представляет Господа на земле, как не папа, а прямо под папой – кардиналы и легаты. Если Стефан – светский король, то его брат решил ни в чем не уступать ему, причем действует не самым миролюбивым образом. Епископ Винчестерский заявил, что Стефан не имел права делать то, что он сделал с епископами Солсберийским, Линкольнским и Илийским.

Аделиза поднесла мужу горячего вина и блюдо с лепешками и пирожками:

– А что Стефан?

Вилл пожал плечами:

– Стефан сказал, что, может, он и не имел права сажать их под стражу, однако зáмки, которыми завладел Солсбери, и хранимые в них богатства – дело короны, а не креста.

Аделиза постаралась не выдавать, как сильно ее волнует эта тема.

– Значит, это серьезный раскол?

– Трудно сказать. Если Генрих Винчестерский сумел сохранить в секрете свое назначение папским легатом, какие еще тайны у него могут быть? Братья Бомон оттеснили его от трона. Они становятся угрозой для Стефана, потому что из-за их интриг все перессорились.

– А для вас они представляют угрозу? – заволновалась Аделиза.

Вилл взял с блюда пирожок и надкусил его. Потекла наружу медовая начинка, и ему пришлось слизывать с пальцев сладкое липкое золото. Аделиза подала ему салфетку.

– Нет, я их совсем не интересую, потому что держусь в стороне и не ищу власти, нашептывая кляузы на ухо королю. Бомоны не спускают глаз с тех, кто может оказаться для них соперником, а это сторонники архиепископа и те, кто сочувствует Роберту Глостерскому. Братья Бомон думают, что у меня не хватит ума причинить им неприятности. То, что у меня такая жена, забавляет их, как забавляет хозяев собака, стащившая сочную мозговую косточку с прилавка мясника. Я для них – ничто. Им важно только, чтобы я хранил верность и послушно выполнял приказы, как положено хорошему псу. – Он взглянул на жену. – Я постараюсь и впредь оставаться для них незаметным. Но для других приближенных короля они очень опасны, и это плохо, потому что среди них есть сильные люди, которых Стефану хорошо бы удержать при дворе, у себя на службе, а он своим бездействием вынуждает их искать иного правителя. Фицконт из Уоллингфорда почти открыто перешел на сторону императрицы, и все идет к тому, что маршал Фиц-Гилберт тоже покинет короля. Бомонам завидно, что маршал получил от Стефана зáмки Мальборо и Лагершолл, и они убеждены, что Стефан слишком уж высоко его ценит. Если они и дальше будут давить, он взбунтуется и причинит немало бед. То же самое происходит с Майлсом Фицуолтером – в нем братья также видят соперника и пытаются избавиться от его влияния. В конце концов они все разрушат.

Аделиза подождала, пока еда и питье не поднимут Виллу настроение; подолгу он никогда не унывал. Потом села к нему на колено, поиграла с темными кудрями, погладила мужа по лицу.

– После всего, что вы сейчас рассказали, я даже не знаю, стоит ли мне говорить… Но все-таки нам нужно кое-что обсудить.

– Уверен, ничего плохого вы мне не скажете, – ответил он с любящей улыбкой и поудобнее устроил супругу на своем колене.

Аделиза набрала в легкие воздуха:

– Матильда прислала письмо. Она поздравляет нас с рождением сына и спрашивает, можно ли ей навестить Арундел.

Секунду назад тело Вилла было расслабленным, но после ее слов – Аделиза почувствовала это – напряглось.

– Вы ответили ей?

Она стала наматывать себе на палец его локон.

– Я не могла этого сделать – сначала нужно было посоветоваться с вами.

– Сомневаюсь, что ею движут только родственные чувства, – проворчал Вилл. – Все южные порты приведены в боевую готовность на случай нападения из Нормандии.

– Но вы же не думаете, что Матильда появится здесь в доспехах!

Он фыркнул:

– А вы сами как думаете?

Аделиза обвила рукой его крепкую шею:

– Она даже не видела отцовской могилы. Ей должны позволить заехать хотя бы в Рединг. Это было бы по-христиански.

– Но не могила отца зовет ее в Англию, и вы знаете это. Не надо дурачить меня.

– Я никогда не стала бы вас дурачить! – с жаром возразила она. – Но что плохого может быть в том, если Матильда побудет немного в Арунделе? Вы – сторонник Стефана и не собираетесь менять свои убеждения. Это ли не лучшая гарантия того, что все будет в порядке?

Он потряс головой:

– Принять ее у нас – значит совершить опасный и глупый поступок. Лучшая гарантия – это держать Матильду на том берегу Узкого моря.

– Она же все время будет находиться у вас на глазах, и через вас Стефан сможет следить за ее передвижениями, – взмолилась Аделиза. – Теперь, когда у меня есть муж и маленький сын, я хотела бы, чтобы и она увидела, что жизнь может быть прекрасной. Когда я выходила замуж за Генриха, то обязалась заботиться и о его дочери, и эти обязанности не закончились с его смертью. Вряд ли вы поймете, о чем я говорю, это узы женской дружбы. Матильда – словно один из драгоценных камней в моей короне, она часть того, что делало и делает меня королевой. Неужели вы откажете мне в этом?

– Вы хотите, чтобы я рискнул всем ради вашей «женской дружбы»? – спросил Вилл, повысив голос. – С ума сошли? Что, по-вашему, скажет Стефан, узнав об этом? Он сейчас делает все, чтобы удержать Матильду и Роберта Глостерского за пределами Англии!

Аделиза вскинула голову:

– А что, по-вашему, сказал бы мой первый муж, король Генрих, узнав о том, что я отказалась принять его дочь в замке, который он подарил мне, когда я стала его супругой и мачехой Матильды? Эти узы святы для меня. – Она перевела дух и заставила себя говорить спокойнее. – Я не затеваю войну или мятеж, я просто хочу увидеть Матильду. Возможно, я даже смогу повлиять на нее. Ведь мы с вами можем действовать как посредники. Стефан доверяет вам, а Матильда – моя дочь и мой друг. – Она изогнулась, чтобы поцеловать Вилла в переносицу и потом в губы.

– Не знаю, вряд ли это хорошая идея.

Вилл был совсем подавлен. Перед ним стоял незавидный выбор: либо поверить, что Аделиза наивна и позволяет женской слабости взять верх над рассудком, либо признать, что она играет в политические игры, где у нее свои цели. Он мог отказать ей, но в том, что она говорила, была истина. Ему самому частенько приходила в голову мысль, что Генрих, должно быть, то и дело переворачивается в гробу, и в последний раз он подумал так не далее как сегодня. Правда, над тем, как отнесся бы Генрих к его браку с Аделизой, Вилл предпочитал не задумываться.

– Матильда найдет способ приехать в Англию независимо от того, откажем мы ей или нет, – подчеркнула Аделиза. – Я прошу оказать мне эту услугу ради нашей любви… До сих пор я мало о чем просила.

– Это больше, чем услуга, – пробормотал Вилл. – Я очень хочу доставить вам радость и люблю вас всем сердцем, однако я должен думать о последствиях. Полагаете, если я соглашусь и Матильда приедет, Стефан будет бездействовать?

– Но я вправе принять падчерицу в нашем замке.

Вилл ссадил ее с колена и поднялся:

– Мне нужно сначала подумать об этом, потому что я отвечаю за нашу безопасность и благополучие. – Он зарылся пальцами в волосы, взлохматив кудри, которые Аделиза только что причесала. – Если я все-таки соглашусь, то едва Матильда появится в Арунделе, я пошлю королю гонца с вестью о ее прибытии, поскольку таков мой долг. Я не стану ничего скрывать.

– Хорошо, милорд. – Аделиза присела в реверансе с низко опущенной головой.

Она поняла, что добилась своего, но победа оставила горький привкус. Ей пришлось сыграть роль, чтобы повлиять на человека, который не был актером, и слишком уж сильно эта игра походила на обман. И когда Матильда приедет, за эту игру придется расплачиваться. Но что ей было делать? Вилл клялся в верности Стефану, она клялась быть послушной женой Виллу, но, помимо этих клятв, были и более ранние обеты, принесенные над королевской короной, и они имели больший вес.

Глава 31

Домфрон, Нормандия, сентябрь 1139 года


Матильда вздохнула, поднимаясь с колен и задувая свечи на алтаре своей домашней молельни. Затем велела слугам заняться укладкой вещей, которые понадобятся ей в предстоящем путешествии. Через час она отправляется в Англию, чтобы попытаться заполучить корону, принадлежащую ей по праву.

На столе у голого каркаса кровати лежали письма, прочитанные ею ранее. Она убрала их в свой кошель, желая еще раз перечитать, когда будет время. Одно из них пришло от коннетабля в Бристоле – он сообщал, что все готово к тому моменту, когда туда прибудет она сама и Роберт. Второе было от Аделизы из Арундела, в нем писалось, что ее приезду там будут рады. И наконец, еще одно письмо – от Бриана, в котором он заверял Матильду в своей преданности и готовности защищать ее всей мощью Уоллингфорда и даже погибнуть ради нее, если понадобится. Его слова заставили Матильду выпрямить спину и еще более укрепили ее решимость. И другие люди тоже ждут ее призыва, обещают поддержку, когда она высадится в Англии: Майлс Фицуолтер, коннетабль Глостера, Хамфри де Богун, Джон Фиц-Гилберт. Если все сложится удачно, то юго-запад и земли на границе Шотландии и Англии вскоре окажутся под ее контролем. Ну и нельзя забывать о епископе Винчестерском, ее кузене Генрихе. Он слишком осторожен, чтобы доверять мысли пергаменту, и потому послал не письмо, а гонца с несколькими загадочными словами – они могли означать все или ничего. Он говорил о примирении и посреднической роли Церкви. Матильда отнеслась к его посланию недоверчиво. Человек, который действует за спиной брата, не вызывает доверия.

– Ты не можешь туда пойти, ты в ловушке! – зазвучал громкий детский голос.

Матильда повернулась и остановила взгляд на старшем сыне. Тот сидел под окном и играл с братом Гамелином в настольную игру «лиса и гуси». Его целью была только победа, и все свои способности он направил на то, чтобы обыграть противника. Матильду охватила острая материнская гордость, пока она наблюдала за сыном. Генрих был сосредоточен, но не полностью погружен в игру – он отмечал, что происходит вокруг него, даже когда делал ход. Для ребенка шести лет удивительное свойство, и при заботливом воспитании оно может стать незаменимым качеством для взрослого правителя. И упорства Генриху не занимать, ведь его противник Гамелин – умный мальчик, более взрослый и тоже не желающий уступать. Матильда сглотнула комок в горле. Возможно, ей более не доведется увидеть сына. Кто знает, что произойдет, когда она доберется до Англии. Но Матильда сделала все, чтобы в ее отсутствие Генрих и его братья ни в чем не знали недостатка: о них позаботятся лучшие няньки, их товарищами будут лучшие пажи и оруженосцы, их образованием и духовным воспитанием займутся лучшие священники и ученые. Большего нельзя было и желать, и все равно Матильда тревожилась. Она будет очень скучать по детям, особенно по Генриху, и она даже думала остаться в Нормандии и сначала завоевать ее, но отказалась от этой мысли: давно пора было заявить о себе в Англии, пока еще не слишком поздно.

В комнату вошел Жоффруа и огляделся с хозяйским видом. Он прискакал в Домфрон, чтобы попрощаться с ней и принять на себя заботы о сыновьях, и вот об этом-то Матильда даже думать не могла. Надо отдать должное Жоффруа: он хороший отец, но все-таки мальчиков в основном растила она, и расставаться с ними ей очень тяжело.

– Для вашего отъезда все готово, – сказал он и отступил в сторону, пропуская слуг с последним сундуком.

Матильда нетерпеливо постукивала ногой, пока камеристка накидывала плотную мантию ей на плечи, а потом повернулась к свету, льющемуся через распахнутые ставни.

– Генрих, – позвала она. – Подойди сюда, Генрих. Мне пора ехать.

Он оставил игру и пересек комнату, шагая по полосе солнечного света на полу, а потом встал перед ней и поднял серьезное лицо. У него были серые глаза, но с зеленоватыми искрами в глубине, как у Жоффруа.

– Как следует учи уроки и слушайся отца, – сказала она. – Мне нужно, чтобы ты был большим, храбрым и взрослым.

Генрих медленно кивнул:

– Можно мне тоже поехать в Англию?

– Как только вырастешь, сразу поедешь. Однажды ты станешь там королем, и поэтому тебе очень важно будет изучить страну и народ. – Она нагнулась к нему и пригладила рыжие кудри. – Заботься о своих братьях. Я буду часто писать, и отец будет сообщать мне о твоих успехах.

Она поцеловала его в обе щеки и выпрямилась, не в силах сдержать невероятную гордость, потому что Генрих не плакал и не капризничал. В этом маленьком мальчике уже виден был будущий король, которым ему предстояло стать, но только если она добудет для него корону.

Матильда повернулась к младшим сыновьям. Сегодня они оба были в замке, чтобы мать могла с ними попрощаться. Жоффруа в основном жил у своих воспитателей в Анжу. Матильда с мужем намеренно не растили всех детей вместе – так больше шансов, что выживет хотя бы один в случае болезни или злого умысла. Поэтому маленький Жоффруа казался чужаком среди них, и к прощальному поцелую Матильды примешивалась горечь оттого, что она совсем не знает среднего сына. Младший сын, которому исполнилось всего три года, еще не мог понять, что происходит, и когда мать обняла и поцеловала его, наморщил носик и попытался вырваться из ее рук.

Она знала, что если позволит чувствам взять верх, то заплачет, поэтому усилием воли превратила свое сердце в камень. Еще в юные годы Матильда на собственном опыте выучила, что жизнь – это череда расставаний, главная причина которых – долг.

Наконец она посмотрела на мужа, который наблюдал за ней со странным лицом. Матильда ожидала насмешки, но он негромко произнес:

– Вы императрица и настоящая королева. Только вы можете сделать то, что должно быть сделано. Настало время доказать, на что вы способны. – Жоффруа взял ее за руки и церемонно поцеловал в обе щеки, как она только что целовала сыновей. А потом его пальцы сжались сильнее, и он завладел ее ртом в долгом, крепком поцелуе. Когда он оторвался от нее, то сказал с натянутой улыбкой: – Я буду скучать по вас.

