Book: Сердцу не прикажешь



Сердцу не прикажешь

Барбара Картленд

Сердцу не прикажешь

Глава 1

Малколм Уортингтон медленно вошел в дом.

Портьеры были плотно задернуты, и он раздвинул их таким резким рывком, что деревянные шишечки на концах шнура со стуком ударились о раму.

Этот звук заставил его вздрогнуть — настолько громким он показался в мертвой тишине дома.

Малколм был высок ростом, с темными, чуть тронутыми сединой гладко зачесанными назад волосами, выгодно открывавшими его выразительный широкий лоб. Несмотря на тонкие черты лица, подбородок говорил о твердом и решительном характере.

За дверью послышалось легкое царапанье и раздался робкий стук. Повернувшись, Малколм увидел на пороге экономку. Его присутствие здесь, как и раздвинутые шторы, видимо, немало удивили ее.

— Я зашла узнать, сэр, не пожелаете ли выпить чаю? — спросила она так тихо, что Малколм едва расслышал ее.

— Спасибо, миссис Мирлоу, не откажусь, — ответил он, наоборот, излишне громко. — И принесите уголь разжечь камин.

Он с удивлением заметил заплаканное лицо женщины. Неужели она оплакивала Флоренс? Ведь экономка, она же кухарка, прослужила у них в доме всего месяца три, не более, и едва ли могла знать свою госпожу.

Все распоряжения по дому отдавал он сам или Нанна. Никому, кроме них двоих, не разрешалось заходить в спальню Флоренс.

Его жена до последнего дня своей жизни упорно отказывалась от помощи опытной сиделки и каждый раз впадала в истерику, когда речь заходила о ней. Поэтому врачи с облегчением согласились с Малколмом, что лучше Нанны никто не сможет ухаживать за больной.

Он вдруг вспомнил, что не видел Нанну вот уже два дня. Разумеется, он ожидал, что она тяжело воспримет смерть Флоренс. Даже присутствовать при погребении она оказалась не в силах.

Он один стоял у могилы, когда опускали гроб в сырую землю, последнее прибежище бедной, измученной и несчастной Флоренс, видел, как гроб исчез под могильным холмом.

Кроме него, при этом не было никого — ни родных, ни даже обычных зевак. Он никого не известил о смерти жены, да и едва ли нашлись бы те, кто еще помнил ее.

В первые годы своего брака, когда Малколм понял, что несчастлив, он часто возвращался к прекрасным месяцам их с Флоренс супружеской жизни. Полгода любви!

Но эти воспоминания постепенно вытеснялись горьким осознанием того, что в жертву приносится не только его семейное счастье, но и карьера. Эти мысли угнетали его, он отчаянно боролся с ними.

Так прошли четыре долгих года. Он вынужден был лгать, изворачиваться, хитрить, чтобы никто не узнал правду. Четыре года постоянного страха и неуверенности, как поведет себя Флоренс, годы, когда он просил ее, уговаривал, умолял, и все напрасно.

Он был тщеславен и верил в то, что его карьера на дипломатической службе могла бы сложиться удачно, и, кто знает, возможно, он бы даже прославился на этом поприще.

Он был подающим надежды молодым человеком, когда встретил Флоренс, и в первый год их брака по-прежнему успешно служил в дипломатическом корпусе, и о нем говорили. Ему предсказывали будущее, которое все еще тешило его самолюбие, но стоило вспомнить...

Поняв окончательно, что жить подобной двойной жизнью невыносимо, он подал прошение об отставке. Вернувшись домой, он плакал, как дитя.

С того времени все, казалось, утратило смысл.

Унылой чередой потянулись дни, не принося ничего отрадного. Истерики и сцены, которые устраивала Флоренс, ее ревность и неизбежная дальнейшая деградация стали в конце концов повседневностью его жизни.

Малколм был слишком горд, чтобы довериться кому-нибудь, рассказать о том, что ему приходится выносить.

Они покинули свой дом в Лондоне и уехали в деревню, где сняли мрачный, стоящий на отшибе дом, подальше от возможных соседей, в самом глухом и малоизвестном уголке Англии.

Малколм хотел заживо похоронить здесь и себя, и Флоренс. Это ему удалось. Они никого не знали в этих почти безлюдных местах.

Согласись Флоренс лечь в клинику, возможно, жизнь Малколма сложилась бы иначе, но он не имел права поместить ее туда без ее согласия. Флоренс же, независимо от состояния, была одержима лишь одной страстью — своей любовью к мужу.

Именно это, как ни странно, в свое время привлекло к ней Малколма.

Она по-своему была хороша — темные волосы с бронзовым отливом, глаза с поволокой, которые романтическим юношам кажутся фиолетовыми, и белоснежная кожа, — ее не смогла коснуться своим тлетворным дыханием даже роковая болезнь, отравившая весь ее организм.

В 1922 году Малколм не помышлял о женитьбе. Он неплохо проводил время в эти шумные и неустроенные послевоенные годы, когда для молодых обеспеченных лондонцев слова «веселиться» и «развлекаться» были своеобразным девизом.

Он воевал, прослужив в армии год, из которого два последних месяца войны провел в плену. По возвращении он сразу же поступил на службу, которая была ему как бы предопределена, ибо многие из его семьи достойно прославили свои имена на дипломатическом поприще в разных странах или же в министерстве иностранных дел.

Отец Малколма оставил ему после смерти некую сумму скопленных им денег. Веселый и привлекательный Малколм, несмотря на желание получить от жизни все положенные ему удовольствия, был, однако, достаточно разумен и, не жалея сил, трудился, чтобы шаг за шагом идти к намеченной цели.

Позднее, как он ни пытался, он не мог вспомнить, при каких обстоятельствах произошла его встреча с Флоренс.

Она же утверждала, что это случилось в одном из ночных клубов, куда Малколм ввалился вместе с большой шумной компанией и пригласил ее потанцевать. Если это и было так, то полностью выпало из его памяти.

Потом он просто замечал присутствие Флоренс в различных местах, пока она наконец не вошла в его жизнь. Произошло это спустя несколько недель после танцев в ночном клубе, который, по утверждению Флоренс, был местом их знакомства.

В то время, где бы он ни появлялся, она тоже была там. Поначалу он едва ли замечал ее, увлеченный живой и остроумной американкой, женой одного из своих друзей. Но постепенно Флоренс сделала все, чтобы привлечь к себе его внимание.

На коктейлях, ужинах и даже в театре он невольно искал ее глазами, ибо чувствовал на себе ее взгляд и видел, как странная полуулыбка трогала ее алые губы.

— Почему вы так смотрите на меня? — не удержавшись, спросил он однажды во время танца.

Малколм предполагал, что она смущенно станет отрицать это, растеряется. Но, к его удивлению, она спокойно посмотрела на него и, улыбнувшись, спросила:

— Вам это неприятно?

— Нет, я польщен, — только и смог он ответить.

В тот вечер он уже думал о Флоренс и к концу недели пригласил ее пообедать.

Разумеется, Малколма интересовало, кто она. Родственников у Флоренс почти не было, жила она на Белгрейв-сквер, у тетушки — особы весьма респектабельной.

У Флоренс было свое небольшое состояние. Она сказала ему об этом, когда он мягко пожурил ее за то, что она каждый вечер появляется в новых дорогих нарядах.

Позднее он спросил о ее родителях, и оказалось, что она сирота. Лишь год спустя он узнал, что она сказала неправду.

Воскрешая в памяти тот веселый 1922 год, когда днем он работал, а по вечерам танцевал и развлекался, он неизменно ловил себя на том, что вспоминает эту странную уловку Флоренс: постоянно следить за ним взглядом.

Помнил он и ее молчание, когда он был слишком настойчив в своих расспросах и желании узнать ее получше, и летний вечер на реке, когда он сдался.

Тогда где-то вдали играла музыка, звуки ее смягчались речным простором, посеребренным светом молодого месяца. Малколм остро ощущал близость Флоренс, сидевшей рядом на темно-красных подушках прогулочной лодки и словно ждавшей, когда же он поцелует ее.

Она как будто застыла в этом напряженном ожидании, и в вечерней тишине Малколм отчетливо слышал, как гулко стучит его сердце.

Очарование вечера, темные силуэты деревьев, бледное вечернее небо и мерцающее отражение звезд и месяца в зеркале реки заставили его помедлить, прежде чем он обнял Флоренс.

Волшебная красота всего, что окружало их, взволновала его так глубоко, что перехватило горло от благоговейного страха. Все было так возвышенно и прекрасно, что грешно было нарушать этот покой ненужным словом или движением.

В душе же он торжествующе произнес: «Я этого искал». Как слеп он был, не понимая, что прежняя его жизнь была лишь странствием в поисках того, что он сейчас обрел, думал он тогда.

В тот вечер Малколм поцеловал Флоренс, и она ответила ему. Застыв в экстазе, они долго не размыкали объятий.

Вернувшись утром в свою квартиру, Малколм уже знал, что Флоренс станет его женой. Более сильного желания, чем это, он не испытывал еще никогда в своей жизни.

Ничто не мешало их браку, и они не намерены были откладывать его. Впоследствии Малколм вспоминал, как радовалась тетушка невесты. После двухмесячной помолвки они обвенчались.

Медовый месяц был восхитительным. Они объехали все модные европейские курорты, нигде не задерживаясь подолгу. Вернувшись, молодая чета поселилась в собственном небольшом, но уютном доме в Мэйфер.

Тогда-то Малколм впервые увидел Нанну. Флоренс довольно много и часто рассказывала ему о ней, он знал, что эта женщина была с Флоренс с самого раннего детства, сначала в качестве няни, а потом — преданной горничной и наперсницы.

Это была высокая костлявая женщина с нездоровым цветом лица и черными тусклыми волосами, стянутыми в тугой узел на затылке. Ее темные глаза глядели настороженно, ничего не упуская.

Флоренс была явно рада снова видеть рядом с собой Нанну, их обоюдная привязанность была очевидной.

Однако Малколм сразу же почувствовал в ней странную напряженность и что-то не совсем обычное в поведении при первой их встрече. Здороваясь, она пристально вглядывалась в их лица — сначала в лицо Флоренс, а потом и в его лицо.

«Что ее беспокоит? — с раздражением подумал тогда Малколм. — Боится, что я плохо приму ее в своем доме?»

Но поводов для открытого и сознательного раздражения Нанна ему не давала. Она во всех отношениях была великолепно вышколенной прислугой, какую он когда-либо знал.

Все заботы по хозяйству она немедленно взяла на себя, и Малколм понимал, что порядок в доме, прекрасные ужины, которые теперь стали непременным ритуалом в их доме, разумные счета расходов в конце месяца были исключительно заслугой Нанны и никого больше.

Малколму, однако, было трудно воспринимать ее как женщину, но ради Флоренс и из благодарности к самой Нанне он старался быть приветливым с ней.

Нанна же была с ним чрезвычайно сдержанна и елико возможно старалась не обременять его своим присутствием.

Если он заходил к Флоренс и там оказывалась Нанна, она немедленно уходила, оставляя их одних.

Делала она все безукоризненно, с ним была корректна, но тем не менее ему всякий раз становилось не по себе.

— Не уверен, что я нравлюсь твоей Нанне, — сказал он Флоренс вскоре после того, как они вернулись домой после медового месяца.

— О, милый, какой вздор! — горячо возразила Флоренс. — Я уверена, что она обожает тебя так же, как и я.

Малколм, однако, был уверен в обратном, но спорить не стал. Тем более что руки Флоренс обвились вокруг его шеи, а ее алый рот был соблазнительно близок.

Спустя несколько недель жизни в новом доме он вдруг узнал, что Нанна каждый вечер поджидает их, когда они бывают в гостях или на вечеринках.

Совершенно случайно, выйдя из такси и собираясь открыть парадную дверь, он, взглянув на окна, увидел, что в комнате Нанны горит свет.

«Надеюсь, она не заболела», — подумал он.

Была половина четвертого утра, и он представить себе не мог, почему Нанна бодрствует в такой час.

Он удержался и ничего не сказал Флоренс, чтобы не обеспокоить ее.

Когда же она удалилась в свою комнату, он на мгновение задержался у подножия короткой, в несколько ступеней, лестницы, ведущей с этажа, где расположены их с Флоренс спальни, в комнаты для прислуги. Может быть, ему подняться наверх и проверить, в чем дело, забеспокоился он.

И тут почувствовал, что кто-то на верхней площадке тоже ждет и прислушивается.

Это подсказала ему скорее интуиция, чем разум, но он был уверен, что не ошибся.

Малколм слышал, как Флоренс прошла через спальню в ванную и, открыв краны, пустила воду. Ему показалось, что там, наверху, кто-то напряженно ждал этого момента, до него донесся слабый вздох облегчения и стук осторожно закрываемой двери.

«Странно, почему она так беспокоится? — недоумевал Малколм. — В конце концов, Флоренс уже не ребенок. Не может же она сомневаться в том, что я недостаточно забочусь о жене?»

Но даже беспокойство Нанны по этому поводу не объясняло ее странного поведения.

Как бы поздно они с Флоренс ни возвращались, она появлялась на площадке лестницы, как только они входили в дверь.

Она определенно ждала их, и Малколм стал задумываться, что все же могло так тревожить Нанну.

Однажды они задержались на коктейле и минут на двадцать опоздали к ужину. Конечно, Нанна ждала их, но на этот раз уже в холле, и открыла им дверь сразу же, как услышала, что подъехало такси.

— Вы думали, что мы потерялись? — шутливо спросил ее Малколм.

К его недоумению, она ничего не ответила, а быстро спустилась к такси, чтобы помочь Флоренс выйти, пока Малколм расплачивался с шофером. Он вдруг случайно услышал, как Флоренс сказала, видимо, отвечая на вопрос Нанны:

— Конечно, все в порядке. Ради Бога, перестань волноваться.

Тон, которым это было сказано, настолько удивил Малколма, что он с полминуты бессмысленно разглядывал высыпанные на ладонь монеты, пока наконец сообразил, сколько должен заплатить водителю такси.

Даже потом, медленно войдя в дом и запирая за собой парадную дверь, он не мог найти разумного объяснения тому раздражению, которое прозвучало в голосе Флоренс, а также непонятному беспокойству Нанны.

Сто раз он повторял себе, что это естественное беспокойство няньки, до сих пор не верящей, что опекаемое ею дитя уже выросло.

И все же где-то в глубине сознания оставалась мысль, что он что-то упустил, чего-то не знает и поэтому не может понять того, что происходит.

Он решил тут же спросить у Флоренс, что все это значит, но, когда представилась возможность; он засомневался, не покажутся ли Флоренс его расспросы нелепыми. Он не ошибся. Флоренс именно так восприняла его слова.

— Конечно, Нанна излишне беспокоится. Но, в конце концов, она привыкла оберегать меня.

— И тебя это не раздражает? — спросил Малколм. — Постоянное беспокойство, что ты придешь домой поздно? Почему она ждет нас каждый вечер?

— Откуда ты знаешь, что она нас ждет? — спросила вдруг Флоренс и внимательно посмотрела на мужа большими темными глазами.

Малколм понял, что она тоже знает о ночных бдениях своей няньки.

Он прекратил дальнейшие расспросы и постарался успокоить свою совесть, став еще более любезным с Нанной, на что, впрочем, она не обратила никакого внимания.

А потом Малколм по делам службы должен был отправиться на несколько дней в Берлин.

Ему не хотелось расставаться с Флоренс. Она же до последней минуты не отпускала его, умоляя не уезжать.

Он тоже был огорчен этой разлукой, хотя успокаивал себя тем, что лишь первое расставание кажется мучительным, а со временем и он, и Флоренс привыкнут к ним.

— Это всего лишь на неделю, дорогая, — успокаивал он ее.

Но Флоренс, спрятав лицо у него на груди, никак не могла успокоиться. С болью в сердце, чувствуя свою вину, смотрел он на маленькую ее фигурку на платформе вокзала Виктория и долго прощально махал рукой.

Малколм рассчитывал, что они полетят самолетом, но тот, кого он сопровождал, категорически воспротивился этому, и они отправились в Европу самым длинным и скучным путем.

О ночной жизни Берлина в те времена рассказывали много чудес, но Малколм был так занят, что не смог отвлекаться ни на что другое. Он дважды звонил в Лондон, но лишь один раз смог поговорить с Флоренс. Второй раз подошла Нанна и сообщила, что Флоренс нет дома. Было всего лишь половина десятого утра, и Малколма обескуражил такой ответ.

— Я старался не звонить по утрам, чтобы не будить ее, — объяснил он. — Куда же она могла уйти так рано?

— Только на этот час, сэр, ей удалось записаться на педикюр, — пояснила Нанна. — Она только что ушла и будет страшно расстроена, что не смогла поговорить с вами.

— Что ж, передайте ей, что я люблю ее и постараюсь позвонить еще раз вечером, если мне это удастся, но я в этом не уверен, — сказал Малколм.

— На вашем месте, сэр, я бы не стала тратить так много денег, — строго заметила Нанна.

Малколм рассмеялся.

— Вы правы, Нанна, — согласился он. — Это чертовски дорогое удовольствие, уверяю вас. Передайте ей привет.

Было уже под вечер, когда он наконец вернулся на Джон-стрит, № 102, и своим ключом открыл входную дверь. Однако Нанна тут же спустилась в холл.



— Где Флоренс? — спросил он, радуясь, как школьник, что снова дома и сейчас увидит Флоренс.

— В гостиной, сэр, — ответила Нанна, — Она немного устала.

— Устала? — удивился Малколм. — От чего, что она делала? Или ее что-то расстроило?

— Я думаю, это погода. Она просто немного устала, сэр. Я бы не стала ее беспокоить на вашем месте.

Малколм с трудом дослушал до конца объяснения Нанны и, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал по лестнице в гостиную.

— Дорогая, ты нездорова? — встревоженно спросил он. — Что с тобой?

Он торопливо пересек гостиную и, подойдя к софе, где лежала Флоренс, нежно обнял ее и поцеловал.

Ее губы были сухими и горячими, а лицо горело как в лихорадке. Он заметил, что впервые она так сильно злоупотребила духами.

— Что с тобой, моя радость? — заботливо спросил он, вглядываясь в нее.

Свет ламп в гостиной был притушен, и он не мог достаточно хорошо разглядеть лицо жены.

— Я просто устала, — ответила Флоренс. — Мне кажется, я простудилась.

Голос ее был глухим и хриплым, и она совсем не была похожа на прежнюю Флоренс. Малколма это обеспокоило.

— Надо немедленно послать за врачом, — разволновался он. — Мы не можем позволить тебе разболеться, дорогая.

— Это пустяк, — ответила Флоренс. — Нанна знает, как мне помочь.

Но это не успокоило Малколма. Он отправился на поиски Нанны и тут же нашел ее на лестнице, недалеко от дверей в гостиную.

— По-моему, надо вызвать врача, — сказал он.

— Не стоит, сэр, — ответила Нанна. — В этом нет надобности. Уверяю вас, если бы это было нужно, я бы сказала вам. У нее еще с детства бывали такие недомогания простудного характера, когда она уставала.

— Хорошо, если вы так уверены, — ответил Малколм, немного успокоенный ее тоном.

— Абсолютно, сэр, — подтвердила Нанна. — Нет необходимости приглашать доктора, уверяю вас.

Они молча поужинали, но позднее, в постели, Флоренс неожиданно расплакалась.

Она плакала, не переставая, на его плече, и никакие уговоры Малколма успокоиться и рассказать, что с ней, не заставили ее говорить. Это серьезно обеспокоило его, но он слишком устал и, несмотря на искреннюю тревогу, заснул так глубоко, что проспал до утра.

На следующий день Флоренс, казалось, стало лучше, а еще через день она снова была прежней, веселой и жизнерадостной. Малколму оставалось лишь в очередной раз признать правоту разумных суждений Нанны.

Два месяца спустя он получил приглашение от своего дяди из Йоркшира навестить его и поохотиться в его поместье. Дядя писал: «Я сожалею, что не могу пригласить тебя вместе с женой, ибо это будет холостяцкое сборище. Однако я надеюсь познакомиться с нею в следующем месяце, когда вернусь в Лондон».

— Ты не возражаешь, дорогая, если я приму приглашение? — спросил Малколм у жены. — Для меня немаловажно поддерживать родственные отношения со стариком. Он всегда был добр ко мне. И к тому же он единственный брат моего отца и глава нашего рода.

К его великому удивлению, Флоренс, обычно благоразумная в таких случаях, внезапно разрыдалась.

— Я не выдержу этого! — воскликнула она. — Я не вынесу, если снова останусь одна!

— Но, дорогая, это всего лишь два дня, — убеждал ее Малколм. — Ты должна понять, что это важно.

— Разве это может быть важнее меня? — разгневанно воскликнула Флоренс. — Если ты оставляешь меня одну, значит, не любишь. Ведь ты знаешь, как я без тебя тоскую.

В это время в комнату вошла Нанна, и Флоренс обратилась к ней за поддержкой.

— Он снова уезжает, Нанна, — пожаловалась она. — Скажи ему, что он не должен, он не может оставить меня здесь одну!

— Но ты останешься с Нанной, — продолжал увещевать ее Малколм. — Можешь пригласить в гости кого-нибудь из подруг. Мне не хочется казаться эгоистом, но твое поведение, Флоренс, неразумно.

— Он не должен уезжать, Нанна, ведь верно? — Флоренс упорно искала помощи у Нанны.

— На вашем месте, сэр, я не уезжала бы, если это возможно, — наконец медленно произнесла та.

Вмешательство горничной и ее защита Флоренс, которая вела себя как капризный ребенок, не на шутку рассердили Малколма.

— Мне очень жаль, — холодно сказал он, подчеркнуто обращаясь только к одной Флоренс, — но боюсь, мне следует относиться с достаточным уважением к просьбам моего дяди. Пригласи любого, кого хочешь, погостить у тебя, а я постараюсь вернуться как можно скорее.

Он покинул комнату и не видел Флоренс, когда уходил в министерство.

Занятость на работе несколько погасила его раздражение и гнев. А когда он, возвращаясь вечером домой, шел через Сент-Джеймс-парк, то уже корил и осуждал себя за ненужную резкость и, возможно, даже эгоизм.

В конце концов, в нынешние времена подобная реакция жены на то, что муж оставляет ее одну, — великая редкость. Большинство жен только рады время от времени побыть без мужей.

«Нет, так нельзя, — думал он. — Надо бы в последний момент заболеть гриппом или чем-нибудь еще. Не могу же я обидеть старика простым отказом».

Но доброе настроение испортилось, как только он вошел в дом. Поднимаясь в гостиную, он встретился с Нанной. На его «добрый вечер» она не ответила и в мрачном молчании прошла мимо.

«Черт бы побрал эту женщину, — подумал он. — Слишком много она позволяет себе. Если и дальше так пойдет, придется расстаться с ней. Я не позволю прислуге дерзить мне».

Флоренс дулась и была не в настроении, что больше всего сердило Малколма.

Они, конечно, помирились. Ссоры молодоженов недолговечны, однако упорное противостояние Флоренс и Нанны лишь укрепило в нем решимость съездить к дядюшке в Йоркшир.

Малколм опасался, что, если он уступит в данном случае, ему всю жизнь быть под каблуком не только у Флоренс, которую он обожал, но и у мрачной, вечно стоящей за ней как тень Нанны.

Впрочем, несмотря на принятое решение держаться твердо, он чуть было не сдался в последний момент, когда целовал на прощание Флоренс.

Однако, увидев кислое осуждающее выражение лица Нанны, которая не только проводила его до порога, но и долго глядела ему вслед, он был рад, что настоял на своем.

На второй день охоты погода настолько испортилась, что к полудню пришлось оставить все попытки что-нибудь подстрелить. И Малколм решил уехать раньше, не дожидаясь вечернего поезда на Лондон.

Он приехал на Джон-стрит вскоре после ужина, а не так, как его ждали, в час или два ночи.

«Это будет приятным сюрпризом для Флоренс», — думал он, надеясь, что его неожиданный приезд побудит ее сменить гнев на милость.

Открыв дверь своим ключом, он вошел в холл и, поставив часть багажа на пол, нажал звонок и вызвал горничную, чтобы та помогла ему перенести из такси оставшиеся вещи.

Появилась горничная, тихая и несколько напуганная девушка; находясь под строгим началом Нанны, она редко появлялась на глаза господам, разве что когда прислуживала за столом.

— Миссис Уортингтон дома? — справился Малколм.

— Она наверху, сэр, — ответила девушка и, как ему показалось, бросила на него испуганный взгляд.

Малколм в раздражении прогнал неприятные предчувствия.

«Я совсем схожу с ума, — подумал он. — Все что-то мерещится. Мне следовало стать писателем, а не дипломатом».

Он медленно поднялся на лестнице, заглянув по дороге в темную гостиную, и поднялся этажом выше.

Когда он достиг площадки, дверь спальни Флоренс открылась, и вышла Нанна.

Увидев его, она вздрогнула и застыла, будто увидела привидение.

— Вам не следует входить к ней, сэр, мисс Флоренс нездорова.

От Малколма не ускользнуло, в каком сильном она волнении. Нанна впервые так оговорилась и назвала свою хозяйку «мисс Флоренс». К тому же трудно было не заметить, как сильно дрожат у нее руки.

— Разумеется, Нанна, я должен ее видеть, — коротко сказал он. — Что с ней?

— Сэр, не надо входить к ней, — решительно заявила Нанна, положив руку на ручку двери. — Я скажу ей, что вы здесь, если вы подождете меня внизу.

— Никогда не слышал большего вздора! — воскликнул Малколм. — Не собираетесь ли вы помешать мне войти в спальню моей жены? Не забывайтесь, Нанна!

На одно безумное мгновение у него мелькнула догадка, что в спальне Флоренс любовник и Нанна пытается помочь скрыть это.

Он одолел два широких шага к двери спальни, но Нанна преградила ему дорогу.

— Дайте мне пройти, — резко сказал Малколм, — и оставьте свои тупости.

Она еще пыталась сопротивляться, но затем сдалась.

— Постарайтесь быть разумным, — попросила она. — Вы пожалеете, если войдете.

Малколм какую-то секунду смотрел на нее, как на безумную, а затем, оттеснив ее, повернул ручку двери.

Комната была в полумраке. Флоренс лежала на постели. Лампа на ночном столике была накрыта темным платком.

Малколм, застыв, молча смотрел на нее, а потом окликнул:

— Флоренс.

Она не ответила, тогда он снял платок с лампы, чтобы увидеть лицо Флоренс. Оно было опухшим, глаза закрыты.

— Флоренс, — снова позвал он и коснулся ее руки, лежащей поверх одеяла. Она горела.

— В чем дело? — вдруг спросила Флоренс и, открыв глаза, медленно оглядела мужа.

— Что с тобой, дорогая?

Она смотрела на него, плохо соображая, затем сказала:

— Но ты же не должен быть здесь. Ты вернулся слишком рано, почему?

Она снова закрыла глаза и отвернулась, пряча лицо в подушку от света лампы, а затем пробормотала:

— Нанна сказала, что все обойдется...

Внезапно Малколм все понял.

Затрудненность речи, запах спиртного в спальне, красные воспаленные глаза... Флоренс была пьяна.

Он простоял еще минуты две, глядя на нее, а затем, не сказав ни слова, вышел на лестничную площадку. Нанна стояла вполоборота, уставившись в пол. Видимо, она ждала его.

Когда он приблизился к ней, она не подняла опущенных глаз. Малколм грубо схватил ее за плечо и заставил повернуться к нему лицом.

— А теперь, — сказал он, — может быть, вы скажете мне всю правду?

Нанна посмотрела на него и открыла было рот, чтобы что-то возразить, но, даже не услышав еще слов, Малколм уже знал, что это будет ложь.

— Правду! — приказал он грубо. — В противном случае вы тотчас же покинете этот дом.

— Я делала все, чтобы вы никогда этого не узнали, — промолвила наконец Нанна. — Когда вы с ней, она — нормальный человек, но одиночество для нее невыносимо. Она всегда была такой, не могла устоять. Но если рядом любящий ее человек, этого не случается.

— Когда она стала пить? Почему? — добивался ответа Малколм.

— Это наследственное, — промолвила Нанна глухим тихим голосом. — Ее мать в клинике. Она сумасшедшая и никогда оттуда не выйдет.

— Почему никто мне этого не сказал?

— Мы думали, — промолвила Нанна, — то есть ее тетка и я, что, выйдя замуж, она бросит это. Флоренс была так несчастна в школе.

— Вы хотите сказать, что она пила, еще будучи школьницей? — с трудом поверил своим ушам Малколм.

— Да, сэр. — Голос Нанны был едва слышен.

— А когда жила у тетушки на Белгрейв-сквер, до нашей женитьбы?

— Тоже, сэр.

— А после?

— Лишь однажды, когда вы уехали в Берлин. Она не выносит одиночества, она была так несчастна...

Малколм застыл от неожиданности. Впервые по лицу Нанны он увидел, что она способна на эмоции. В глазах ее были слезы. Рассказывая о той, кого любила, она ломала руки. Но в сердце Малколма не было и капли жалости к ней.

Именно она, а не Флоренс, предала и обманула его.

Не это бедное создание, лежащее в бессознательном состоянии в постели, а именно она, Нанна, решившая положить на алтарь своей любви к Флоренс жизнь любого молодого человека.

Малколм спустился в свою комнату. Неожиданно его охватил страх.

Утром он говорил с Флоренс, и она, рыдая, обещала, что никогда, никогда больше не прикоснется к спиртному.

— Я люблю тебя, дорогой, — твердила она, — и, клянусь нашей любовью, сдержу обещание. Для меня нет ничего дороже нашей любви, Малколм, дорогой, я клянусь нашей любовью, что никогда больше не буду пить. Я не хочу пить, — жалобно добавила она после паузы. — Честное слово. Я выпила лишь каплю, потому что была несчастна, а потом, словно кто-то вселился в меня, и я выпила еще, потом еще... О, Малколм, мне бывает иногда так страшно. Не давай мне пить, помоги мне. Ты сделаешь это?

— А теперь, любимая, послушай, что я тебе скажу, — промолвил Малколм твердым голосом. — Никто не сможет помочь тебе, если ты сама себе не поможешь. Ты должна бороться с этой привычкой. Я не верю в наследственность, это все глупости. Мы будем бороться вместе, ты и я, но ты должна обещать мне, что сделаешь все, что от тебя зависит.

В течение трех недель они снова были счастливы. Нанна несколько успокоилась.

Малколму казалось, что она даже рада тому, что он взял на себя часть ее тревоги и этим немного облегчил то бремя, которое она несла одна.

Однажды Малколм был приглашен на юбилейный банкет в департамент по поводу двадцатипятилетия службы одного из сотрудников.

Ужин был лишь для сотрудников департамента, но после него был бал, куда приглашались жены и друзья.

Флоренс была немного огорчена, что Малколм не мог взять ее на ужин, но согласилась прийти на бал в обществе двух-трех друзей Малколма. Бал начинался в половине одиннадцатого.

Малколм в отличном настроении ушел из дома в половине восьмого, оставив Флоренс решать, в каком платье ей лучше пойти на бал — в белом или черном. Одно очень идет ей, но к другому больше подходят ее драгоценности.

Ужин был удачным, речи — короткими, остроумными и по делу, шампанское было отличным, а вручение подарка — очень трогательным.

В половине одиннадцатого взволнованный Малколм направился в бальный зал, куда уже начали съезжаться гости. Он пообещал двум-трем своим друзьям, что его очаровательная жена потанцует с ними.

Но Флоренс в зале не было, не было и тех, с кем она обещала приехать.

Малколм не особенно беспокоился, ибо знал неточность своих друзей и их привычку забывать о времени.

Но когда пробило одиннадцать, он начал испытывать тревогу. Когда часы пробили четверть двенадцатого, он заметил в толпе своих друзей, но Флоренс с ними не было. Однако их объяснение его успокоило.

— Ей очень жаль, что она опоздает, — пояснили друзья. — Мы великолепно поужинали в «Савое», но вдруг Флоренс порвала платье. Она вернулась домой, чтобы переодеться, и скоро будет здесь. Она не захотела, чтобы мы ее ждали, и сказала, что приедет сама.

— С ней все в порядке? — встревоженно спросил Малколм.

— О, конечно, — заверили его друзья. — Мы попросили водителя такси подождать ее и доставить сюда. Она скоро будет.

«Нанна поможет ей быстро переодеться, — успокоил себя Малколм и вдруг вспомнил, что дал Нанне билеты в театр. — Возможно, Нанна уже успела вернуться. Она, конечно же, взяла такси, чтобы быстрее быть дома».

В половине двенадцатого он не спускал глаз с двери, но тут его заставили пригласить на танец жену французского посланника.

Танец уже заканчивался, все хлопали оркестру, когда Малколм вдруг увидел, как в зал вошла Флоренс. Одного взгляда было достаточно, чтобы он похолодел и ледяная рука ужаса сжала его сердце.

Флоренс была пьяна, в этом не было никакого сомнения. Локоны в беспорядке падали на лоб, разорванное платье, которое она хотела сменить, все еще было на ней, и оторванный кусок подола неприлично тащился по полу.

Она стояла, оглядываясь вокруг мутным взором, а затем вдруг на весь зал крикнула:

— Малколм, дорогой...

Многие оглянулись на нее, а она почти бегом пересекла зал, обхватила руками Малколма и стала страстно его целовать.

Последовавшие десять минут были кошмаром. Малколм до сих пор краснел от пережитого позора, когда вспоминал об этом. Флоренс упорно не хотела уходить с бала и выражала свой протест громко и недовольно, пока вдруг не разрыдалась.

Малколм поспешил поскорее увезти ее, и первое, что он увидел, войдя в дом, была опустошенная наполовину бутылка коньяка на столе в столовой. Он понял, что Флоренс, вернувшись домой, даже не подумала подняться к себе в спальню, чтобы переодеться.

Нанна была уже дома, и они, не проронив ни слова, уложили Флоренс в постель.

Утром следующего дня Малколм сбивчиво объяснил своему начальнику, что у его жены была сильная простуда и ее поведение объясняется воздействием лекарств.

Это неубедительное объяснение было встречено с пониманием и сочувствием. Последнего было, пожалуй, слишком много, и Малколм понял, что это первый удар погребального колокола, предвещающего близкий конец его карьеры.


В том, что его, удобно устроившегося на диване спального вагона, мчал сейчас через ночь «Голубой экспресс», Малколм видел нечто символическое.

Слова «магия Лазурного берега» попались ему на глаза, когда он раскрыл рекламную страницу газеты. Эти слова возродили в нем тот остаток воображения, который он всегда подсознательно берег.

И на мгновение перед его мысленным взором возникли лазурное море, цветущие мимозы, высокое, в звездах небо, ленивый плеск волн, набегавших на золотую полоску песка.

Он понял в какой долгой — целых десять лет — дремоте пребывало его воображение.



Приехав в отель, он предоставил лакею распаковать чемоданы в своем просторном, с видом на море номере.

Пока тот ходил от чемодана к шкафу, развешивая и раскладывая вещи по своим местам, Малколм отдыхал в кресле, любуясь тем, как щедро светит солнце в окно.

Время от времени на хорошем французском он инструктировал слугу, куда лучше положить ту или иную вещь.

Малколм был педантично аккуратен, что свойственно привыкшим к одиночеству мужчинам. В их доме в Лондоне его спальня была образцом аккуратности и порядка.

Он не стал использовать в качестве спальни гардеробную, примыкавшую к спальне Флоренс. Она была отдана в распоряжение Нанны, чтобы та была поближе к хозяйке. Малколм выбрал большую, холодную комнату на другой стороне лестничной площадки и с каким-то садистским удовольствием обставил ее с суровостью монастырской кельи.

Лакей, закончив свою работу, поклонился и ушел. Но не успел он покинуть номер, как Малколм снова вызвал его и попросил немедленно заказать цветы.

Солнце и пейзаж за окном внезапно вызвали в нем страстное желание наполнить комнату цветами. Это было странной причудой, неким даже капризом, и сделай это кто-то другой, он бы сам позлословил над ним. Вскоре горничная внесла несколько ваз с золотистой мимозой и две большие вазы с благоухающей гвоздикой. И Малколм почувствовал какое-то необъяснимое удовольствие.

Щедрый солнечный свет, льющийся в окна, успокаивал, позволял расслабиться. Малколм долго лежал, закрыв глаза, но потом поднялся, снял с себя дорожную одежду, принял ванну и переоделся.

Вместе с пылью и копотью он смыл с себя, казалось, и кое-что из своего прошлого — ту неестественную сдержанность, которая, он чувствовал, словно тонкий слой чего-то чужеродного, уже дала трещину и начала разрушаться.

Малколм вышел из ванной, насвистывая, и когда час или полтора спустя лифт доставил его в холл, он успел уже наглядеться в зеркало на себя, помолодевшего.

Сезон только начинался, и приезжих в гостиной и баре отеля было немного.

Малколм окинул их оценивающим взглядом, не потому, что искал знакомые лица; просто к нему постепенно возвращались его прежние привычки.

Попивая коктейль с шампанским, он наблюдал за публикой.

Красивая, но уже увядшая женщина, которая, видимо, знавала лучшие дни, с равнодушным видом ждала, пока ее муж закончит просматривать газету и поведет ее на ленч. Загорелый юноша, сидевший в углу, наконец дождался юную американку, которая шумно извинялась за то, что опоздала на три четверти часа.

Все это теперь было интересно Малколму и забавляло его.

Он мысленно сочинял всяческие курьезные истории об этих людях, ставил их в ситуации, которые наверняка удивили бы их и даже обескуражили, узнай они об этом.

Поэтому Малколм вздрогнул от неожиданности, когда услышал голос рядом:

— Простите, сэр, не позволите ли заглянуть в вашу газету?

Повернувшись, Малколм увидел седовласого франтоватого мужчину, сидевшего в низком кожаном кресле.

У Малколма на коленях лежал вчерашний номер «Таймс», который он купил, покидая Париж.

— Разумеется, — сказал он, передавая газету соседу. — Но она вчерашняя.

— Это не имеет значения, — последовал ответ. — Мы здесь тоже получаем газеты на следующий день, но сегодня утром их не доставили, а мне не терпится узнать, когда состоится праздничный ужин нашего полка. Я всегда высылаю им телеграмму.

Малколм что-то буркнул, изображая интерес.

— Наш полк из Западного Сомерсета, — продолжал новый знакомый. — Возможно, вы с ним встречались на фронтах, впрочем, вы тогда были еще слишком молоды.

— Нет, я тоже был на войне, — сказал Малколм. — Благодарю за комплимент.

Его собеседник пробежал колонку объявлений таким безразличным взглядом, что Малколм сразу понял — газета была лишь предлогом для знакомства.

Он и сам был не прочь поболтать с кем-нибудь. Поэтому вместо высокомерной холодности и односложных ответов, которые, он знал, быстро гасят словоохотливость собеседника, Малколм приветливо улыбнулся.

— Где воевали? — сразу же последовал вопрос. Когда же Малколм ответил, что на Сомме, то услышал громкий и радостный вопль. Оказывается, его собеседник находился всего в сорока милях от их фронта, правее по реке Сомме. Это едва ли могло стать поводом для столь бурного проявления чувств, но Малколм понял: деваться некуда, сам выбрал собеседника, теперь терпи и не жалуйся.

— Хотите выпить? — предложил он.

По тому, как охотно было принято его предложение, он еще раз убедился в том, что не ошибся — газета «Таймс» была не более чем поводом.

— В таком случае следует представиться. Меня зовут Флетчер, вышел в отставку в чине подполковника. Правда, мои друзья предпочитают называть меня полковником. Но это так, скорее кличка, чем мой чин.

— Уортингтон, — в свою очередь, отрекомендовался Малколм.

— Кажется, вы только что приехали? — расхрабрившись, спросил полковник. — Вы здесь остановились?

И услышав утвердительный ответ, явно остался доволен.

Какое-то время они продолжали беседовать. Полковник старался как можно больше узнать о Малколме, но не очень преуспел в этом и в конце концов сказал:

— Вы должны познакомиться с моей дочерью. Она очень привлекательная юная особа, не смотрите, что это говорю вам я, ее отец. Весьма нелегкая это задача сопровождать молодых и жаждущих развлечений, поверьте мне.

«Кажется, у полковника на меня определенные виды, — подумал Малколм. — Любопытно, какова его цель: брак или деньги?»

И все же его скорее забавляла создавшаяся ситуация. Даже если его предположения не оправдаются, интересовало уже то, что он смог стать объектом чьих-то планов.

Малколм повнимательнее пригляделся к полковнику: мешки под водянистыми бегающими глазами, безвольный рот, аккуратно подстриженные военные усики и низкий, словно срезанный лоб.

«Не умен, — подумал Малколм, — и недостаточно хитер, чтобы стать мошенником. Пьет и не способен где-либо служить. И тем не менее — джентльмен».

Не укрылись от него и изрядно потертый костюм, и заискивающие манеры, желание во что бы то ни стало понравиться, произвести хорошее впечатление.

«Господи, что за жизнь у бедняги, — внезапно пожалел его Малколм. — Постоянно околачиваться в барах, среди богатых космополитов, получать пинки и каждый раз надеяться — авось повезет».

Жалость и сострадание побудили его еще раз заказать напитки, несмотря на слабые протесты полковника.

— Вы слишком добры, право, — неуверенно бормотал тот. — Вы слишком добры.

Именно в один из таких моментов дверь отворилась, и в гостиную вошла девушка.

— А вот и моя дочь! — радостно воскликнул полковник.

Подняв голову, Малколм встретился взглядом с самой красивой девушкой, какую он когда-либо видел.

В последние годы он редко бывал в обществе женщин и почти всех их считал непривлекательными. Но Марсия Флетчер по самым высоким стандартам была красавицей.

Высокая — почти одного с ним роста, решил Малколм, с голубыми, как море за окном, глазами и настоящими льняными волосами. И разумеется, бледная. Это был естественный цвет ее кожи. Очевидно, она не собиралась прибегать к румянам. На бледном лице выделялись необычайно алые губы. Их яркость подчеркивали красный кожаный пояс и узкая плоская красная сумочка, которую она прижимала к себе локтем. Здороваясь, девушка протянула Малколму бледную руку. Сев за их столик, она попросила заказать ей коктейль с шампанским.

Держалась она спокойно, но чувствовалось, что ей скучно и совершенно не интересны отцовская болтовня и шумные приветствия знакомых у бара.

Внешность ее поразила Малколма настолько, что он мог лишь молча смотреть на нее, едва слыша, как полковник сбивчиво и бестолково представляет его дочери.

— Это первый визит мистера Уортингтона в Канны, — закончил он.

— Вы найдете этот город весьма скучным, — спокойно заметила девушка.

Это были ее первые слова. Голос у нее оказался неожиданно низким и чуть хрипловатым, словно она устала от бесконечных вечеринок.

— Я не за весельем сюда приехал, — ответил Малколм и вдруг засомневался в собственной искренности.

Он действительно приехал сюда без какой-либо особой цели, а всего лишь потому, что это место первым пришло ему на ум.

— О, не успеете опомниться, как вас уже охватит волнение, которым заражаются все возле столов казино, — добродушно заметил полковник.

— Не думаю, я по натуре человек осмотрительный, — ответил на это Малколм.

Марсию, казалось, совершенно не интересовал их разговор. Она медленно потягивала коктейль, глядя куда-то мимо них. Ее голубые глаза ничего не выражали. При этом уголки рта были опущены, что делало ее похожей на печальную богиню. Так могла выглядеть Юнона, глядящая с Олимпа на мир внизу.

— Мы должны показать мистеру Уортингтону, какими развлечениями богаты Канны, — с победоносным видом заявил полковник, обращаясь к дочери. — Через неделю или чуть больше все здесь изменится. Каждый день в Канны приезжает все больше гостей. Я слышал, что в Монте-Карло казино переполнены. Возможно, и ваши друзья пожалуют сюда, не так ли?

— Я никого не жду, — ответил Малколм и понял, что полковник задает наводящие вопросы.

— В таком случае вы проведете ваш отпуск в полном одиночестве, — заключил полковник, но в голосе его было больше скрытой радости, чем сочувствия.

— Возможно, мистеру Уортингтону нравится одиночество, — медленно проговорила Марсия. — Не все, как ты, папа, счастливы в толпе.

Говоря это, она прямо смотрела на отца, и Малколм был поражен той неприязнью, какую выражало ее лицо. Он внезапно почувствовал симпатию к этой красивой девушке, попавшей в сложное положение.

В свое время Малколм немало поездил по европейским курортам и знал тип людей, подобных полковнику. Они постоянно толкаются в холлах дорогих отелей в надежде завязать знакомство, а затем и составить компанию богатым джентльменам и одиноким леди. Таким образом им удается поразвлечься за чужой счет, насколько это позволяет краткость пребывания богатых людей на курорте.

Бывает, что кому-то из них и повезет, но чаще им приходится довольствоваться подачкой в виде коктейля. Эти люди назойливы, как москиты, и избавиться от них столь же трудно.

Малколм не сомневался, что Флетчер служил в том полку, который он назвал. Тогда, очевидно, он получает пенсию и имеет пару сотен фунтов личного дохода в месяц. Вполне мог бы снять часть виллы в Англии, где-нибудь в Бексхилле или другом менее фешенебельном курорте на побережье. Но там никто бы не знал его. Единственным развлечением были бы редкие чаепития у викария или незатейливый ужин у соседа, в кармане которого так же пусто.

Заморский курорт повышал шанс на встречи, знакомства и, возможно, даже дружбу с теми, кто дома не удостоил бы его и взглядом.

Здесь в самом воздухе было нечто будоражащее и даже авантюрное; казалось, стоит завернуть за угол — и произойдет желанная встреча с судьбой. Все, кто приезжал сюда, теряя голову бросались искать удачу за игорными столами, швыряли огромные деньги на ветер.

Флетчер верил в свой шанс, в то, что рано или поздно фортуна улыбнется ему. Ведь у него в руках был козырь — красавица дочь.

Глава 2

Малколм с циничной беспринципностью стал даже получать удовольствие от ситуации, которую сам же создал, идя на дружеские отношения с полковником.

Редко когда, спустившись в холл отеля, он не находил его там, а полковник искал любого случая, чтобы встретиться с ним.

Он был инициатором посещения различных весьма оригинальных ресторанчиков, где можно позавтракать в полдень и отдохнуть от ресторанной роскоши отеля.

Полковник, разумеется, не преминул предложить Малколму попытать счастья в казино и искренне сокрушался, когда лопатка крупье смахнула с зеленого сукна несколько сотен франков, которые, как и ожидалось, Малколм проиграл.

Лишь одно обстоятельство нарушало планы полковника — поведение его дочери Марсии.

Частые упоминания о дочери не вызывали у Малколма сомнений в том, что полковник намерен пойти на все, лишь бы Малколм увлекся белокурой Венерой.

Но Марсия ломала все планы отца и не оправдывала ожиданий Малколма. Более того, ему казалось, что она недолюбливает его.

По мере их встреч ее раздражение скорее усиливалось, чем уменьшалось. Она не делала попыток привлечь к себе его внимание и часто просто молчала, предоставляя отцу вести беседу.

В конце концов полковнику пришлось изменить тактику. Затеяв встречу за чашкой кофе или пригласив Малколма на коктейль после ужина, он под любым предлогом оставлял их одних.

Но поведение Марсии и в этих случаях не менялось.

Красивая и невозмутимо спокойная, она отвечала на вопросы Малколма своим низким, глубоким, лишенным эмоций голосом, не проявляя никакого интереса к сближению. Марсия оставалась такой же, какой была в их первую встречу.

Спустя какое-то время Малколм почувствовал, что поведение девушки задевает его мужское самолюбие.

«Черт побери, — думал он. — Что на уме у этой девицы?»

И тут вдруг вспомнил, сколь банальными были мнения, которые она высказывала, или замечания по поводу чего-то, чему оба они оказывались свидетелями.

Похоже, эта девушка не умеет читать, писать и, судя по всему, думать. Он начал уже верить, что прелестное личико и изящная фигурка — всего лишь красивая оболочка, за которой — пустота.

Что ж, этого следовало ожидать. Недаром существует убеждение, что красивая женщина чаще всего глупа. Он слышал это еще мальчишкой.

Вскоре он стал замечать, как холодны и неприветливы к полковнику завсегдатаи гостиной отеля. У таких, как он, обычно бывает много знакомых и нет друзей.

Марсия, напротив, была очень популярна. Ее всегда окружало общество каких-то мужчин непонятного вида. Но она не проявляла к ним никакого интереса, и вечерами, появившись в казино и останавливаясь перемолвиться со знакомыми, она вскоре присоединялась к отцу, а значит, и к Малколму.

В одном Малколм был уверен — особой любви между отцом и дочерью не было.

Он видел, что поведение дочери приводит в отчаяние отца, а та, в свою очередь, не скрывала своей антипатии к отцу и не собиралась, по возможности, менять свое поведение.

Стоило полковнику сказать Малколму, что Марсия прекрасно танцует, как она тут же, сославшись на усталость, заявляла, что танцевать больше не намерена.

Она отказывалась играть с ним в теннис до тех пор, пока полковник не нашел молодую пару, которая нуждалась в партнерах.

Без особой радости Марсия вынуждена была стать четвертой. Когда после ленча они встретились на теннисном корте, Малколм был поражен происшедшей в ней переменой. Выйдя на корт, Марсия, казалось, забыла обо всем.

Играла она хорошо, у нее был сильный удар слева, что редко удается женщинам. В короткой складчатой юбочке она двигалась по корту с живостью, так противоречившей ее обычной апатии.

Марсия была партнером Малколма в двух сетах. Оба сета они выиграли. Уставшие, побросав ракетки, они вдруг весело и непринужденно рассмеялись.

— Отличная игра, партнер, — похвалил ее Малколм. — Право, отличная.

Малколм понимал, что победа досталась им благодаря игре Марсии, ибо он, когда-то неплохо игравший в теннис, за последние годы потерял спортивную форму и нередко допускал неточные удары.

— Великолепно! Спасибо, — поблагодарили их партнеры. — Вы позволите нам завтра попробовать взять реванш?

Марсия ответила не сразу, и Малколм опередил ее:

— Пожалуйста, соглашайтесь. Вы не представляете, как много это дало мне сегодня.

Марсия какое-то время смотрела на него серьезным задумчивым взглядом и наконец сказала:

— Хорошо, но сыграем до ленча. Это более подходящее время для игры.

Впервые с ними не было полковника, а значит, и не было неприятного чувства, что все это подстроено им. Поэтому, когда они после игры покидали корт, Малколм отважился пригласить Марсию выпить чашку чаю в баре.

Ее мгновенное согласие не могло не удивить его, ибо он привык к ее постоянным отказам на все предложения, исходившие от него или от отца.

Усевшись в глубокие мягкие кресла бара, они стали ждать, когда принесут чай.

— Сигарету? — спросил Малколм, но Марсия отрицательно покачала головой.

— Я не курю, — ответила она.

— Но это так несовременно, не правда ли? — заметил Малколм.

Марсия пожала плечами.

Здесь, вне корта, ее оживление постепенно угасало. Малколм почти в смятении ждал, как на лице ее вот-вот снова, как маска, появится прежнее недовольное выражение и печально опустятся уголки алых губ.

— Вам нравятся Канны? — спросил он.

— Я ненавижу это место, — ответила она.

В ее голосе было столько гневного презрения, что он испугался; не прежняя скука, а скорее горечь и откровенная ненависть.

— Зачем же вы здесь? — не мог не спросить он.

Марсия улыбнулась с горькой иронией и, словно то был глупый вопрос ребенка, ничего не ответила.

Малколм чувствовал, что она могла бы о многом ему рассказать, если бы решилась. Интуиция не обманывала его. Что же скрывалось за этой прелестной внешностью?

Странно, но Марсия как женщина совсем не привлекала его.

Она и ее отец интересовали его лишь постольку, поскольку способны были отвлечь хоть на время от тяжелых мыслей, а он в этом очень нуждался. Но как мужчина он оставался равнодушным.

Марсия была, бесспорно, очень красива, так красива, что он невольно любовался ею. Но равнодушие ко всему вокруг словно заключило ее в ледяную оболочку.

Она держалась надменно и отстраненно. Он не мог приблизиться к ней с тем, чтобы узнать, состоит ли она, образно говоря, из живой плоти и крови.

В их отношениях есть что-то абсурдное, внезапно подумал Малколм — ведь и он тоже тщательно старался ничем себя здесь не выдать.

Ни полковник, ни его дочь так и не узнали, женат ли он или холост, а возможно, даже вдовец. Без гроша ли он в кармане или миллионер.

Если Марсия очень мало знала о нем, то и он почти ничего не знал о ней, кроме того, что она очень красива.

Малколм провел в ее обществе почти три дня, а знал о ней не больше, чем о любой девушке, сидящей напротив него в вагоне метро.

В голову внезапно пришла дикая идея рассказать ей о себе, чтобы попробовать хоть как-то изменить выражение ее голубых глаз.

Он подозревал, что она тоже контролирует себя и свои настроения, держась настороженно, недоверчиво и почти враждебно.

«Мы не отдаем себе отчет в том, как сильна в нас недоверчивость», — печально подумал Малколм.

Интересно, знает ли Марсия, как недоверчиво относится он к тому вниманию, какое оказывает ему ее отец. Это возникло с первых минут их знакомства, хотя оба делали вид, что ничего такого не замечают.

Поддавшись неожиданному порыву, удивившему его самого, Малколм вдруг сказал:

— Я надеюсь, что не кажусь вам скучным собеседником, хотя боюсь, что это именно так. Вот уже много лет, как я забыл, что такое радость, да и не стремился познать ее. Моя жена была долго и тяжело больна. Она умерла совсем недавно.

Он ждал, что ответит Марсия, искал на ее лице положенного в таких случаях сочувствия, но она неожиданно спросила:

— Вы несчастливы?

Удивленный, он не стал лукавить.

— Нет, — ответил он, но поскольку она молчала, сам задал вопрос: — Почему вы спросили об этом?

— Потому, что вы не похожи на несчастного человека, — ответила девушка. — Только...

Она умолкла, подыскивая слова.

— Только что? — не выдержал Малколм.

Его не на шутку заинтересовало, что она думает о нем, как, пожалуй, всякого, кто пожелал бы узнать чужое о себе мнение, но, помимо этого, любопытно было выяснить, насколько проницательна в своих суждениях эта странная девушка.

— Мне трудно сказать, — задумчиво произнесла Марсия. — Трудно определить, каким вы мне кажетесь...

Она нахмурила брови, пытаясь сосредоточиться, и посмотрела на него оценивающим взглядом. Его вопрос ничуть не смутил ее.

— Попытайтесь, — подбодрил ее Малколм. — Я хочу знать.

— Вы мрачны, — наконец сказала она. — Мрачны и многое испытали, если вы правильно поймете меня. Вам словно нанесли сильный удар, который оставил свой след. В вас чувствуется даже какой-то вызов, будто вы хотите доказать, что все это не совсем так.

Малколм с удивлением повернулся к ней. Итак, она все же наблюдательна. За непроницаемой надменной маской прячется способность размышлять! Ему вдруг стало боязно признаться себе в том, что нарисованный ею портрет, в сущности, верен.

— Не очень приятная характеристика, — только и смог сказать он, и самому стало стыдно за банальность своего ответа.

Марсия потянулась за одним из неаппетитных на вид пирожных, которые подали к чаю.

— Я полагаю, вы хотели услышать правду, — спокойно ответила она.

Переодеваясь к ужину, Малколм продолжал размышлять над ее словами.

«Вот как! Значит, я мрачен и потрепан жизнью». Что ж, это напрямик относится к нему.

И все же «мрачный» — слишком суровая оценка, он не хотел смириться с нею.

Быть грустным — это вполне нормальное состояние для человека. Но все в нем решительно восстало против определения «мрачный».


Марсия нашла отца в грязноватой гостиной пансионата с ворохом бумаг на коленях. Вид у него был расстроенный.

Она сразу догадалась, что отец просматривал счета за месяц. Зная, каким раздраженным он бывает в такие моменты, она хотела пройти мимо, но ей это не удалось.

— Итак? — резко остановил ее отец.

Марсия прекрасно знала, что он хотел этим сказать, но прикинулась непонятливой.

— Что? — невинно спросила она.

— Как идут дела? Есть какой-нибудь сдвиг? — спросил он.

— Право, папа! — воскликнула Марсия. — Неужели ты серьезно веришь в успех твоих махинаций? Я уже сказала тебе вчера, что не буду принимать в них участия, и слово свое сдержу.

— Посмотри на это, детка! — патетически произнес полковник, размахивая счетами. — Только посмотри, а потом уже говори, что мои махинации, как ты изволила это назвать, нелепы и неосуществимы.

— Но, папа, это повторяется каждый месяц! — в сердцах воскликнула Марсия. — И мамин чек пришел сегодня утром, как всегда, аккуратно.

— Это капля в море! — сердился полковник. — Мы по уши в долгах, и ты это знаешь не хуже меня. Жить так дальше невозможно.

— Что ж, — устало промолвила Марсия, явно привыкшая к такого рода сценам. — В таком случае мы должны вернуться в Лондон, где я найду работу. Мы поселимся в дешевых комнатах, где нас не будут так обсчитывать, как здесь, и тогда не придется терпеть ежемесячных унижений с оплатой счетов.

— Если ты считаешь, что жизнь в Лондоне дешевле жизни в Каннах, то глубоко заблуждаешься, — резко возразил полковник. — Я жил в Лондоне и знаю, чего это стоит.

— И еще, папа, — с горечью произнесла Марсия, — признайся, что тебе по душе такая жизнь и ты не собираешься ее менять.

— Здесь я хотя бы встречаюсь с приличными людьми, — оправдывался полковник. — Не думал, что ты будешь упрекать меня в этом.

— Но, папа, если бы я работала, у нас было бы больше денег, как ты этого не понимаешь? И ты смог бы стать, как когда-то, членом приличного клуба.