– Жаль, не могу ответить вам тем же. – Под привычной язвительностью Матильда хотела скрыть, что растрогана, – она заметила, что он тоже борется с чувствами. – Но я буду молиться о вас.

Жоффруа хмыкнул:

– Разумеется. Может, вы не хотите меня, возлюбленная супруга, но я вам нужен, чтобы следить за делами в Нормандии и растить наших сыновей. Что ж, я тоже буду о вас молиться.

Решительно выдохнув, Матильда спустилась во двор и позволила Александру де Богуну[6] подсадить себя в седло. Беря в руки поводья, она подумала, что берет в руки и свою судьбу. В последний раз посмотрела на детей и задержала взгляд на Генрихе. Несмотря на боль в сердце, больше она не оборачивалась.

Глава 32

Арундел, сентябрь 1139 года


На берег накатывал осенний прилив и гнал волны в устье реки Арун. Когда уровень воды достиг максимума, флот Матильды двинулся вверх по течению. Не обращая внимания на порывы соленого ветра, она смотрела на приближающийся берег, на землю, где родилась. Восемь лет прошло со дня ее отъезда из Англии.

Тогда отец ее был еще жив, и бароны преклоняли перед ней колени и клялись ей в верности как будущей королеве. А теперь она пришла, чтобы забрать у них свою корону.

Матильда обернулась – к ней подошел брат Роберт.

– Скоро зажгут сигнальные огни, и Стефан узнает, что я здесь.

– Он уже безнадежно опоздал, – ответил Роберт с уверенной улыбкой. – И ничего не сможет поделать.

Она сжала губы, почувствовав приступ дурноты. Должно быть, это из-за качки, убеждала себя Матильда, но на самом деле это волны сомнений тащат ее в глубину. А что, если Стефан уже поджидает ее где-то неподалеку? У него же есть шпионы, как и у нее самой. А что, если Аделиза не сумела убедить мужа открыть для них ворота замка? А что, если Вильгельм Д’Обиньи запретит ей высаживаться на своей земле, потому что она едет не одна, а везет из Нормандии войска, лошадей и оружие?

Река Арун вилась и петляла на пути вглубь материка, словно одна из серебряных лент Аделизы. Хотя осень уже заявила о себе, трава все еще ярко зеленела и в полях паслись овцы. При иных обстоятельствах путешествие вызвало бы у Матильды интерес, но сейчас ею завладели нетерпение и тревога.

К тому моменту, когда они зашли в пристань недалеко от крепостного вала, серебро реки уже превратилось в закатное золото. На берегу их встречало целое войско. Матильда испугалась при виде солдат с высоко поднятыми копьями и алыми щитами, на которых вздыбился гербовый лев рода Д’Обиньи. Роберт, стоящий рядом с ней, тоже насторожился. Как только швартовые канаты зазмеились к кнехтам, громогласная команда с берега заставила воинов преклонить колени. Лязгнули кольчуги и оружие. Матильда разглядела Аделизу и ее молодого супруга – он стоял впереди всех и тоже опустился на колено. Она перевела дух. Первый барьер пройден – они высаживаются на землю Англии, не встретив сопротивления.

Только ступив на берег, Матильда сразу двинулась к Аделизе, подняла ее и со слезами на глазах обняла.

– Я в огромном долгу перед вами, – произнесла она на ухо мачехе. – Спасибо за вашу верность.

– Меня ничто бы не остановило, – с чувством ответила Аделиза. – Вы моя семья, и я так скучала по вас, так волновалась за вас.

Вильгельм Д’Обиньи, поприветствовав Роберта, вновь преклонил колено перед Матильдой.

– Императрица, – сказал он, – добро пожаловать в Арундел.

Матильда сверху вниз смотрела на его широкие плечи и блестящие темные кудри. Об этом человеке она почти ничего не знает, помимо того, что он присягнул Стефану. Тем не менее его честь оставалась незапятнанной, и Матильда была уверена в том, что, пока она находится под его крышей, он будет защищать ее до последней капли крови. Но вне стен замка дело обстоит иначе. Скорее всего, думала Матильда, Д’Обиньи уже прикидывает про себя, как скоро он сможет избавиться от нее и Роберта.


В покоях, предназначенных для Матильды, великолепие не уступало комфорту. На скамьях и креслах лежали вышитые подушки, стены от потолка до пола затягивали гобелены, все заливал чистый яркий свет восковых свечей и масляных лампад. Тонкий запах ладана наполнял воздух, а в окна даже были вставлены листы бледно-зеленого стекла.

Да, пусть Аделиза уже давно не королева Англии, но ее по-прежнему окружают царская роскошь и безмятежный покой.

Матильда обошла комнату, знакомясь с убранством, и остановилась у расписной колыбели, которую внесла служанка. Там, на подкладке из мягкой телячьей шкуры, лежал розовощекий ребенок и причмокивал во сне губками. При виде такой невинности у Матильды защемило сердце.

– Прелестный малютка! – улыбнулась она Аделизе. – Я искренне рада за вас. Ведь мне известно, как вы горевали из-за того, что у вас с моим отцом не было детей.

Ответная улыбка Аделизы сияла нежной гордостью.

– Я сомневалась, правильно ли сделала, покинув Уилтон, но Господь услышал мои молитвы и показал мне, что это было верное решение. Я не перестаю восхвалять Его милосердие.

– А ваш супруг? – осторожно поинтересовалась Матильда.

Аделиза порозовела:

– Мне с ним хорошо. В браке с вашим отцом я была королевой и хозяйкой Англии, однако с Виллом я имею то, чего не имела тогда. И… он любит меня. – Она посмотрела падчерице в глаза. – Супруг открыл вам наши ворота, полагая, что вы навещаете меня как родственница и что каким-то образом можно будет договориться о мирном решении вашего спора со Стефаном. Пока вы, падчерица его жены, находитесь в его доме, он будет почитать и защищать вас, но не ожидайте ничего большего. Даже это для него стало трудным шагом, мне пришлось долго убеждать его. То, что он согласился на ваш приезд, такое же чудо, как и этот малыш в колыбели.

– Но как же мне заставить людей вроде вашего мужа изменить мнение?

– Боюсь, это невозможно, – ответила Аделиза.

Матильда подошла к окну и прикоснулась к стеклу с волнистыми разводами. На ее руку упал зеленоватый отсвет.

– Стефан украл мой трон, и никто не попытался остановить его, за исключением Болдуина де Ревьера. Теперь многие бароны начинают сомневаться в Стефане, но только потому, что им не нравится обстановка при его дворе. Они готовы прийти ко мне, чтобы отомстить Стефану. Не потому, что они высоко чтут меня и клятву, которую принесли мне, а после отбросили, как грязную тряпку. Они готовы прийти ко мне, потому что рассчитывают получить большее влияние при моем дворе, рассчитывают, что я дам им те богатства и титулы, которых не дал им Стефан. Ну как же, ведь я – женщина, мной легче манипулировать, разве не так? – Она скривила губы. – Таких людей я могу использовать, но никогда не стану доверять им.

– Но кто-то из них действительно высоко чтит вас, – возразила Аделиза. – Вы уже упомянули Болдуина де Ревьера, но есть еще ваш брат Рейнальд – он будет тверд в своей верности вам. Также вы знаете, что всегда получите помощь в Уоллингфорде.

Матильда обернулась. Ее пульс участился. Мачеха спокойно посмотрела на нее и сказала:

– После похорон вашего отца я почти не виделась с Брианом Фицконтом, но он ваш преданный слуга до гробовой доски.

Матильда почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, и снова отвернулась к окну, к спасительному сквозняку. Надо оберегать свое сердце от любых ударов. Она не допустит Бриана в душу, потому что он разобьет ее изнутри.

– Мне надо спуститься к Роберту, – резко заявила она.

– Нет, – возразила Аделиза невозмутимо. – Для этого еще будет время. Мы так давно не виделись, и скоро вас полностью захватит то дело, ради которого вы приехали. Нам надо многое друг другу рассказать. Я хочу все знать о ваших сыновьях и обо всем, что вы делали эти годы. Сейчас приготовят теплую воду для ног. Пока я не позволю вам изображать передо мной королеву-воительницу.

Матильда через силу улыбнулась:

– Как пожелаете, матушка. Вам я не могу противиться.

– Вот именно, а не то про вас станут говорить, будто вы своевольны, – произнесла Аделиза с лукавой усмешкой.

Улыбка Матильды стала менее натянутой.

– Этого мы не можем допустить, – поддержала она шутку и села рядом с Аделизой перед жарко натопленным очагом.


При виде того, как в Арундел входят воины Роберта и обоз с припасами, Вилла охватило беспокойство. Это отнюдь не багаж дружелюбного гостя, прибывшего с дипломатической миссией, а острие вторжения. Но чего он ожидал – что Матильда упустит такую возможность и приедет одна?

Роберт обернулся ему навстречу:

– Мы признательны вам за то, что вы пришли нам на выручку, и не забудем этого. Мы отплатим вам, когда у нас появится такая возможность.

Вилл уцепился обеими руками за ремень:

– Я принял вас в своих владениях из любви к жене и из уважения к ее родственным узам. Еще я надеюсь, что мое гостеприимство поможет начать переговоры и достичь перемирия. Я не враг вам, в отличие от многих других приближенных короля, но я присягал на верность Стефану. Пока вы под моей крышей, я гарантирую безопасность как гостям и родне, но я вынужден сообщить королю о том, что вы здесь. По правде говоря, ваше присутствие в Арунделе опасно как для вас, так и для нас.

– Это понятно. – Роберт коротко кивнул. – И все равно мы в долгу перед вами за то, что вы позволили высадиться здесь и дали нам крышу над головой. Будьте спокойны, я не задержусь в замке. Только позвольте передохнуть немного мне и моим людям, а потом мы двинемся на Бристоль – чем раньше, тем лучше.

С плеч Вилла словно гора свалилась.

– А императрица?

– Если вы не против, она хотела бы побыть с вашей супругой еще несколько дней. Матильда тут под вашей защитой, и поскольку навещает свою мачеху, у короля нет оснований возражать. И вам она не доставит хлопот. Я знаю, что ей очень не хватало общения с Аделизой.

Вилл едва не состроил гримасу, но вовремя спохватился. Он бы предпочел проводить императрицу как можно скорее и вовсе не разделял оптимизма Роберта насчет того, что хлопот ее пребывание в Арунделе не доставит.

– Так тому и быть.

Поспешно показав Роберту покои, где тот мог освежиться с дороги и отдохнуть, Вилл вернулся во двор. Он чувствовал себя зерном между двумя жерновами. Вассал Стефана, который дает кров и еду его врагам, и в их числе – предводителю войска Матильды. Вообще, ему полагалось остаться с Робертом, играть роль гостеприимного хозяина – Аделиза будет корить его за то, что он пренебрег этой обязанностью, но он просто не мог кривить душой. И поэтому Вилл велел конюху оседлать коня и поехал проверить поля, реку, дороги. В какой-то момент он поймал себя на том, что пытается запечатлеть в уме, как все это выглядит, потому что ему казалось, будто все вот-вот переменится и он потеряет что-то очень дорогое для него.


Два дня спустя на рассвете Роберт покинул Арундел. С побережья наползала влажная дымка, обволакивая землю, словно покрывало. Матильда наблюдала, как низкие серые облака поглотили фигуру брата, едва тот выехал из ворот замка, и ей показалось, будто он скрылся в ином мире.

Она не поехала с ним. Матильда знала, что Стефан не посмеет ничего с ней сделать, пока она находится в доме Аделизы, и решила в полной мере использовать свое право навестить родственницу. Но со стороны мачехи и ее второго мужа она ожидала получить более теплый прием. Думала, что они могли бы предложить ей военную помощь или пообещать поддержку если не делом, то хотя бы словом, но Вильгельм Д’Обиньи сразу ясно дал понять, что они принимают ее как гостя и не более того.

– Я не могу заставить Вилла изменить принципам, – объясняла Аделиза, когда женщины сидели перед жаровней после отъезда Роберта. – Он присягал Стефану, а я, будучи его женой, обязана слушаться. Я сделаю для вас все, что в моих силах, но есть точка, дальше которой Вилл не пойдет, даже ради меня. Но не подумайте, будто я симпатизирую Стефану. Он забрал столько всего, что ему не принадлежит по праву. На мой брак с Виллом он согласился лишь потому, что хотел иметь преданного человека в Арунделе. Он желает сделать меня бессильной – или этого хочет его жена.

Матильда поморщилась при упоминании коренастой жены Стефана. Придется долго бороться, чтобы сместить этих узурпаторов с ее законного места.

Со сторожевой башни протрубил тревожную песню рог, и женщины испуганно переглянулись. Через несколько минут в покои вошел Жослен и объявил, что под стенами Арундела разбивает лагерь король Стефан.

– Милорд отправляется поговорить с ним, – доложил он и, доставив сообщение, поспешил обратно.

– Стефан не посмеет осадить замок. – От беспокойства у Аделизы расширились глаза. – Я по-прежнему ношу титул королевы и через первый брак прихожусь ему тетей. Он не нарушит этикет.

– Ну, ваш муж сам послал за королем, – сухо заметила Матильда.

Аделиза вспыхнула:

– Честь обязывала его оповестить короля, так же как обязывала дать вам разрешение высадиться и войти в замок. Вы сами знаете это.

Ядовитая смесь ярости и боли вскипела в душе Матильды. Она вскочила на ноги и бросилась к двери.

Аделиза повысила голос:

– Пусть с этим разбирается Вилл. Оставайтесь здесь.

Матильда обернулась.

– Смогу ли я быть королевой Англии и регентом сына, если буду отсиживаться в этих покоях, пока за меня говорят другие? – ледяным тоном отозвалась она.

– У вас нет выбора. Вы думаете, мне это нравится? – У Аделизы задрожал подбородок. – Вы догадываетесь хотя бы, как мне страшно? Не за себя, а за моего ребенка, за моего мужа и больше всего – за вас. Что с вами станет?

Ее слова пощечиной хлестнули Матильду.

– Я императрица и королева, – отчеканила она. – Я никогда не буду чьей-то пешкой.

– Но я тоже королева, и вы – моя дочь, – настаивала Аделиза. – И еще вы дитя Отца нашего Небесного, и Его воля должна быть для вас превыше всего. – Она протянула к падчерице тонкую руку. – Прошу вас, оставьте это дело Виллу, ради меня.

Матильда была готова закричать на Аделизу, но понимала, что это бесполезно.