— Эта идея никуда не годится, — тоном, не допускающим возражения, сказал полковник. — Это мой категорический ответ тебе.

Отец попытался было удержать Марсию, но она, сделав вид, будто не слышит его, взбежала по узкой лестнице к себе в спальню.

Маленькая и неуютная, эта спальня, со стенами, выкрашенными в серый цвет, который предпочитали французы, выходила окнами на один из переулков. За задворками вдали виднелось море.

Лишь в этой комнатке Марсия находила уединение, могла расслабиться и стать самой собой.

Она заперла дверь, села на кровать и устало провела рукой по глазам и лбу.

Как изнурили ее эти попреки и сцены! К тому же совершенно бессмысленные.

Всю свою жизнь Марсия жила в атмосфере препирательств и ссор.

Когда она была ребенком, распри между отцом и матерью происходили в ее присутствии. Первое, что она запомнила в детстве о своих родителях, были горькие слова упреков, громкие голоса и раскрасневшиеся, гневные лица. Кончалось это обычно тем, что голос матери прерывался и переходил в бурные рыдания, за которыми следовали еще более яростные упреки.

Марсия никогда не могла привыкнуть к гневным тирадам отца. То он сетовал на судьбу, то на отсутствие денег, а теперь еще укорял родную дочь в том, что она не желает поддержать его планы избавления от нищеты.

Глэдис Флетчер, мать Марсии, вскоре после того, как они поселились на юге Франции, встретила богатого латиноамериканца. Он был вдовец, имел двух взрослых сыновей, живших в Аргентине.

Человек этот увлекся Глэдис, а она, скрыв свой возраст, постаралась, чтобы он не узнал о существовании Марсии.

Глэдис, как могла, наскребла нужную сумму и отправила дочь завершать учебу в Грассе. В один прекрасный день латиноамериканский миллионер сделал ей предложение, и Глэдис тут же уведомила директрису школы, что Марсия останется в школе лишь до конца семестра.

Генри Флетчер, как она и ожидала, не стал возражать против развода. Глэдис уговорила будущего мужа погасить все долги Генри, а это была немалая сумма, почти в тысячу фунтов, которую ему самому никогда бы не достать. Кроме того, она составила с ним необычный контракт.

Глэдис очень любила дочь. Ревность к ее красоте не омрачала этого чувства. Однако она прекрасно понимала невозможность их встреч в будущем, а потому хотела оградить себя от дочерней привязанности и любви.

«Что, если Марсия будет настаивать на том, чтобы поехать со мной и жить у меня?» — с опасением думала Глэдис.

Поэтому в условия контракта входил пункт: если Марсия останется с отцом, Глэдис обязуется присылать им пять фунтов в неделю. В случае замужества Марсии эта сумма будет высылаться Генри в его личное пользование.

Глэдис дала ясно понять, что, если Марсия оставит отца и пожелает жить отдельно или же расстанется с ним по любой другой причине, кроме замужества, денег она, Глэдис, высылать не будет.

После нескольких лет брака с Генри Глэдис хорошо изучила своего первого мужа. Она знала о его жалкой пенсии, ничтожных и случайных доходах и о том, что он не способен хорошо зарабатывать своим трудом. Подобным соглашением она прочно обезопасила себя и вместе с тем успокоила свою совесть.

Генри же согласился, ибо иного выхода у него не было.

Латиноамериканец позаботился об юридическом оформлении развода, и вскоре миссис Флетчер покинула Ривьеру, а также мужа и дочь, связанных теперь накрепко золотой цепью из еженедельно получаемых пяти фунтов.


Как все одинокие и заброшенные дети, Марсия с раннего детства научилась быть самостоятельной. В войну, когда отец был в армии, мать устроила ее на полный пансион на одну из ферм в Сомерсете. Здесь Марсия была счастлива, пока не пришлось вернуться к родителям.

Бывали периоды, когда ее отправляли в школы-интернаты, но каникулы она обычно проводила не дома, а на ферме.

Лишь тишина и покой в маленьком фермерском домике стали для нее какой-то опорой в жизни, ибо здесь был ее настоящий дом.

Она любила старого фермера, его медленную спокойную речь и искреннюю любовь к каждой живой твари, любила его хлопотливую и ворчливую, но при этом добрейшую жену.

Они тоже полюбили поселившуюся у них одинокую девочку, и вскоре она заняла в их сердцах место родной дочери.

В школе она прошла суровое испытание одиночеством, впервые попав в общество своих однолеток, и вскоре поняла, насколько чуждой была им со своими мыслями и чувствами.

Позднее, однако, она нашла себе друзей и даже научилась получать удовольствие от общения со сверстниками. Но все же всегда радовалась окончанию занятий, каникулам и возможности уехать на ферму, к тем, кто был ей ближе родных отца и матери.

Когда же Глэдис совсем забрала ее домой, Марсия почувствовала себя посаженной в клетку. Она месяцами оставалась молчаливой, и ее не радовали никакие предложения и планы ее матери.

Но со свойственной юности податливостью она постепенно привыкала к новой жизни, окружению и интересам.

Для таких людей, как Глэдис и Генри, было типичным не замечать, как благосклонна к ним судьба, пославшая дочь, которая почти не доставляла им хлопот.

Всю жизнь Марсию окружали люди, слишком занятые, чтобы уделять ей внимание. Старики фермеры любили ее, но им некогда было интересоваться, о чем думает и чем занимается попавшее к ним малое дитя.

Поэтому Марсия с малолетства привыкла к одиночеству, и когда Генри и Глэдис уходили вместе или порознь, каждый в поисках своих развлечений, она сидела у камина с книгой, чувствуя себя так же уютно, как в годы раннего детства на ферме в стоге сена.

Когда Глэдис навсегда покинула дом, для Марсии это не стало большой неожиданностью.

Отец стыдливо объяснил ей суть финансового соглашения, предложенного ее матерью, и высказал мнение, что им лучше остаться во Франции.

— Разве тебе не кажется, папа, что хорошо бы вернуться в Англию, — робко предложила Марсия. — Мы могли бы жить в деревне, где жизнь намного дешевле. Я бы вела хозяйство, мы скопили бы немного денег, завели птицеферму или занялись коневодством.

— Хуже придумать нельзя, Марсия, — решительно воспротивился полковник. — Не говоря уже о том, что зима в Англии катастрофически отразится на моем здоровье.

Марсия вздохнула. Начиная разговор, она заранее знала, что из этого ничего не получится. Да пожалуй, и сама не представляла себе, чтобы отец работал на ферме или тихо коротал дни в деревенском коттедже.

Она же продолжала скучать по запаху сохнущего на солнце сена, по мычанию коров и бодрящим морозным утрам.

Марсия устала от яркого солнца и ленивой расслабляющей атмосферы Лазурного берега.

Ей хотелось ощутить капли дождя на своем лице, холодный обжигающий морской ветер и, проснувшись утром, увидеть белый покров снега за окном и знать, что вода для умывания, оставленная в тазу на крыльце, покрылась тонкой корочкой льда.

Она привыкла к холоду, как привыкла к прочим трудностям жизни, и терпеть не могла расслабляющей роскоши южных курортов.

Пансион, где они с отцом поселились, человек из окружения ее матери едва ли счел бы комфортабельным и еще менее того — роскошным. Марсии он казался не только жарким и душным, но и безвкусным, претенциозным.

Она тосковала по чистым оштукатуренным стенам своей спаленки на ферме, темным балкам потолка, ветру — он дул прямо в окна и приносил соленый запах настоящего моря. Не такого, как Средиземное, голубое, мелководное, оно не вселяло ни бодрости, ни энергии, в нем не было мощи и величия океанских вод, омывающих берега Англии.

Однако, сознавая всю бесполезность протестов, Марсия отмалчивалась с привычной апатией и соглашалась с многочисленными предложениями отца, как им жить дальше.

Со временем Генри Флетчер привязался к дочери, как к чему-то удобному и успокоительному. Хорошо жить с человеком, который ни в чем тебя не упрекает и не напоминает тебе о твоих недостатках.

В то же время ему не нравилась молчаливость Марсии, ее способность уходить в свои мысли, когда она отдалялась от всех, даже от него.

Генри, как это свойственно многим англичанам, страшился тишины. Это было что-то непонятное, от него независящее, к чему он не мог быть причастен.

Он любил беседу ради беседы, оригинальностью мысли не блистал и страшно пугался, когда между ним и собеседником в разговоре возникала пауза.

Прожив год с отцом, Марсия начала замечать в нем странное беспокойство.

А вскоре поняла и его причину. Генри постепенно пришел к твердому выводу, что Марсии неплохо бы выйти замуж.

Он не собирался просто сбыть с рук свою дочь, но ему время от времени виделись прекрасные картины холостяцкой жизни, полной свободы: иди, куда хочешь, знакомься, с кем хочешь, в вечно меняющейся толпе, которая наводняет Лазурный берег.

У Генри до известной степени еще сохранилась совесть, и он не принимал приглашений, если они исключали присутствие его дочери, — с чем, кстати, никогда не считалась мать Марсии.

Мысль о том, что Марсия с удовольствием осталась бы дома одна, никогда не приходила ему в голову. Роль сопровождающего сильно обременяла полковника. Поэтому он не раз подумывал о том, что недурно было бы познакомиться с какой-нибудь веселой сорокалетней вдовушкой. Но присутствие Марсии усложняло эту задачу.

Разведенный и свободный, он рассчитывал рано или поздно снова жениться, но на сей раз на женщине с деньгами.

Но интуитивно, не особенно напрягая воображение, представлял себе, как те женщины, которые привлекают его и могут согласиться на брак с ним, воспримут такую падчерицу, как Марсия.

Невольно, вопреки самому себе, он вынужден был признать, что его единственное дитя — натура тонкая и сложная. Он не смог бы выразить это словами, но понимание этого тревожило его, ибо подспудно не сулило спокойствия и удобств в их совместной жизни.

У Марсии же мысль о замужестве как спасительном выходе для нее и для отца вызвала протест и страх. Шло время, и она все больше убеждалась в том, что мать ее поступила мудро, решив, что ей следует жить вместе с отцом.

Разлучить их может лишь обручальное кольцо Марсии, но от этой мысли ее всякий раз пробирала дрожь. Она мало встречала в своей жизни мужчин, но те, с кем довелось ей познакомиться на Ривьере, вызывали в ней скорее чувство отвращения; в то же время общество молодых людей, неотесанных и грубоватых, бедно одетых, с плохими манерами, было ей в равной степени неприятно.

Марсии было восемнадцать, когда мать ушла от отца. Глэдис Флетчер, оставляя дочь, не подозревала, в какой ненависти к браку выросло ее дитя. Сама мысль о том, что она тоже должна искать спасение в браке, что ее освобождение от отца и возможность покинуть Ривьеру зависят от какого-то неизвестного мужчины, была ненавистна Марсии.

Она мечтала о прекрасном принце, которого полюбит и который тоже будет нежно любить ее. Но почему-то он представлялся ей на фоне серого туманного неба, в теплом твидовом костюме, спасающем английского джентльмена от капризов родного климата. Ее принцу не было места ни среди белофланелевой праздной толпы на Ривьере, ни среди полуголых законодателей моды на теннисных кортах, ни среди игроков в мяч на пляже.

Чем больше она узнавала такой тип мужчин, тем невероятнее и ужаснее казалась ей мысль о браке и тем упорнее ее отец напоминал ей, что пришла пора найти себе мужа.


Малколм убеждался в том, что самочувствие его с каждым днем улучшается. К нему снова вернулся нормальный сон. Однако временами он все еще просыпался среди ночи, слыша, как зовет его больная Флоренс, и порывался помочь ей. Но и эти кошмары постепенно уходили, и по утрам он просыпался отдохнувшим и в хорошем настроении, чего не испытывал так давно.

Наконец он решил, что пора держаться более естественно и свободно, приобрести друзей, встречаться и беседовать с интересными людьми. Новые впечатления и знакомства помогут ему снова стать общительным и светским человеком, как все, кто окружает его здесь.

Не имея других знакомых и друзей на Ривьере, кроме полковника и его дочери, и будучи слишком сдержанным, чтобы знакомиться самому, он начал заводить разговоры с прислугой отеля.

Это было нетрудно, ибо какой француз откажется поговорить о себе и своей семье, похвалиться красавицей женой или любовницей, а уж если речь заходит о детях, он способен замучить длинными рассказами о постигших их болезнях и несчастных случаях.

Не прошло и нескольких дней, как Малколм знал почти все о семьях слуги отеля, бармена и старшего лакея по этажу, который оказался наиболее интересным собеседником из всех.

До войны Пьер жил несколько лет в Англии. Он попал туда еще мальчишкой; был на побегушках при кухне в отеле «Савой». Это считалось обязательной школой для всех будущих официантов в Европе.

Он воевал за свою родину в альпийском батальоне, а позднее какое-то время был слугой у английского джентльмена, жившего за границей.

Пьер свободно изъяснялся на английском, обогащая его междометиями и идиомами из родного языка.

Это был забавный, веселый человек: по утрам он входил в номер с неизменной улыбкой на лице, каждый раз приветствуя Малколма так, словно был несказанно рад снова видеть его, и с особым тщанием заботился о выборе меню для завтрака.

Он доверительно сообщил Малколму, что единственное его увлечение — охота. Все, что ему удается сберечь за год, он тратит на то, чтобы провести отпуск в родном Эксе, наслаждаясь любимым видом «спорта», как он это называл.

Его жена и маленький сын, в котором он души не чаял, жили с ним в Каннах, но в настоящее время мальчик приболел, и его отправили к деду в горы в надежде, что свежий воздух принесет ему пользу.

— Он слабенький, мой малыш, — рассказывал Пьер. — Не в меня пошел. Я всегда был крепышом. В батальоне вначале подшучивали над тем, что я хвастаюсь своей силой, но я знал приемы бокса и мог постоять за себя. О, месье, очень скоро они все стали со мной очень вежливы, чертовски вежливы. Будьте уверены.

Малколм рассмеялся.

— Надеюсь, ваш сын вскоре все наверстает и будет похожим на отца, — сказал он шутливо. — Для таких малышей, как он, это, должно быть, обычная болезненность.

Но несколько дней спустя Пьер появился у Малколма в номере без широкой улыбки и веселого приветствия.

— Что случилось? — спросил Малколм, пока Пьер без привычных веселых комментариев старательно записывал заказ на завтрак.

— О, месье, плохие новости, очень плохие, — печально пояснил он, сложив свои большие ладони словно для молитвы и изобразив неутешное горе. — Маленький Жан, мой сыночек заболел. Сегодня утром я получил письмо от жены, она так беспокоится. Просто не знаю, что делать. Меня, увы, не отпустят, чтобы съездить к ним.

— Но это же нелепо! — воскликнул Малколм. — Ведь можно же договориться, чтобы вам дали свободный день.

— Нет, нет, месье, это невозможно, — грустно сказал Пьер. — Мой свободный день — воскресенье. Это очень неудобно, но у нас никто не имеет права менять дни. Вы уж простите меня, месье, что я занимаю вас подобными разговорами, но вы всегда были так добры. Я пойду, пожалуй, закажу на кухне ваш завтрак.

Когда слуга ушел, Малколм, встав с постели, накинул халат, сунул ноги в шлепанцы и, удобно устроившись в кресле, развернул газету «Дейли мейл-континентал».

Но что-то мешало ему сосредоточиться на чтении. Вместо газетной страницы он видел перед собой расстроенное лицо Пьера и его печальные глаза.

«Бедняга, — думал Малколм. — Как бы хотелось помочь ему».

И вдруг его осенило. Сняв телефонную трубку, он позвонил управляющему отеля и попросил его прислать кого-нибудь из администрации.

В оставшиеся несколько минут Малколм быстро все обдумал и, когда в номер вошел вежливый молодой человек во фраке и осведомился, чего месье желает, Малколм изложил ему свою просьбу:

— Видите ли, я решил совершить сегодня автомобильную прогулку в горы. Для этого мне понадобится корзина с едой на три или четыре персоны. Я, разумеется, не собираюсь сам распаковывать еду и прочее, поэтому хотелось бы взять с собой лакея.

— Прекрасно, месье, — ответил клерк. — Я сейчас же распоряжусь.

— Одну минуту, — задержал его Малколм. — Будет лучше, если я возьму с собой человека с этого этажа. Он знает английский.

Клерк призадумался.

— Я попробую это организовать, — несколько неуверенно ответил он.

— Это меня вполне бы устроило, — быстро закончил Малколм. — Мы выезжаем в одиннадцать.

— Хорошо, месье, — сдался клерк.

Через несколько минут зазвонил телефон и ему было доложено, что автомобиль заказан, если он пожелает завтракать, то завтрак будет подан в номер, и сопровождать его будет лакей с его этажа.

Когда появился Пьер с завтраком, Малколм с удовольствием сообщил ему приятную новость. Реакция была неестественно бурной, какое-то мгновение Малколм опасался, что Пьер бросится целовать его.

Но тот благоразумно сдержал свои эмоции и ограничился лишь горячими заверениями, что готов жизнью заплатить за такую добрую услугу.

— А теперь надо заказать еду для пикника, — остановил его Малколм. — Угостим и шофера, чтобы ничего не пропало.

Через час они тронулись в путь. Пьер сидел рядом с шофером и указывал дорогу.

Как только они проехали набережную, дорога пошла в гору, петляя между пальмами, и при каждом повороте открывался новый вид на побережье.

Они поднимались все выше, пока наконец не увидели вдали белоснежные вершины Альп на фоне ослепительно голубого, без единого облачка неба.

Цвела мимоза, и стены вилл были увиты пурпурной бугенвиллей.

Они поднимались в гору часа два, прежде чем их взору предстала крохотная деревушка на склоне и серая каменная церковь с неизменным шпилем.

Единственная улочка с лавками и магазинчиками привела их к маленькому кафе со столиками во дворе, покрытыми клетчатыми скатертями и защищенными от солнца полосатой маркизой.

Здесь деревня кончалась, и автомобиль остановился. Пьер вышел, а спустя мгновение из дверей с громкими возгласами радости и удивления выбежала красивая темноволосая женщина и обняла Пьера.

Тот многословно стал объяснять, что означает его неожиданный приезд, и благодарить Малколма за доброту и великодушие. Это немедленно побудило молодую женщину открыть дверцу автомобиля и выразить месье лично свою благодарность.

— Чем месье пожелает заняться? — справился Пьер.

Малколм взглянул на часы.

— Я хотел бы съесть здесь свой ленч, если это возможно, — выразил свое желание Малколм. — Еду, которую мы прихватили, вы разделите с шофером. Я же надеюсь, что хозяин этого заведения угостит меня омлетом и стаканом вина. Это все, что мне сейчас нужно.

— Ну конечно же, я сейчас все приготовлю! — воскликнула жена Пьера. — Это кафе моего отца. Он будет в восторге и сочтет за честь принять месье как гостя, если вы позволите.

— А после ленча, — продолжал Малколм, — я прогуляюсь в горы. Если мы выедем отсюда в четыре часа, то успеем вернуться в Канны до наступления темноты.

Сидя за столиком во дворе, Малколм дожидался омлета и глядел на деревенскую пустынную улочку. Изредка кто-то из местных крестьян, пройдя ее, поднимался по разбитым старым ступеням к церкви.

«Интересно, как они здесь живут?» — гадал он и в душе завидовал их покою и оторванности от всего мира.

Дома горной деревушки лепились на склонах вокруг церкви, и, судя по их виду, жители здесь еле сводили концы с концами.

Поля и огороды, примыкавшие к деревне, были тщательно возделаны, но земля в горах скудна и неплодородна. Несколько тощих голодных коз, жалобно блея, бродили по склону в поисках травы.

«В чем человек находит удовлетворение? — философствовал Малколм. — Что означают все его усилия и постоянная борьба? Зачем они, ради чего? Или это предопределено?»

Его размышления были прерваны появлением жены Пьера. Она подала ему отлично приготовленный омлет и графин с вином.

Когда Малколм покончил с омлетом, жена Пьера уговорила его отведать домашнего сыра, который, как он убедился, был выдержан до нужной кондиции; завтрак закончился двумя чашками превосходного кофе.

Обслуживая его, женщина не закрывала рта, и Малколм узнал, что маленькому Жану стало лучше, однако врач сказал, что у него слабое горло и мальчика надо беречь от простуды.

— Горы — самое лучшее место для него, — говорила мать. — Здесь прекрасный воздух, сюда многие приезжают подлечиться.

Она наотрез отказалась от денег за ленч. Месье их гость, заверила она его, и отец разгневается, если она примет от месье хотя бы су. Он был так добр к ним.

Малколм не настаивал, отнесясь к этому с пониманием. Он натянул шляпу на глаза — от солнца, вышел на улочку и направился к видневшемуся вдали лесу.

Вскоре он миновал последние домики селения и очутился среди деревьев мимозы, которая здесь еще не успела зацвести, но запах уже предварял скорое великолепие ее золотого цветения.

Продолжая подниматься все выше в горы, Малколм попытался вновь предаться философским размышлениям, которые занимали его во время ленча, но вкусная еда и теплое, послеполуденное солнце не располагали к тому, чтобы ломать голову над предметами столь абстрактными.

Овладевшее им чувство было похоже на удовлетворение, осознание того, что ему хорошо и он в ладу с миром.

Зачем будоражить разум? Пусть себе дремлет, пока можно, это продлится недолго, скоро снова не избежать столкновений с трудностями жизни.

Поднявшись еще выше по тропе, Малколм вышел на поляну и, сев на мшистый серый камень, залюбовался открывшимся ему видом.

Рано или поздно ему придется строить планы на будущее, решать, чем заняться, где жить, но сейчас он не станет думать об этом.

Согретый ласковым солнечным теплом, Малколм словно физически ощутил, как отступают годы и возвращается молодость, а с нею силы.

Он закрыл глаза, а когда с испугом снова открыл их, то понял, что не заметил, как задремал.

«Все это от обильного вкусного завтрака», — виновато подумал он и посмотрел на часы. К его досаде, они остановились. В утренней суматохе он позабыл завести их. Посмотрев на солнце, он предположил, что сейчас около трех пополудни. И тут же услышал чьи-то шаги за спиной, кто-то осторожно шел по тропе в его сторону. Повернувшись, он увидел девушку в белом свитере, спускавшуюся по довольно крутой и опасной тропинке.

Тоненькая и хрупкая, она издали показалась ему подростком, но, когда приблизилась, он убедился, что это вполне взрослая девушка с белокурыми кудрями, свободно отброшенными со лба назад, что делало ее похожей на очень юное создание.

— Простите, мадемуазель, — обратился к ней Малколм по-французски. — Не скажете ли мне, который сейчас час?

Девушка улыбнулась и, взглянув на свои часики, ответила на прекрасном английском:

— Ровно половина третьего.

— Вы англичанка! — воскликнул Малколм с удивлением туриста, встретившего в чужой стране своего соплеменника.

— И вы тоже! — рассмеялась девушка так заразительно, молодо и весело, что Малколм не мог не присоединиться к ней.

— Да, я не очень похож на француза, — согласился он, глядя на свои серые фланелевые брюки и неизменный для англичанина твидовый пиджак.

— Странно встретить здесь англичанина, — заметила девушка.

Малколм невольно подумал, как удивительно гармонирует голос девушки с ее внешностью. Он был мягок и мелодичен, подобного женского голоса он ранее никогда не слышал.

Теперь, когда она стояла так близко и беседовала с ним, он увидел, что она красива, с нежной кожей и чистым, ярким румянцем ребенка, который запыхался от бега. Все в ее лице было естественным, каким создала его щедрая мать-Природа.

— Я завтракал в деревушке, внизу, — пояснил Малколм.

— И вовсе странно, — ответила девушка. — Эта деревушка очень удалена от туристских троп, у нас годами не бывает гостей.

— В сущности, я приехал сюда с благотворительной целью, — объяснил Малколм — не потому что ему не хотелось быть причисленным к дикому племени туристов, а скорее чтобы продолжить разговор с незнакомкой с таким милым лицом и нежным голосом.

— Благотворительной? — переспросила она.

— Да, — подтвердил Малколм. — Заболел малыш, и отцу очень хотелось навестить его. Иначе я никогда бы не попал в этот... — тут Малколм умолк, подыскивая подходящие слова, — в этот тайный рай, — наконец закончил он фразу и сам удивился такому преувеличению.

— Вы говорите о маленьком Жане Дюпоне, — догадалась девушка. — Это так великодушно с вашей стороны. В понедельник ему было совсем худо, но сейчас уже лучше.

— Вы знаете его?

— Конечно, — улыбнулась девушка. — Я знаю всех в деревушке. Это мои друзья.

Она сказала это так просто, искренне, без тени превосходства.

— Вы были очень добры, — повторила она снова. — Очень добры. А теперь, как я понимаю, вы ждете, когда можно будет отвезти Пьера в Канны. Но зачем же ждать здесь в полном одиночестве. Не хотите ли быть нашим гостем на вилле и выпить чашечку чаю? Брат будет очень рад.

— Благодарю, вы очень любезны, но я не стану обременять вас своим обществом. Мне здесь вполне хорошо. Я сказал шоферу, что мы отбываем в четыре пополудни.

— Но сейчас всего половина третьего, — настаивала девушка. — У вас масса времени, да к тому же я не оставлю вас одного здесь скучать после того, что вы сделали для малыша Жана.

— Если вы так настаиваете... — нерешительно произнес Малколм, которому очень хотелось принять приглашение.

Он почувствовал, как ему важно получше узнать эту странную девушку, и снова подумал, что никогда еще не встречал женщин с таким милым задушевным голосом.

— Тогда следуйте за мной. Придется карабкаться по крутой тропе вверх, но так путь короче, чем в обход по дороге.

Они пошли вверх по той же тропке, по которой девушка спустилась сюда, и Малколму вдруг показалось, что в его жизнь вошло нечто новое и волнующее.

Неужели он безоглядно влюбился с первого взгляда, как мог бы влюбиться лишь лет двадцать назад?


Когда они с Пьером возвращались в Канны, намного позднее, чем он предполагал, крутая и опасная дорога показалась ему в темноте уже наступившего вечера короткой и ровной как скатерть, потому что он все время думал об Элизабет и ему казалось, что жизнь начинается сначала.

С того момента, как он последовал за девушкой по тропе, ведущей к маленькой вилле на вершине горы, Малколм уже знал, что с ним случилось что-то необыкновенное.

Он уже не помнил, когда испытывал раньше такое огромное желание выразить себя, не помнил такого наэлектризованного воздуха вокруг, и все только потому, что он заговорил с женщиной. Малколм был так возбужден, что даже испугался, не покажется ли он смешным.

Но, размышляя о своем поведении и чувствах на обратном пути, он не нашел в них ничего смешного. Просто произошло то, что должно было произойти.

Он узнал очень много об Элизабет в те часы, что провел на вилле. Когда она представилась и назвала себя, фамилия Керчнер что-то всколыхнула в его памяти. Познакомившись с ее братом Иваном и услышав его игру на рояле, Малколм мгновенно вспомнил не только кто он такой, но и то, что слышал о нем. Перед ним был один из выдающихся музыкальных талантов Европы.

Малколм любил музыку. Сколько раз, сидя в глуши в своем деревенском доме, он мечтал побывать когда-нибудь на Зальцбургском фестивале. Хотя, читая в «Таймс» музыкальные обозрения, он, разумеется, делал это не только из любви к музыке. Газета в то время была для него единственной связью с остальным миром.

Он прочитывал ее от корки до корки, начиная с передовицы и кончая судебной хроникой. Имена известных людей искусства стали так же знакомы ему, как имена близких друзей, и на первом месте стоял Иван Керчнер. В «Таймс» писали о нем с неизменным восхищением, ему раздавались похвалы, которыми критика обычно балует только выдающихся музыкантов.

Иван был худ, даже костляв, с такими же белокурыми волосами, как у сестры, и длинными артистическими пальцами музыканта, которые бегали по клавишам даже тогда, когда он беседовал с кем-то, и редко оставались в покое, когда он молчал.

Он работал в длинной комнате, названной студией. В ней было множество окон, выходящих на юг. Она была пустой, почти без мебели, и главное место в ней занимал рояль. Однако студия всегда была полна цветов. Они стояли повсюду: в вазах на полу, на подоконниках, везде, где только возможно.

Когда Малколм пришел в восторг от обилия цветов, Элизабет рассмеялась.

— Это ужасно! — воскликнула она. — Мой брат — экстравагантный человек. Иногда их присылают ему многочисленные почитатели, зная, что цветы вдохновляют его. Мы считаем, что это истинная его любовь. Но все же чаще приходится покупать цветы, а это очень дорогое удовольствие. Но что поделаешь, ведь Иван утверждает, что без них он не может играть.

Элизабет оказалась англичанкой только по материнской линии. Отец их — поляк. Иван, видимо, похож на него.

— Я много лет жила в Англии, — пояснила Элизабет. — А теперь Иван сделал эту виллу моим домом. Он постоянно живет здесь, уезжает только на гастроли.

— И тогда вы, должно быть, испытываете одиночество, — заметил Малколм. — Я не видел по соседству других вилл, да и деревушка отстоит от вас на добрую милю или полторы.

— Я никогда не чувствую себя одинокой, — ответила Элизабет. — У меня столько друзей. Я сейчас познакомлю вас кое с кем из них.

Взяв со стола кусочек бутерброда с маслом, она подошла к широкой стеклянной двери, ведущей на узкую веранду.

На легкий свист Элизабет с крыши и деревьев, шумно хлопая сизыми крыльями, в одно мгновение слетелось около десятка голубей.

Они садились девушке на руки и плечи, отхватывали клювом кусочки хлеба и, опустившись к ее ногам, склевывали хлеб до единой крошки.

Это была идиллическая картина, и Малколм любовался смеющимся лицом Элизабет, бликами солнца на ее белокурых кудрях, мягкой окраской оперения кружащихся над девушкой голубей, которые полностью доверяли ей.

— Многие из них прилетели сюда из Монте-Карло. Часто они прилетают ранеными и долго привыкают, прежде чем становятся ручными. Есть среди них покалеченные настолько, что даже не позволяют лечить себя. Таких я просто держу в доме до полного их выздоровления.

— Охота — жестокий вид спорта, — заметил Малколм.

Ему стало стыдно, когда он вспомнил, как некогда сам любовался голубиной охотой и даже делал ставки на победителя.

— Вы никогда не сопровождаете брата в его поездках? — спросил он Элизабет, когда она рассталась со своими пернатыми друзьями и принялась разливать чай.

— Нет, я остаюсь здесь, — ответила она.

Малколму показалось, что легкая тень пробежала по ее лицу.

Вскоре к ним присоединился Иван. Они оживленно беседовали и смеялись.

Странно было видеть в этом уединенном месте великого музыканта и такую красивую девушку.

Очевидно, Ивана — а о нем в его тридцать пять лет уже заговорили как о гениальном пианисте — осаждают шумные светские друзья и знакомые, поэтому он и бежал сюда, думал Малколм.

Хорошенько приглядевшись к Элизабет, Малколм понял, что она своим юным видом обязана прежде всего цвету лица и хрупкой фигурке.

Какие-то фразы, оброненные ею во время беседы, и собственные наблюдения привели его к выводу, что ей, должно быть, лет около тридцати. Тонкие черты лица Элизабет, чистая нежная кожа, манера говорить с детской непосредственностью, искренность — все это делало ее моложе своих лет.

Ничего похожего на претенциозность не было ни в брате, ни в сестре. Они вовсе не пытались произвести впечатление, понравиться. Им были присущи естественное обаяние и искренняя увлеченность тем, что они делали.

Вскоре Малколм сам убедился в том, что Элизабет сказала ему правду — в силу своего характера она и в самом деле не способна была испытывать ни скуку, ни одиночество.

Что бы она ни делала — ела ли крестьянский хлеб с медом, слушала, как играет брат, или же показывала Малколму великолепную панораму, открывающуюся с вершины горы, она искренне радовалась всему этому.

«Вот в чем ее секрет, — думал Малколм. — Не только самой радоваться, но и делиться радостью с другими».

Он не помнил, был ли когда-нибудь так счастлив, как в тот день, в гостях у брата и сестры Керчнер. Они приняли его, как близкого человека. Он уезжал, уверенный в том, что может снова навестить их, ибо их приглашения искренни, а не просто дань светской вежливости.

— Приезжайте к нам в пятницу, — сказала ему Элизабет. — Я приглашаю вас на ленч. После него мы совершим прогулку в горы по моим любимым местам, а потом...

Она радостно всплеснула руками:

— Вы ведь можете остаться на ужин? Мы попросим Ивана поиграть нам. В пятницу — полнолуние, я так люблю сидеть в саду, когда он залит лунным светом, и слушать, как играет Иван. Мне кажется, что именно так следует слушать музыку, как вы думаете?

— Я никогда не пробовал, — признался Малколм.

— В таком случае это будет просто чудесно! — улыбнулась Элизабет. — Обещайте, что приедете.

Принимая приглашение, Малколм знал, что не только удостоился чести послушать игру выдающегося пианиста и композитора, но и получил возможность снова побыть рядом с Элизабет.

Он с трудом поверил глазам, когда увидел, что на часах уже половина шестого. Он задержался на целых полтора часа. Элизабет весело рассмеялась.

— Пьер простит вас, — успокоила она Малколма. — Я рада, значит, вам было хорошо, раз вы забыли о времени, а ведь это не всегда удается. Я знаю, как бесконечно медленно может тянуться время.

— Я тоже это знаю, — мрачно промолвил Малколм, вспомнив последние пятнадцать лет.

Элизабет, словно почувствовав, что ее слова вызвали печальные воспоминания или, возможно, причинили боль, легонько коснулась его руки.

— Так хорошо, когда мы просто не замечаем, как идет время, и не придаем этому абсолютно никакого значения.

Малколм посмотрел на нее. Она продолжала:

— Человеку свойственно забывать о времени, не так ли? Суетясь и толкаясь, он устремляется вслед за собственной фантазией и начинает верить в нее, пока наконец не теряет контроль над ней и не становится ее пленником.

Она рассмеялась.

— Я, кажется, стала чересчур серьезной, — сказала она, — но вы сейчас... как бы это сказать? — так посмотрели на меня, словно о чем-то горько сожалеете.

— Так оно и есть, — признался Малколм.

— Но это значит тратить время впустую. Время как деньги. Если вы истратили их, стоит ли сожалеть об этом. Их нет, вот и все.

Тень, мелькнувшая в глазах Малколма, исчезла.

— Как здраво вы рассуждаете!

Взяв ее руку, он поцеловал ее и тут же заторопился уходить.

— Иван проводит вас, — сказала Элизабет, и хотя Малколм запротестовал и стал уверять, что сам знает дорогу, она настояла на своем и позвала брата.

— Конечно, я провожу вас вниз, — сказал Иван. — Прогулка мне только на пользу. Сегодня я совсем не дышал свежим воздухом и нарушил строгий приказ Элизабет.

Они спускались по более удобной тропе, чем та, по которой он с Элизабет поднимался на виллу. Иван шел быстро, словно радуясь тому, что может наконец размяться. Потом поднял голову и посмотрел на небо, на первые вечерние звезды. Они уже появились, хотя солнце в своем багрово-золотом великолепии еще не успело уйти за горизонт.

— Надеюсь, я не помешал вам сегодня? — промолвил Малколм. — Не очень-то, наверно, приятно, когда в этой тихой обители вдруг появляются незнакомые люди, которых вы совсем не ждали.

— О, я привык к этому, — спокойно ответил Иван. — Элизабет постоянно с кем-то знакомится и приводит к нам на виллу. Впрочем, последним гостем до вас был осел. — Он рассмеялся. — В самом деле. Она нашла его, заблудившегося в горах, довольно далеко от деревушки. К тому же у него была рана на спине, и Элизабет взялась его вылечить. Она не может не заботиться о ком-то, — пояснил он, — и помогает всем без различия. Забота о других делает ее счастливой, а я хочу, чтобы она была счастлива, пока...

Тут он вдруг умолк, и Малколм почувствовал, как ему трудно продолжать разговор.

— Пока что? — невольно, не сдержавшись, спросил он, хотя совсем не собирался досаждать расспросами.

Вместе с тем ему хотелось услышать как можно больше об Элизабет, и он со странной тревогой гадал, что могло таиться за недосказанной фразой.

— Я сказал «пока»? — неожиданно и резко спросил Иван.

Снова воцарилось молчание.

— Если я сказал так, — продолжил Иван, — то потому, что эта мысль неотступно со мной. Пожалуй, вам следует знать, ибо скоро вы сами все поймете, если, конечно, не слепы. Элизабет осталось недолго жить.

Голос Ивана режущим инородным звуком нарушил тишину прохладных сумерек.

Для Малколма эти слова были как удар грома, а при этом он будто знал, что услышит их.

— Но почему? — Он словно издалека слышал свой голос и чувствовал, как сухи его губы.

— Поражены оба легких, — промолвил Иван. — Ей уже нельзя помочь. Я показывал ее всем светилам, какие только есть, пытаясь что-то сделать, но напрасно. Лишь живя здесь, дыша этим воздухом, она может продлить свою жизнь, но, увы, ей уже не выздороветь.

Оба долго молчали, слышен был лишь шорох гальки под ногами. Они продолжали свой путь через рощу мимоз.

— Она это знает? — наконец нарушил молчание Малколм.

— Конечно, — словно очнувшись, ответил Иван. — Это уже не тайна для нее. Мы часто говорим об этом и абсолютно откровенно. Она слишком совершенна для этого мира. Элизабет по-своему святая и принимает мысль о смерти с радостью и удовлетворением, которые меня пугают. Но я скрываю это, ибо боюсь не за нее, а за себя. Как я буду жить без нее? — просто признался он.

Малколму хотелось узнать правду.

И он узнал ее.

Когда они подошли к такси, Иван крепко пожал Малколму руку, повторил свое приглашение посетить их в пятницу и, не дожидаясь, пока такси тронется, скрылся в темноте.

На обратном пути Малколм думал об Элизабет, охваченный чувствами, которые считал для себя утраченными навсегда.

Глава 3

Только вернувшись в отель, Малколм вспомнил, что пригласил полковника и Марсию в казино на ужин. Он настолько забыл об этом, что, если бы Элизабет попросила его остаться на вилле и отужинать с ней и братом, он охотно принял бы ее приглашение.

Когда Пьер принялся горячо благодарить Малколма, тот готов был, в свою очередь, благодарить Пьера, ибо семейная неприятность лакея и неожиданная поездка в горы внесли в его жизнь нечто новое и прекрасное.

Первым побуждением Малколма было позвонить Флетчерам и отменить встречу. Ему хотелось поужинать в своем номере и поразмышлять над тем, что произошло с ним сегодня.

Но какое-то незнакомое чувство доброжелательности и сострадания заставило его вообразить себе огорченное лицо полковника, поэтому, вздохнув, он вызвал слугу и велел ему приготовить ванну и вечерний костюм.

Как всякий одинокий мужчина, Малколм ощущал потребность побыть одному и привести свои мысли в порядок. Он был достаточно мужествен и честен перед собой, чтобы признаться в том, что влюблен или, как, бывало, говорили в школе, «втрескался» по уши.

Голос Элизабет, ее глаза, движения рук так ярко возникали в памяти, что, будь он художником, он перенес бы все это на холст с точностью фотокамеры.

Внезапное появление Элизабет в его жизни было для Малколма первым дыханием весны после злой и холодной зимы. Каждый нерв в нем словно жаждал этой новой гармонии чувств, мысли его становились добрее и искали простора. Он ощутил тепло и удовлетворение, какого он не знал ранее. Странным образом сознание того, что жизнь Элизабет, возможно, трагически коротка, вдруг утратило свою остроту и значение.

Он попросту не верил в это.

Элизабет предстала перед ним такой веселой и жизнерадостной. Если разум и был потрясен тем, что сказал ему Иван, то это, казалось, не имело никакого отношения к переполнявшей его сердце нежности. Малколм знал, что это любовь, искренняя и горячая, какая случается только в юности. А такая любовь не могла смириться со смертью. Элизабет смертна, как все люди, но не может же она умереть сейчас!

Приучив себя не заглядывать вперед, в будущее, Малколм не мог в одно мгновение перемениться и постичь всю глубину трагедии, о которой поведал ему Иван.

Поэтому он даже пел, принимая ванну, и весело насвистывал, одеваясь к ужину, а когда появился в ресторане казино, то казался помолодевшим лет на десять.

Это не могли не заметить Марсия и полковник.

Они привыкли к тому, что он был трудным собеседником, порой мрачным и замкнутым, предпочитал отмалчиваться, и объясняли это тем, что никто из Флетчеров не знал круга друзей Малколма, а он в такой же степени ничего не знал о Флетчерах.

Но в тот вечер все переменилось. Малколм был разговорчив, смеялся и в конце концов своим весельем заразил и Марсию. Они впервые вели себя естественно, как двое людей, интересных друг другу, умеющих развлекаться, шутить и получать удовольствие от удачного вечера.

Полковник был достаточно тактичен и ограничился ролью зрителя, громко смеялся шуткам, наслаждался отличным вином и хорошей сигарой за счет Малколма и предоставил дочери и ее кавалеру играть главную роль в начинающейся, как он надеялся, романтической истории.

Знай он причину хорошего настроения Малколма, у него поубавилось бы уверенности в том, что его планы наконец-то сбываются.

Когда Марсию увлекало что-то, она хорошела. Скромное платье, в котором она была в тот вечер, лишь подчеркивало ее красоту. Оживление и смех разительно изменили выражение ее лица — исчезло прежнее равнодушие в глазах, очертания красивого рта более не портили скорбно опущенные уголки губ.

Окрыленный тем, что он считал успехом, сытно поевший и сильно подвыпивший полковник пришел в благостное состояние, дружески похлопывал Малколма по плечу и называл его «дорогим мальчиком». Малколм относился к этому с добродушной иронией, безошибочно догадываясь, что так радует полковника. В этот вечер Малколму казалось невозможным испытывать к кому-либо иные, чем добрые, чувства.

Когда полковник наконец объявил, что ему, пожалуй, пора спать, и оставил Марсию на попечение Малколма, тот вынужден был с этим смириться, дабы не испортить приятный вечер.

Хотя они с Марсией и забрели потом в игорный зал, где ему повезло и он выиграл небольшую сумму — первый выигрыш за все время его пребывания в Каннах, — они предпочли все же вернуться в ресторан и потанцевать.

Марсия прекрасно танцевала. Малколм должен был это признать, держа в объятиях ее сильное молодое тело. Он впервые подумал о ней как о человеке, а не просто о красивой искательнице приключений.

Конечно, она еще очень молода, жизнь у нее не удалась, думал он и вместо настороженной отстраненности почувствовал невольное влечение.

Первым побуждением было рассказать Марсии об Элизабет, но он тут же подумал, что не должен становиться объектом сострадания.

Все, что произошло с ним, так огромно и значительно: он никому не сможет объяснить, кто такая для него Элизабет.

Марсии и другим она, вероятно, покажется просто красивой белокурой девушкой. Ему не передать ни музыку ее голоса, ни все чудо ее появления в его жизни.

Есть ли в родном языке слова, чтобы описать глубину и искренность характера этой девушки, ее необыкновенную естественность?

Даже на мгновение он не мог представить себе сейчас, что держит не Марсию, а Элизабет в своих объятиях. Нет, ее надо боготворить и восхищаться ею. Лишь разумом он понимал, что потом, позднее, его человеческая сущность даст о себе знать и он пожелает ее со всей силой земной страсти.

Но мысли об Элизабет заставили его быть внимательным и добрым к Марсии. Эти две женщины, в сущности, первыми вошли в его жизнь после пятнадцатилетнего затворничества.

Малколм был особенно внимателен и добр к Марсии, когда они снова сели за столик и заказали напитки. Марсия вдруг поймала себя на том, что разговорчива и откровенна с ним, как ни с кем другим прежде.

— Вы живете здесь постоянно? — спросил ее Малколм.

— Да.

— Не скучаете по Англии? В Каннах, конечно, много интересного, но я помню, как вы сказали, что ненавидите этот город. Разве вы не можете уехать отсюда?

Малколм был так добр к ней, она так искренне наслаждалась приятным вечером, к тому же оба они были так одиноки, что Марсия отважилась рассказать ему всю правду о себе.

Начала она с Сомерсета, с того момента, когда мать неожиданно, когда Марсии исполнилось восемнадцать, определила ее в монастырь. Затем рассказала о том, как отец открыл ей тайну финансового контракта с матерью, условия которого не позволяют ей уехать от него.

— Бедная девочка, — тихим голосом сочувственно произнес Малколм, когда она закончила свой печальный рассказ. — Это самый дьявольский план, о каком мне доводилось когда-либо слышать. Если вы все же сбежите от него в Англию, он сможет существовать на то, что у него есть?

— Если мне посчастливится раздобыть деньги и сбежать, как вы предлагаете, боюсь, он без меня просто умрет голодной смертью. Мне двадцать четыре, вернее, скоро будет двадцать пять, а в руках у меня еще не было суммы большей, чем сто франков, которую я могла бы считать своей.

— Итак, брак для вас — это единственное спасение, — заметил Малколм. — Господи, что за ужасная судьба.

Марсия повернулась и посмотрела на него. Неожиданно побледнев, торопливо, порывисто и вместе с тем твердо произнося каждое слово, она вдруг спросила:

— Вы могли бы жениться на мне? Вы сказали, что овдовели. Вас совсем не обременит, если я ненадолго стану вашей женой. Потом вы можете развестись со мной, или я сама подам на развод. Это мой единственный шанс... Но если я буду вам нужна, я сделаю все, что вы пожелаете.

Малколм был настолько поражен, что не сразу смог ей ответить, а лишь смотрел на нее в полном молчании.

Внезапно он понял, что Марсия не шутит. Забыв о гордости, в полном отчаянии она решилась обратиться к нему за помощью. Он заметил, как побелели ее сцепленные на коленях руки и только что белое, без кровинки лицо начала заливать краска стыда.

Если б все это произошло вчера, он бы просто рассмеялся, решив, что она шутит или что это хорошо продуманный ход, часть их с отцом плана.

Но сегодня он верил ей и искренне сочувствовал.

— Дорогая моя, — наконец нарушил он неловкое молчание, — вы не понимаете, что говорите! Вы молоды, красивы, вас ждет лучшая судьба, и вам незачем прибегать к крайним мерам.

— Вы не понимаете, — устало сказала Марсия и отвернулась. — В вас я встретила единственного порядочного человека. Остальные же...

Она устало махнула рукой.

— Папа подбирает их в барах, на теннисных кортах или в казино, и большинство из них считают, что он делает это, чтобы развлечь их.

— Но так не может продолжаться, — слабо и неуверенно возразил Малколм.

Он не знал, что ей сказать и как помочь.

— Да, я знаю, — покорно согласилась Марсия, а затем торопливо добавила: — Я сожалею о том, что сказала. Простите меня и забудьте. Просто сегодня я поняла, что больше не могу, а вы были так добры к нам, развлекали нас и ничего не требовали взамен.

Марсия встала, а когда он тоже поднялся, она, повернувшись к нему, рассмеялась. В ее невеселом смехе было что-то жалкое.

— Мне так стыдно, — промолвила она.

— Не говорите глупости! — остановил ее Малколм, ибо сам был не менее смущен. — А теперь я отвезу вас домой, и мы больше не будем об этом говорить.

Подхватив ее пальто, висевшее на спинке стула, он усадил девушку в такси, которое вскоре доставило их к темному подъезду пансиона.

— Спокойной ночи, — пожелал он Марсии на ступеньках крыльца. — Спите спокойно и не думайте ни о чем. Рано или поздно решение придет само собой. В конце концов каждый из нас когда-нибудь выходит на свободу из своей тюрьмы.

Девушка стояла ступенькой выше, лицо ее казалось очень бледным при свете одинокого уличного фонаря.

— Вы были очень добры, — снова повторила она, а потом, склонившись, поцеловала его в щеку. Прежде чем Малколм опомнился и понял, что произошло, Марсия уже закрыла за собой дверь.

Он расплатился с шофером такси и, сунув руки в карманы, медленно зашагал в сторону моря. Волны с тихим шелестом набегали на песок.

Предавшись воспоминаниям, Малколм видел перед собой образ Элизабет, и вместе с тем ему трудно было забыть страдальческое бледное лицо Марсии и ее судорожно сжатые руки.

Марсия была смелой девушкой; не каждая из ее сверстниц при таких обстоятельствах отважилась бы предложить мужчине, который намного старше ее, на ней жениться.

Может быть, стоит поговорить завтра с полковником и убедить его дать дочери свободу? Пожалуй, надо попробовать, размышлял Малколм. Ничего не говоря Марсии, он может попытаться предложить ее отцу какие-нибудь сто пятьдесят фунтов в год при условии, что он даст Марсии возможность начать самостоятельную жизнь.

У Малколма и в мыслях не было сделать Марсию в какой-то степени зависимой от себя, и здравый смысл заставил его скептически отвергнуть подобную филантропию. Какое ему, в сущности, дело до судьбы девушки, отец которой был явным бездельником и мотом, и кто знает, не пойдет ли и дочь по его стопам?

Возможно, все это спланировано, говорил он себе.

Но интуитивно чувствовал, что Марсия — честная и невинная девушка и соблазны Ривьеры еще не испортили ее.

«Такой отец заслуживает хорошей порки на конюшне», — в сердцах подумал он.

Но тут же осознал, сколь нелепо тратить свой гнев на такого человека, как полковник. Это не поможет изменить ни его флегматичный характер, ни полное нежелание и неспособность трудиться и честно зарабатывать себе на жизнь.

«Черт побери, но я все-таки должен как-то помочь ей!» — думал он.

И тут Малколм подумал, что ему следует поговорить об этом с Элизабет и попросить у нее совета.

Теперь он знал, что она никогда не отказывает в помощи человеку, попавшему в беду, и про себя решил быть таким же. Марсия обратилась к нему со своей бедой, и он должен помочь ей.

За один только день, думал он, под влиянием Элизабет он проникся идеей служения ближнему.

Перед сном мысли его были только об Элизабет. Он снова видел, как она стоит на веранде, запрокинув голову, и к ее протянутым рукам слетаются голуби.


Марсия стояла за дверью и прислушивалась к удалявшимся шагам Малколма; вот он спустился с крыльца, пересек тротуар и пошел к такси.

Ей было слышно, как он расплатился с шофером и зашагал по улице в темноту ночи, как это делает мужчина, если он чем-то обеспокоен или хочет побыть один.

Когда шаги его затихли, она устало пересекла слабо освещенный холл. Поднявшись в свою комнату, Марсия бросила пальто на кровать и, подойдя к окну, широко раздвинула темно-зеленые портьеры и посмотрела на пустую ночную улицу.

Она не надеялась увидеть уходящего Малколма, но ей хотелось вдохнуть полной грудью тот ночной воздух, которым дышал он, и ощутить вкус свободы, которая была у него и которой она так завидовала.

Именно о такой свободе она просила его сегодня вечером, считая брак возможностью избавиться от всего, что было ей так ненавистно.

Раньше, много лет назад, она верила, что замужество — это любовь. Сейчас же, в полном отчаянии, потеряв иную надежду на избавление от угнетающего ее образа жизни, она искала в браке то, что некогда искала ее мать, — возможность убежать от всего, что опостылело.

Если бы Глэдис Флетчер знала, на какие унижения обрекла свою дочь, она, возможно, не была бы столь бессердечна к ней и изменила бы свое жестокое решение, накрепко связавшее судьбы отца и дочери.

Однако Марсия не верила в то, что ее мать способна понять ее.

Второй брак для Глэдис Флетчер оказался подарком судьбы. Живя теперь в мире, к которому всегда тяготела, она не сможет понять стремления молодой девушки быть независимой от мужчин, их опеки и защиты.

Если бы Марсия попыталась объяснить матери, что намерена сама зарабатывать на хлеб, быть во всем самостоятельной и даже готова жить в полном одиночестве и только в Англии, та сочла бы, что Марсия просто истеричка. Глэдис не мыслила себе жизни без мужчины, поэтому никогда не смогла бы понять дочь, которая думала иначе.

За годы жизни на Ривьере Марсия все же обрела друга.

Весной в Канны ежегодно приезжала известная английская писательница. В своей вилле в горах с видом, на город и море она отдыхала и обдумывала сюжет очередного романа. Она была немолода, и ее жизнь шла по строго заведенному ею распорядку. Сколько бы она ни разъезжала, посещая места, расписанные по месяцам, все знали, что если она задумает посетить Канны, то сделает это первого февраля и так же точно покинет город первого апреля.

Состарившись, писательница полюбила собак.

— Они никогда не разочаровывают, — повторяла она не раз. Именно благодаря маленькой беленькой собачке какой-то особой породы в жизнь Марсии вошла эта женщина.

Собаку сбило проезжавшее такси, и Джасмин Френч растерянно стояла над ней, пока ей на помощь не пришла Марсия.

Подняв с мостовой собачку, она с милю пронесла ее на руках в поисках ближайшего ветеринара, который, осмотрев животное, успокоил их. Собачка не очень пострадала, лишь получила несколько ушибов, сказал он, пару дней покоя, и она оправится.

Марсия проводила мисс Френч до ее виллы и была приглашена на чашку чая, за которой последовала необычайно интересная беседа, какой у нее в жизни еще не было.

Они говорили о книгах и Англии.

Марсия успела прочитать несколько романов Джасмин Френч и была знакома с ее книгами о сельской Англии.

Ни один автор, каким бы пожилым и мудрым он ни был, не может устоять перед похвалой и восхищением в глазах юного впечатлительного читателя, да еще если восхищение граничит почти с обожанием.

Мисс Френч говорила, а Марсия слушала. Так вошли в обычай их чаепития под сенью деревьев в саду виллы мисс Джасмин Френч.

За весь год Марсия не написала ни единого письма своему новому другу, но утром первого февраля, в день своего приезда, мисс Френч получила букет нежно-розовых роз. Карточки, от кого они, не было, но, расспросив сторожа виллы, писательница без труда догадалась, кто прислал ей цветы. На следующий день она села и написала своим аккуратным и красивым почерком приглашение Марсии навестить ее. Она, правда, опасалась, что за год пребывания на Ривьере девушка могла измениться в худшую сторону, и была рада, когда убедилась, что этого не произошло.

Марсия, пожалуй, стала чуть более сдержанной и молчаливой, избегала говорить о себе и отце, однако по-прежнему восхищалась мисс Френч и готова была на нее молиться.

За два месяца пребывания писательницы в Каннах они часто встречались, и Марсия никогда еще не была так счастлива.

У нее был друг, с которым она могла говорить на родном языке, кто знал так много о книгах, любил лошадей и считал, что туманный и ветреный день в Англии стоит дороже нескольких месяцев солнца в любой части мира.

Джасмин Френч не пыталась убеждать Марсию смириться со своей судьбой, наоборот. Она раздувала в ее душе, сама того не ведая, огонь протеста. Ее яркие образные рассказы заставляли девушку вспоминать о родной Англии то, что она, казалось, совсем забыла.

За все годы их знакомства Марсия, однако, так и не доверилась своему другу полностью. Джасмин Френч много знала о ней из местных сплетен и разговоров, но, уважая молчание Марсии, не задавала вопросов.

Малколм был первым человеком, кому Марсия сказала, хотя сдержанно и коротко, о своей нелюбви к Каннам и желании уехать отсюда как можно скорее.

Сначала она не могла понять, что вызвало в ней в первую же их встречу такую неприязнь к Малколму. Она почувствовала ее сразу же, когда вошла в бар отеля и увидела, как отец, беседуя с вновь прибывшим джентльменом, пытается добиться его расположения.

Потом, при более близком знакомстве, она поняла, что Малколм, а вовсе не отец и его поведение, заставляет ее испытывать жгучее чувство стыда, переходящее в настоящий гнев. Никому еще полковник не излагал своих планов и идей с такой откровенностью.

Когда они однажды возвращались в пансион после очередного ужина с Малколмом, ее отец с видом победителя неожиданно воскликнул:

— Вот человек, за которого ты должна выйти замуж.

В то мгновение в сумерках он показался ей сумасшедшим.

Именно тогда он наконец сказал ей, не прямо и откровенно, а как всегда, уклончиво и с недомолвками, что ее брак — это единственный выход из положения, в котором они оба оказались.

Отец намекал ей на это и раньше, его надежды не были для нее секретом, но теперь, когда полковник отважился сказать об этом открыто, неприязнь между отцом и дочерью только усилилась.

Что сказано, того не воротишь, и слов не возьмешь обратно. Но с этого момента оба стали чувствовать какую-то тягостную неловкость. Это убеждало Марсию, что с отъездом Малколма из Канн их с отцом жизнь станет еще более невыносимой.

Ужаснувшись откровенному высказыванию отца, яростно, всем своим существом протестуя против сложившейся ситуации, Марсия стала держаться еще более холодно и отстраненно в обществе Малколма.

Но в этот вечер отчаяние ее дошло до предела, и она, не выдержав, произнесла вслух то, о чем думала со дня их первого знакомства.

Она чувствовала, что Малколм — единственный человек, которому она может довериться. Он не похож на остальных джентльменов, которых она встречала на Ривьере. В нем было что-то по-английски надежное, близкое и родное.

К тому же Марсия не сомневалась, что Малколм — не горожанин, и чем больше она думала о нем в последние дни, тем больше интуиция подсказывала ей, что ему можно верить. Для Марсии он был человеком старшего поколения, и это было его преимуществом перед всеми. Она не могла доверять своим ровесникам и опасалась их. Молодые люди слишком настойчиво навязывали ей свое внимание и не желали примириться с тем, что их общество ей неинтересно.

В этот вечер, танцуя с ней в казино, Малколм словно помолодел, стал более человечным. Именно это побудило ее обратиться к нему.

И хотя он отказал ей, это не причинило ей боли и не заставило страдать от стыда.