– Хорошо. – Она собрала волю в кулак, справляясь с досадой и отчаянием. – Но я прикажу своим людям собирать мои вещи. Что бы ни случилось дальше, я чувствую, что уже злоупотребила вашим гостеприимством.


Вилл спешился у недавно возведенного шатра короля и передал поводья слуге. Утренний туман медленно таял, и сквозь него уже проглядывал расплывчатый круг солнца, хотя в воздухе не чувствовалось тепла. Вилл глубоко вздохнул, чтобы утишить нервозность, и пошел вслед за лакеем к королю. Стефан стоял у жаровни, согревая руки, и пил горячее вино.

– Сир. – Вилл опустился на колено на толстом меховом ковре.

Брат короля Генрих, епископ Винчестерский, также был там и протянул Виллу руку, чтобы тот поцеловал сапфировый перстень. Должно быть, он тоже только что прибыл, потому как еще не снял серебряные шпоры и заляпанный грязью плащ.

Стефан знаком приказал Виллу встать, и один этот короткий взмах руки поведал Виллу, сколь велико раздражение короля.

– Что это значит? Почему ты принимаешь в Арунделе Роберта Глостерского и графиню Анжуйскую? – без каких-либо вступлений спросил Стефан.

Вилл откашлялся:

– Графа Глостера в Арунделе больше нет, сир.

– И тебе не пришло в голову задержать его?

Взгляд Стефана потемнел от гнева. Генрих опустил глаза и стал вертеть на пальце епископское кольцо.

– Сир, я счел, что не должен чинить ему препятствия.

Брови Стефана взлетели кверху.

– Почему же?

– Он приходится мне пасынком через брак с Аделизой Лувенской, и он сын короля Генриха. Честь обязывает меня уважать родственные узы и оказывать ему гостеприимство. Было бы бесчестно пленить его. Если бы вы прибыли, пока он находился под моим кровом, мне пришлось бы выбирать между клятвой вам и долгом перед гостем.

– Но зачем ты вообще пригласил его?! – воскликнул Стефан. – Зачем, во имя Господа, ты позволил им высадиться и войти в твой замок? Зачем, спрашивается, я держал все морские порты в боевой готовности и стерег побережье, если ты взял и открыл им заднюю дверь? Либо у тебя похлебка вместо мозга, либо мне следует добавить тебя к списку предателей.

Вилл вскинул плечи:

– Они бы высадились в любом случае, как бы ни охранялся берег. Моя супруга считает, что, говоря с императрицей как мать с дочерью, она сможет убедить ее пойти на уступки.

Стефан скептически хмыкнул:

– Ну и как, милорд, преуспела Аделиза?

Вилл потупился:

– У императрицы очень твердые убеждения, но моя супруга не прекращает попыток.

– С таким же успехом она может беседовать со стеной. Ты не должен был отпускать Роберта Глостерского из Арундела. – Стефан допил вино и со стуком поставил кубок. – Если я прикажу выдать мне императрицу, ты повинуешься?

У Вилла душа ушла в пятки, но вида он не подал.

– Сир, если я выдам ее вам, то нарушу святые узы.

– А если не выдашь, то нарушишь данную мне присягу! – рявкнул Стефан.

Вперед вышел Генрих Винчестерский.

– Осадить Арундел вы не сможете, – сказал он королю. – На это уйдет слишком много времени, и пока мы будем сидеть здесь, Глостер отхватит себе целую империю с Бристолем в центре. Нужно преследовать его, а не императрицу. Кроме того, осадив Арундел, вы потеряете людей и уважение. Вдовствующую королеву очень любили при дворе, и все знают, что она действует не назло вам, а по велению своего нежного сердца, – и она в своем праве. А вина милорда Д’Обиньи состоит только в том, что он слишком любит супругу.

Стефан мрачно уставился на Винчестера:

– И что мне делать? Оставлять здесь Матильду я не собираюсь, что бы вы ни говорили о женских визитах и мужской чести. Она – угроза, не могу же я ускакать прочь?

Виллу было непонятно, почему епископ Винчестерский предлагает Стефану решить дело миром, хотя обычно он всегда за то, чтобы ловить момент.

– Обеспечьте ей безопасный переезд в Бристоль к графу Глостерскому, – посоветовал епископ. – Пусть он присматривает за ней. Пока Матильда остается здесь, то может делать все, что ей в голову взбредет. А если окажется в Бристоле, люди увидят, что она под опекой брата, и это напомнит им, что именно у Роберта реальная власть, что именно он будет править Англией, хотя официально королем и не станет. С таким многие ли смирятся? Сопроводить императрицу могу я сам, и это развяжет вам руки: вы сможете бороться с мятежами в других местах. Пока графиня Анжуйская и Роберт Глостерский находятся вместе, вам не придется рассредоточивать силы, а ваши подданные будут восхвалять ваше великодушие. – Он вспомнил про Вилла. – Попутно мы освободим милорда Д’Обиньи от бремени его обязательств.

Стефан кривил губы:

– Подданные могут поднять меня на смех за великую глупость.

Винчестер пожал плечами:

– Поскольку единственная альтернатива – долгая осада замка и возможное окружение наших войск Робертом, вам не из чего выбирать.

– Это выход, сир. – Еще час назад Вилл не поверил бы, что будет благодарен епископу Винчестерскому. – Иначе мы все оказываемся в тупике.

– Ну ладно, ладно, – проворчал Стефан, – но я требую, чтобы до моего отъезда ты, Д’Обиньи, и твоя супруга заново принесли мне присягу верности.

– С радостью.

Исполненный облегчения, Вилл опустился перед королем на колено. Но чувствовал он себя измотанным и избитым, как после трудного боя, и ему казалось, что война пока не закончилась.


Матильда не верила своим ушам.

– Вы сдадите меня королю? – процедила она с презрением.

Сейчас Матильда готова была убить мужа Аделизы, этого выскочку и болвана, который стоит тут в грязных сапогах, расставив ноги, и извещает ее, о чем он договорился со Стефаном.

Он покраснел:

– Ничего подобного я не делаю, госпожа. Вам предлагают безопасный переезд в Бристоль, где вы будете находиться под защитой брата, и при этом ни ваша мачеха, ни те, кто связан с ней, не пострадают. Я прошу вас прислушаться к голосу разума и принять мирные условия, предложенные королем.

– А если я откажусь?

– Тогда вы обречете всех нас и не оставите никаких вариантов для спасения. – Он протянул к ней руку. – Пожалуйста, соглашайтесь и поезжайте в Бристоль. Вас будут сопровождать епископ Винчестерский и Галеран де Мелан.

– Похоже, мне больше ничего не остается, – горько произнесла Матильда.

Она ненавидела собственное бессилие. Виллу императрица показывала только разгневанную гордость, но в душе плакала от досады.

Тот покачал головой:

– У меня тоже нет выбора, о чем я очень сожалею. – Он поклонился ей, с несчастным лицом глянул на Аделизу и ушел из комнаты.

Глава 33

Арундел, сентябрь 1139 года


На следующее утро Матильда оделась в дорожное платье из красной шерсти, расшитое золотой нитью и сверкающее драгоценными камнями. На ее груди лежал золотой крест с рубинами, а на пальцах блестели перстни – с сапфиром, рубином, жемчугом.

– Я уезжаю отсюда не как бесправная беглянка, а как королева и императрица, – заявила она Аделизе, когда камеристки застегивали золотые броши на ее мантии из меха горностая.

– Надеюсь, вы видите, что мы с Виллом оказались между двух жерновов. – Взгляд Аделизы молил Матильду о понимании.

– Если бы все поступили так, как желал мой отец, никаких жерновов не было бы, – непримиримо ответила Матильда.

– Согласна, но поскольку этого не случилось, всем пришлось принимать тяжелые решения. – Аделиза беспомощно развела руками. – Вы должны написать мне. Я буду очень волноваться.

У Матильды готов был вырваться обидный вопрос: будет ли Аделиза показывать эти письма своему мужу-олуху и сообщать Стефану их краткое содержание, но она прикусила язык.

– Напишу, если смогу, – коротко сказала она и повернулась к двери. – Нет, не ходите со мной.

Глаза Аделизы наполнились слезами.

– Не можем же мы расстаться вот так. Позвольте мне хотя бы обнять вас.

Еще разгневанная, Матильда все же не стала возражать, и когда Аделиза заключила ее в объятия, неожиданный порыв чувства заставил обнять мачеху в ответ. Но прежде, чем эмоции успели превратиться в слезы, она отодвинулась и вытянулась как солдат.

– Храни вас Господь, – прошептала Аделиза. – Я буду молиться за вас.

Во дворе замка Матильду уже ждали епископ Винчестерский и Галеран де Мелан. Так как Генрих Винчестерский был не только епископом, но и папским легатом, Матильде пришлось опуститься перед ним на колени. Она знала, что он, стоя над ней, оценивает ее, как паук, сидящий в центре паутины, где уже запуталось множество мух, и его родной брат среди них, и прикидывает, не сможет ли он поймать в свои сети и ее. А вот Галеран де Мелан человек иного типа – более похожий на волка, готовый броситься на врагов и перегрызть им горло.

– Кузина, – вкрадчиво проговорил Генрих Винчестерский, – как жаль, что мы встречаемся при таких неприятных обстоятельствах.

– Воистину, милорд, – согласилась Матильда.

Мелану она не сказала ни слова, лишь кивнула. Он поклонился ей, как требовал того ее ранг, но встал так быстро, что его колено едва коснулось земли. Матильда поджала губы.

Провожающий ее Вилл посадил Матильду в повозку, о которой тоже договорился со Стефаном. В ней уже лежал ее багаж. Хотя повозка была открытой, ее затянули сверху плотной тканью, разрисованной золотыми львами – символом королевской власти ее отца. Это означало, что Матильду не увидят воины Стефана, когда она будет проезжать через его лагерь, и с покрывалом повозка имела вполне мирный вид.

Вилл опустился перед ней на колено – не из приличия, а с искренним чувством, и потом поднялся. Матильда ожидала, что тот отведет глаза от смущения или стыда, однако он спокойно встретил ее взгляд:

– Доброго пути, госпожа. Бог вам в помощь. Я не желаю вам зла.

– Но желаете, чтобы я поскорее уехала, не так ли? Что ж, ваше желание исполнится, милорд, можете спать спокойно.

Она опустила за собой покрывало, потом уселась посреди подушек и мехов, устилающих сиденье повозки. Через алую ткань пробивался солнечный свет, придавая всему багровый оттенок. На миг Матильда закрыла лицо руками, и спазм отчаяния потряс ее тело, но она не издала ни звука.


Вилл застал жену стоящей посреди комнаты, которую отдавали Матильде на время ее краткого визита. Он не знал, с каким настроением Аделиза встретит его, однако, когда она обернулась, в ее лице не было недовольства, только глубокая печаль.

– Я боюсь за нее, – призналась Аделиза. – Я боюсь за нас всех.

Он взял ее за плечи и поцеловал в макушку.

– Когда я сочетался с вами браком, то поклялся защищать и оберегать вас. И что бы ни случилось, я буду это делать. – Его голос зазвенел обидой, будто в его честном слове сомневались. – Я человек, который выполняет свои обещания.

Аделиза прильнула к его груди:

– Я знаю это, но огорчаюсь тем, что вы не в силах защитить ее так же, как меня.

– Она сама может позаботиться о себе, – пробормотал Вилл, вспоминая, какими были ее большие серые глаза за миг до того, как она скрылась за пологом повозки. Презрение. Гордость. Гнев.

– Нет, – возразила Аделиза. – Вы ошибаетесь, муж мой. Матильда не может этого сделать, потому что она себе самый беспощадный враг.


Эскорт Матильды остановился на ночь в небольшом замке Роуленд по дороге в Винчестер. Владельца не было дома, но его коннетабль и дворецкий, предупрежденные высланными вперед гонцами, разожгли огонь и приготовили покои. Комнату Матильды, расположенную двумя этажами выше главного зала, продували сквозняки через плохо подогнанные ставни, но жаровни не давали холоду взять верх, да и горностаевая мантия была тяжелой и теплой. После целого дня в повозке Матильде казалось, будто ее трясли в мешке с бревнами.

Ее камеристки застелили кровать хорошими льняными простынями и шерстяными одеялами. Когда легат, желая видеть ее, прислал за ней слугу, первым порывом Матильды было отказаться – просто чтобы досадить Винчестеру, однако потом ей стало любопытно, что он затеял. Епископ не единственный, кто умеет плести паутину.

Священник стоял у жаровни и изучал пергаментный свиток, но оторвался от чтения, как только Матильда вошла в его покои. Юный служка расставил флягу и бокалы, выложил на белую тряпицу пирожки с начинкой. Похлопав паренька по плечу, епископ отпустил его, вложив по пирожку в каждую руку, и жестом велел остальным слугам тоже выйти.

– Милорда де Мелана не будет с нами? – поинтересовалась Матильда, когда за ними закрылась дверь.

– Граф Вустерский удалился в свои покои с вином и сговорчивой подругой, – ответил Генрих с широким взмахом руки, задуманным так, чтобы блеснул перстень с печаткой. – Я не вижу нужды беспокоить его.

– Вы многого добились, несмотря на старания Стефана удержать вас на вторых ролях, – проговорила Матильда. – Как, должно быть, уязвило его ваше назначение папским легатом.

Он смерил ее оценивающим взглядом:

– Я бы так не сказал. Мой брат принял это.

– Но вы много месяцев молчали о вашем новом посте.

– Человек, который показывает всем содержимое своей шкатулки с драгоценностями, напрашивается на то, чтобы его ограбили и обманули, – бросил Винчестер через плечо, наливая в кубки вино для них обоих.

– У меня складывается впечатление, что ваш брат – именно такой человек, и, как следствие, его шкатулка с драгоценностями почти пуста.

– Я же рискну предположить: вы не такая.

Матильда с удивлением поняла, что он флиртует с ней – и как с женщиной, и как с политиком, пока они обходили намеками щекотливые темы.

– Да, не такая. – Ее взгляд посуровел. – И тем не менее меня и ограбили, и обманули.

– Это спорное утверждение. Многие считают, что клятва, данная под принуждением, не имеет ни силы, ни значимости. Другие говорят, что освобождение от клятвы – достаточный повод, чтобы не приносить ее повторно. – Он подал ей кубок так ловко, что вино едва всколыхнулось.