Ей было понятно его удивление. Обращаясь к нему с такой необычной и неожиданной просьбой, она понимала безнадежность своей попытки, было бы просто глупо надеяться на что-то. В тот момент Марсия впервые испытала уважение к Малколму, какого не испытывала ни к кому в своей жизни. Более того, она почувствовала, что не робеет перед этим человеком и не боится его. В первое время она относилась к нему настороженно, как ко всякому мужчине, если инициатором знакомства с ним был ее отец, ибо это означало, что теперь от нее чего-то ждут, и ради отца она вынуждена многое терпеть.

Но потом сдержанность и молчаливость Малколма стали даже пугать ее. Теперь же она понимала, что все ее страхи были напрасны. Он сам был в беде, его жизнь не сложилась, возможно, он в опасности, и все это как-то сближало их.

Вот почему, поддавшись порыву, она, прощаясь, поцеловала его.

Каждая могла бы сделать это, ведь так целуют ребенка, любимое домашнее животное или даже мужчину, к которому испытываешь просто симпатию или понимаешь, что ему плохо. Такой поцелуй ровным счетом ничего не значит и ни к чему не обязывает — так, просто великодушный дар от чистого сердца.

Одна в своей комнате, Марсия думала о Малколме как о ком-то, кто вошел в ее жизнь и сможет помочь ей.

У него жизненный опыт, он настоящий мужчина и добрый человек.

Однако странно, что ей ни разу не пришла в голову мысль: думает ли он о ней?


Из окон виллы лились медленные звуки рояля.

Малколм, одетый в теплое пальто, почувствовал, как рядом чуть вздрогнула Элизабет — то ли от озноба, то ли от звуков музыки, — и, плотнее укутавшись в меховую накидку, взяла его за руку.

Вокруг них на фоне звездного неба темнели силуэты деревьев, далеко внизу сияло огнями побережье. После теплого дня ночной воздух был холодным, с морозцем, из-за близости заснеженных вершин.

Иван заботливо укутал ноги сестры пледом и лишь потом ушел в дом, взяв с Элизабет обещание, что если она почувствует хоть малейший холодок, то немедленно вернется в дом.

— Здесь так чудесно, — взмолилась Элизабет, — и именно так следует слушать музыку, вам не кажется? — обратилась она за поддержкой к Малколму.

Конечно, он согласился с ней, он не мог не согласиться, увидев обращенные к нему огромные глаза ребенка на худеньком овальном личике.

Весь день Малколм не сводил с нее глаз, жадно запоминая каждый жест и движение, каждую нотку в ее тихом голосе, чтобы сохранить все в своей памяти до следующей встречи.

Никогда прежде он не чувствовал такой полной гармонии между ними, когда все, что делалось и говорилось, еще больше сближало их, наполняя восторгом и счастьем.

Все, что касалось Элизабет, было не только волнующим для Малколма, но и необыкновенно важным. Он мгновенно чувствовал ее появление в комнате, а когда она уходила, ее образ, ощущение ее присутствия и ее обаяние еще долго оставались с ним.

В этой комнате все напоминало о ней — множество цветов и то, как они расставлены в вазах, как разложены подушки на диване, игра света, еда, оставленная для голубей на подоконниках, подбор книг на полках вдоль стены.

Эта красивая комната была полна радости и света... Малколм понимал, что Элизабет принадлежит к тем редким, светлым личностям, которые на всех, с кем они общаются, невольно оставляют свой отблеск.

Днем Элизабет была одета так, как в их первую встречу в горах, — в белый свитер и короткую юбку для прогулок. Однако к ужину она вышла в изящном платье из сапфирово-голубого бархата, которое простотой и строгостью линий могло посоперничать с монашеским одеянием. Цвет его еще сильнее подчеркивал нежность ее кожи и мягкий блеск белокурых волос.

Увидев ее в вечернем наряде, Малколм с особой остротой осознал, как она хрупка; лишь сильный дух, подобно спасительному огоньку, позволяет ей так храбро держаться.

Худенькая, с почти прозрачной кожей, Элизабет светилась радостью и той внутренней красотой, которой так щедро была одарена и не могла не отдавать другим.

В эти несколько часов Малколм очень много узнал об Элизабет. Узнал он и то, как любят ее все, кто общается с ней, и это не удивило его.

В маленькой горной деревушке ее знал каждый житель, и многие делились с ней своими радостями и печалями. И всем она отдавала частицу себя, и они уходили успокоенные и, даже не ведая того, духовно обогащенные.

Малколму была очевидна та огромная роль, которую играла Элизабет в жизни своего брата. Брат и сестра Керчнер не были богаты, но это мало беспокоило их, ибо запросы их были скромны и их вполне удовлетворяло то, что они имели.

Лишь когда Элизабет захворала, встревоженный и напуганный Иван стал думать об их финансовом положении и с облегчением понял в последние два года, что способен не только зарабатывать деньги, но даже откладывать их на черный день. По совету знающего человека он купил эту маленькую виллу в горах на юге Франции.

Это был их первый настоящий дом, они любили его и, с гордостью показывая Малколму свои владения, напоминали недавно поселившихся здесь молодоженов. Казалось, что здесь, вдали от мира, в горах, брат и сестра были несказанно счастливы.

Малколм, чувствуя руку Элизабет в своей руке, думал о необычайных поворотах, какими богата жизнь.

Месяц назад, когда по ночам его сломленный дух тщетно молился о том, чтобы поскорее покинуть бренное тело, мог ли он мечтать или поверить, что с ним произойдет то, что произошло?

Он знал, что полюбил Элизабет, что мог смотреть на ее бледный профиль совсем рядом и любоваться тем, как, подняв личико, она слушает музыку.

Малколм не торопился сказать ей о своей любви, ему, казалось, даже не приходило это в голову. Он был просто счастлив каждым таким мгновением, как это, и не решался говорить о чувствах с той, которая так щедро одаряла любовью и вниманием каждого, кто оказывался с ней рядом.

Знать Элизабет и не любить ее было невозможно. И в то же время Малколм понимал, что его любовь к ней совсем иная, чем та, которую он знал раньше. Он познал чувство огромное и прекрасное.

В его прежних отношениях с женщинами были свои приливы и отливы, но это была скорее страсть. Теперь, когда он устал, утратил все иллюзии и реальность пугала его, к нему пришло и поглотило целиком чувство, доселе ему неведомое и настолько чудесное, что он даже не осмеливался ни проявить его, ни заговорить о нем. От его тепла растаял лед, сковавший сердце, и Малколм мог сравнить себя с человеком, греющимся у благодатного огня после долгого ледового плена.

Он почти не слышал звуков музыки, не узнавал мелодию, которую исполнял Иван, ибо душой улетел куда-то ввысь и был счастлив, как никогда, ничто другое уже не имело значения.

На какое-то мгновение он почувствовал себя единым целым с этой ночью, мерцающим далеко внизу морем, со звездным небом над ним и мягким шепотом ветерка в листьях мимоз.

Да, он ощутил себя на мгновение частью всего этого, частью Элизабет, и той музыки, которая лилась из окна, и частью всего огромного мира.

Позднее Иван присоединился к ним и сел, скрестив ноги, на камни террасы. Он смотрел на Малколма и Элизабет, больше похожий на растрепанного мальчишку, чем на знаменитого композитора. Он поддразнивал сестру и шутил с Малколмом, а когда он ушел, Малколм позавидовал их с Элизабет дружбе и полному пониманию.

Их расставание было просто невозможно представить. Элизабет и ее брат были частью друг друга и вместе с тем искренне расположены к Малколму и откровенно рады его приходу. Поэтому ему и в голову не приходило, что его любовь к Элизабет может показаться им нежеланным вторжением.

Возвращаясь домой, он обдумывал, как в следующую встречу открыть ей свое чувство.

Почему-то мысль попросить девушку стать его женой в этом случае показалась ему просто нереальной и даже невозможной. Элизабет представлялась ему настолько совершенной, что он не мог себе представить, что она будет носить его фамилию или принадлежать ему как жена.

Но, зная ее, он был уверен, что ему легко будет сказать ей все, что он захочет, ибо встретит понимание и симпатию.

Он был достаточно скромен и готов ждать ее годы, счастлив был бы служить ей, посвятить ей всю свою жизнь, если бы она того пожелала. Но Малколму не хватало воображения заглянуть вперед, в то время, когда он станет мужем Элизабет и они втроем (Элизабет, он и, конечно, Иван) будут жить вместе на крохотной вилле в горах.

И все же сила его любви была такова, что все представлялось возможным и не было ничего такого, что нельзя было преодолеть. Прощаясь, Элизабет сказала:

— Приходите снова, и поскорее, нам приятно, когда вы навещаете нас.

И хотя ему хотелось сказать, что он готов прийти хоть завтра или день спустя, осторожность, а также пугающе сильное желание увидеть ее как можно скорее вдруг побудили Малколма обуздать свои эмоции и предложить встречу в следующую среду.

Пять дней ожидания! Но он убеждал себя, что так и надо, что после столь долгой разлуки свидание с Элизабет будет особенным счастьем.

В такси он вспомнил, что забыл поговорить с Элизабет о Марсии.

Он был так поглощен своим счастьем, что забыл обо всем остальном, и теперь корил себя за это.

«Бедная Марсия, — думал он. — Ей как-то надо помочь».

Невольно сравнивая двух женщин, он вдруг понял, что не может не помочь Марсии.

Всегда радостная, влюбленная в жизнь Элизабет и несчастная, впавшая в отчаяние Марсия, которая потеряла интерес к жизни, даже порой ненавидела ее.

Сам обретя успокоение и радость, Малколм был уверен, что его долг — помочь Марсии, и немедленно, как помогла ему Элизабет.

Такси немилосердно трясло по каменистой петляющей горной дороге, но Малколм, закрыв глаза, предался воспоминаниям о тех счастливых минутах, когда держал Элизабет за руку, радуясь тому, что жизнь прекрасна, и его чувства уносят его куда-то в неведомую высь.

Однако, входя в отель, он опять вернулся мыслью к Марсии; она несчастна, ему жаль ее, и он обязан ей помочь.


Все последующие дни ожидания Малколм был вял и безразличен, словно жизненные силы покинули его и он был опустошен. Он не помнил, что делал, куда ходил, как спал и ел. Отказавшись от встреч с полковником и его дочерью, он попытался в одиночестве предаться размышлениям, но из этого ничего не вышло. Он хотел лишь одного — поскорее бы пришла среда, день, когда он снова увидит Элизабет.

Мысленно он даже подтрунивал над собой, как над влюбленным юнцом, который не может дождаться свидания с любимой.

Наконец наступило утро долгожданной среды. Проснувшись, он увидел серое небо и такое же серое море.

Малколм заказал такси на десять утра, чтоб приехать прямо к ленчу.

За пятнадцать минут до назначенного времени он уже был готов и нетерпеливо мерил шагами вестибюль отеля, дожидаясь такси.

Обычно Малколм наслаждался поездкой в горы, несмотря на опасную дорогу, крутые повороты, утесы с одной стороны, пропасти — с другой. Но сегодня ему казалось, что такси едет невыносимо медленно.

Ему хотелось как можно скорее попасть на виллу и увидеть Элизабет. В душе он посмеивался над своим нетерпением и тем, что сам заставил себя так долго ждать, назначив встречу на такой далекий день.

Малколм понимал, что во всем повинен страх, его проклятое чувство неполноценности. Он немолод. Иван и Элизабет такие юные не только по годам, но и по восприятию мира, по своим чувствам.

Малколм боялся наскучить им, показаться консервативным и неинтересным собеседником, когда они получше его узнают.

Он так долго жил вдали от людей, что теперь похож на изголодавшегося человека, перед которым поставили прекрасную еду, а он боится притронуться к ней.

«Не стану больше тянуть время, — пообещал он себе. — Навещу их снова завтра же или послезавтра». Видеть Элизабет как можно чаще для него сейчас важнее всего на свете. Ему легко в ее присутствии, уходит страх, исчезают сомнения и сковывающие его застенчивость и растерянность — печальные последствия долгого одиночества.

Когда он с Элизабет — все вокруг ясно, понятно и преодолимо. Все сразу становится на свои места, словно рука ее легла на его запястье, удары пульса сильнее и увереннее, он видит перед собой прямую дорогу, которую искал и должен был найти.

Беспокойство овладело Малколмом, каждый нерв в нем был натянут, он мысленно торопил такси, чтобы поскорее увидеть виллу с голубыми ставнями, где, он знал, его ждет Элизабет.

У въезда в деревню единственная узкая улочка была запружена поселянами, они направлялись к церкви на холме. Такси остановилось.

Высунувшись из окошка, Малколм увидел процессию, впереди нее мальчиков в белых стихарях, а за ними гроб. Жители деревни вышли проводить это печальное шествие. Они стояли вдоль улицы, многие навзрыд рыдали, иные молча глядели застывшим взором, без слез. У всех на лицах была скорбь, словно хоронили близкого и дорогого человека.

Малколм видел, как многочисленна процессия и как медленно она движется. Он инстинктивно снял шляпу, и внезапно его взор остановился на мужчине. Он узнал его, и сердце сжалось от недоброго предчувствия. Открыв дверцу, он вышел из машины и приблизился к поселянам, которые стояли вдоль улицы, ожидая приближающуюся процессию. Он уже видел небольшой, покрытый покрывалом гроб на погребальных дрогах и человека, идущего за ним. Подойдя поближе, Малколм слился с толпой и обратился к одной из женщин, оказавшихся рядом. Та подняла голову, и он узнал в ней жену Пьера. Лицо ее было заплакано.

Она отвечала на вопросы, которые он задавал ей почти неосознанно, пересохшими губами, глухим, едва слышным голосом.

— О, месье, — причитала женщина, — это мадемуазель Элизабет. Мы все так любили ее, а теперь она ушла от нас. Она была так добра к моему маленькому Жану.

Малколм остолбенело молчал. Он слышал слова, но они куда-то проваливались в него и жгли немилосердно, как капли раскаленной смолы.

Он слышал медленные шаркающие шаги процессии, скрип колес катафалка, пение хора и голос священника, читающего молитву.

Люди крестились и шептали слова молитвы, когда погребальные дроги с останками Элизабет приближались к ним.

Теперь Малколм хорошо видел Ивана с поникшей головой, лицо его было бледно, волосы в беспорядке, глаза полны невыразимой боли, губы судорожно сжаты в попытке сдержать рыдания. Процессию завершали дети, несущие множество венков, женщины с букетами мимозы, а за ними — мужчины и подростки. Длинный поток людей в полном молчании поднялся по лестнице, ведущей к церкви. За процессией последовали стоявшие вдоль улицы прихожане. Женщины в черных шалях и мужчины в своей лучшей одежде представляли собой картину подлинной скорби.

Жена Пьера вопросительно посмотрела на Малколма, прежде чем последовала за всеми.

— Вы пойдете в церковь, месье? — спросила она. — Это будет прекрасное отпевание.

Малколм отрицательно покачал головой, а потом, когда она повернулась, чтобы уйти, быстро спросил:

— Когда она умерла?

— Рано утром в понедельник, месье, — ответила женщина. — Она заболела в субботу, и врач сразу же сказал, что надежды нет, Она простудилась, и это было для нее смертельным.

Деревенская улица опустела, Малколм остался один. Глухим, но твердым голосом, удивившим его самого он сказал шоферу:

— Ждите меня здесь.

Малколм поднимался по тропе, пока не почувствовал, что устал и едва передвигает ноги. Он долго стоял перед виллой. Голубые ставни были наглухо закрыты, единственным признаком жизни были воркующие голуби на крыше, они еще не знали, что той, которая любила их, уже нет.

Он посидел еще какое-то время на камне, с которого любовался морем, когда, скользя по гальке, к нему спустилась Элизабет, чтобы изменить, как он сразу почувствовал, его отношение к окружающему миру и к тому, что творилось в его душе. Но сегодня не было солнца, мир тоже оплакивал его потерю. Море отсюда казалось серым и мертвым.

Даже самому себе Малколм не смог бы объяснить, что он чувствовал. Вокруг все казалось безжизненным и серым, голову стянуло железным обручем, он словно спрессовал живые мысли; ему, неприкаянному, некуда было идти.

— Элизабет мертва, — повторял он снова и снова, но и эти слова были лишены смысла, ибо не могли быть правдой. Элизабет, которую он приехал навестить, веселая и смеющаяся Элизабет, не могла уйти и оставить одиноким и безутешным не только его, Малколма, но и весь этот мир, который так любила.

Он не хотел видеть Ивана и знал, что не в силах более вернуться на виллу, ибо без Элизабет это была всего лишь пустая скорлупа.

«Что такое смерть?» — спрашивал он себя. Такого вопроса он не задавал себе, когда умерла Флоренс.

Но ответа не было, была лишь горечь и обида. Он снова чувствовал себя одиноким и покинутым, но это новое одиночество было горше и страшнее прежнего.

Внезапно возникло желание разрушить мир, который не дал ему того, что он хотел, той радости и упоения жизнью, которые он неожиданно познал здесь, на этом склоне, всего несколько дней назад. Но все ушло. Что же заменит ему потерю?

Он испытывал гнев от бесполезности своего существования, тщетности попыток обрести в жизни что-то светлое и прекрасное, сулящее наконец покой.

В горы Малколм поднимался потрясенным, испытывая острую боль от нанесенного судьбой удара. Назад он вернулся замкнутым и полным горечи, с жестко сжатыми губами. Таким он был до смерти Флоренс.

Похолодало, моросил мелкий дождь, когда Малколм наконец отправился обратно в Канны.

Было уже совсем темно, когда такси подъехало к отелю. Лишь очутившись в ярко освещенном холле, полном людей, пьющих коктейли или вечерний чай, Малколм вспомнил, что с утра ничего не ел.

Войдя в номер, он заказал бренди с содовой и, когда его принесли, выпил залпом. Зазвонил телефон. Это был полковник, он справился, не забыл ли Малколм, что в казино сегодня бал. Если Малколм не занят, не составит ли он компанию ему и Марсии? Это будет приятный вечер.

На лице Малколма появилась горькая, полная сарказма улыбка, но спустя мгновение он сам стер ее с лица, неожиданно дав согласие на предложение полковника.

— Приятный вечер, говорите, — повторил он. — Хорошо, я буду. Увидимся через час, полковник.

Вызвав звонком лакея, Малколм велел приготовить ванну. Глядя в зеркало жестким и полным иронии взглядом, он тщательно побрился, скользя бритвой по щекам твердой, недрогнувшей рукой.

Именно так, решил он, ему следует противостоять судьбе и бросить ей вызов в этой нечестной игре, именуемой жизнью. Удары следует встречать, распрямив плечи.

Он докажет это. Слишком много боли и страданий выпало на его долю. Теперь он никогда не позволит чувству взять верх над разумом.

Перед тем как покинуть номер, Малколм подошел к столику у двери, чтобы снова подкрепиться рюмкой бренди, и только тогда увидел письмо.

Оно, видимо, давно лежало там, но он его не заметил. С удивлением он гадал, вертя в руках письмо, кто бы мог написать ему. Оно было из Англии, отправлено авиапочтой. Малколм увидел на конверте обратный адрес конторы его адвокатов.

Первое, что пришло ему в голову, что это ответ на его распоряжения относительно дома, поэтому он равнодушно, почти механически вскрыл письмо, собираясь быстро пробежать его глазами и отбросить в сторону.

Но первые же строки заставили его внимательно прочесть письмо до конца. Закончив, он невольно снова вернулся к началу, словно не поверил своим глазам.

Адвокаты извещали Малколма о том, что в начале прошлой недели его дядя, лорд Грейлинг и его единственный сын Джон погибли в автомобильной катастрофе. Адвокаты выражали надежду, что Малколм свяжется с ними, и посетовали на то, что с большим трудом его отыскали. Они сожалели, что не смогли сообщить ему о случившемся раньше, ибо он является единственным наследником как титула покойного, так и его имущества. Адвокаты были бы благодарны ему, если бы он по получении этого письма немедленно связался с ними.

Малколм еще какое-то время тупо смотрел на письмо, затем сложил его и, вложив в конверт, сунул в карман. Откинув назад голову, он внезапно расхохотался. Странный и неприятный этот смех испугал его самого. Спустившись на лифте в холл, он попросил вызвать ему такси.

Пересекая холл, он испытал легкое головокружение. Видимо, от голода, подумал он и почему-то коснулся кармана, как бы проверяя, там ли письмо.

Малколм опоздал, но Марсия с отцом ждали его в баре казино. Увидев, как он приближается к ним, они сразу поняли — что-то произошло. Лицо его было бледным, но не это поразило их, а странное выражение глаз.

Однако Малколм не дал им возможности даже рта раскрыть для расспросов или приветствия. Подойдя прямо к Марсии и взяв ее протянутую для приветствия руку, он неожиданно произнес:

— Я думал о нашем вчерашнем разговоре.

Марсия громко с придыханием охнула от неожиданности, но, прежде чем успела что-то ответить, Малколм уже повернулся к ее отцу.

— Полковник, — произнес он ровным голосом. — Марсия и я решили пожениться. Я уверен, вы не откажете нам в вашем благословении.

В голосе его была ирония, губы дрогнули в какой-то кривой и скорее недоброй улыбке.

— Мой дорогой Уортингтон... — начал было полковник, но Малколм перебил его.

— Я знаю, это для вас сюрприз, — сказал он. — Кстати, Уортингтон более не моя фамилия. Теперь я Грейлинг, лорд Грейлинг, хотя, думаю, вы не станете против этого возражать.

Малколм сознавал, что он груб и вульгарен, но ничего не мог с собой поделать. Ему было все равно.

Глава 4

Ведя машину по Большой северной магистрали, Малколм не замечал весеннего утра. Глаза его смотрели вперед на дорогу. Он редко обращался к сидевшей рядом Марсии.

Однажды, не выдержав, он послал проклятие водителю грузовика, без должного предупреждения свернувшему направо.

— Растяпа! — громко выругался он. — Мы могли бы попасть в аварию.

Марсия промолчала, да он и не ожидал, что она что-либо скажет. Когда в полдень они достигли Бернби, то оба вышли из автомобиля не только со вздохом облегчения, но и с сознанием того, что наконец-то они освободились друг от друга и могут отвлечься от своих безрадостных раздумий.

Они были женаты десять дней, и за этот срок Марсия так и не привыкла к обращению «леди» и к резкости мужа, которого уже стала побаиваться.

Она вышла замуж не за того человека, которому в порыве откровенности поведала о себе, а потом скорее из жалости или сострадания поцеловала его в щеку.

Ее мужем стал совсем другой. Человек с суровым и мрачным лицом, не умеющий улыбаться, со взглядом, устремленным куда-то сквозь или мимо нее, как будто она ровным счетом ничего не значила.

Поначалу Марсия была слишком обрадована и благодарна ему за все, что он сделал для нее, и не задумывалась над тем, какие чувства или причины побудили его внезапно переменить мнение и жениться на ней.

Ей было стыдно за нескрываемую радость отца и его сентиментальные слезы, когда наконец британский консул скрепил их брачный союз.

Не удалось избежать и огласки — Малколму пришлось назвать себя в консульстве. История, как он столь неожиданно унаследовал титул лорда и старинное поместье, являющееся историческим памятником, и его поспешный брак были находкой для местной прессы. Малколм и Марсия отказались от интервью, но фотокамер им избежать не удалось.

Новобрачные немедленно отбыли в Англию. Во время путешествия они вежливо обменивались друг с другом скупыми фразами. Малколм почти механически оказывал Марсии какие-то элементарные знаки внимания, но так же, как и его молодая жена, все еще смутно представлял, что на самом деле с ними произошло.

Марсия всю ночь пролежала с открытыми глазами, все еще не веря, что ее прошлая жизнь стала перевернутой страницей, но чувство тревоги и неуверенности не покидало ее.

В Лондоне большую часть своего времени Малколм уделил встречам с адвокатами. Утром, уходя, он не посчитал нужным зайти в спальню Марсии и сообщить ей об этом, но днем позвонил по телефону и, коротко проинформировав ее о своих делах, предложил встретиться в полдень за ленчем. У Марсии было время обдумать все, что она хотела сказать ему.

Встретившись, она подождала, пока официант подаст заказанную еду и уйдет, и с дрожью в голосе, которую не смогла скрыть, не глядя мужу в глаза, сказала:

— Малколм, я хотела бы кое о чем спросить вас.

Она чувствовала на себе его серьезный взгляд.

— Спрашивайте.

— Это касается моего будущего, — начала Марсия. — Я хотела бы знать, что вы намерены делать дальше. Когда я попросила вас жениться на мне, то заверила вас в том, что ни в коей мере не хочу связывать вас, что вы в любое время можете развестись со мной. Мне нелегко говорить об этом, — торопливо продолжила она, вертя в руке пустой стакан и не решаясь поднять глаза и взглянуть в лицо Малколму. — Однако я хотела бы знать, что меня ждет. Вернее, я хочу знать, что я буду делать и хотите ли вы, чтобы я чем-нибудь занималась.

Выражение сурового лица Малколма смягчилось, когда он понял, как она смущена. Но голос его не изменился, в нем были по-прежнему холод и ирония. Марсия за время их короткой помолвки и нескольких дней брака уже стала привыкать к такому тону.

— Вы можете делать все, что вам нравится, моя дорогая Марсия, но, как я понимаю, в настоящее время у вас нет конкретных планов, что же касается развода, то это не так просто. Мне кажется, будет разумнее не спеша обдумать решение.

— А пока? — спросила Марсия.

— Пока, — спокойно ответил Малколм, — вы остаетесь моей женой. Устраивайте вашу жизнь, я знаю, вам этого хочется. Как только я улажу свои дела с адвокатами в Лондоне, я тут же уеду в Грейлинг осмотреть поместье и дом. Предстоит масса дел, надо уплатить налог и войти во владение наследством, выполнить прочие юридические формальности. Это займет немало времени, но пусть вас это не беспокоит.

Буду с вами откровенен. После излишне многочисленных, с моей точки зрения, извещений в английской прессе о нашем браке для нас с вами будет лучше, если вы последуете за мной в поместье, пока вы не придумали, что конкретно намерены делать дальше.

— Я бы тоже этого хотела, — быстро откликнулась Марсия и испугалась, что голос ее выдаст, какое облегчение она почувствовала от его слов.

Теперь, когда все сложилось, она с ужасом думала о своей самостоятельности, о процедуре развода, чувствуя полную свою беспомощность.

Конечно, можно сразу же уехать в Сомерсет, в тот единственный дом, который она знала, живя в Англии. Даже если там не поймут ее поступок и едва ли посочувствуют, дверь все же перед нею не захлопнут. Мечтая покинуть Ривьеру и освободиться от гнета отца, Марсия не отдавала себе отчета в том, что все окажется гораздо сложнее, чем она полагала.

Она боялась и совсем не понимала Малколма, тем не менее в его присутствии чувствовала себя в безопасности. Впервые с тех пор, как она стала мечтать о свободе и строить планы независимой жизни, Марсия вдруг засомневалась в том, что способна самостоятельно обеспечить свое будущее и сама заботиться о себе.

Малколм и Марсия с вежливостью людей, мало интересных друг другу, продолжали есть, и оба облегченно вздохнули, когда ленч наконец закончился.

Уже стоя на тротуаре в ожидании такси, Марсия собралась с духом и задала Малколму еще один вопрос. На этот раз от смущения она вся залилась краской и говорила так быстро, словно боялась, что если не скажет сейчас, то никогда больше не отважится:

— Мне очень неловко просить вас, но не могли бы вы дать мне немного денег? У меня нет одежды для жизни в деревне. В этой, наверное, мне неудобно там появляться.

— Простите, — быстро сказал Малколм, — я давно должен был об этом подумать. Я поговорю со своими адвокатами сегодня же и открою на ваше имя счет в банке.

Марсия, поблагодарив его, отвернулась. Она сама взяла такси, ибо Малколм ехал в Сити, а она возвращалась в отель в Вест-Энде.

Вечером, вернувшись, он застал Марсию в их строго обставленной гостиной за чтением романа. Она была настолько поглощена чтением, что даже не подняла голову, когда он вошел, решив, что это кто-то из слуг. Поэтому, когда Малколм заговорил, она вздрогнула и, испуганно вскрикнув, повернулась к нему.

— Простите, что испугал вас, Марсия, — извинился он. — Что за роман вы с таким интересом читаете?

— Новый роман Джасмин Френч, — ответила Марсия, протягивая ему книгу.

Он равнодушно посмотрел на книгу и сел на стул рядом с Марсией.

— Я хочу показать вам эти бумаги, чтобы вы знали свои возможности.

Малколм определил жене довольно скромное содержание, но Марсии оно показалось целым состоянием. Она даже стала горячо протестовать против такой щедрости, но потом успокоилась: это ведь ненадолго. Скоро они разойдутся, и Малколму не надо будет содержать ее. Поэтому Марсия с самым серьезным видом поблагодарила его, а когда вечером выписывала свой первый чек, ей показалось, что это самый значительный момент в ее новой жизни.

Несколько последующих дней прошли без особых событий. Марсия была полностью занята примеркой и покупкой твидовых костюмов для деревни и встречалась с мужем только за ленчем и ужином.

Дважды они побывали в театре, а в остальные вечера сразу после ужина довольно рано расходились по своим комнатам.