– А кто-то скажет, что Церковь должна знать свое место и не вмешиваться в мирские дела, – парировала Матильда. – Это те, кто говорит об освобождении от клятвы, обманули и обворовали меня и продолжают устилать перьями свои гнезда за счет других. Казна вашего брата прискорбно легка, и ему приходится грабить Церковь, чтобы избежать недостатка в золоте. В дни моего отца сундуки с казной полнились. Теперь же золото переполняет карманы Бомонов, а драгоценности и власть достаются наемникам, которым платят за преданность. Кто правит двором вашего брата, милорд? Определенно не ваш брат и не вы.

Скулы Генриха покрылись красными пятнами, заметными даже через густую бороду.

– Я допускаю, что мой брат склонен следовать дурным советам, но я, как папский легат, имею достаточное влияние. – Последнее слово он произнес с легким нажимом.

Теперь-то мы и подходим к главному, подумала Матильда. Вот он, паук, тот человек, который правит, не называясь королем, человек, который ради своей выгоды будет подыгрывать любой стороне. Матильда глотнула вина и отметила его превосходный вкус. Епископ явно не считал, будто в пути следует в чем-то отказывать себе.

– Итак, – она отставила кубок, – вы пригласили меня не для того, чтобы приятно скоротать вечер. Чего вы хотите?

Он изобразил обиду:

– Вы моя кузина независимо от того, стоим мы на одном берегу или на противоположных. И еще вы мое дитя ввиду моего церковного сана. Неудивительно, что я беспокоюсь о вашей судьбе.

Матильда и бровью не повела. С ее точки зрения, родственные чувства можно похоронить.

– Но не к этому же все сводится. И не думаю, что милорд Мелан обрадуется, узнав о нашей с вами беседе.

Генрих небрежно помахал рукой:

– Утром ему все станет известно. Его шпионы повсюду.

– И Стефану тоже сообщат.

По лицу епископа было видно, что это его не волнует ни в малейшей степени.

– Он ожидает, что я передам ему все, что смогу разузнать.

– Или то, чем захотите поделиться, ведь сколько бы шпионов ни подсылал Галеран, о том, что именно сказано между нами, он не узнает.

Его губы непроизвольно растянулись в довольной улыбке, и Матильда поняла: Генриху все эти интриги приносят невыразимое наслаждение.

– Итак, что вы готовы сделать для меня, милорд легат, и за какую цену? Давайте будем точными. Какова цена короны? – Она снова взяла кубок в руки, выдерживая паузу, отпила немного, медленно проглотила. – Возможность вести свою политику? Или, быть может, голова Галерана де Бомона на блюде?

Епископ ничего не сказал, только взгляд его стал внимательнее.

– Я здесь, чтобы бороться за свою корону. Кое-кто уже встал на мою сторону, другие дожидаются момента. У вашего брата есть поддержка, но сколько из его баронов сохранят ему верность после того, как он истратит все деньги в казне – и даже то, что отнято у Церкви? У меня есть сын, милорд; он быстро растет и станет королем. Я вижу в нем эти задатки, и это не заблуждение слепой материнской любви. У вас есть еще один повод думать о будущем.

Генрих скривился:

– Нам обоим есть над чем поразмыслить, согласен, но давайте не будем спешить, дабы потом не сокрушаться. Мой брат не слишком сведущ в политике, но именно он помазан на царствование, и ничто не может этого изменить.

Матильда тихо произнесла:

– За свою жизнь я не раз видела, как меняется то, что казалось незыблемым.

Она не доверяла кузену. Вероятно, если бы не Генрих, Стефан вообще не стал бы королем. И все же Матильда рассчитывала, что сможет как-то использовать его, если найдет, что предложить ему взамен. Скорее всего, примерно такой же расчет имеет и Генрих в отношении ее самой. Значит, ее задача сводится к тому, чтобы сыграть на его властолюбии и высоком самомнении. А что касается Стефана, тот сам себя погубит: пока братья Бомон копают у его ног глубокую яму, он стоит рядом и ничего с этим не делает. Рано или поздно, случайно или с чьей-то помощью он туда упадет, и когда это случится, никто не должен бросить ему лестницу. Вот над этим и работала сейчас Матильда.


На следующее утро они продолжили путь. Выехали рано, туман лежал еще низко. Казалось, земля покрыта серым саваном. Епископ бросил на Матильду красноречивый взгляд, когда она усаживалась в свою крытую повозку, но ничего не сказал. Галеран де Мелан держался особняком. Судя по сведенным бровям и зеленоватой бледности лица, его мучила головная боль. Его полуночная подруга бесследно исчезла. Матильда полагала, что справиться с Галераном можно, используя его обширные владения в Нормандии: в будущем ее муж захватит их и будет требовать за них выкуп. Но пока пусть де Мелан строит козни при дворе Стефана.

Вскоре после полудня они прибыли к пограничному столбу, где, как договаривались, ее должен был встретить Роберт, чтобы сопровождать остаток пути до Бристоля. Выйдя из повозки. Матильда ступила на сырую пожухлую траву. Каменный столб был вырезан в форме согбенного старика с наростами желтого лишайника вдоль горбатой спины. Императрица вздрогнула, как будто к ней прикоснулись древние ледяные пальцы.

Спустя короткое время послышалось звяканье упряжи и мягкий топот копыт. Из тумана возникли призрачные всадники и в следующее мгновение обрели плоть. Во главе отряда рыцарей и знати ехал Роберт. Они спешились и опустились перед ней на мокрую траву рядом с каменным стариком. У нее побежали по спине мурашки – да, еще чуть-чуть, и она наконец станет королевой. Однако дело было в глухомани, вокруг них плыли лохмотья тумана, сырость пропитывала обувь и подолы мантий, а подобная церемония должна проводиться в тронном зале, наполненном сиянием свечей, ароматом ладана и золотым блеском королевских регалий.

Она выпрямилась и возвысила голос:

– Я пришла взять то, что по закону принадлежит мне и что завещал мне мой отец. Вы все трижды присягали мне, и если то, что сказано человеком трижды, есть правда, тогда насколько более правда то, что трижды сказано королем? Я ваша госпожа, и я благодарю вас всех за вашу преданность.

Галеран де Мелан издал невнятный звук. Матильда не удостоила его внимания и направилась к Роберту, взяла его за руки и одарила поцелуем мира в обе загрубевшие в военных походах щеки. Пусть Мелан и Винчестер смотрят сколько влезет и рассказывают Стефану все, что захотят. Борьба за корону Англии началась, окончательно и бесповоротно.

Она сделала шаг, чтобы принять присягу у следующего барона, который стоял на одном колене в неловкой позе – ему мешал высокий рост. Он низко опустил голову. В его влажных от тумана волосах проблескивали серебряные пряди, а ведь раньше они были черными как ночь. Сердце Матильды сжалось. Он взял ее руку и поцеловал в кольцо, а потом прижался к ее пальцам лбом.

– Простите меня, госпожа, – произнес он. – Вы должны поступить со мной, как сочтете нужным. Моя жизнь – в ваших руках. Я не имел достаточно веры.

Боль в сердце Матильды усилилась, когда к нежным чувствам добавилось раздражение.

– Пока вы так стоите, мне от вас не будет никакой пользы, – бросила она и шевельнула ладонью, приказывая ему встать.

Он мотнул головой:

– Я не встану, пока моя королева не скажет, что прощает меня. А иначе обращайтесь со мной как с предателем, прикажите казнить меня.

Матильда нетерпеливо притронулась к его плечу.

– Поднимайтесь, вы, глупец. – Она говорила короткими фразами, поскольку хотела скрыть эмоции. – Нечего прощать. Мне нужен каждый разумный человек, готовый встать под мое знамя, а что может сделать для меня мертвый?

Медленно он выпрямился во весь свой рост, и Матильде пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза блестели, а челюсти судорожно сжимались.

– Ничего, если только его смерть не принесет пользу вам, госпожа, – хрипло выговорил он.

Ее губы дрогнули.

– Вы сможете поставить шатер?

Он ответил с неуверенной улыбкой:

– С помощниками – могу, госпожа.

– Тогда это все, что меня сейчас интересует. – Матильда отвернулась. – Дальше я поеду верхом, – заявила она повелительно. – Сыта повозкой по горло.

Конюх подвел к ней кобылу.

Генрих Винчестерский и Галеран де Мелан повернули свой отряд обратно к Арунделу. На прощание епископ бросил еще один многозначительный взгляд Матильде и Роберту.

Бриан помог императрице забраться в седло и удостоверился, что ее ноги надежно опираются на подножку. Не поднимая на нее глаз, он поклонился и отошел к своему высокому черному жеребцу. Она с удовлетворением отметила, что тот по-прежнему ездит на Соболе. В непрочном, как зыбучие пески, мире хорошо иметь якорь привычных обыденных деталей.

Глава 34

Бристоль, октябрь 1139 года


Матильда смотрела на мужчину, который, стоя на одном колене, присягал ей как своей госпоже. Майлс Фицуолтер, коннетабль замка Глостер и владелец Херефорда, был высоким, с волосами песочного цвета, веснушчатым лицом и глазами цвета ила. Говорил же негромко и редко, но это не означало, что он туго соображает или робеет, скорее наоборот. Когда Майлс шел по комнате, люди перед ним расступались. Как и многие прибывшие присягать Матильде, он устал от интриг братьев Бомон, которые стремились уничтожить любого, кто несет угрозу их власти. Майлс никогда не ладил с Галераном и Робертом, а после коронации Стефана их отношения ухудшились настолько, что положение Майлса при дворе стало невыносимым. То же самое случилось с Джоном Фиц-Гилбертом, бывшим маршалом Стефана; теперь он стал маршалом Матильды. Как и Фицуолтер, Джон был из тех придворных, которые ходили по королевскому дворцу, словно леопарды среди домашних кошек. Его брат Уильям, обладающий менее хищным складом, уже давно служил у Матильды канцлером и капелланом.

Она принимала клятвы верности, но не улыбалась присягающим. Сначала пусть проявят себя в деле, думала Матильда.

– Госпожа, – говорил Майлс, – Стефану я присягнул, потому что надеялся на его силу и честь, а вы в то время жили далеко, в Анжу. Но теперь, когда я увидел, как он управляет государством и каких людей привечает, и когда вы прибыли к нам, я клянусь, что с этого дня буду служить вам верой и правдой.

– Я принимаю вашу клятву, – сказала Матильда, – но дела стоят больше, чем слова.

Не поднимая головы, он взглянул на нее из-под редких светлых ресниц:

– Я предлагаю вам замок Глостер и свою защиту, если вы пожелаете собрать свой двор вне Бристоля. Все, чем я располагаю, отныне принадлежит вам.

– Я обдумаю ваше предложение, – кивнула Матильда.

Она как раз собиралась попросить Майлса именно об этом, и ей было приятно, что он сам предложил ей замок. Пора отделиться от брата и взять власть в свои руки. Дополнительный плюс состоял в том, что Стефану придется смотреть сразу в нескольких направлениях.

Когда ритуал клятвоприношения и последующий пир подошли к концу, Матильда решила немного передохнуть и, взяв с собой только камеристку, отправилась на прогулку вокруг замка – свежий воздух поможет упорядочить мысли. На улице оказалось холодно и сыро. Из крепостного рва поднимался запах стоячей воды, вдалеке слышались скорбные стоны чаек. Бристольский замок, окруженный реками Фром и Эйвон, считался неприступным и благодаря все тем же рекам без помех получал снабжение и мог вести широкую торговлю. В прошлом году Стефан пытался покорить его и потерпел сокрушительную неудачу.

То здесь, то там со стуком захлопывали ставни – дневной свет угасал, и небо превращалось из пепельного в угольное, лишь на западе дотлевала алая полоска зари.

Матильда уже двинулась обратно в свои покои, когда увидела, что от конюшен шагает Бриан Фицконт, обходя лужи, чтобы не запачкать сапоги с загнутыми носами и длинный плащ. Заметив ее, он замер в нерешительности и почти собрался свернуть, но потом расправил плечи и продолжил путь.

– Госпожа. – Он поклонился.

– Милорд Фицконт. – В ее глазах светился вопрос.

– Я проверял лошадей, – пояснил Бриан. – Завтра мы возвращаемся в Уоллингфорд. Теперь, когда я отказался служить Стефану, он набросится на меня, и мне нужно заняться подготовкой к обороне.

– Не поздновато ли вы спохватились? – спросила она язвительно.

Он посмотрел на нее с упреком:

– Я готовился к этому с того дня, как умер ваш отец, но когда решительный момент близок, хочется лишний раз убедиться, что все в порядке.

Мантия Матильды взлетала и опадала, пока она вместе с Брианом шла к жилому крылу замка.

– Если Стефан и осадит Уоллингфорд, то долго там не задержится – не сможет. Другие бароны тоже восстанут против него.

Он глубоко вздохнул:

– А нельзя ли обойтись вообще без сражений? Что, если мы сумеем достичь соглашения мирным путем?

Она резко повернулась к нему:

– Какого такого соглашения?

– Что вы скажете, если Стефан признает вашего сына наследником Нормандии и Англии?

Матильда фыркнула:

– Разве такое возможно? Даже если он пойдет на это, его жена – никогда. Я хорошо знаю кузину Маго. Стефан сидит на троне, она же вцепилась в трон зубами.

– Но давайте допустим, что они оба согласны. Вы будете готовы договориться с ними на этом основании?

Матильда изогнула бровь:

– Буду ли я готова отказаться от своей короны, вы хотите сказать? От короны, которую вы все только что обещали чтить?

– Зато ваш род останется на троне и все пойдет так, как и должно было.

– В этом я не уверена.

– Но вы подумаете? – настаивал Бриан.

– Да, подумаю, – сказала она после долгой паузы. – Только поверьте мне, Стефан не пойдет на это.

Они приближались к двери. Бриан чинно подставил руку, как полагается придворному, Матильда положила сверху свою – и не утерпела, посмотрела на его пальцы.

– Рада видеть, что ваши чернильные пятна никуда не делись.

– Только писание помогает мне сохранить рассудок. Порой единственное, что удерживает меня от безумия, – это тонкая линия чернил между моим мозгом и кончиком пера. – Наклонив к ней голову, он заговорил тише. – Иногда я пишу слова, которые посылаю затем Богу в дыму и пламени, потому что, оставленные на бумаге, они сожгли бы читателя.

Матильда считала, что нужно не бояться смотреть людям в глаза, но сейчас не смела поднять на Бриана взгляд.

– Думаю, это мудро, – произнесла она. – Пусть те слова так и останутся пеплом.

– Я так и делаю, госпожа, но это не значит, будто они не были написаны. Они запечатлелись в моей памяти, и вам нужно только попросить меня повторить их. Моя жизнь и моя честь принадлежат вам, делайте с ними, что пожелаете.

– Тогда сберегите их в целости и сохранности, если собираетесь служить мне, – ответила Матильда. – Кроме вашей преданности, мне ничего от вас не нужно.

– Ничего?

Матильда остановилась и повернулась к Бриану лицом. Она тоже понизила голос:

– Думаете, вы единственный, у кого в сердце гора пепла? Я сожгла свои мечты, чтобы сотворить кошмары.

Убрав ладонь с его руки, она скользнула в дверь и быстро зашагала через зал с неприступным видом, словно торопится по срочному делу, а не убегает.


Забыв о шитье на коленях, Аделиза смотрела в огонь и старалась не думать. Стояло промозглое ноябрьское утро. За окном зябли под студеным дождем деревья, на которых почти не осталось листвы. Няня Хелвис, напевая детскую песенку, меняла Уилкину пеленки и время от времени дула ему в животик, отчего ребенок весело пищал.

В комнату вошел Вилл, принеся с собой облако холода. Он был одет в свои самые крепкие сапоги и толстую шерстяную котту с тяжелым плащом поверх нее, на его бедре висел меч. Плащ блестел каплями дождя, а мокрые волосы сплелись в тугие кудри.

Аделиза кусала губы, наблюдая за тем, как он склонился над их сыном и пощекотал ему шейку. Малыш залился смехом и замахал ручонками. Потом Вилл выпрямился и повернулся к ней. Нежность в глазах и широкая улыбка, обращенные к сыну, сменились настороженностью.

Она отложила шитье и подошла к нему. Прошлой ночью близость была сладкой, как никогда. Теперь, холодным дождливым утром, он покидает ее, чтобы вместе со Стефаном осадить замок Бриана Фицконта Уоллингфорд. Аделизе трудно было увязать воедино эти две части ее жизни: она ложилась с ним, замечательным любовником, отцом ее сына, и исполняла супружеские обязанности, но в то же время знала, что он собирается воевать против Матильды, борющейся за свое законное право, сражаться с людьми, которые когда-то были его друзьями при дворе. И куда бы ни пошла армия, следом всегда идут смерть и разрушения и страдают обычно невинные люди.

– Я знаю, вы не хотите, чтобы я шел в поход, – сказал Вилл, – но это мой долг. Я принес клятву Стефану и обязан выполнять его приказы.

– От этого ситуация не становится менее прискорбной, – ответила Аделиза. – Когда правил Генрих, у нас был мир и никто не смел нарушить его.

– Но в наследство он оставил раздор и смуту. – Вилл прикоснулся к ее лицу. – Все будет хорошо, не волнуйтесь.

Они оба знали, что это лишь избитая фраза, пустые слова, которые скользят поверх осколков, не в силах восстановить разбитое. Аделиза не соглашалась с Виллом, но она его жена и не будет провожать супруга в трудный путь резкими словами и упреками. Вместо этого она поцеловала его и попросила беречь себя. Увы, это было бледной имитацией чувственной близости ночи, и Аделиза ненавидела возникшее между ними отчуждение.

Она проводила Вилла во двор, чтобы до конца исполнить роль хозяйки замка – попрощаться с мужем и его рыцарями. Всем обитателям замка наверняка казалось, что она все это одобряет, и от этой мысли Аделизе становилось тошно.

Глава 35

Уоллингфорд, ноябрь 1139


Бриан стоял со своим коннетаблем Уильямом Ботерелом под мощными сводами замковых подвалов и озирал груды припасов, которые начал собирать сразу после смерти короля Генриха. Даже когда он приносил присягу Стефану, его люди закупали продовольствие и думали, как его сохранить. Бриан посмотрел на ящики с вяленой рыбой, твердой, как камень.

– Из этой рыбы можно строить стены, – заметил Ботерел, вытащив одну рыбину и шлепнув ей по ладони. – Пролежит не один год.

Привязчивый запах тухлятины заставил Бриана поморщиться. На его вкус, нет продукта отвратительнее, чем вяленая рыба, однако в голодное время или в период осады она незаменима.

Помимо рыбы, в подвалах хранились бочки мяса в рассоле, длинные гирлянды сырокопченых колбас, горшки с медом, бадьи с топленым салом и пчелиным воском, масло и сыр, овес и пшеница. В углу стояли два ручных жернова, готовые молоть зерно, если мельницы окажутся разрушенными. И еще там было оружие. У дальней стены сложили одну на другую связки стрел, и лучники делали все новые. Рядом громоздились кольчуги, бóльшую часть которых только что получили от Матильды. Их изготовили знаменитые мастера из Аржантана, а в Англию доставили в кожаных мешках как балласт на кораблях, приплывших из Нормандии. Один хауберк Матильда подарила лично Бриану, с черными, как полночь, кольцами и с бронзовой окантовкой. Это прекрасная кольчуга, переливающаяся, словно змеиная кожа; к ней прилагался шлем такого же цвета. Когда утром Бриан примерил ее, то увидел восхищение в глазах рыцарей и почувствовал себя другим человеком. С детских лет, несмотря на уроки воинского искусства, его умелые пальцы знали лишь чернильные пятна – никогда не окропляла их человеческая кровь.

– У нас достаточно провизии – на годы, если понадобится, – хмуро заключил Уильям.

Бриан тоже не улыбался:

– Надеюсь, до этого не дойдет.

Выйдя из подвалов, он вдохнул свежий осенний воздух. Из курятника с корзинкой яиц возвращалась его жена. В это время года птицы неслись плохо, но для господского стола хватало. К платью Мод пристали соломинки, а вся ее фигура напоминала бесформенный мешок с узлом посередине. Утром, наблюдая за примеркой хауберка, она хмыкнула и сказала, что выглядит супруг лучше некуда, да только не внешний вид имеет значение, а то, что внутри.

– Две курицы перестали нестись, – сообщила она, когда мужчины поравнялись с ней. – Пора свернуть им шеи. Мы не можем содержать того, кто не отрабатывает свое пропитание.

Бриан не был уверен, то ли это камень в его огород, то ли в супруге говорит ее природная рачительность.

– Значит, у нас будет превосходная куриная похлебка, – произнес он с учтивой улыбкой. – Вы всегда знаете, как использовать наши ресурсы с наибольшей выгодой.

Мод смерила его холодным взглядом:

– Кто-то же должен думать об этом. Хауберки, особенно дареные, дорого обходятся.

Из-за стены донесся крик, и вскоре к Бриану примчался сержант с донесением.

– Господин, это армия короля Стефана! – выдохнул он. – Здесь, прямо под замком!

Бриан бегом бросился к укреплениям. Уильям не отставал от него. Между зубцами крепостной стены была хорошо видна наползающая серебристая линия воинов и бьющийся на ветру штандарт Стефана. Самые темные страхи Бриана стали реальностью. Теперь это не просто подвалы, набитые продовольствием и оружием, это враждебная армия на противоположном берегу Темзы. Бриан не мог дышать – его как будто ударили в живот.

Рядом встала его жена, все еще с корзинкой яиц в руке:

– Будем надеяться, Галеран де Мелан не затаил на вас зла за то, что вы держали его здесь пленником, – заметила она, глядя на высокие знамена.

– Мне все равно, – отрезал Бриан. – Они не возьмут Уоллингфорд. Я знал, что этот день настанет, с тех самых пор, как Стефан захватил корону. А вы-то готовы?

– Я дочь солдата, – с вызовом ответила Мод, – и мой первый супруг был не мягче подковы. Вы говорите красивые слова, милорд, и пишете не менее красиво, но выстоите ли осаду? Теперь мы это узнаем. Вам лучше пойти и надеть ваш новый хауберк.

С красноречивой усмешкой Мод ушла. В поднятом ее юбками вихре взлетело куриное перышко и медленно опустилось у его ног. Бриан опять перевел взгляд на осаждающие его замок войска. Ему ничего не остается, кроме как выстоять, потому что он делает это для Матильды. И он обещал.


Порывистый ветер хозяйничал в лагере короля. Солдаты набросали соломы в проходах между шатрами, потому что дожди и постоянное перемещение людей, лошадей и осадных орудий превратили грунт в вязкое месиво.

В шатре Стефана у жаровни стояло несколько баронов, и Вилл среди них. Чтобы занять чем-то руки и мысли, он выстругивал из деревяшки игрушечного коня – подарок для младшего сына. Уже неделю они тщетно атаковали Уоллингфорд. С таким же успехом мальчишки бросают в каменный забор гальку. Бриан Фицконт дал ясно понять, что его не сломит разграбление окрестных земель, и так же очевидно было, что замок будет сопротивляться их атакам дольше, чем они готовы сидеть под его стенами.

– Я больше не могу тут оставаться. – Стефан в раздражении дергал себя за бороду. – Уоллингфорд – это ключ к Лондону. Мы должны или захватить его, или сделать бесполезным для бунтовщиков. Фицконт готовился к осаде все то время, пока изображал из себя преданного слугу при моем дворе. Он с самого начала намеревался нарушить присягу.

– Можно построить дозорные вышки, чтобы следить за тем, как подвозят припасы в замок, – предложил Вилл, – и разместить там несколько отрядов. Тогда они перекроют снабжение.

Галеран де Мелан воззрился на него:

– Нельзя было разрешать этой женщине и ее брату высаживаться в Англии.

Вилл сдул с лошадки стружки.

– Это было дело чести, – ответил он, не принимая вызова.

– Есть честь, а есть глупость, – не унимался Галеран.

– Хватит. – Стефан рубанул ладонью воздух. – Д’Обиньи прав, хотя мне больше пришелся бы по нраву иной расклад. Или ты скажешь, что и я сглупил, когда позволил графине Анжуйской поехать к ее брату в Бристоль? Тогда это было единственно возможное решение.

– А между тем она совсем не в Бристоле! – хмыкнул Галеран. – Императрица обосновалась в Глостере и приглашает к своему двору всякий сброд. Надо было захватить ее, когда у нас была такая возможность.

Снаружи раздался дробный звук копыт. Гонец натянул поводья и одним махом спрыгнул со взмыленной лошади. Войдя по велению Стефана в шатер, он опустился на колено и нашел взглядом Галерана:

– Сир, Майлс Фицуолтер взял Вустер, сжег предместья и захватил пленных и скот.

– Что? – Лицо де Мелана налилось кровью. Он вскочил и швырнул кубок в полотнище стены. – Сучье отродье! Я раздеру его на куски голыми руками!

Вилл смотрел на испуганного, еще не отдышавшегося гонца. Вустер принадлежит Галерану, и его захват не просто политический ход мятежников, это Фицуолтер сводит счеты с личным врагом. Война занималась по стране новыми очагами, как огонь возгорается из углей, разбросанных вилами вокруг костра.

– Это еще один повод уйти отсюда, – мрачно сказал Стефан. – Мы направимся в Вустер разбираться с Фицуолтером, а здесь оставим отряд строить дозорные вышки. Я хочу, чтобы гарнизон Уоллингфорда был пришпилен к месту, как змея раздвоенной веткой.


Было очень поздно. Бриан стоял на крепостной стене и смотрел за реку. Ночь выдалась безлунной, только звезды слали на землю свой холодный свет да мигали точки факелов на вышках Стефана. Оставленные королем отряды перекрыли поставки продовольствия в замок, хотя к самому Уоллингфорду не могли даже прикоснуться. Время от времени Бриану удавалось отправить посланца и получить весточку извне, но это было ненадежное и опасное дело. Двух его людей поймали и пытали, после чего повесили прямо на виду у обитателей замка.

По приказу Бриана выдачу провизии воинам стали ограничивать, хотя запасов в замке было много. Кто знает, как долго продлится нынешнее положение? Он находился в опасности и был отрезан от внешнего мира, и это сводило с ума, ведь общение – его главный талант, куда более сильный, чем умение владеть оружием.

Мод ничего не говорила, но выражение ее лица было достаточно красноречиво. Он и сам знал, что в военном деле ему не хватает опыта. Отдавая приказы своим воинам, он проявлял твердость и решительность, но это было маской, под которой таилась неуверенность.

Вечерняя сырость пробирала до костей, даже несмотря на теплые одежды, и Бриан решил завершить на этом обход стены и вернулся в покои писать письма, которые, возможно, никогда не дойдут до адресатов, и составлять документы, которым не суждено быть прочитанными. Но пока его ум связан с пергаментом нитью чернил, Бриан обретал спокойствие, страх же ненадолго отступал.

Когда слова стали расплываться на странице, а глаза защипало от напряжения, он лег в кровать, подтянул колени к подбородку и с головой накрылся покрывалами и мехами. В мыслях он все еще писал, все еще слышал скрип пера по пергаменту, видел, как прирастает текст строка за строкой и убывают в чернильнице чернила из дубовых орешков. Он писал, защищая свою позицию, защищая Матильду. Перо царапало все глубже, и чернила, поменяв цвет на красный, стекали с него, как кровь с клинка. Он ерзал и ворочался, путаясь в потных видениях, слышал пение и видел одинокий корабль, вскинувший парус на фоне карминного неба, которое предвещало то ли рассвет, то ли закат. Позади одиночество; впереди ждет уединение.

В его сон ворвался стук по дереву. Сначала Бриан подумал, что это стучат весла в уключинах, но звук становился все громче, и наконец дверь в его опочивальню распахнулась. Он рывком сел в кровати и стал сдергивать с себя простыни, в которых запутался, пока метался в кошмаре. Перед ним стоял Майлс Фицуолтер, одетый с ног до головы в темное и весь забрызганный грязью.

– Я слышал, вам нужно подкрепление, – произнес Майлс с широкой ухмылкой. На чумазом лице ярко блеснули зубы. – Пожалуй, пора уже что-то сделать с этими вышками, как думаете?

Бриан выбрался наконец из постели и крепко обнял Майлса – в порыве чувств и заодно убедиться, что это не порождение сна.

– Я молился о том, чтобы вы приехали, но не знал, когда это будет и как вам это удастся! – воскликнул он срывающимся голосом.

– Ха! Чтобы остановить меня, потребуется нечто большее, чем непутевый король и горстка его никчемных прихлебателей!