Марсия не имела представления о том, что муж думает о ней, и о той новой странной ситуации, которая невольно сложилась после того, как он предложил ей ехать вместе с ним в поместье. Его же, казалось, это мало заботило.

Порой Малколм словно не замечал ее существования и, не видя ее, совсем забывал о ней. Когда же они были вместе и он вынужден был говорить с ней, чувствовалось, что он делает это просто из вежливости, не более того.

Если бы Марсия не привыкла к одиночеству, она, видимо, была бы несчастлива. А так она сама находила себе занятия, не предъявляя особых требований к будущему и не ожидая от него слишком многого. Вполне довольная тем, как проходят дни, она не задавалась вопросами и не проявляла любопытства.

Малколм же пока не пытался анализировать свои поступки. Состояние гнева и протеста, толкнувшее его жениться на Марсии, и намерение бросать вызов своей беспощадной судьбе не покидало его. Так что он не склонен был к самоанализу и к тому, чтобы заставлять себя в чем-то признаваться или каяться.

После многих лет самоконтроля он умел справляться со своими мыслями и чувствами, и теперь ему вполне удавалось жить, пряча в себе горечь против всего мира, и при этом казаться решительным и спокойным.

Собственная сдержанность нравилась и льстила ему. Он даже получал садистское удовольствие от резкости своей речи и от того, как это действует на собеседников, заставляя их быть с ним столь же сдержанными и немногословными.

Он видел, как от его холодного, почти презрительного взгляда исчезает с их лиц приветливая улыбка и появляется уверенность, что перед ними человек, с которым у них не может быть ничего общего.

Холодностью своей он поразил и адвокатов, попытавшихся было поздравить его с женитьбой и полученным наследством.

Малколм никогда не думал, что может стать наследником дяди. Лорду было всего шестьдесят пять, он был здоров и жить бы мог еще долгие годы. Его старший сын Джон, почти сверстник Малколма, недавно женился и вполне мог бы родить наследника. У лорда был еще младший сын, который и вовсе делал нереальной перспективу того, что Малколм может стать наследником. Но младший сын лорда Грейлинга погиб в Африке от лихорадки, оставив вдову и двух маленьких дочерей.

Несчастье с лордом Грейлингом и его старшим сыном произошло, когда они возвращались из Лондона домой, в свое поместье. Первую часть пути машину вел шофер, но в тридцати милях от поместья за руль сел Джон, и все поменялись местами — лорд сел впереди, рядом с сыном, а шофер — на заднее сиденье.

Опускались сумерки, и начался проливной дождь, сделавший дорогу скользкой. Путь пролегал через довольно пустынную местность, и Джон увеличил скорость, объяснив отцу, что, хотя машине уже десять лет, она идет, как новенькая, и он готов проверить, что из нее можно выжать.

Шофер, давая показания, сказал:

— Мистер Джон — опытный водитель, но любил быструю езду.

Казалось, опасность ниоткуда не грозила, шоссе было пусто, поворотов на этом отрезке нет. Джон хорошо знал дорогу, да и любой автомобилист чувствовал бы себя на ней в безопасности и не устоял бы перед искушением дать полный газ.

Но для зверей и животных законы не писаны. Как только Джон увеличил скорость и стрелка спидометра показала девяносто миль в час, овца с двумя ягнятами неторопливо вышла на шоссе. Джон попытался притормозить, и в этот момент машина врезалась в телеграфный столб.

Их подобрал через какое-то время грузовик и доставил в местную больницу. Лорд Грейлинг умер, не приходя в сознание. Джон продержался еще сутки, но врачи, вызванные из Лондона, не смогли спасти его. Если бы он остался жив, то был бы калекой на всю жизнь. Шофер отделался переломом руки.

Лорд Грейлинг считался крупным землевладельцем, хотя был небогат, что же касается Джона, то он жил на деньги, которые определил ему отец.

Когда Малколм вместе с адвокатами разобрался в бумагах, то понял, что получил непростое наследство.

Предстояло позаботиться о жене Джона, уплатить двойной налог на наследство, найти деньги для поддержания хозяйства, не говоря уже о погашении долгов отца и сына.

— Мой вам совет, — предложил Малколму адвокат, — продайте часть земель и сдайте в аренду на несколько лет дом в поместье. Это красивый дом, исторический памятник, и, кроме того, здесь прекрасная охота. Я уверен, вы найдете арендатора, который вам хорошо заплатит и снимет с вас большую часть забот. Сейчас несколько американцев проявляют интерес к дому.

Но Малколм не хотел принимать какие-либо решения, не побывав в поместье и не осмотрев свою собственность.

Он не был здесь много лет, и ему хотелось снова побывать в доме, где он жил еще мальчишкой и где его предки рождались, жили и умирали вот уже пять столетий.

Дядя успел продать поместье в Йоркшире, которое Малколм посетил, уже будучи женатым на Флоренс.

— Разумеется, есть еще картины, которые стоят немало, — энергично подсказывал ему адвокат. — Не думаю, что ваш дядя инвентаризировал их в последние годы. Цены и стоимость, разумеется, изменились. Некоторые из этих картин являются заповедной ценностью и не могут быть проданы, но есть и много других. Если хотите, мы можем послать надежного оценщика, который составит опись и определит стоимость картин.

На все это требовалось время, и лишь потом можно будет принять решение. Малколм попытался вспомнить, какие картины были в поместье. На память пришли прежде всего акварели на спортивные темы, висевшие в коридоре, ведущем в детскую, и цветные гравюры со сценами охоты — лисы, гончие, — украшавшие его маленькую спальню. Как странно, подумал он, что в памяти почти ничего не сохранилось о самом доме. В детстве он казался очень большим и внушал страх, когда же Малколм думал о землях, то перед ним вставали почти идиллические картины: кустарник, где они с Джоном играли в индейцев, высокие стога сена, темный густой лес за домом, где в свои девять лет он убил первого фазана.

На дворе сейчас весна, и в лощине, где они с Джоном охотились с хорьками на зайцев, скоро появятся колокольчики, у живой изгороди расцветет примула, а на лугу, где паслись пони, — первоцвет. Малколма охватило непреодолимое желание снова увидеть все это. Он чувствовал себя старым и усталым и, может, поэтому так радовался возвращению домой. Но это слово немного пугало. Станет ли поместье Грейлинг ему домом? С тех пор как они покинули Лондон, Малколм впервые отчетливо осознал присутствие Марсии рядом.

* * *

Свернув в большие каменные ворота, ведущие в поместье, Малколм увидел вдали дом, окруженный ветвистыми вековыми деревьями.

Сомнения вдруг исчезли, он наконец дома.

До этого момента ему казалось, что он забыл, как выглядит старый дом, но теперь он предстал перед ним, знакомо большой и величественный. Его фасад был лицом друга, приветствующего того, кто наконец вернулся после долгих скитаний.

— Какой красивый! — тихонько шепнула Марсия словно самой себе, и, хотя Малколм не ответил, он был полностью с ней согласен.

Подъездная аллея шла через парк и вывела их к старому каменному мосту и большому озеру, а далее по спуску — к чугунным воротам и подъезду дома.

На лужайке цвели нарциссы, весеннее солнце отражалось в окнах, и казалось, что старый дом улыбается, встречая гостей.

Всего несколько минут ушло, чтобы проехать около двух миль по аллее, и повсюду Малколм видел знакомые приметы.

Едва он успел разобраться в потоке нахлынувших воспоминаний и отделить одно от другого, машина уже подкатила к подъезду.

Высокие двери были распахнуты настежь, а лакей в знакомой ливрее торопливо сбегал по ступеням, чтобы успеть открыть дверцу машины.

Когда они вошли в дом, Малколм с волнением жадно вдохнул знакомые с детства запахи старых стен. Нет, ничего здесь не изменилось. На какое-то мгновение он почувствовал себя мальчиком-школьником, приехавшим домой на каникулы. Даже Барнет, старый дворецкий, мало изменился, лишь поседел и приобрел брюшко, но держался с прежним достоинством.

— Милорд, от имени всей прислуги и от моего тоже, — начал он торжественно, — поздравляем вас и леди Грейлинг с возвращением домой. Добро пожаловать.

Малколм растерялся, он не ожидал ничего подобного и не нашелся, что ответить. Но Марсия выручила его. Сделав шаг вперед, она протянула руку дворецкому.

— Мы благодарим вас за радушную встречу, — сказала она.

Малколм и Марсия выслушивали поздравления, пожимали руки. Экономка, которую Малколм не мог вспомнить, оказывается, работала в поместье пятнадцать лет. Главная горничная знала его еще мальчиком, когда сама только что поступила в услужение в дом лорда, а кухарка, прослужившая здесь тридцать лет, даже успела рассказать Марсии о любимых блюдах и пирожных Малколма.

Искренняя радость всех, кто встретил его, тронула Малколма, несмотря на не покидавшую его сдержанность. Ему было приятно, что о нем помнят, что все эти люди органичны в этом доме и в той жизни, которую он помнил. По крайней мере они не изменились, их не коснулась нынешняя действительность и то, что произошло с ним.

Он уже видел: жизнь в Грейлинге течет так же ровно и покойно, как в прежние времена, и внешний мир не проникнет сквозь стены и ничего внутри них не изменит.

Эти слуги столь же неотъемлемая часть поместья, как его древние камни, дух этого дома и традиции, позволившие сохранить семейное гнездо нетронутым на многие поколения.

Думая об этом, Малколм вспомнил советы адвоката и представил себе, что было бы, если бы в Грейлинге поселились американцы. Пока же он выбросил из головы эту мысль. Прежде он все осмотрит, спокойно и объективно, помня о прошлом и думая о настоящем.

— Чай в библиотеке, милорд, — доложил дворецкий.

Малколм и Марсия прошли в большую, полную книжных шкафов комнату, которая служила дяде не только кабинетом, но и гостиной. Он, видимо, предпочитал ее всем остальным комнатам в доме.

В детстве эта комната казалась Малколму невероятно большой и внушала священный трепет, а теперь он с удивлением обнаружил, что она совсем не такая большая и мрачная, какой ему помнилась.

Щедрые лучи солнца, лившиеся в окна, оживили поблекшие краски потертого ковра и весело играли на разноцветных корешках старинных книг. У горящего камина их ждал накрытый чайный столик с бутербродами и пирожными. Мелодично пел кипевший серебряный чайник. Сняв перчатки, Марсия смело и как бы по праву прошла к столу и заняла место у большого чайника с заваренным чаем.

— Настоящий английский чай, — промолвила она с неожиданной, почти детской улыбкой. — Как же я соскучилась по нему. Горячие булочки и домашнее печенье! Разве все это купишь в хлебной лавке?

Малколм смущенно улыбнулся ее откровенной радости, хотя тоже оценил по достоинству старания прислуги. Давно он не знал хорошей кухни и сердечного внимания.

После их с Флоренс переезда в деревню Нанне было все труднее находить прислугу, согласную жить в таком захолустье, а если кто и соглашался, то ни Малколм, ни Нанна особенно не вникали в заботы кухарки. Им было достаточно того, что еда сносно приготовлена и съедобна. Флоренс была совершенно равнодушна к еде, а Нанну интересовали только вкусы хозяйки.

Постепенно Малколм тоже стал безразличен к еде, но сейчас он вдруг вспомнил, что ведь в прошлом всегда отличался завидным аппетитом. Вспомнились нежность форели, только что выловленной в озере, вкус хорошо приготовленной дичи и аромат шампиньонов, собранных до восхода солнца.

Когда чаепитие, прошедшее почти в полном молчании, было закончено, Малколм спросил:

— Вы хотите осмотреть дом?

По той поспешности, с какой она вскочила, и ее быстрому согласию, он понял, что Марсия ждала этого приглашения.

Начав с картинной галереи, Малколм провел ее далее через гостиные с обтянутой шелком позолоченной мебелью, показал господскую спальню с высокой пуховой кроватью под балдахином. Затем они прошли через жилые комнаты, которые выходили окнами на лужайку, где повалившийся забор отделял сад от парка.

В каждой комнате картины, мрачно раздумывал Малколм. Их можно оценить и продать, если он послушается советов адвоката.

Однако, войдя в овальную столовую, где потолок и камин были работы известного английского архитектора Роберта Адама, он вдруг понял, что, как бы ни было трудно, с чем бы ни пришлось расстаться, он никогда не тронет ни единого портрета, украшающего стены овальной столовой.

Эта комната была посвящена леди Грейлинг — поколениям красавиц, хозяек старого поместья.

Один портрет был кисти Лоуренса, другой — сэра Джошуа Рейнолдса, третий написал сам Гейнсборо. Глядя на лебединые шеи, гордую посадку головы и кроткий взгляд, Малколм вдруг подумал, что портрет Марсии среди них ни в коей мере не оскорбил бы идеал женской красоты, созданный ее предшественницами.

Это была мимолетная мысль, которая тут же покинула его, и перед ним возник образ другой женщины, тоже красивой и белокурой.

Внезапно, не говоря больше ни слова, он повернулся и вышел из столовой. Марсия молча последовала за ним.

Интерес Марсии к дому удивил его. Он привык к ее молчанию, к печально опущенным уголкам рта и равнодушию в глазах, словно она не находила ничего интересного в том, что происходило вокруг.

Но пребывание в Грейлинге изменило ее, в ней появились живость и интерес, на лице теперь мелькала улыбка, исчезли печальные складки в уголках рта. Она быстрее двигалась, что особенно было заметно, когда они шли по длинным, обшитым деревом коридорам дома, осматривая семейные реликвии, которые оставляли после себя все поколения этого старинного рода.

Спальни Малколма и Марсии были в новом, более современном крыле дома. Здесь их уже ждала экономка в черном шелковом платье, с белым воротником, сколотым старинной брошью. Униформа превратила ее из живого человека в традиционную модель экономки.

— Я приготовила для вашей светлости голубую спальню, — сказала она, обращаясь к Марсии, и провела ее в комнату с панелями из бирюзового в узорах шелка, сотканного в Италии столетие назад.

Мебель была изготовлена во Флоренции и украшена странным цветочным орнаментом и фигурками животных. Большая кровать была покрыта поразительным по красоте флорентийским вышитым покрывалом, представляющим собой музейную редкость.

Марсия не скрывала своего восхищения и высказала его вслух.

— А вы, ваша светлость, предпочитаете гардеробную или приготовить красную спальню? — спросила экономка у Малколма.

— Я воспользуюсь красной спальней, — ответил Малколм.

Он последовал за экономкой, оставив Марсию одну.

Какое-то время она неподвижно стояла, глядя на огонь в камине, а затем печально вздохнула. Казалось, чья-то тень упала на нее.

Спальня была очень велика, чересчур велика для нее одной, дом был прекрасен, но тоже слишком велик. Она снова вздохнула, словно всхлипнула, и почему-то испугалась.

Малколма, уже более или менее пришедшего в себя, тоже пугала огромность старого поместья и необходимость все изучить и обо всем позаботиться. Сидя в кабинете перед планом дома и картой земель, он ломал голову над тем, с чего начать.

Как раз в эту минуту в двери появился дворецкий Барнет.

— Пришел управляющий, мистер Эймс, милорд. Он просит принять его сегодня вечером, или же он придет завтра утром.

— О, если он здесь, — воскликнул Малколм, — проведите его ко мне.

Он попытался вспомнить, знал ли он когда-либо дядиного управляющего, и ему смутно припомнился довольно ворчливый человек, которого они с Джоном побаивались, а арендаторы и лесничие люто ненавидели.

Поэтому Малколм совсем не ожидал увидеть перед собой высокого, улыбающегося молодого человека атлетического сложения, с ярко-голубыми глазами, в хорошо сшитом костюме.

«Слишком молод», — тут же решил он.

— Вы давно служите здесь? — спросил он у Эймса, как только состоялось знакомство и обмен приветствиями.

— Почти пять лет, — ответил тот. — Джон рекомендовал меня. Я учился в Кембридже с братом его жены, и мне всегда хотелось работать управляющим в большом поместье. Мне нравится здесь, хотя последние несколько лет было нелегко, выросли налоги, арендаторы повысили требования.

— Мне еще предстоит как следует вникнуть в дела, — заметил Малколм. — Вам, конечно, известна сумма налога на наследство, она огромна, и эти деньги предстоит найти.

— Я надеюсь, вы не собираетесь продавать земли? — быстро спросил Эймс. — Ваш дядя был решительно против этого при всех обстоятельствах. Он выкупил обратно те акры земли, что в свое время были проданы. Это было еще при вашем дедушке.

— Боюсь, что без этого не обойтись, — холодно остановил его Малколм. — Я буду рад, если вы продолжите выполнять свои обязанности, пока мы сообща во всем не разберемся.

Джеральд Эймс с готовностью согласился, и Малколм понял, молодой человек доволен, что не лишился места при новом хозяине. И еще, что он любит свою работу, любит поместье и не хотел бы покидать его.

Малколм испытал удовлетворение оттого, что сумел поставить молодого управляющего на место, когда речь пошла о продаже земель, но ему понравилось, как Эймс встал на защиту семейных традиций и родовых земель.

Однако Малколм не собирался поддаваться обаянию голубых глаз и жизнерадостной улыбки, и его в какой-то степени раздражала приятная наружность управляющего. Он предпочел бы видеть на его месте старомодного грубовато-добродушного простолюдина.

Молодость и непринужденность Эймса вызывали у Малколма чувство, похожее на зависть. Управляющий был на своем месте, он здоров и крепок и, по всему видно, в ладу с собой и окружающим миром. Человек, который так доволен своей жизнью, должно быть, счастлив. Малколм завидовал его удовлетворенности работой и жизнью вообще. Сам же он, беседуя с Эймсом, чувствовал себя старым и до смешного надменным снобом.

Мысли Малколма постепенно отвлеклись от обсуждаемых проблем — границ поместья, количества фазанов для заповедника, отдаленных ферм и их арендаторов — и вновь вернулись к личности управляющего.

Тот вел себя, беседуя с хозяином, удивительно естественно и просто, без тени смущения или неловкости и вместе с тем с достаточным уважением к собеседнику и интересом к делу, что всегда подкупает. Эймс, без сомнения, хороший управляющий, он знает и любит свою работу, кроме того, он — джентльмен, человек слова и дела, а стало быть, заслуживает доверия и в его преданности можно не сомневаться.

Но откуда это безумное желание рассчитать его, выгнать на все четыре стороны и вместо него иметь рядом таких же неудовлетворенных жизнью личностей, как он сам? — думал Малколм.

Когда управляющий покидал его кабинет, приветливо пожелав ему доброй ночи и пообещав быть в поместье завтра утром, лицо Малколма никак не выдавало его мыслей, хотя привычная хмурость его исчезла.

Оставшись один, Малколм подошел к окну и стал смотреть, как опускаются сумерки. Над озером поднялась легкая дымка вечернего тумана, скрывшая подножия темных стволов деревьев.

После шумного Лондона здесь стояла глубокая тишина, и Малколм поймал себя на том, что вслушивается в нее. От этого еще ощутимее стала знакомая атмосфера дома, сомкнувшаяся вокруг него, словно кольцо.

На его плечи легло бремя наследства многих поколений, и никто еще не мог отказаться от этой ответственности или избежать ее.

Погруженный в раздумья, Малколм услышал донесшийся из темноты парка бой церковных часов.

Били часы на церкви, построенной над фамильным склепом, — дар семьи Грейлингов усопшим. Отец и мать Малколма тоже были похоронены здесь. Как давно он о них не вспоминал, лежащих рядом под тяжелой могильной плитой! Но теперь ему казалось, что и они рады его возвращению.

Когда прозвучал последний удар часов и звук его затих, медленно растворяясь вдали, и наступила ночь, Малколм уже знал, что никогда не покинет Грейлинг, какие бы деньги ему ни предлагали.


Направляясь в поместье, Джеральд Эймс тихонько насвистывал.

У него был велосипед, он мог пользоваться автомобилем, имевшимся в хозяйстве, но прибегал к нему лишь в тех случаях, когда приходилось посещать самые дальние фермы. Сейчас же он предпочитал пройтись пешком, потому что был молод, испытывал желание размяться и к тому же утро было великолепное.

Он размашисто шагал, громко и весело насвистывал, фальшивя при этом, но мысли его были всецело заняты предстоящей встречей.

Его интересовало, что за человек этот новый владелец Грейлинга, он пытался составить собственное непредвзятое мнение о нем, хотя из желания быть лояльным уже дал о нем блестящие отзывы многим жителям деревни и округи. Вчера его телефон звонил, не умолкая.

— Какой он, Джеральд? — подняв трубку, слышал он один и тот же вопрос.

— Очень приятный человек, — отвечал он. — Вам он понравится. Нет, с женой его я еще не знаком.

Но теперь, наедине со своими, мыслями, он, пожалуй, не был так уверен, что Малколм понравится своим соседям.

По нынешним представлениям это были неплохие для сельской местности соседи: в большинстве своем — старые обедневшие семьи или семьи состоятельные, которые, впрочем, не могли похвастаться ни воспитанием, ни культурой.

Все это были люди приятные, гостеприимные и словоохотливые, готовые во всем находить что-то хорошее. Они устраивали званые обеды, импровизированные вечеринки с танцами, а летом крикетные матчи, где у девушек был шанс встретить подходящего жениха.

Малколма ждало немало различных общественных постов, ибо внезапная смерть лорда и его сына лишила графство сразу двух весьма влиятельных фигур. Со смертью лорда Грейлинга опустело место председателя местной ассоциации консерваторов, и ощутимую потерю понес Комитет охотников, где старый лорд играл не последнюю роль. К тому же его сын Джон был президентом здешнего крикетного клуба.

Но Джеральд не представлял себе, что Малколм с удовольствием займет хоть один из этих постов. Что же его беспокоит в новом хозяине, думал Джеральд, ведь совершенно ясно, что с ним происходит что-то неладное. Джеральд слышал, что его первая жена сделала его жизнь невыносимой. Но она умерла. Как молодожен он не выглядит счастливым, а ведь он женат всего несколько недель. Интересно, какова его жена, новая леди Грейлинг? Об этом его не переставали расспрашивать все вокруг, они просто умирали от любопытства и желания поскорее познакомиться. Если молодая хозяйка поместья — хороший человек, ее ждет здесь сердечный прием.

Жену Джона тут недолюбливали. Она была родом из Австралии, ее ничто не интересовало, кроме светской жизни в Лондоне. Она вышла замуж за Джона не по любви, скорее ее привлекала возможность стать хозяйкой поместья. Но жизнь в Грейлинге ей смертельно наскучила. Ссылаясь на слабое здоровье, она отказалась иметь детей, и Джеральд не сомневался, что сейчас она горько сожалеет об этом. Родив наследника, она, бесспорно, была бы хозяйкой поместья до совершеннолетия сына. Теперь она могла остаться в Лондоне, наслаждаться обществом своих друзей, а все, кто живет севернее Оксфорд-стрит, едва ли будут сожалеть об этом.

Джон тоже был здесь не слишком популярен, а вот старого лорда все боготворили, и среди жителей деревушки мало найдется таких, кто в то или иное время не испытал на себе его доброту и великодушие.

Он был человеком старой закалки, помещиком, пекущимся прежде всего о своих крестьянах-арендаторах, прекрасным соседом, для которого святы законы гостеприимства. Он относился к своим обязанностям чрезвычайно серьезно, они не были для него обременительны.

Все, что лорд Грейлинг делал для старого дома и поместья, он делал с радостью. Казалось, он жил ради поместья, ради истории древнего рода, и всю жизнь трудился, чтобы передать наследство сыну в наилучшем состоянии.

Прежний лорд Грейлинг, дед Джона, был порядочным мотом. Хотя он содержал дом в отличном состоянии, но все свое время проводил за границей, играя в рулетку и наслаждаясь обществом веселых подружек, которых легче найти в Париже и Вене, чем в английском захолустье.

У него было множество романов и репутация любовника, щедрого на подарки, стоимость которых часто превышала его счет в банке. После его смерти расплата за его грехи легла бременем на наследников.

Лорду Грейлингу благодаря умелому ведению хозяйства, экономии и сбережениям в течение всей жизни удалось поправить дела. Если бы он прожил еще лет десять, поместье Грейлинг стало бы одним из самых процветающих и прибыльных.

Нынешний двойной налог на наследство был тяжелым ударом для наследников, и Джеральд Эймс понимал это лучше, чем кто-либо другой.

Думая об этом и гадая, что ждет его через недельку-другую, хорошие ли сюрпризы или плохие, он вышел на мост и заметил кого-то возле небольшой лодочной станции на северном берегу озера.

В голову сразу пришла мысль, что это браконьер. Было раннее утро, время для одиночных туристов неподходящее, но, возможно, здесь заночевал какой-нибудь бродяга, подумал он. Джеральд быстрым шагом направился по мокрой от росы траве к лодочной станции. В небольшом каменном домике в георгианском стиле ничего ценного, вспоминал Джеральд, не хранилось, кроме нескольких удочек, садовых стульев, подушек для лодок и столика для летних чаепитий на свежем воздухе.

Сам домик утопал в зарослях рододендронов, и Джеральд осторожно приблизился к нему, чтобы захватить врасплох непрошеного гостя. Дверь была открыта, и, войдя в небольшую восьмигранную комнату, он нашел ее пустой. Но шум внизу свидетельствовал, что неизвестный спустился вниз — к причалу и лодкам.

Бесшумно ступая туфлями на каучуковой подошве по старым каменным ступеням, Джеральд достиг причала и застыл от удивления: дверь на причал была открыта, и он увидел сидевшую спиной к нему девушку. Прежде всего ему бросились в глаза ее белокурые волосы и ярко-голубой свитер. Девушка опустила босые ноги в холодную воду озера и болтала ими, что-то напевая себе под нос.

Пока он стоял в нерешительности, не зная, что предпринять, девушка обернулась и увидела его.

— О! — вырвалось у нее. Она тоже растерялась.

Поскольку никаких слов больше не последовало, Джеральд, сделав несколько шагов, решил, что теперь его очередь выразить удивление.

— Позвольте спросить, — начал он, все еще не оправившись от смущения. — Кто вы? У вас есть разрешение пребывать на территории поместья?

А затем поспешно, почти заикаясь, воскликнул:

— Вы, случайно... не леди Грейлинг?

— Да, — просто ответила незнакомка. — Я — леди Грейлинг.

— В таком случае прошу извинить меня, — поспешил исправить ошибку Джеральд. — Мне показалось, что кто-то без разрешения проник в парк, хотя для туристов-одиночек время слишком раннее.

Марсия ничего не ответила, и он продолжал:

— Я управляющий вашего мужа. Меня зовут Эймс. Джеральд Эймс.

— Здравствуйте, — серьезно сказала Марсия. — Да, я в самом деле вышла очень рано — не могла больше спать. Хотелось погулять в парке, утро такое чудесное. Я очень рада, что вернулась в Англию.

— Вам здесь нравится? — быстро спросил Джеральд. — Я имею в виду в Англии?

— Нравится ли мне здесь? — переспросила Марсия и так при этом посмотрела на Джеральда, что могла уже ничего ему не объяснять.

— Что ж, лучшего места, чем это, вы не смогли бы выбрать, — заверил ее он. — Грейлинг — самый прекрасный дом, какой я когда-либо видел, то же можно сказать и обо всем поместье.

— Я хотела бы все осмотреть, — сказала Марсия.

— Как-нибудь в ближайшее время, — пообещал ей Джеральд.

— Вот именно, — тихо сказала Марсия. — В ближайшее.

— Почему вы так говорите? — быстро спросил Джеральд. — Разве вы собираетесь уезжать? Но ваш муж дал мне понять, что намерен остаться здесь на какое-то время.

— Я не знаю, — промолвила Марсия.

Что-то в ее голосе предостерегло Джеральда от дальнейших вопросов.

Воцарилась минутная пауза. Джеральд смотрел на Марсию и думал, что никогда прежде не видел таких волос цвета спелой пшеницы и глаз такой чистой небесной голубизны.

«Она красива, — подумал он, — но чего-то ей недостает. Что происходит с этой парой?»

Он почувствовал какую-то мальчишескую злость: чего им, имеющим так много, еще не хватает?

Вздохнув, Марсия вынула ноги из воды.

— Вода холодная? — спросил Джеральд.

— Ужасно, — ответила Марсия. — Мне именно такая и была нужна. Хотелось почувствовать, что такое очень холодная вода.

Снова какая-то странность в ее словах, о которой неудобно расспрашивать. Но минуту спустя, когда Марсия воспользовалась его носовым платком, чтобы вытереть ноги, она одарила его очаровательной улыбкой.

— Вы собираетесь встретиться с моим мужем? — спросила она.

— Не ранее, чем в девять, — ответил Джеральд. — Мне надо еще наведаться в конюшни.

— В конюшни? — с любопытством переспросила Марсия. — Здесь есть лошади?

— Конечно, — ответил Джеральд. — У Джона были отличные гунтеры. Старый лорд сам отбирал лошадей, а он знал в них толк, поверьте мне.

— Как вы думаете, я могла бы покататься верхом? — спросила Марсия.

— Разумеется, если ваш муж собирается держать лошадей. Конечно, он сделает это, если вы захотите.

— О, я так хотела бы снова поездить верхом, — промолвила Марсия. — Жаль, что у меня нет костюма для верховой езды.