Бриан пошарил вокруг, натянул смятую котту, пригладил пальцами взлохмаченную шевелюру. Он крикнул слугам, чтобы те принесли еды и вина, и Майлс все жадно проглотил.

– Стараясь свалить меня, они предуготовили собственный крах, – сказал Майлс со зловещим блеском в глазах.

У Бриана зашевелились волоски на затылке. Майлс Фицуолтер – как глубокий холодный омут: мелкие берега вполне безопасны, но тот, кто ступает дальше, рискует утонуть.

– Мои люди за крепостной стеной ждут от меня сигнала. – Майлс вытер руки. – Я оставил их там, потому что мимо дозорных Стефана было легче проскользнуть малой группой. Мне понадобятся стрелы, пропитанные смолой, и ваши лучшие лучники. Ваши валлийцы здесь?

Бриан кивнул. Он с трудом поспевал за ходом мыслей Фицуолтера.

– Хорошо. – Майлс схватил его за руку. – Тогда надевайте хауберк и собирайте людей. Жду вас во дворе.

Он деловито вышел из опочивальни, оставив Бриана сидеть с открытым ртом.


В мутной темноте, предшествующей ноябрьскому рассвету, Бриан отдал поводья своего жеребца оруженосцу и стал изучать черные контуры дозорной вышки, которую ему предстояло захватить. Майлс со своими людьми планировал нейтрализовать вторую вышку, что стояла левее этой. У Бриана сводило живот; выпитое ранее вино кислятиной бродило в желудке.

Майлс хлопнул его по плечу, ощерив в плотоядном оскале зубы.

– Да сопутствует вам удача! – пожелал он Бриану.

– И вам, – сипло ответил тот.

– После Вустера это будет как прогулка с дамами, – сказал Майлс и ушел, как волк на охоту: легкий, быстрый и целеустремленный.

С ним пошел отряд валлийских лучников из войска Уоллингфорда и несколько сержантов. Бриан обернулся к тем, кто остался с ним: еще сержанты, лучники и его рыцари. Дыхание Бриана повисало в воздухе белыми облачками. На востоке небо стало чуть светлее, чем было в самую глухую пору ночи.

– Сейчас, – проговорил он, сглотнув. – Сейчас или никогда.

Быстрым шагом, пригибаясь пониже, они двинулись через болотистую низменность.

Над оградой, возведенной вокруг вышки, взлетели крюки, к которым были привязаны веревочные лестницы, по ним стали карабкаться вверх солдаты. Тревожный сигнал рога позвал защитников вышки к бою.

Лучники нападающих посылали в строение пылающие стрелы. Бриан пробормотал молитву и в свой черед схватился за раскачивающуюся лестницу. Его ладони горели, пока он подтягивал себя вверх, и каждое мгновение он ждал, что его пронзит копье или раздавит камень. И это было лишь первое препятствие. Сама вышка стояла дальше.

Он схватился за верх ограды, подтянулся, вылез на мостки и, вытащив меч из ножен, побежал к воротам.

На него бросился защитник с топором в руке. Бриан уклонился от сверкнувшего над ухом лезвия и ударом сбоку скинул противника с ограды. Тот шлепнулся о землю с тяжелым плотным звуком; Бриан подавил тошноту. Мир сошел с ума и превратился в ад.

В нескольких местах занялся пожар. Он глотнул полные легкие горячего дыма и повернулся в сторону, закашлявшись. Кто-то снова атаковал его, он отразил удар, резанул мечом раз, другой… Ему было дурно.

Стрела вонзилась в его шлем, сбила его с ног. Кровь заливала правый глаз.

– Господин! – Над ним склонился Уильям Ботерел. – Господин…

– Берите людей! Откройте ворота. Нельзя останавливаться! Идите!

Ботерел послушался, оставив с Брианом сержанта.

– Рана поверхностная, – успокоил тот. – Острие застряло в кольчуге. Завтра у вас будет красная полоса на виске, ничего серьезного. – Он переломил древко стрелы. – Но вам повезло.

Бриан снял шлем вместе с наголовником и посмотрел на впившееся в металл острие стрелы. Его взгляд туманила кровь. Сержант достал тряпицу, чтобы вытереть ему лицо и заткнуть рану. Бриан же хотел подняться на ноги. Обломки стрелы на мостках напоминали ему сломанное перо. Подхватив с земли свой меч, он прерывисто выдохнул. Нужно пройти через это и записать свою волю кровью и огнем, потому что иначе как он может вести за собой людей, как исполнит данное Матильде слово и добудет для нее корону?

Дранка на крышах полыхала уже вовсю, и сражение шло посреди дыма и жгучих искр. Бриан встал со своими солдатами, подбадривая их выкриками, побуждая их и себя двигаться вперед.

– За императрицу! – орал он, утирая свежую струйку крови с глаза. – За истинную королеву Англии!

Когда восточный горизонт окрасился восходящим солнцем, Бриан и его люди подавили последнее сопротивление на подступах к вышке и выбили ворота. Затем настала очередь самой вышки. На нее взбираться не пришлось, тут в ход пошел хворост, смола и подожженные стрелы. Некоторые защитники пытались спуститься на веревках, тогда в них стреляли лучники Уоллингфорда. Того, кто достигал земли, брали в плен ради выкупа. Но конечно, только тех, кто побогаче. У бедняков же отнимали все оружие, кошели, одежду и отправляли восвояси в одном белье. Бриан приказал складывать добычу у ограды, подальше от догорающей вышки. В его правом виске колотилась барабанной дробью боль. Правым глазом он почти не видел.

Обернувшись к воротам, он заметил, что к ним шагает Майлс Фицуолтер. Его накидку и лицо покрывали пятна сажи и крови, но улыбка была ослепительной.

– Победа! – воскликнул он. – Стефан сейчас слишком занят, гоняясь по стране за мятежниками, и еще не скоро сможет вернуться сюда и заново отстроить вышки, если вообще вернется. – Он склонил голову набок и осмотрел рану Бриана. – Вам сильно повезло, – заметил Фицуолтер.

Бриан коснулся запекшейся царапины возле уголка глаза.

– Это была одна из наших стрел, – произнес он. – Ее подняли и выстрелили обратно.

– Они всегда самые опасные. – Уперев руки в бедра, Майлс медленно огляделся и удовлетворенно кивнул. – Неплохо вы справились. Вот так, милорд, и следует обходиться с врагами.

Глава 36

Замок Глостер, весна 1140 года


Рассерженная Матильда ходила взад и вперед по комнате.

– Это недопустимо! – бросила она Бриану, стоявшему у очага. – Я не потерплю этого!

Тот избегал ее взгляда. С Рождества он присоединился к двору Матильды и без устали трудился над обоснованием ее права быть королевой и права ее сына быть наследником. В Винчестере скоро должны начаться переговоры при содействии епископа Генриха. Сторонам предлагалось обсудить перемирие на таких условиях: Стефан остается на троне, но признает право наследников Матильды на корону. Сама она получит Нормандию, а ее сын Генрих прибудет в Англию и примет присягу баронов как следующий английский король.

Трудность состояла в том, что Стефан и Матильда должны послать на переговоры своих представителей, а Стефан назначил таким представителем свою супругу Маго. Это был хитрый ход, лишавший оппозицию всякого преимущества.

Матильда дошла до стены и развернулась:

– Почему жене Стефана дозволено говорить от его имени, а мне нельзя рта раскрыть?

– Это основная роль королевы – быть миротворцем, – терпеливо напоминал Бриан. – И ее выбрал Стефан. Мы ничего не можем с этим поделать.

– Чудесно! С моей «возлюбленной» кузиной Маго можно не гадать о том, чем закончатся переговоры. Вы не оторвете ее челюсти от трона.

Между ними повисло гнетущее молчание, которое нарушила Матильда: резко выдохнув и сердито махнув рукой, она заявила:

– Если из-за этой «святой традиции» я не могу лично участвовать в переговорах, то требую, чтобы вы и мой брат ни в чем не уступили Маго.

Он потер розовый шрам у правого глаза – наследие битвы за дозорные вышки, грозившие удушить Уоллингфорд. Впоследствии Майлс высоко отзывался о его воинских качествах, но когда бы ни поднималась эта тема, Бриан старался закрыть ее и перейти к другим вопросам.

– Доверьтесь нам, госпожа.

– Довериться? – В ее тоне сквозил нескрываемый скептицизм. – Иногда мне кажется, что у меня больше не осталось ни для кого веры.


Бриан поерзал занемевшими от долгого сидения ягодицами и сложил руки на груди, а тем временем Роберт Глостерский перечислял меры, призванные установить мир в стране. Бриан знал, что королевские представители вряд ли согласятся на них, но предложения не были из ряда вон выходящими, а красноречие Роберта придавало им вес и убедительность.

Супруга Стефана Маго наклонилась вперед и страдальчески наморщилась, как будто не могла расслышать, что говорит брат Матильды. Вела она себя на переговорах высокомерно и властно. Сбоку от ее кресла стоял пустой трон, напоминая всем присутствующим о том, что король, хотя и незримо, участвует в процессе и видит и слышит все.

Маго была низкорослой и крепко сбитой, ее близко посаженные глаза смотрели из-под тяжелых темных бровей, а за чопорно поджатыми губами скрывались мелкие жемчужины зубов. Матильда часто называла ее терьером, и это сравнение было точным, причем не только в том, что касалось внешности: цепкость Маго была поистине собачьей и могла представлять опасность.

Она была безгранично предана Стефану, а ее энергичность и материнская заботливость порождали преданность в подданных короля. Находясь со Стефаном на людях, Маго держала глаза долу и рот на замке, изображая скромную, послушную супругу, хотя Бриану казалось, что за дверями королевской опочивальни отношения совсем иные.

Императрица же не трудилась скрывать свой сложный характер. Если она считала человека дураком, то говорила ему это в лицо и во всеуслышание, не давая пощады. Матильда была высокой, красивой, желанной – как любовница. Мало кто из мужчин мог поднять руку на мать, но Бриан знал многих, кто общался с любовницами при помощи кулаков или оставлял их ради других женщин.

– Вы просите невозможного, милорд, – сказала Маго Роберту. – Мой супруг – помазанный король, избранный править баронами и епископами Англии. Он никогда не станет делить власть с вашей сестрой графиней Анжуйской и не признает ее права на трон.

– Она единственный законнорожденный ребенок моего отца, оставшийся в живых, – спокойно констатировал Роберт. – Все присягнули ей еще до того, как присягнуть вашему мужу. Более того, она единственная из всех претендентов на трон, кто рожден от царствующих короля и королевы, и этот факт требует уважения и признания.

– Ее отец на смертном одре освободил своих баронов от той клятвы, – столь же твердо парировала Маго. – Мы с вами можем неделю спорить об этом и все равно ни к чему не придем. Король готов уступить замки в Нормандии, которые графиня Анжуйская получила в приданое, но она должна будет оставить всякие притязания на Англию и прекратить военные действия в Нормандии немедленно.

– Вы не можете уступить то, что уже и так давно признано имуществом императрицы, – возразил Роберт. – Моя сестра имеет право на корону Англии и герцогство Нормандии. Ее устроит Нормандия, пока растет сын, а потом, когда придет время, он наследует Англию. В подтверждение этого его привезут сюда, чтобы бароны присягнули ему на верность.

Маго откинулась в кресле и сжала подлокотники так, что побелели костяшки пальцев.

– Это даже не обсуждается. Одна из причин, по которой бароны избрали моего супруга королем, состояла в том, что они знали его самого и на что он способен. Англия и Нормандия не желают, чтобы ими правила из Анжу женщина, которая всю жизнь прожила при чужестранных дворах и не разбирается в наших обычаях. Если бы король Генрих хотел, чтобы его дочь сидела на троне, он подтвердил бы это перед смертью!

– Скорее всего, он так и сделал, но нам о том не сообщили, – пошел в атаку Роберт. – В наши дни клятвы продаются и покупаются, как сыр на рынке. Возможно, Англия и Нормандия не желают, чтобы ими правили из Блуа и Булони… и Франции. Возможно, Англия хочет, чтобы на троне сидел король, в жилах которого течет чистая королевская кровь, внук короля Генриха и короля Иерусалима.

Спина Маго стала прямее спинки кресла. Ее старший сын недавно обручился с дочерью французского короля.

– Вы хотите, чтобы люди присягнули неизвестному малолетнему ребенку? – презрительно фыркнула она. – Хотите, чтобы волнения в стране не прекращались? Люди поклянутся ему, а потом решат, что нет нужды хранить верность их законному помазанному королю. Я говорю нет и нет.

Епископ Винчестерский сидел с сонным видом, но тем не менее не пропустил ни слова. Теперь же он поднялся на ноги и развел свои широкие, унизанные перстнями ладони во всеобъемлющем жесте.

– Все это требует дальнейшего обсуждения, – произнес он хорошо поставленным голосом церковнослужителя. – Сейчас настало время осмыслить сказанное и передохнуть. Нужно еще раз все взвесить и понять, что необходимо предпринять ради устойчивого мира.

Бриан не доверял вкрадчивому и ловкому епископу Винчестерскому, потому что тот был непревзойденным мастером манипулировать интересами разных сторон к своей выгоде. Можно не сомневаться: выиграет тот, кто предложит епископу Генриху больше власти.

– На мой взгляд, мы должны расширить круг обсуждаемых вопросов и дополнительно посоветоваться с нашими соседями и, конечно же, со святым отцом, – говорил епископ. – Теперь, когда обе стороны высказали свои пожелания, у него могут возникнуть новые соображения.

О да, мысленно усмехнулся Бриан. Рим можно купить так же, как Генриха Винчестерского: драгоценностями и деньгами, льготными условиями для торговли, земельными наделами и прибыльными должностями.

Посвященные манипулируют непосвященными. Церковь будет примирять и посредничать, но только в той мере, в какой эти действия будут выгодны церковникам.

Бриан не мог отделаться от ощущения, будто он испачкан с головы до ног.

Глава 37

Уаймондхемское аббатство, Норфолк, осень 1140 года


Опускаясь на колени перед алтарем Уаймондхемского аббатства, Аделиза почувствовала, как толкнулся ребенок в ее чреве, и прижала к животу ладонь, благодарная за новую жизнь. Вторая беременность стала для нее не меньшим чудом, чем первая. В этот день они служили мессу в честь отца Вилла, который более тридцати лет назад основал монастырь Святой Марии при аббатстве и лежал теперь в усыпальнице на клиросе. Вилл преподнес монастырю серебряный потир и подсвечники в алтарь, пчелиный воск для свечей и пять марок для раздачи бедным.

После службы Аделиза оделила серебряными монетками тех, кто в ноябрьском холоде ожидал их выхода из церкви. Многие называли ее королевой, и она порозовела от удовольствия. Здесь было так спокойно, даже не верилось, что вокруг смута и отчаянная борьба. Три дня назад они узнали о провале переговоров между Матильдой и Стефаном. Епископ Винчестерский перед этим ездил советоваться с французами и своим братом Тибо Блуаским и получил всеобщее согласие на то, чтобы сын императрицы Генрих был признан наследником Англии и Нормандии. Но королева Маго отказалась давать добро на такое будущее, и, податливый ее влиянию, Стефан тоже уперся.

Теперь противостояние обострится. Аделиза ненавидела провожать Вилла в военные походы с королем. Все лето он провел в Фенленде, подавляя мятежи. Она не понимала, что Вилл находит в Стефане. В свою очередь тот не разделял ее отношения к Матильде, и это вызывало трения между супругами.

Пока же муж стоял и оглядывал монастырь.

– Мой отец часто приводил меня сюда, чтобы посмотреть, как идет строительство, – вспоминал Вилл. – Несколько камней он заложил сам, и я помогал ему, хотя было мне три или четыре года. Хочу, чтобы и у наших сыновей был такой опыт. Хочу строить и знать, что созданное мной переживет нас. Хочу уберечь и приумножить то, что у меня есть, и буду всеми силами бороться за это.

– Знаю, – сказала Аделиза и вздрогнула, потому что его слова были одновременно и утешением, и отражением неспокойных времен.

И тут же он забеспокоился, нежно обнял ее за плечи:

– Вы слишком долго пробыли на холоде. Пойдемте, вам нужно согреться у огня.

Его забота была приятна Аделизе, но все же она настояла на том, чтобы завершить раздачу серебра беднякам, которые, как она понимала, стояли на холоде гораздо дольше и одеты были гораздо хуже, чем она.

Настоятель монастыря отец Ральф из стремления угодить благодетелям накрыл богатый стол. Как раз недавно закололи свинью, и главным блюдом была свинина с гарниром из яблок из монастырского сада. Бедным послали тушеное мясо, ячменную похлебку и кровяную колбасу.

– С юга приходят плохие новости. – Отец Ральф промокнул губы салфеткой. – Разграбление Вустера и осада Херефорда ужасают. Я скажу, что настали безбожные времена, коли разоряются могилы, чтобы поудобнее установить осадные машины, и те церкви, что не сожжены дотла, превращаются в крепости.

– Да, это ужасно, – дипломатично согласился Вилл. – Но будьте уверены, я никогда не причиню вреда Церкви. Я даже поклянусь в этом у алтаря перед отъездом.

– Рад слышать. Вы хороший человек, милорд.

– Увы, нет, – нахмурился Вилл, – но если я сдерну крест с алтаря или оскверню могилу, то тем самым оскорблю Бога и после этого не смогу смотреть супруге в глаза и сам никогда не прощу себя. – Он дотянулся до пальцев Аделизы и сжал их.

К столу приблизился молодой монах и объявил о том, что к графу Линкольнскому со срочным известием прибыл гонец.

Аделиза обменялась с мужем встревоженным взглядом. Срочное известие редко бывает добрым. Вилл поднялся и извинился перед настоятелем за прерванную трапезу.

– Я поговорю с ним в доме для гостей, – сказал он, помогая Аделизе встать из-за стола.

Гонец уже ждал их и тут же стянул с головы шапку:

– Господин, госпожа, у меня печальные вести. Граф Честер и его сводный брат захватили замок Линкольн и объявили его своей собственностью.

Аделиза ахнула. Замок Линкольн принадлежал Стефану, но Вилл был графом Линкольнским с соответствующими правами и привилегиями.

– Доложи подробней, – потребовал он.

– Граф и господин де Румар послали в замок своих жен навестить жену коннетабля и поговорить, как водится между женщинами. Потом граф и его брат приехали с горсткой рыцарей, якобы чтобы проводить дам обратно домой, но, оказавшись внутри, оттеснили стражу от ворот и распахнули их своим войскам.

Вилл выслушал все, стиснув челюсти. Потом он отпустил посланца, велев подкрепиться и найти свежую лошадь с тем, чтобы через час снова пуститься в путь. Оставшись наедине с Аделизой, он тяжело вздохнул:

– Ну вот, теперь я не граф, а посмешище.

Аделиза только качнула головой. Для нее случившееся стало еще одним доказательством того, что Стефан – никудышный король. Его подданные делают, что хотят, поскольку никто его не уважает.

– Стефан должен подавить это в зародыше. Нельзя допускать, чтобы Честер и де Румар поступали так с ним – и со мной.

– Мне кажется, что уже слишком поздно, – отозвалась Аделиза. – Да, вашу власть в графстве осмеяли. – Ее возмущение вырвалось наружу. – Ничего этого не случилось бы при Генрихе. Он бы давно уже расправился с Честером и де Румаром.

– Очень может быть, но после себя он оставил такую неразбериху, что всем нам приходится страдать из-за нее! – взорвался и Вилл. – Вы тщитесь представить его святым, да только Генрих таковым не был. Ему следовало оставить Матильду в Германии или выдать ее замуж за какого-нибудь принца из Лотарингии, а Англию завещать Стефану. И если сейчас страну раздирают войны, то виной тому решения и эгоизм Генриха.

Аделиза отпрянула, словно тот ударил ее.

– Он был моим супругом и великим королем. – Она все же попыталась говорить ровным голосом. – Я не предам его память, и вы не должны дурно отзываться о нем.

– Это не предательство – признавать у него наличие недостатков. Неужели вам не было больно оттого, что прямо под вашим носом король заводил любовниц одну за другой и плодил незаконнорожденных детей? Ваш сон никогда не тревожила мысль о том, что, ослепленный жаждой власти, он наказывал своих внуков за их родителей, посмевших восстать против него? Вас не смущало то, как ради своих интриг он использовал родную дочь, ни на миг не задумываясь о ее чувствах? – Вилл перевел дух. – Король Генрих был великим, потому что не знал пощады. Стефан при всех своих слабостях на такие злодеяния не способен, и это одна из причин, почему я его поддерживаю. Генрих всех нас заставил платить, и мы расплачиваемся до сих пор. – Он махнул рукой. – Достаточно. Я отвезу вас в Арундел, а потом поеду к королю, и мы с ним наведем в графстве порядок.

У Аделизы жгло горло от сдерживаемых слез. Стефан не способен навести порядок, что бы ни думал Вилл, но она промолчала. И так уже сказано слишком много.

Она прижала ладонь к животу. На душе у нее было невыразимо тяжело.

– Прошу разрешения покинуть вас, – произнесла Аделиза едва слышно. – Мне нужно отдохнуть. – Жестом призвав камеристок, она отошла от мужа и скрылась за пологом в углу комнаты, где были разложены ее дорожная кровать и вещи.

Вилл издал негромкий стон и яростно растер лицо. Захват Линкольна нанес серьезный удар и по его престижу, и по авторитету Стефана.

Честер и де Румар – единокровные братья и очень походили на Бомонов амбициями. При дворе они были постоянным источником раздоров, готовые враждовать не на жизнь, а на смерть из-за любого пустяка. До сей поры Вилл умудрялся избегать столкновений с Бомонами и не влезал в их игры; ему удалось сохранить расположение короля, несмотря на то что он пустил в Арундел Матильду. Но теперь ему грозит конфликт с Честером и его сподвижниками. Если же он погибнет, то погибнет вся его семья; жена, его дорогая, возлюбленная жена этого не понимает.

К Виллу подбежал Тери – любимый пес – и лизнул в руку. Он наклонился, чтобы почесать Тери за ухом. Собака – вот по-настоящему преданное создание и взамен не требует ничего, кроме еды, прогулок и изредка внимания. Иногда Вилл жалел, что он не простой работник на псарне. Вместо этого женился на королеве и так высоко взобрался на колесо удачи, что от взгляда вниз кружится голова.


Сырое бревно в очаге главного зала замка Линкольн испускало клубы едкого дыма, и Вилл, зябко жмущийся поближе к огню, опять зашелся в лающем кашле. Ему определенно нездоровилось.

Стояло начало декабря, и ледяная сырость пропитала каждую щель в стене и, казалось Виллу, каждую кость, каждый сустав в его больном теле. Он спрятал руки под плащ. Его бил озноб – такой сильный, зуб на зуб не попадал.

Король Стефан метался по комнате, как лев по клетке. Братья Ранульф, граф Честерский, и Вильгельм де Румар наблюдали за ним с неуступчивым видом. Де Румар вертел в руках кинжал.

– Семья нашей матери имеет наследственные права на управление замком Линкольн, – заявил де Румар и воинственно выпятил челюсть, испещренную рубцами от прыщей. – Он должен быть нашим. Мы взяли только то, что и так нам причитается.

Стефан развернулся, взмахнув полами мантии.

– Замок Линкольн – королевское имущество, даже если в прошлом должность его коннетабля передавалась по наследству, – отчеканил он. – Безусловного права на замок у вас нет.

Он многозначительно посмотрел на кинжал де Румара, и тот спрятал клинок в ножны, но продолжил поигрывать с эфесом. Ранульф Честер дернул себя за длинный каштановый ус.

– Тогда дайте нам то, на что у нас есть право, сир. До сих пор мы поддерживали ваше правление, но вы пренебрегаете нами. Неужели вы отберете наше родовое владение?

– И без Линкольна вы оба получили от меня достаточно земель и привилегий! – вскипел Стефан.

Де Румар направил вытянутый палец на Вилла.

– Но почему вы сделали графом Линкольнским его, а не одного из нас?! – сварливо крикнул он. – Д’Обиньи – всего лишь жалкий выскочка, который возомнил о себе бог знает что, женившись на королеве-вдове.

Вилл вскочил на ноги.

– Вы оскорбляете меня! – выпалил он, при этом грудь разрывалась от рвущегося наружу кашля.

– Мы с братом тоже оскорблены – тем, что вы граф Линкольн и берете с графства каждое третье пенни, которое должно быть нашим, – тут же отозвался де Румар. – Вы ведете себя как беззлобный и безмозглый пес, но при этом умудряетесь хватать из-под хозяйского стола лучшие куски, которые предназначаются более достойным слугам короля. Стройте сколько угодно шикарных замков, все равно вы – ничтожество.

Ярость воспламенила кровь в жилах Д’Обиньи.

– Но, по крайней мере, я верен своей клятве! – прорычал он, после чего ему все же пришлось отвернуться, чтобы откашляться и сплюнуть в огонь.

– Да неужели, – с издевкой протянул де Румар. – Вот почему вы так сердечно встречали императрицу в прошлом году.

– Мир! – рявкнул Стефан. Он мрачно уставился на братьев. – Раз вы чувствуете себя столь обиженными и ввиду того, что я ценю вашу верность, я готов исполнить ваше желание. Де Румар, отныне ты можешь носить титул графа Линкольна, если милорд Д’Обиньи согласится принять вместо него титул графа Суссекса.

У Вилла зашумело в ушах от унижения. Но он был слишком болен и слаб, чтобы спорить.

– И вы дадите мне право на замок Линкольн? – не успокаивался де Румар.

Стефан стиснул зубы.

– Да, – наконец выдавил он, – при условии, что ты и твой брат поклянетесь служить мне и держаться в рамках дозволенного.

Братья так смотрели на Стефана, что в душе Вилла с новой силой всколыхнулись дурные предчувствия. У его собак бывает такой же оскал, когда они дерутся друг с другом за главенство в стае.

После долгой паузы де Румар шагнул вперед и согнул одно колено.

– Клянусь, – пробормотал он.

Честер сделал то же.

– О, да встаньте же, – бросил Стефан, поморщившись. – Завтра мы объявим об этом официально, и чтобы я больше ничего об этом не слышал, понятно? Более никаких уступок!

Вилл был уверен, что это еще не конец, потому что политика попустительства и умиротворения не означает контроля, и в этой комнате ни один человек не был удовлетворен исходом.


Вилл лежал в постели возле Аделизы и лениво потягивался под уютными теплыми мехами, натянутыми до самого подбородка. Он не хотел вставать и готовиться к отъезду, но знал, что этого не избежать: в Виндзоре собирались праздновать Рождество. Король ожидал Вилла и по другому поводу – ему предстояло заново присягнуть в связи с получением нового титула, графа Суссекса. Эта перестановка оставила горький привкус у него во рту, хотя, по правде говоря, была разумной. Так следовало поступить сразу.

Он слышал, как в соседней комнате няня нежно воркует с их сыном, меняя ему пеленки. В бок Виллу упирался живот Аделизы, круглый и тяжелый. Скоро ей снова предстоит перейти в родильные покои, а пока Вилл с восторгом ощущал, как ему в ладонь постукивает изнутри растущий младенец.

О смене титула Аделиза ничего не сказала, и супруг был признателен ей за это, хотя выражение ее лица было достаточно красноречиво.

В конце концов чувство долга заставило Вилла выбраться из мягкой постели. Он сунул ноги в башмаки и, зевая и почесываясь, потопал в уборную. Затем, укутавшись в меховую накидку, пошел проведать сына. Уилкин запищал и потянулся к отцу, требуя, чтобы его взяли на руки. Вилл подхватил его и уткнулся носом в светлые волосики малыша. От него пахло свежими теплыми пеленками и сном.

– Па! – воскликнул мальчик и дернул отца за ус.

– Ну, мой маленький рыцарь, – хохотнул Вилл, – что привезти тебе из королевского дворца? Серебряную ложку? Золотой кубок? Звонкие серебряные колокольчики? Или новый графский титул, а?

– Господин…

Он повернулся навстречу Майло Бассетту, одному из своих наиболее верных рыцарей. Тот мялся в дверях.

– В чем дело?

Вилл велел ему войти.

– Только что прискакал гонец. – На его переносице от напряжения прорезались две тонкие морщины. – Вильгельм де Румар и Ранульф Честерский объявили о переходе на сторону императрицы. Они закрыли Линкольн и не пускают туда короля.

Вилл уставился на него.

– Я знал, что это случится! – прорычал он. – Я говорил Стефану, что им нельзя доверять, но король не слушал меня. Он всегда хочет надеяться на лучшее.