— Можно попросить у кого-нибудь, — предложил Джеральд.

— У кого? — живо спросила Марсия.

Джеральд растерялся.

— Я попробую достать вам костюм, — неуверенно пообещал он.

Она благодарила его так, будто он предложил ей гору сокровищ. Они шли рядом по направлению к дому, но, не дойдя до него, свернули и через железные ворота направились к конюшням.

Как только Джеральд увидел Марсию в конюшне, он понял, что она привыкла к лошадям с раннего детства. Марсия говорила с ними, и они явно понимали друг друга.

Пришел конюх и начал седлать одну из лошадей.

— Собираюсь устроить им разминку, мистер Эймс, — ответил он на вопрос Джеральда.

— Вы должны достать мне костюм завтра же, — неожиданно сказала Марсия, повернувшись к Джеральду. — Я так хочу поездить верхом. Не представляете, как мне не хватало этого многие годы!

Обещая ей выполнить ее просьбу, Джеральд снова гадал, кто она и как раньше складывалась ее жизнь.

В газетах о ней писали очень скупо: дочь полковника Флетчера из Канн. Больше о Марсии ничего не знали даже самые завзятые сплетники в округе. Многие, помня жену Джона, опасались увидеть этакое накрашенное экзотическое существо.

Теперь Джеральд был уверен, что подобные опасения напрасны. Если он еще не определил своего отношения к ее мужу, то о леди Грейлинг мог с уверенностью сказать, что она ему нравится.

Он многому научился за эти пять лет, в том числе умению разбираться в людях. Он приехал сюда прямо из Кембриджа. Ему было двадцать три года, и он принял поместье от старого управляющего, которого лорд Грейлинг наконец поймал за руку, как вора, и с позором выгнал.

Старый управляющий был плохим человеком. Он вел дела в поместье много лет и составил себе состояние за спиной у хозяина, наживаясь на поборах с арендаторов. Но всему приходит конец. Он был безжалостно уволен, и лорду Грейлингу нелегко было найти такого управляющего, какого он хотел. Зять его сына Джона предложил попробовать Джеральда Эймса, которого знал по Кембриджу.

Джон отрекомендовал его как популярного в университете студента, отличного спортсмена, человека из очень порядочной семьи, некогда состоятельной, но все потерявшей в кризисные тридцатые годы.

Лорд Грейлинг, подумав, решил, что бывают задачи и посложнее, чем обучить молодого управляющего своим методам ведения хозяйства. Он послал за Джеральдом, хотя и считал его слишком юным. Однако при первой же встрече он настолько проникся к нему симпатией, что решил дать молодому человеку шанс.

Рвение и живой ум позволили Джеральду остаться на этом посту и после испытательного срока. Он допускал ошибки и искренне переживал это, но был старателен и упорен. Арендаторам он нравился, ибо умело разрешал извечные споры между хозяевами и наемными работниками, что намного улучшило их взаимоотношения. К концу первого года службы лорд прибавил ему жалованье и дал в его пользование небольшой дом сразу за парком.

— Придет день, и вы подумаете о женитьбе, мой мальчик, — сказал он Джеральду, — так что лучше вселяйтесь, пока он еще пустует.

Джеральд поблагодарил лорда, но жениться не собирался, считая, что еще не готов к этому морально. В графстве он пользовался успехом, весело проводил время, любил свое дело и много работал. В конце концов по истечении пяти лет лорд Грейлинг привык и привязался к нему настолько, что почти считал его своим вторым сыном.

Джеральд трудился не в пример больше, чем, казалось бы, заинтересованные члены семьи. Он искренне любил старого лорда и свою работу.

Эймс более других был потрясен случившимся и скорбел о кончине старого лорда Грейлинга. С его смертью он потерял доброго друга и радость общения с ним.

Джеральд родился и вырос в сельской местности, в доме, о котором до сих пор не мог вспоминать без боли. В силу неподвластных семье Джеральда обстоятельств он перешел в чужие руки.

Поместье его отца в Беркшире не было ни большим, ни славным своими традициями, но их семья была в нем счастлива. Джеральд вырос там с верой в то, что когда-нибудь этот дом и земли унаследует он, а потом сможет передать своему сыну.

Крах был жестокой неожиданностью для юного Джеральда. Он долго отказывался верить в то, что продажа поместья неизбежна. Лишь найдя отца и мать в маленьком коттедже в графстве Суррей, он понял, что надежда на возвращение к прежним счастливым дням в родном доме похоронена навсегда.

Родители мужественно переносили свалившуюся на семью беду, и, щадя их, Джеральд старался упоминать об этой потере как можно реже. Он знал, как отец горько корит судьбу, думая при этом не о себе с матерью, а о будущем сына, которому он ничего не сможет оставить.

Случилось, что Джеральд невольно перенес любовь к родному дому в Беркшире на поместье Грейлингов, ставшее теперь для него вторым домом, и, как он надеялся, надолго.

Пока был жив прямой наследник лорда, Джон, Джеральду это казалось не просто надеждой или мечтой, а вполне реальной перспективой на будущее, но с появлением Малколма в качестве наследника он более не был в этом уверен, и это пугало его.

Глава 5

Малколм молча смотрел на пустое место на стене, где совсем недавно висела картина.

Рядом в ожидании замер плотник с молотком в руке, позвякивая гвоздями, оттянувшими карман его фартука.

— Некрасиво, милорд, пустота так и бьет в глаза, — наконец заметил он. — Но если вот эту картину перевесить чуть ближе к купающейся леди, это будет не так заметно.

— Я должен подумать, Марлоу, — ответил Малколм. — Позову тебя, когда понадобишься.

С этими словами Малколм резко повернулся и покинул гостиную. Он спешил уединиться в кабинете, невмоготу стало от того, что он делает. При виде безобразных проплешин на стенах он каждый раз сгорал от стыда, ибо знал, что картины, висевшие здесь сотни лет, теперь на пути в Америку.

Это было неизбежным решением, иначе пришлось бы продавать земли или сдать в аренду дом, как советовали адвокаты в первый же день его возвращения.

Ступив на эту землю, Малколм сразу ощутил, что она приняла его, а через сутки уже знал, что это его дом и он никогда его не покинет. Он останется здесь, но для этого неминуемо надо чем-то пожертвовать. Тем не менее продажа даже одной картины казалась ему слишком высокой ценой, жестокостью, которая причиняла почти физическую боль, как отрубленный палец или вырванный зуб. За два месяца пребывания в Грейлинге он узнал и полюбил каждую вещь в доме, и ему казалось, что не было того времени, когда он не знал этого, не сознавал, какую роль играет в его жизни тот или иной предмет.

Не имевший ранее ничего, стоящего внимания, Малколм на сорок первом году своей жизни стал испытывать почти фанатичную привязанность к неодушевленным предметам — такое случается только с очень одинокими, обделенными любовью людьми.

Иногда Малколм останавливался перед каким-нибудь огромным полотном и долго, не отрываясь, глядел на него или же медленно бродил среди мебели в бело-золотых гостиных, гладил атласное дерево или едва касался пальцами отполированного до зеркального блеска ореха.

Как много стал значить для него этот дом; он проживет в нем долго, до самой смерти.

Но была и оборотная сторона этой радости. Ночами он порой не мог сомкнуть глаз от мыслей, как сберечь все это, где достать деньги, чтобы не только уплатить налоги на наследство, но и сохранить поместье во всей его благородной красоте.

Часто Малколма мучили кошмары, и он просыпался среди ночи от того, что бешено колотилось сердце, холодный пот покрывал лоб, а руки судорожно сжимались в кулаки. Потом, когда сердцебиение прекращалось, он успокаивал себя: это всего лишь сон, никто не может выгнать его из родного дома только потому, что он не раздобыл денег.

Но он никому не мог рассказать о своих страхах. Как всегда, он предпочитал все решать сам, и даже Джеральду, с которым ежедневно по утрам встречался в своем кабинете, он не мог доверить ни свои чувства, ни опасения.

А Джеральду тем временем все меньше нравилось докладывать хозяину поместья о постоянно возникающих трудностях. То арендаторы чем-то недовольны, то повалился забор, а живая изгородь давно требует новых посадок. Кроме того, надо провести санитарную вырубку леса и позаботиться о безопасности скотины, ибо появилась угроза ящура.

В большом поместье ежедневно что-то случается. Многие вопросы требуют немедленного решения, а это неизбежно связано с денежными расходами.

Конечно, Малколм мог бы объяснить управляющему, почему он против непредвиденных расходов и что дело не в его несговорчивости, а в том, что текущие расходы все больше истощают фонд, который необходимо беречь, если хочешь сохранить поместье.

Однако он не мог сказать этого Джеральду. Тот же, постоянно видя мрачное лицо и сжатые губы хозяина и отвечая на резкие вопросы, которые тот бросал ему через стол, все больше чувствовал, что имеет дело с человеком, которого не в состоянии понять и тем более полюбить.

Молодой Джеральд очень хотел подружиться с владельцем поместья. Он от души желал, чтобы новый лорд Грейлинг поскорее занял в графстве то место, которое занимал его покойный дядя, и был так же приветлив и дружелюбен со всеми, кто уважал и любил старого лорда.

За годы работы в поместье Джеральду стал здесь знаком и дорог каждый уголок, и он счел бы личным оскорблением, если бы жители графства стали плохо отзываться о Малколме. А он уже это предвидел.

«Что скажете о новом лорде Грейлинге?» — спросит при встрече сосед у соседа, а тот, равнодушно пожав плечами, ответит: «Заносчив. Не пожелал возглавить Больничный фонд».

Марсию в округе мало кто видел и тем более знал. Но все проявляли любопытство, особенно женщины, которые к тому же немного завидовали ее красоте. Впрочем, главное, что их интересовало, какой она будет хозяйкой поместья.

Уже много лет в Грейлинге не было хозяйки, которая приглашала бы к себе в гости, участвовала в светской жизни графства, во всех его делах и заботах. Те, кто возлагал большие надежды на новую леди Грейлинг, теперь испытывали разочарование.

Ведь никто из них не знал, как застенчива Марсия и как в то же время ей хочется понравиться соседям. Только Джеральд догадывался, как нервничает она от своей неопытности и неуверенности, и старался по возможности оказываться рядом.

Однако Джеральд был бессилен что-либо сделать, поскольку Малколм упорно отклонял приглашения, стало быть, и Марсия не могла их принять, даже если бы захотела.

Однажды Джеральд все же отважился высказать свое мнение и образумить Малколма. Глава исполнительной власти графства устраивал благотворительный бал, сборы от которого предполагалось передать местной Ассоциации медицинских сестер.

Джеральд исполнял и секретарские обязанности, поэтому, войдя утром в библиотеку, он вручил Малколму приглашения. Тот сразу же сердито отодвинул их от себя через стол.

— Откажитесь, — коротко сказал он.

— Вы не думаете, — осторожно начал Джеральд, — что вам и леди Грейлинг следовало бы появиться на балу? Для его устроителей очень важно, чтобы в нем участвовали все уважаемые люди графства. Ваш дядя был всегда заинтересованным участником и щедрым покровителем таких начинаний. Все будут очень рады, если вы появитесь на балу, хотя бы ненадолго...

Но Малколм решительно прервал его.

— Я не собираюсь ни на кого производить впечатление, — заявил он громко и раздраженно. — Меня интересует только моя работа, а не участие в подобных лицемерных затеях.

Больше говорить было не о чем. Джеральду снова было указано его место, и теперь оставалось только написать очередное письмо с отказом. Однако он решил воспользоваться этим случаем и поговорить с Марсией.

Закончив работу в библиотеке, он направился к озеру, зная, что найдет там Марсию, пристрастившуюся к рыбной ловле. Самое удивительное, думал он, что у нее это отлично получается.

Джеральд и Марсия оба были молоды и поэтому возникшая между ними откровенность и легкость общения вскоре перешла в дружбу. Выражать ее в словах не было необходимости, однако Джеральд видел по глазам Марсии, как радуется она их встречам, и сам с удовольствием ждал их.

Он часто думал о том, как скучно, должно быть, Марсии здесь одной. Малколм всегда был занят и редко находил время для коротких ленчей с женой, а по вечерам засиживался в кабинете до самого ужина. Однако Марсия казалась вполне счастливой.

Она никогда ни на что не жаловалась. Встречаясь с Джеральдом в поместье, где, кажется, проводила большую часть дня, она всегда улыбалась. Вот и сейчас она с улыбкой поздоровалась с ним.

— Я поймала две форели, — объявила она ему тут же. — В одной фунта полтора.

Джеральд посмотрел на серебристую в коричневых пятнышках форель, лежавшую на берегу.

— Неплохой улов, — сказал он, указывая на крупную рыбину. — Думаю, что в ней более двух фунтов.

— Утром рыба хорошо ловится, — оживленно говорила Марсия, — а вчера я не поймала ни одной, слишком много было солнца.

Джеральд промолчал, и она повернулась к нему. Он продолжал смотреть на рыбину, но лоб его прорезала хмурая морщинка.

— Что-то случилось сегодня утром? — обеспокоенно спросила Марсия. — В чем дело?

— Ничего особенного, — ответил Джеральд, — и в то же время меня это беспокоит. Хочу с вами посоветоваться.

Марсия осторожно вынула из воды удочку и тщательно смотала леску. Поймав муху, она приколола ее булавкой к пробковой ручке удочки и села на траву.

— Что ж, рассказывайте, в чем дело, — промолвила она. — Мне не мешает отдохнуть.

Она была удивительно красива, к ее нежной коже очень шел темно-зеленый свитер, а глаза будто впитывали всю голубизну неба над ними. Но Джеральд старался не смотреть на нее.

— Мне нелегко сказать вам это, — наконец нарушил он молчание, — но я должен. Возможно, вы сочтете это даже дерзостью.

Он на мгновение умолк, словно подбирал слова.

Я очень люблю это поместье, — продолжал Джеральд. — Оно стало дорого мне за те пять лет, что я провел в нем. Это может показаться вам выдумкой, но я стал чувствовать себя членом семьи. Ее интересы стали и моими интересами.

Когда погиб дядя вашего мужа, я горевал так, будто потерял родного человека. Прежний хозяин поместья был всегда добр ко мне. Обращался со мной, как с членом своей семьи, особенно после смерти младшего сына. Узнав, что ваш муж унаследовал поместье, я от всей души надеялся и по-прежнему надеюсь, что он продолжит то, что не успел сделать старый лорд. Джон, возможно, никогда бы не смог с этим справиться, но, во всяком случае, попытался бы, несмотря на капризы жены.

— Не хотите ли вы сказать, что Малколм не пытается продолжать то, что начал его дядя? — тихо спросила Марсия.

— Нет, вернее, не совсем так, — признался Джеральд. — Кому как не мне знать, как много ваш муж трудится, чтобы сохранить дом и поместье. И в то же время очень важно сохранить и то положение, которое занимала семья в общественной жизни графства. Я могу говорить с вами об этом потому, что мы откровенны друг с другом, но мужу вашему я не могу сказать о том, что мне приходится выслушивать о вас.

— Вы хотите сказать, что Малколма не любят? — воскликнула Марсия.

— У ваших соседей пока нет возможности составить о нем свое мнение, — пояснил Джеральд. — С тех пор как вы здесь, ни один человек не получил приглашения навестить вас в вашем доме и, наоборот, на все приглашения соседей ваш муж отвечает отказом.

— Их много? — полюбопытствовала Марсия, и Джеральд с удивлением посмотрел на нее.

— Разве вы не знаете о них? — переспросил он. — В общем-то довольно много! Наносить визиты без приглашения нынче не принято, поэтому все, что могут себе позволить ваши соседи, — это пригласить вас на чай или ленч. Разумеется, бывают еще и официальные приглашения на здешние общественные мероприятия или торжества.

— Я этого не знала, — задумчиво произнесла Марсия.

— Возможно, мне не следовало вам все это говорить, — продолжал Джеральд. — Я не хочу, чтобы это звучало как жалоба. В конце концов, я должен знать свое место и свои обязанности, но я беспокоюсь, и мне не все равно. Я не знаю, как мне убедить вашего мужа в том, что он много теряет из-за своей отчужденности и равнодушия.

Марсия, подперев лицо рукой, смотрела куда-то вдаль, за озеро.

— Как вы считаете, что с ним? — тихо спросила она.

Джеральд посмотрел на нее с удивленным испугом. Он понял, что она ищет у него совета, и он должен помочь ей, если это в его силах.

— Он похож на человека, еще не оправившегося от перенесенного удара, — сказал Джеральд, медленно подбирая слова. — И страдает от этого. Что-то произошло? Я хочу сказать, возможно, вы знаете о причине.

Марсия покачала головой.

— Я ничего не знаю о Малколме, — призналась она. — Ровным счетом ничего.

— Я хочу сказать... — заикаясь, начал растерявшийся Джеральд. — Разве он вам ничего не рассказывал?

Марсия посмотрела на него долгим взглядом.

— Я вам доверяю, — промолвила она. — Вы мой единственный друг. Докажите мне, что это так. Что вы знаете о моем муже?

Странно было слышать это от молодой жены, да еще спустя три месяца после свадьбы. Но Джеральд был настолько чист душой, что все понял и проникся сочувствием, хотя в просьбе Марсии было что-то обескураживающее. Впрочем, он был готов помочь ей, чем только мог. А это значило, что ему надо говорить Марсии только правду и быть с ней таким же откровенным, какой она была с ним.

Начать было нелегко, но, подумав мгновение, он решился.

— Имя вашего мужа я услышал впервые от его дяди в одной из наших рабочих бесед. Мы тогда вносили дополнения в родословную семьи Грейлингов для справочника то ли Берка, то ли Дебретта, уже не помню точно. Когда я дошел до имени вашего мужа и прочитал «Женился в 1922 году», лорд Грейлинг воскликнул: «Бедняга Малколм! Эта женщина погубила его». Я промолчал, и тогда он добавил: «Когда пьет мужчина, мой мальчик, это плохо, но когда пьет женщина — это катастрофа». Мне запомнился этот разговор, и я обмолвился о нем при встрече с Джоном. Тогда он рассказал мне, что ваш муж служил в дипломатическом корпусе, но вынужден был уйти в отставку из-за жены. Он похоронил себя где-то в глуши, где никто не знал и не слышал о нем. Жена его умерла в январе этого года.

Марсия поднялась.

— Спасибо, что рассказали мне, — промолвила она. — Пятнадцать лет. Не слишком ли долгий срок для несчастливого брака?

Джеральду хотелось бы продолжить беседу с Марсией, побольше узнать о ней, о ее браке, понять, почему она так мало знает о прошлом своего мужа, но он был человеком тактичным и не хотел вынуждать ее к откровенности. К тому же он был добр и благороден и решил, чтобы не расстраивать Марсию еще больше, скрыть от нее свой разговор с ее мужем утром в библиотеке.

В то же время он чувствовал неудовлетворенность от того, что не выполнил свою миссию. Ему не удалось тактично убедить Малколма в том, насколько важно для него занять по праву принадлежащее ему место в жизни графства. Или хотя бы предупредить его, что своим отказом участвовать в благотворительности, политической жизни или даже в деятельности Комитета охотников он наносит оскорбление лучшим чувствам тех, кто на него надеялся.

Марсия, взяв удочку, приготовилась уходить.

— Что за люди живут здесь? — неожиданно спросила она.

Джеральд понял, что его рассказ заставил ее задуматься.

— Очень хорошие, — горячо воскликнул он. — Вам они понравятся, непременно понравятся. Мне бы так хотелось, чтобы вы познакомились с кем-нибудь из них.

Марсия, возясь с корзинкой, где лежал ее улов, подняла голову и посмотрела на него.

— Еще я хотела вас спросить, «положено» или «не положено» знакомиться с фермерами, арендующими наши земли, и теми, кто живет в поместье?

— О, они были бы очень рады, если бы вы это сделали, — искренне ответил Джеральд.

Он не сказал ей, что уже предлагал это ее мужу, но тот резко оборвал его, сославшись на занятость.

— На это вам понадобится довольно много времени, — продолжал Джеральд. — Я мог бы подвезти вас на машине и представить всем. Это очень просто: вы пожмете им руки, вам, возможно, предложат чашку чая. Они ждут от вас этого шага, понимаете?

— Как жаль, что вы не подсказали мне сделать это раньше, — медленно, словно раздумывая, промолвила Марсия. — Знаете, мне никогда не приходилось жить в богатых поместьях и быть в такой роли, и мне бы хотелось многому научиться. Поскольку Малколм занят, я могла бы внести свой вклад.

— Благодарю вас, — горячо поблагодарил ее Джеральд и в искреннем порыве протянул ей руку. Она вложила в нее свою.

Улыбнувшись друг другу, они расстались — Марсия пошла к дому, а Джеральд направился к себе в охотничий домик.

Оставшись одна, Марсия испытала вдруг минутную радость. Она так опасалась, что ее предложение покажется неуместным и будет свидетельствовать о ее полном невежестве.

А мысль посетить соседей уже приходила ей в голову несколько дней назад, когда вспомнилось детство и жизнь в Сомерсетшире. Ферма, где она жила, была частью большого поместья и находилась в двадцати милях от господского дома. Однажды, вернувшись с прогулки, она увидела во дворе высокую средних лет женщину в твидовом костюме, беседующую с женой фермера. Детские впечатления Марсии были настолько сильны, что до сих пор она помнила громкий, звучный голос леди и ее высокий рост. Впрочем, возможно, она показалась высокой из-за низких потолков в доме фермера.

Заметив Марсию, леди спросила:

— А это кто?

Марсия, застеснявшись, опустила голову, а жена фермера поспешила пояснить, что у них живут постояльцы — няня с девочкой. Марсия смутилась настолько, что не решилась поднять глаз, даже когда крепкая рука в красивой перчатке потрепала ее по голове. Потом Марсия видела в окно, как леди уезжала со двора в высокой двуколке. Правила она сама, а кучер в униформе и цилиндре с кокардой уселся на господское сиденье.

Эта маленькая сценка глубоко запечатлелась в детской памяти, и сейчас Марсия связывала это с собой и своими нынешними обязанностями в поместье Грейлинг.

Все, что Джеральд говорил о соседях, было правдой, и упреки имели основание. Но как она могла решить проблему, мучающую ее мужа, как ей вразумить его? Спустя два месяца после бракосочетания выяснилось, что она еще меньше знает Малколма, чем во время их совсем короткой помолвки.

Малколм был исключительно вежлив, когда они встречались за столом, в присутствии слуг, они говорили о самых банальных вещах. Вечера Малколм проводил за письменным столом в библиотеке, а Марсия читала у камина, пока часы не пробьют десять. Тогда они желали друг другу спокойной ночи и расходились по своим комнатам.

Часто Марсия гадала, почему Малколм не разводится с ней, и сама пугалась своих мыслей, потому что была счастлива в Грейлинге.

Сначала огромность дома и его великолепие пугали ее, а потом вдруг она почувствовала себя в нем так, будто дом принял ее, ей даже нравились тишина дома и одиночество. Радость снова наслаждаться близостью к природе, ездить по утрам верхом, бродить днем по густой упругой траве лужаек — все это настолько опьяняло ее, что Ривьера забылась, как нечто далекое, куда не надо было возвращаться.

Марсия уже знала все уголки и места для прогулок вблизи дома. Она нашла гнезда куропаток в живой изгороди, видела выводок фазанов — они покидали своих приемных матерей-наседок и возвращались в дремучую чащу леса.

Она чуть не разрыдалась от умиления, увидев первый весенний приплод — длинноногих ягнят на лугу, — слушала, как мычат коровы, давая знать телятам, где они.

Все здесь стало близко, знакомо, словно родной дом. А ночью в спальне она жарко молилась: «Господи, сделай так, чтобы он сегодня не отослал меня отсюда».


Малколм натянул поводья и поднялся на вершину холма. Отсюда была видна вся долина и в конце ее — поместье Грейлинг.

Прекрасный июньский день был не слишком жарким, дул ветерок, колыша верхушки деревьев и наливающиеся колосья пшеницы. На ясном небе плыли редкие белые облака, ярко зеленела трава, ибо лето выдалось не засушливым, и можно было ожидать неплохого урожая, если в оставшиеся два летних месяца будет достаточно солнечных дней.

Стояла какая-то удивительная тишина, вокруг было красиво и покойно. Такие пейзажи встречаются только в Англии. Наслаждаясь открывшимся взору видом, Малколм вздохнул. Но это был не печальный вздох, а скорее вздох, выражающий удовлетворение.

«Все это мое, — думал он. — И дано мне, чтобы я сберег это и ради этого жил».

Тишину нарушила Марсия. Нагнувшись, она успокаивающе потрепала по холке серую лошадь, которая мотала головой и позвякивала сбруей.

— Вы гордитесь этим, Малколм? — внезапно спросила она.

Малколм вздрогнул от неожиданности и едва заметно покраснел. Она, угадав его мысли, словно поймала его на чем-то предосудительном. Но он не стал отпираться.

— Да, горжусь.

В последние два месяца у них вошло в привычку вместе совершать по утрам прогулки верхом. С того момента, как Марсия приехала в Грейлинг, она твердо решила, что будет ездить верхом, и ничто не сможет ей помешать в этом.

Раздобыв бриджи, она совершала прогулки даже без сапог, которых у нее пока что не было, несмотря на то что стремена натирали лодыжки. Она терпеливо ждала, пока пришлют из Лондона заказанную одежду для верховой езды, но времени не теряла.

В раскрасневшейся и возбужденной, похожей на школьницу Марсии трудно было узнать печальную девушку с печатью несчастья на лице.

Когда Джеральд впервые увидел Марсию в седле, его поразили отличная посадка и уверенные руки, что так редко встречается у женщин-наездниц. Но прошел почти месяц, прежде чем это заметил ее муж.

Начав ездить верхом, Марсия в тот же день сказала ему об этом, а неделю спустя Джеральд, скорее ради Марсии, а отнюдь не по другой причине, попросил Малколма не продавать лошадей, и тот согласился.

Однажды утром, просматривая счет на пшеницу и овес и недовольно хмуря брови, Малколм услышал стук копыт за окном — это Марсия вернулась с прогулки.

Первым его побуждением после знакомства со счетом было вызвать Джеральда и еще раз напомнить ему, что следует воздерживаться от подобных расходов, но он вдруг передумал и, позвонив, вызвал дворецкого.

— Барнет, — начал он, как только дворецкий появился в дверях, — завтра утром я буду сопровождать ее светлость во время прогулки, поэтому позвоните в Лондон в мой клуб, чтобы прислали багаж, который я там оставил. В нем вы найдете костюм для верховой езды.

Утром следующего дня, одеваясь для прогулки верхом, Малколм остался недоволен собой. За последний месяц он прибавил в весе, и его бриджи были тесны в поясе. Глядя в зеркало, он обнаружил, что у него злой взгляд, а лицо, смотревшее на него из зеркала, напомнило то, что он уже видел в нем в день своего сорокалетия. Малколм отшатнулся.

«Ведь это было совсем недавно, — подумал он. — Почему же я чувствую себя безумно постаревшим?»

В день сорокалетия он чувствовал, что постарел лишь телом, теперь же ощущал себя старым и телом, и душой.

На мгновение он представил себя выжившим из ума стариком, затем свой последний путь в маленькую серую церквушку, и наконец — могильную плиту рядом с родителями.

— Что за бредовые мысли лезут в голову! — в сердцах воскликнул он.

Воображение снова возобладало над разумом, однако, спускаясь в холл, он чувствовал, каким медленным и тяжелым стал его шаг, куда-то исчезла былая легкость и упругость походки.

Марсия не удивилась, когда он появился в конюшне. Поздоровавшись с ней и кивнув груму, Малколм сел на приготовленную ему лошадь.

Когда они покидали двор, Марсия заметила, как уверенно и свободно Малколм чувствует себя на крупной гнедой кобыле, на которой ездил его дядя.

Мужчина верхом на лошади, если, конечно, он умеет ездить, всегда выигрывает. Малколм никогда еще не смотрелся так хорошо. Он и Марсия были без головных уборов.

Они неторопливо ехали рядом, и грум, служивший в поместье еще мальчишкой, одобрительно проводил их взглядом.

— Хорошая пара, ничего не скажешь, — пробормотал он себе под нос.

Отныне Малколм и Марсия встречались по утрам для совместных прогулок верхом.

Иногда они обменивались короткими фразами о самых обычных вещах или обсуждали, в какую сторону поместья сегодня направиться. Но каждый по-своему ценил этот час вместе, и после продолжительного галопа счастливая улыбка Марсии внезапно находила какой-то отклик в душе Малколма.

Однако его вовсе не беспокоило, как относится Марсия к тому, что он по-прежнему сдержан и неразговорчив. Хотя сам он порой задумывался, а согласилась бы на такое супружество другая женщина или стала бы протестовать и в конце концов навязала бы ему свое общество и потребовала бы объяснений. Впервые он думал о Марсии, а не о делах поместья. Разительные перемены в ней за эти месяцы удивили его.