– Вас призывают к королю, но не в Виндзор, а в Линкольн, – продолжал Майло. – Я отправил конюхов запрягать еще несколько лошадей и велел дворецкому собрать нам больше припасов.

Вилл кивнул:

– Сейчас я всем этим займусь, только дайте минуту одеться. А пока найдите Аделарда и предупредите его, что мне нужен мой хауберк и оружие.

Когда Майло торопливо вышел, Вилл вернул малыша няне и заглянул к Аделизе, чтобы сообщить, что он едет не в Виндзор, как планировалось, а на север – в Линкольн, воевать.


Матильда сидела в Глостерском замке с приближенными, когда падающий от усталости посланец принес ей известие о Линкольне и о том, что Стефан оставил рождественские празднования в Виндзоре и поскакал на север разбираться с мятежниками.

– Это наш шанс сразиться со Стефаном и свергнуть его! – Глаза Роберта блестели, как у охотника, заслышавшего зверя.

Ранульф Честерский был его зятем, и Роберт давно подговаривал его отделиться от Стефана.

Матильда нахмурилась и поджала губы:

– Ранульф де Жернон и Вильгельм де Румар – ловкие лицемеры и попросят высокую цену за свою преданность. Да, они захватили Линкольн, вот только вряд ли изменили свои взгляды. Ими движет исключительно личная выгода.

– Но если они одолеют Стефана, то мы, придя к ним на помощь, сможем закрепиться в Линкольне. Вот и Гуго Биго уже не так тверд в поддержке короля, хотя был одним из первых, кто присягнул Стефану. Требуется совсем немного, чтобы подтолкнуть его в нужном направлении. Не предложить ли ему графство Норфолк и таким образом заручиться его помощью? Человек он ненадежный и своекорыстный, но если он покинет Стефана, нам это было бы на руку.

Матильда терла раскалывающийся лоб. Странно: новости пришли многообещающие, а она все равно чувствует себя так, будто пытается плыть через холодное темное озеро, а к ногам у нее привязаны камни. Ей постоянно не хватает денег, и она прекрасно осознает, что те, кто сегодня преклоняет перед ней колени и улыбается, завтра вполне могут предать ее. С ней остаются те, кому нечего терять. Иногда Матильду одолевали сомнения: а стоит ли продолжать, но она быстро справлялась с подобным малодушием. Ведь это ради сына и ради его сыновей – упаси Господи, если будут дочери, – и эта линия протянется так далеко, насколько хватает воображения. Но если сейчас сдаться, то линии вообще не будет.

– Сделайте все, что в ваших силах, – проговорила она.

Роберт сжал ее плечо в ободряющем жесте и вышел.

Бриан, который молча слушал их в стороне, сказал:

– Вы победите, госпожа.

– Да? – Она встала перед очагом и протянула к огню руки.

– Разумеется.

– Все это пустые слова, – раздраженно отозвалась Матильда.

– Надеюсь, нет, потому что сам я действительно так думаю.

Она обернулась к нему.

– Бриан, я очень хочу победить! – страстно произнесла она. – Я так сильно этого хочу, что могла бы спалить весь мир жаром своих чувств. – Матильда прижала ладони к груди. – Порой я боюсь, что это стремление поглотит меня и тогда не останется ничего. Вы говорите «разумеется», и я прихожу в ярость, ведь это словечко угодливого придворного.

– Мне казалось, это то, чего вы ждете от меня, – безжизненным тоном ответил Бриан. – Если желаете услышать, что я пройду с вами через воду, огонь и медные трубы, то я скажу это.

Матильда снова спряталась за свой щит. То, чего она желает от Бриана, несбыточно, и ей хватает здравого смысла, чтобы не спрашивать, чего желает он сам.

– У вас есть какие-либо дела за пределами этих покоев? – сухо спросила она.

Наступила каменная тишина. Потом Бриан поклонился:

– Госпожа, – и скрылся за дверью.

Матильда долго смотрела в огонь. В конце концов она отошла от очага и сосредоточилась на известии о замке Линкольн и на том, что может принести ей это поражение Стефана.

Глава 38

Линкольн, февраль 1141 года


Вилл стоял среди баронов Стефана в центральном нефе Линкольнского собора, куда они все подтянулись, чтобы отпраздновать день Очищения Пресвятой Девы Марии. В церкви было холодно, и дыхание вырывалось изо рта белыми облачками. Но по крайней мере стены спасали от пронизывающего до костей ветра и ледяного дождя. Собор освещался множеством свечей и лампад – в полном соответствии с духом светлого праздника. Медовые запахи ладана и воска – поистине божественный аромат – заглушали исходящий от каменных стен душок плесени.

Король Стефан уже несколько недель осаждал замок Линкольн и достиг кое-каких успехов, однако каждый шаг вперед давался ценой огромных затрат времени и финансов. Поскольку Вилл неплохо разбирался в строительстве, ему доверили командование осадными машинами, которыми армия короля долбила стены замка.

До сих пор гарнизон Линкольна держался. В обороне замка крупных прорех не возникло, да и Честер с де Румаром не потратили времени зря: они собрали людей, накопили припасов и не имели намерения сдаваться.

В этом году для Вилла праздник Очищения Девы Марии был наполнен особым смыслом: недавно он узнал, что Аделиза счастливо разрешилась от бремени. Их второй ребенок оказался девочкой, которую окрестили Аделис. Присоединяясь к процессии, несущей к алтарю зажженные свечи, Вилл молился о благополучии жены, новорожденной дочери и сына.

Идущий впереди него Стефан споткнулся о длинную полу мантии. Расплавленный свечной воск капнул ему на руку, и он уронил свечу на каменные плиты собора. Свеча разломилась пополам и погасла, испустив бледный завиток дыма.

Люди стали тревожно переглядываться. Молодой рыцарь метнулся вперед и вручил королю свою свечу, капеллан торопливо убрал с глаз обломки, но тяжелое впечатление не изгладилось. И хотя Стефан вел себя так, словно ничего не случилось, остальных присутствующих охватило гнетущее предчувствие.

И оно еще более усилилось, когда серебряная коробочка с причастными облатками вдруг оторвалась от цепочки, на которой была подвешена, ударилась о край алтаря и покатилась по ступеням. Облатки высыпались, многие раскрошились.

Тут уж придворные стали креститься, через неф прошелестела волна испуганных голосов, и даже у Д’Обиньи зашевелились волосы на затылке – ведь это был дом Господа, а причастные облатки – тело Христа. Вилл не страдал излишне богатым воображением, но ему стало не по себе. Однако Стефан и виду не подал, будто что-то не так, он сохранял невозмутимость и опустился ниц перед алтарем в молитве. Тем временем священники спешно убирали упавшую дарохранительницу и рассыпанные облатки, несли взамен новые.

Дальше служба шла без происшествий, и напряжение хоть и не исчезло совсем, все же немного спало. Когда все вышли из собора в промозглую февральскую сырость, Вильгельм Ипрский фривольно заметил, что Стефану не мешало бы укоротить мантию, но никто не улыбнулся.

Вилл вернулся к осадным орудиям и положил конец пересудам среди своих подчиненных.

– Упала свеча и порвалась цепочка, – проворчал он, – только и всего. Такие пустяки случаются вокруг нас ежедневно, и если в каждом из них видеть предзнаменование, то мы не сможем шагу ступить от страха.

Оруженосец принес ему хлеба и сыра, и Вилл принялся за еду, наблюдая за тем, как его люди с красными от холода носами устанавливают требушет. Но мысли унесли его очень далеко. Он видел пылающий огонь в очаге, Аделизу, читающую ему вслух одну из ее книг или поющую колыбельную песенку их сыну и новорожденной малышке. Виллу было тоскливо и одиноко и хотелось вернуться в Арундел.

Протрубил сигнальный рожок, и тут же еще один, и еще, и еще – вдоль всей крепостной стены. Вилл проглотил кусок хлеба и послал оруженосца узнать, в чем дело.

Он надевал меч, снятый перед мессой, когда вернулся паренек в состоянии сильного возбуждения.

– Господин, это графы Глостер и Честер! Их заметили на том берегу Уитхема, они ищут переправу. – Кадык юнца судорожно двигался в горле. – У анжуйцев там целая армия – кавалерия, и валлийские стрелки, и все остальные!

Вилл помолчал, соображая. Глупо рисковать всем в одном сражении, но, возможно, Роберт Глостерский сейчас избрал стратегию «все или ничего».

– Это знак свыше, – выпалил кто-то из обслуги осадной машины. – Сначала свеча и дароносица, теперь вот это.

Вилл нашел взглядом паникера:

– Глостер в любом случае пришел бы сюда; мы просто не знали, когда именно. Займись-ка делом!

Опустив глаза, тот вернулся к требушету, а Вилл, отдав необходимые распоряжения, поспешил в жилище епископа Александра, где король собрал совет. Стефан хотел ехать навстречу приближающейся анжуйской армии и принять бой. Бароны были против.

– Сир, это неразумно, – высказался Вильгельм Ипрский, качая головой. – Числом они превосходят нас. Лучше будет отступить или переждать за стенами замка, пока враг не уйдет.

– Нет! – отрезал Стефан. – Я не уступлю ни дюйма земли Реджинальду Фиц-Рою, Ранульфу Честеру и его чертову брату. Я помазанный король, и мне уже тошно от притязаний этих людей. Пусть решит Господь.

– Сир, даже Господу нужна помощь, – ответил Ипр, и другие бароны согласно закивали. – Возможно, то, что случилось сегодня в соборе, было предупреждением. Подумайте еще раз!

– Я сказал нет! – Стефан ударил кулаком по столу. – Мы будем сражаться и положим конец этой смуте раз и навсегда. Я король Англии, и я заставлю слушаться себя! – Он обвел взглядом своих приближенных, не пропустив ни одного из них. – Или вы слабые, легковерные дураки и бабы и потому трусите? Идите и соберите воинов. Если анжуйцы перейдут Уитхем, мы встретим их во всеоружии.

Бароны покинули комнату, чтобы объявить общий сбор, но Вилла король задержал:

– Я хочу, чтобы ты с осадными машинами остался и не дал гарнизону замка ударить нам в спину…

– Сир, – поклонился Вилл и, мрачно сжав губы, ушел к своим людям.


– Так, значит, он собирается дать большой бой, – заключил Аделард ле Флеминг, один из старейших сержантов Вилла, глядя, как Стефан уводит свою армию из осадного лагеря к городским воротам.

Вилл нахмурился:

– Похоже, что так.

На лице Аделарда отразилось сомнение.

– Это правильно?

Вилл пожал плечами. Стефан никогда не любил долго раздумывать в поисках лучшего решения, этим обычно занимался его брат епископ Винчестерский, с которым король в последнее время почти полностью прекратил общение. Если Стефана что-то беспокоило, то он пытался сразу и своими руками справиться с этим.

– Может, и неправильно, но Глостер идет на такой же риск. Он набрал много солдат из Уэльса и получил благодаря им численное превосходство, да только они совсем неопытны в ратном деле и не устоят под напором, если что.

– И все равно – слишком велик риск…

– Это из-за своего отца король не будет отступать, – пояснил Вилл.

– Из-за отца? – Аделарда удивило такое заявление.

– Его обвинили в трусости во время сражения в Святой земле – в том, что он сбежал с поля боя. Стефан скорее погибнет, чем допустит, чтобы подобное обвинение прозвучало и в его адрес. Что бы ни случилось, он не сдастся.

– Но что, если король все-таки потерпит поражение?

Вилл окинул взглядом свой лагерь. Он и сам задавался этим вопросом. Бросать короля Вилл не собирался, но был прагматичен и чувствовал ответственность перед людьми, которыми командовал: далеко не все были настолько богаты, чтобы за них заплатили выкуп, если до этого дойдет. И вообще, всегда надо быть готовым ко всему.

– Прикажите людям собрать оружие и вещи, – велел он. – Проверьте, чтобы у каждого был запас еды, и пусть наполнят свои фляги водой.


Бриан находился в самой гуще сражения, когда мощный рев оповестил всех о том, что центр армии Стефана прорван. Костяк королевских сил, включая воинов под командованием Вильгельма Ипрского и еще пятерых графов, костяк, который должен был бы держаться до последнего, бежал, оставив пешего Стефана одного отбиваться от наседающих со всех сторон анжуйцев.

Меч Бриана взлетел по дуге и безжалостно врубился в плоть. Бриану стало дурно, и он сражался все яростнее, чтобы преодолеть тошноту и поскорее покончить с этим. Снова и снова заносил он меч, снова и снова подбадривал своих рыцарей агрессивным криком, которым маскировал страх и отвращение. Он как будто со стороны наблюдал за самим собой – незнакомцем в черных доспехах, – как тот давит, режет, уничтожает. Кровь лилась, как на скотобойне; так было даже легче – думать, что он убивает не людей, а скотину. Он делает это ради Матильды, ради того обещания, которое он дал ей и должен сдержать. Все это происходит не просто так, а во имя высшего блага. И когда все закончится, он сможет вымыть руки и приступить к созиданию надлежащего государства.

Он опять замахнулся мечом. Его жеребец споткнулся о тело; Бриан натянул поводья, чтобы помочь коню выровняться, и в этот момент до него из центра донесся торжествующий вопль:

– Король повержен!

Бриан посмотрел туда. Под натиском наступающих войск покачнулся и упал королевский штандарт. Люди Стефана либо погибли, либо бежали. Бриан успел разглядеть короля, стоящего на коленях посреди убитых и раненых – как своих сторонников, так и вражеских воинов, которых он сразил в последнем, отчаянном порыве. Кровь текла из раны под шлемом, он хватал воздух широко раскрытым ртом.

Прискакал Глостер, чтобы взять короля под стражу, и Стефан, обессиленный и ошеломленный, без возражений сдался. Анжуйская армия, стянувшаяся было к королю и его павшему знамени, стала снова растекаться по полю битвы. Началось преследование и избиение побежденных.

Бриан проверил своих людей и с облегчением узнал, что раны по большой частью сводятся к поверхностным царапинам, синякам и сломанным пальцам. Что до него самого, то какая-то мрачная тяжесть опустилась на него и запустила черные щупальца в каждое отверстие в его черепе. Победные крики только обостряли жгучую боль в животе.

Когда Бриан ехал к городским воротам, его догнал Майлс Фицуолтер.

– Я всегда считал вас изнеженным придворным, – заметил он с жесткой усмешкой, – но сегодня вы сражались как одержимый – чуть не выскочили из хауберка.

Бриан промо