Лицо ее стало оживленным, и от этого она казалась еще красивее, в волнистых белокурых волосах словно всегда играли солнечные зайчики, ранее печально сжатые губы приобрели свои естественные очертания, и в них угадывались характер и воля. В нынешнем ее облике все говорило о здоровье и благополучии. Малколм теперь знал, что Марсия относится к тому типу англичанок, которым больше к лицу простая, удобная для сельской местности одежда — твидовый костюм, костюм для верховой езды или просто старый плащ и резиновые сапоги для прогулок по полям и болотам.

Чтобы подчеркнуть свою красоту и обаяние, одним женщинам нужны экстравагантные наряды, блеск драгоценностей, роскошные орхидеи, другим — таинственный полумрак, делающий их загадочными.

Когда Малколм впервые встретил Марсию, она показалась ему очень красивой, но он не увидел в ней ни личности, ни достаточно выраженного характера. Сейчас же он стал замечать в ней и то, и другое.

Марсия была оживлена, вся как бы светилась изнутри оттого, что снова оказалась в знакомой обстановке родной ей сельской Англии. Подобно электрической лампочке, она долгое время была бесполезна и холодна, но стоило ее подключить к источнику энергии, и вот она излучает тепло и свет. Для Марсии, как ни странно, источником энергии и радости стало поместье Грейлинг.

Трудно было поверить, что это та самая девушка, на которой он так бездумно женился под синим небом Ривьеры.

Недовольно нахмурившись, Малколм попробовал прогнать мысли о Марсии, ему хотелось забыть не только ее, но и то место, где они встретились.

Они спустились с холма и выехали на шоссе, но, прежде чем пересечь его, остановились, чтобы дать проехать машине. Когда та поравнялась с ними, человек, сидевший рядом с шофером, высунулся в окно, весело помахал Марсии рукой и громко поздоровался. Малколму же он холодно кивнул.

Марсия тоже ответила взмахом руки, не замечая, с каким удивлением смотрит на нее Малколм.

— Кто это? — спросил он.

— Полковник Кадрингтон, — объяснила Марсия. — Из хутора «Четыре вяза». Торопится на выставку собак, ведь сегодня суббота, разве вы забыли?

— Вы знакомы? — задал ненужный вопрос Малколм.

— О, да, конечно, — ответила Марсия. — Очень милый человек. Джеральд недавно познакомил нас. Иногда я захожу к нему на чашечку чаю.

Малколм помолчал.

— С каких это пор вы стали называть моего управляющего по имени? — не без сарказма наконец спросил он.

—В первые же две недели нашего знакомства, — спокойно ответила Марсия.

— Это необходимо, вы считаете?

— Смешно было бы мне называть его иначе, — ответила Марсия так твердо и уверенно, что это снова удивило Малколма. — В конце концов, ваш дядя, лорд Грейлинг, относился к нему, как к сыну, а прислуга зовет его не иначе, как мистером Джеральдом. Он самый популярный человек в поместье.

— Не то что я, вы хотите сказать? — снова с сарказмом спросил Малколм.

— Боюсь, что да, — тихо ответила Марсия.

— Зачем же бояться? — иронично улыбнулся Малколм. — Уверяю вас, дорогая Марсия, что в этом я не завидую юному Джеральду Эймсу и не собираюсь завоевывать популярность.

Марсия ничего не ответила, лишь, помолчав, глубоко и шумно вздохнула.

— Мне жаль, если я разочаровал вас, — холодно заметил Малколм, испытывая безотчетное желание обидеть ее.

— Это все так бессмысленно, — сказала она, — здесь живут очень хорошие люди, они просто хотят быть с нами в дружеских отношениях.

— Мне не нужны друзья, — коротко отрезал Малколм.

— Даже если это и так, то уже не имеет никакого значения.

И прежде чем он нашелся, что ответить или возразить, она пришпорила лошадь и пустила ее галопом вперед, оставив Малколма одного.

Он смотрел ей вслед и, что странно, более не думал ни о чем другом, кроме нее. Что произошло с его женой? — гадал он.

Впервые она возразила ему и решительно высказала свое мнение, но от какой-либо критики удержалась. Это казалось ему странным и немного тревожило.

Итак, она уже подружилась с соседями. Ну и что тут такого? Если ей нравится знакомиться и дружить с местной, серой и скучной публикой, почему это должно его беспокоить?

Видимо, это инициатива молодого Эймса, черт бы его побрал. И все же ему не в чем упрекнуть Джеральда, работает он честно.

Малколм знал, что его управляющий многого стоит. Таких работников, как он, — один на миллион. Хотя Малколм еще не готов был сказать ему об этом открыто, в душе он не мог не согласиться с таким бесспорным фактом.

Для Джеральда не существовало трудностей, как малых, так и больших, которые он не брался бы преодолеть, и справлялся успешно, с большой пользой для дела, даже в тех случаях, когда все, казалось бы, предвещало неудачу.

Малколму было известно и то, что Марсию любят и уважают фермеры, их жены и наемные работники в поместье. Когда в разговорах с фермерами произносилось ее имя, они неизменно рассказывали, какую помощь, пусть маленькую, она многим из них оказала. Их женам нравилось, что она запросто заходит в их дом на чашку чая.

Малколм вдруг искренне позавидовал способности Джеральда и Марсии обретать друзей.

То, что его недолюбливают, не было для него секретом, но он не намеревался менять манеру своего общения с наемными работниками и фермерами-арендаторами, с которыми вынужден был время от времени встречаться. При таких встречах им часто нечего было сказать друг другу.

Впрочем, он не верил, что именно отсутствие доброты и интереса к людям, за исключением, конечно, небольшого числа тех, кто проживал в его доме, создали ему репутацию равнодушного и надменного человека.

Сам он винил во всем скорее свою неловкость, застенчивость и неумение поддерживать разговор. К тому же он всегда должен был помнить о том, что он хозяин поместья.

Малколм ехал медленно, не подгоняя лошадь, и вблизи дома увидел Марсию, которая шла к шоссе через парк.

Вначале он подумал, что это случайность, но, подъехав поближе, понял, что Марсия поджидает его и, видимо, что-то хочет сказать.

Малколм невольно насторожился, чувствуя, что не готов к продолжению начатого спора. Но Марсия, кажется, не собиралась этого делать. Когда он поравнялся с ней, она вдруг сказала:

— Малколм, я хочу попросить вас... об одной услуге.

— Какой же?

В голове мелькнула мысль: ей нужны деньги; он тут же быстро решил, что откажет.

— Мне хотелось бы знать, если, скажем, у меня есть друг, — начала Марсия издалека, — могу ли я пригласить ее погостить здесь. Она, возможно, откажется, но мне все же хотелось бы пригласить ее. Ее фамилия Френч. Джасмин Френч.

Это имя что-то смутно напомнило Малколму. Он сосредоточился и тут же вспомнил.

— Вы имеете в виду писательницу? Она ваш друг?

Его неподдельное удивление не понравилось Марсии, но она решила не обращать внимания на колкости.

— Она была очень добра ко мне в Каннах, — пояснила Марсия. — Сейчас она в Англии. Мне известен ее адрес в Харфордшире, и мне бы очень хотелось написать ей и пригласить сюда, если вы не возражаете. Вам не обязательно уделять ей внимание.

— Разумеется, напишите ей, и пусть приезжает, — быстро сказал Малколм.

Ему хотелось поскорее загладить свою резкость на прогулке. Когда он увидел повернутое к нему доверчивое лицо Марсии, ее улыбку, ему стало стыдно.

Он вдруг поймал себя на том, что странным и непонятным образом пытается зачем-то воевать с ней, применяя любое, имеющееся у него оружие, чтобы намеренно причинить ей боль, заставить страдать, а ведь она еще так молода, намного моложе его.

Малколм вспомнил все вечера, проведенные вместе, когда он был необъяснимо и умышленно груб с нею, неприятен, сварлив. Он только сейчас призадумался над этим.

Почему он так себя ведет?

Чего добивается?

Увидев радость на лице Марсии и то, как дрожат ее губы, произнося слова благодарности, Малколм почувствовал себя подлецом.

По сути, он ничего не сделал, сущий пустяк, а какую радость доставил женщине, на которой женат вот уже скоро четыре месяца.

— Я напишу ей сегодня же, — взволнованно проговорила Марсия. — Я так надеюсь, что она приедет, и если это произойдет, я уверена, Малколм, она вам понравится. История сельской Англии, традиции древних родов, старина — все это ужасно ее интересует. Если вы читали хотя бы одну из ее книг, то поймете это. Я знаю, ей понравится Грейлинг. Она увидит его в общей перспективе, не так, как видим мы с вами.

— Что вы хотите этим сказать? — с любопытством спросил Малколм.

— Это трудно объяснить, — неуверенно ответила Марсия, словно испугалась того, что сказала. — Я имела в виду, что Джасмин Френч сможет представить себе одновременно как прошлое, так и будущее Грейлинга, она способна в единой картине увидеть всю историю этого дома и семьи. Вы и я — лишь небольшая частичка дня сегодняшнего. А сколько всего может произойти завтра, не так ли? Не меньше, чем в прошлом. И хотя многое уже забыто и утрачено, все это составляет общую картину. Боюсь, мне не удалось достаточно четко выразить свою мысль.

— Мне кажется, я вас понял, — поддержал ее Малколм.

Поистине это утро было полно сюрпризов. Он и не подозревал, что Марсии приходят в голову рассуждения подобного рода, но, подумав, вдруг ясно представил себе то, о чем говорила Марсия.

Перед его мысленным взором прошла история. Он видел, как строился дом и в нем поселился первый лорд Грейлинг, а за ним широкой, змеящейся меж берегов рекой текли поколения Грейлингов: сыновья, дочери наполняли отчий дом, а затем улетали из гнезда в большой мир. За ними следовали другие, пока наконец, чисто случайно, в этих древних стенах не оказался и он, Малколм, а рядом с ним его жена, Марсия.

Джасмин Френч вдруг представилась сидящей на вершине высокого холма, а перед ней раскинулась панорама: вся история Грейлингов — прошлое, настоящее и будущее.

Его мысли прервал вопрос Марсии, он долетел до него словно издалека:

— А кто после вас унаследует поместье, Малколм?


В начале первой недели июля в Грейлинг приехала Джасмин Френч. Как только она в дорожном коричневом костюме вышла из автомобиля, Марсия, сбежав с крыльца, бросилась ей навстречу.

Джасмин была искренне взволнована встречей с нею, а обстановка, в которой произошла эта встреча, убедила ее в материальном благополучии девушки, что очень обрадовало и успокоило писательницу.

Она была готова от всего сердца обнять и поздравить Марсию, пока не увидела Малколма, а потом их с Марсией рядом. И тут Джасмин охватило сомнение, а потом и недоумение.

Зрелые годы и житейский опыт сделали ее строгим судьей человеческих характеров. Нередко ее проницательность надолго лишала покоя многих из тех, с кем ей доводилось встречаться.

Она неохотно покидала свой дом, но письмо Марсии и прозвучавшая в нем настоятельная просьба погостить у нее заставили Джасмин принять приглашение и приехать в Грейлинг.

В письме Марсия очень коротко сообщала о своем браке, даже не пыталась что-либо рассказать о муже, зато не поскупилась на выражения восторга, описывая его старинное поместье.

В конце письма она, однако, добавила:

«Пожалуйста, пожалуйста, приезжайте. Вы мне так нужны».

Это было подобно крику о помощи, и Джасмин не могла не отозваться.

Она уже видела светящееся радостью лицо Марсии и готовилась искренне пожелать новобрачной счастья.

Бывая ежегодно в Каннах, Джасмин Френч успела привязаться к Марсии и, когда они потом надолго расставались, часто думала о ней.

Поскольку Джасмин воспитала кучу собственных братьев и сестер и много общалась с молодежью, ей при первой же встрече с девушкой достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что она несчастна и, возможно, переживает крах своих иллюзий.

После более длительного общения с Марсией Джасмин узнала, как тяготит бедняжку ее вынужденное заточение на юге Франции. Марсия тосковала по Англии и чахла, как растение, пересаженное в чужую почву.

Приезжая в Канны, Джасмин Френч как могла скрашивала монотонную жизнь девушки, приглашала ее к себе на виллу, давала ей читать книги, много рассказывала об Англии, ее сельских пейзажах и деревушках и наблюдала, как от ее рассказов загораются глаза Марсии, которая слушала ее как зачарованная.

Однако Джасмин не видела возможности чем-то помочь своей молоденькой поклоннице. На Ривьере много говорили об ее отце, полковнике Флетчере, и мисс Френч, которой не нравились все эти пересуды и сплетни, не торопилась знакомиться с ним.

Прочитав в «Таймс» извещение о браке Марсии, она испугалась, что девушку все же подцепил в поисках развлечений какой-нибудь беспутный отпрыск английских пэров.

Угадав подлинную, еще не разбуженную глубокую натуру Марсии, Джасмин опасалась, что человек, которого прельстила красота девушки, вполне возможно, ошибочно представлял себе ее характер.

Но, разузнав побольше о Малколме — его возраст, то, что он из старинного уважаемого рода, — Джасмин успокоилась и порадовалась, что хоть кому-то заслуженно повезло. Сама она уважала в Марсии сдержанность и врожденный такт. За все время их знакомства она не услышала от нее ни слова о ее бедах и несчастьях и ни единой жалобы на родителей или критического слова в их адрес.

Теперь же умной и проницательной Джасмин и десяти минут пребывания в поместье оказалось достаточно, чтобы почувствовать неладное.

Марсия изменилась, это сразу же бросалось в глаза, но не таких изменений ждала Джасмин.

Увы, она не увидена сияющей счастьем новобрачной, излучающей нежность и любовь. Бесспорно, в ней появились достоинство и душевная уравновешенность, которых не было раньше, но проницательная Джасмин не склонна была считать, что Марсия обязана этим любви и обожанию мужа.

Однако, когда Джасмин поближе познакомилась с Малколмом, он ей понравился, несмотря на холодную вежливость, отсутствие какого-либо намека на радушие и гостеприимство и бесстрастный вид во время беседы. Он словно давал ей понять, что все, что она говорит или делает, совершенно не интересует его.

«Этот тоже несчастлив», — вскоре заключила Джасмин.

Следя далее за супружеской парой, она порой просто приходила в замешательство.

Они вели себя, как два едва знакомых интеллигентных человека, вежливо обменивались банальными фразами. Джасмин удивило, что Малколм избегает смотреть на Марсию; в поведении мужа и жены не было и тени той близости и понимания, которая связывает супружеские пары.

«Что все это значит?» — одолевали ее сомнения, и она почувствована острое желание докопаться до истины.

Привыкнув решительно справляться со своими трудностями, она, столкнувшись с чужими, не успокаивалась до тех пор, пока не помогала их преодолеть.

Странно, но обычно никто не возражал против ее вмешательства. Что-то было в этой женщине, в умном и остром взгляде ее серых глаз и открытом лице, что побуждало собеседника почти сразу поверять ей свои печали.

Джасмин объясняла это своей близостью к природе и еще тем, что никогда не позволяла втянуть себя в водоворот светской суеты и прочих пустопорожних занятий. Но скорее всего это объяснялось ее необыкновенной искренностью.

В свои шестьдесят лет Джасмин принимала каждую минуту и каждый час своей жизни такими, какие они есть, не требуя большего; она никогда не притворялась, не лгала и, как ни странно, будучи писательницей, редко прибегала к помощи воображения.

Книги Джасмин Френч, одной из самых популярных и читаемых писательниц, шли нарасхват, ибо она, писала только о том, что сама видела и знала.

Ее книги были не художественным вымыслом, а самой правдой жизни. Герои их, как и события, были реальны. В этом и заключалась сила ее таланта. Редко какого читателя не трогали ее правдивые истории, и, прочитав книгу, не один из них восклицал: «Такое могло бы случиться и со мной!»

Джасмин никогда не ограничивалась поверхностным знакомством с человеком, ее интересовала суть его, так сказать, корни, а не красивые цветы и бутоны.

Притворяться перед нею и лгать было бесполезно, да и никто из людей ей близких не вздумал бы таким образом производить на нее впечатление.

Джасмин было ясно: для того, чтобы узнать, что же происходит между Малколмом и Марсией, она должна знать, что мучает каждого из них.

Интуиция подсказывала ей, что главную причину следует искать в Малколме. Задача не из легких, но от ее решения зависит все остальное.

Ни видом своим, ни словом она не выдавала своих мыслей и намерений, сопровождая хозяина и хозяйку в экскурсии по дому и восхищаясь богатством редких сокровищ в нем.

Однако Джасмин не удерживалась от метких замечаний и комментариев, которые своей компетентностью все больше пробуждали интерес Малколма к гостье.

Его начинала забавлять непривычная для него прямота и откровенность этого странного друга его жены. И вообще он не ожидал, что у Марсии могут быть такие друзья.

А Джасмин не скупилась на критику всего, что ей не нравилось, и откровенно высказывала свои суждения. Досталось и полотнам старых мастеров.

— Грубая мазня! — заявила она о национальном шедевре, освобожденном от налога на наследство. — Этому художнику никогда не удавался задний план. А как портят общую композицию эти тяжелые облака!

Малколм, как всегда, иронично улыбнулся.

— Вам известна цена этой мазни сударыня? — не выдержав, спросил он.

— Даже если бы ее цена вдвое превышала национальный долг, это не изменило бы моего мнения, — невозмутимо ответила Джасмин. — Цену определяют мода, спрос и часто — невежество. То, что художник относится к когорте старых мастеров, еще не означает, что все, принадлежащее его кисти, — образец совершенства. У всех есть свои ошибки и неудачи.

Что-то в блеске ее глаз, в насмешливой гримаске заставило Малколма весело расхохотаться.

— Вы правы, — сказал он. — Не могу не согласиться с вами.

Быстрым энергичным шагом, словно настроившись на пятимильную прогулку, совершала обход дома Джасмин Френч.

От ее зоркого умного взгляда не укрылось ничего, что могло представлять интерес, а интересовало ее решительно все. Быть с нею рядом в такой момент означало распахнуть окно настежь и позволить ворваться в дом бодрящему весеннему ветру, ибо сама Джасмин была ему сродни — такой же живой и натуральной.

К удивлению Марсии, после ужина Малколм не удалился в свой кабинет. Хотя мог бы извиниться, сославшись на дела, и это не сочли бы невежливым.

Но вместо этого он, придвинув кресло поближе к огню камина, принял участие в разговоре и говорил интересно и воодушевленно. Таким Марсия его еще не знала.

В какой-то степени это задело ее. Он настолько завладел вниманием ее друга, что Марсия едва успела обмолвиться с Джасмин несколькими словами.

И вместе с тем Марсию переполняло чувство гордости. Ей было приятно, что ее единственный в жизни друг так понравился Малколму.

«А Малколм, однако же, красив, — подумала она, поглядывая на мужа, занятого беседой, — когда пожелает».

И тут же Марсия задумалась: что за тучи нависли над его головой, да и над ее тоже, тяжелые и низкие, как пелена тумана?

Что скажет Джасмин, когда узнает, что их брак — только на бумаге? Всего лишь контракт, который она подписала из отчаяния, и достаточно лишь одного слова Малколма, чтобы он был расторгнут.

Марсия снова почувствовала холодок страха. Этот день, возможно, близок, и ей придется покинуть Грейлинг, стать бездомной и одинокой.

Она знала, что никогда не отличалась храбростью.

Только в годы жизни на Ривьере, когда Марсия мечтала и строила планы своего освобождения, все казалось ей таким простым и легким.

Она представляла, как устроится на работу, будет жить скромно, но с комфортом в маленькой квартирке, возможно, у нее появятся друзья и интересы, каких в тогдашней жизни у нее не было. Теперь все это казалось детскими, неосуществимыми мечтами.

Нет, она не хочет остаться одна, не хочет самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, ибо, в сущности, не знает, как начать эту новую жизнь.

Жизнь в Лондоне куда предпочтительнее жизни на Ривьере, но по сравнению с Грейлингом Лондон казался ей кошмаром.

Марсия вздрогнула, вспомнив шумный Лондон, толпы прохожих, забитые экипажами мостовые, переполненные дешевые закусочные, гам и суету на улицах. Ей придется искать работу, столкнуться с конкуренцией, она должна уметь постоять за себя и доказать, что она способна работать, держаться за место, потому что от этого зависит ее жизнь.

Одна мысль об этом приводила Марсию в ужас.

Ее желание остаться в Грейлинге объяснялось не только тем, что здесь, в надежном убежище, можно было спрятаться от жестокости внешнего мира.

Нет, причина была глубже. Марсия полюбила этот дом, и, несмотря на отчужденность Малколма, ей нравилось ее положение здесь. У нее появились друзья, она стала убеждаться в том, что люди любят ее ради нее самой.

Соседи всячески старались оказывать ей внимание, вовлекали ее не только в торжественные события, но и просили помочь во многих общественных делах, сами помогали ей в этом и даже обучали.

Природный такт и почти детское простодушие и искренность Марсии позволили ей снискать благорасположение даже самых привередливых и надменных местных дам и завоевать симпатию мужчин.

Она охотно выслушивала советы, не боялась признаться в том, что чего-то не знает или не умеет.

Джеральд был бесценным советчиком и учителем Марсии, но даже и он не смог бы найти лучшего разрешения казуса, который произошел во время весьма торжественного события — раздачи призов победителям состоявшихся в тот день спортивных игр.

Марсия отправилась на это торжество в сопровождении Джеральда и без ведома Малколма, который в очередной раз игнорировал приглашение, хотя оно было официальным.

Раздавать призы попросили жену известного политического деятеля, гостившую в соседнем поместье. Однако в последний момент выяснилось, что дама не прибудет, и комитет по торжествам обратился к Марсии с просьбой занять место отсутствующей леди.

Это было непродуманным и бестактным шагом, поскольку здесь присутствовала жена главы исполнительной власти графства, леди с гонором и большим самомнением, которая в течение многих лет выполняла эту почетную обязанность, но, увы, не всегда к удовольствию присутствующих.

Услышав о решении комитета, она так громко выразила свое раздражение, что у Марсии, стоявшей рядом, не оставалось сомнений в том, что эта леди думает о ней.

Ни минуты не колеблясь, Марсия повернулась к ней и сказала:

— Будьте так добры, вы не поможете мне? Без вашей помощи я не справлюсь. Мне никогда не приходилось делать это, и я понятия не имею, с чего начать.

Воцарилась долгая пауза. Все, кто стоял рядом и слышал, были уверены, что уязвленное самолюбие леди заставит ее ответить отказом.

Но в Марсии было что-то такое, что не позволило той отказать в просьбе, тем более выраженной таким искренним образом.

Леди согласилась и, взойдя вперед на небольшой помост, представила обществу Марсию почти как свою протеже и так, словно именно ей пришла в голову эта идея.

Джеральд был так горд и восхищен находчивостью Марсии, словно речь шла о его жене.

Марсия была очаровательна в голубом платье из хлопка и соломенной шляпе с большими полями. Глядя, как она, улыбаясь, вручает призы, Джеральд чуть ли не в сотый раз задал себе вопрос: что же происходит между нею и ее мужем? Джасмин Френч тоже не раз задавала себе этот вопрос после приезда в Грейлинг.

Она заметила и то, как похорошела Марсия, и поняла, что девушка нашла ту жизнь, которая ей по душе и о которой она мечтала.

Но однако... — эти «но» и «однако» возникали всякий раз, когда Джасмин думала о Марсии, — новая леди Грейлинг не была счастлива.

На третий день Джасмин, после того, как они с Марсией в половине одиннадцатого ушли к себе, чуть погодя снова спустилась вниз за книгой, которую умышленно оставила в кресле.

Войдя в библиотеку, служившую по традиции Малколму кабинетом, она, как и ожидала, нашла его за столом, покрытым разбросанными бумагами.

Малколм вежливо поднялся при виде ее, а Джасмин, объяснив причину своего появления, извлекла из глубокого кресла, в котором сидела после ужина, якобы забытую книгу.

Сыграло свою роль и то, что никто и никогда не допускал и мысли, будто известная писательница может сказать неправду.

— Я забыла книгу, — просто сказала она. — Надеюсь, я вам не помешала?

— Отнюдь нет, — ответил Малколм. — Что вы читаете?

В ответ на обычный в таких случаях вопрос Джасмин протянула ему книгу, и вскоре они разговорились о ней, да так, что не заметили, как сели и даже пододвинули кресла поближе к огню камина.

Джасмин недавно была в Италии и рассказала об изменениях, в том числе и политических, произошедших в этой стране.

— Фантастика! — воскликнул удивленный Малколм. — Л хорошо знал Рим прошлых лет. Был там недолго по делам службы.

— Вы хотели бы вернуться на дипломатическую службу? — спросила Джасмин.

Малколм покачал головой.

— Скажу честно, я ничуть не жалею о моей несостоявшейся карьере, — ответил он. — Было время, когда жалел, но сейчас я рад, что избежал нелегкой и беспокойной судьбы дипломата.

— Позвольте вам не поверить, — неожиданно возразила Джасмин. — Мне кажется, вы из тех людей, кто любит много работать. Из тех, кто, чем больше работает, тем счастливее себя чувствует.

— Возможно, вы правы, — согласился Малколм. — Лучшие свои годы я был лишен такой возможности и, бесспорно, был от этого глубоко несчастлив.

Он сжал губы, и Джасмин на мгновение испугалась, что их разговор окончен. Поэтому она быстро добавила:

— Все, разумеется, зависит от того, о каком счастье мы с вами говорим. Мы оба, мне кажется, немного философы и поэтому верим, что счастье заключено в нас самих, а не приходит к нам извне.

— Так ли это? — возразил Малколм. — Вы, возможно, и философ. Я же, мисс Френч, боюсь, не дорос до философа.

Он поднялся и теперь стоял, повернувшись спиной к камину.

— Легко теоретизировать о жизни, — продолжал он, — когда в ней все спокойно и надежно. А если человек не в ладу с самим собой, если он восстал против холодной жестокости судьбы, помогут ли ему тогда все философии мира?

Философия — это от трезвого ума, а страдания и отчаяние — от взбудораженного воображения. Они способны сломать человека, обречь на такие муки и боль, какие не способны причинить пытки инквизиции, добивающейся признания в грехах.

Человек ощущает себя раздавленным, он не верит, что есть Бог, не верит в философию и другие доктрины, сулящие ему спасение.

Малколм говорил страстно, голос его звучал в полную силу в огромной комнате. Впервые за многие месяцы скованность исчезла, он не стеснялся своих чувств.

Малколм остановился и умолк, прерывисто дыша, чувствуя, как невыносимо жжет в груди, словно все, что таилось и сдерживалось, дошло до точки кипения.

— Может быть, вы сядете и расскажете мне все? — услышал он тихий голос, заставивший его повиноваться.

Глава 6

Малколм начал говорить медленно, негромким голосом, с нескрываемой горечью. Но постепенно голос его окреп, его переполняли чувства.

Он прерывался, делал паузы, словно искал слова, способные передать весь трагизм его неудавшейся жизни. Временами он забывал о Джасмин и, казалось, разговаривал сам с собой.

Начал он с женитьбы на Флоренс. Впервые он рассказывал кому-то о себе, и потревоженное прошлое вставало перед ним так ярко, словно он снова переживал те мрачные времена.

Джасмин видела стыд и смущение в его полных боли глазах, но голос его внезапно стал глухим и бесцветным, когда он заговорил о годах вынужденного заточения в глуши, в мрачном и уродливом коттедже, который так и не стал ему домом.

Слушая его, Джасмин ощущала тягостную атмосферу долгих безрадостных лет ожидания конца, несмотря на искренние намерения Малколма и Нанны отдалить его. Она живо представила себе череду медленно тянущихся однообразных дней, прерываемую лишь истерическими припадками Флоренс, и постоянный страх их повторения.

Она хорошо понимала состояние Малколма, когда гордость заставила его обречь себя на одиночество, отказ от друзей и близких, и всего, к чему он привык и чем дорожил, догадываясь, чего ему стоило похоронить в себе веру в свой ум и способности, ибо он решил, что они изменили ему.

Малколм, бесспорно, был умен, но при этом вынужден был признать, сколь поверхностны и ненадежны были его знания, сколь ограничены возможности его разума, если он не смог опереться на них в трудный час. Ему не на кого было положиться, он не ждал ниоткуда помощи и понял, что обречен жить, отравленный горечью и разочарованием.

Чем дольше длился рассказ Малколма, тем сильнее убеждалась Джасмин, что первым его врагом было чрезмерно возбудимое воображение. Воспользуйся он этим свойством своей натуры как благом, богатое воображение могло бы сделать его жизнь интересной и яркой, стать стимулом, вдохновляющей силой всех его начинаний.

Но человек обладает способностью превращать любой дар богов в свое несчастье. Для Малколма все обернулось горькой неудачей. Он так и не смог жить полноценной жизнью, с радостью отдаваясь любимому делу, которое сам для себя выбрал.

В молодости он часто пребывал в плену собственных фантазий, уносивших его навстречу какой-то мифической будущей цели. Настоящее мало удовлетворяло его даже на короткое время.

Такой разрыв между мечтой и реальностью привел к неуверенности и мешал подлинному раскрытию его натуры.

Все могло бы сложиться иначе, Малколм мог бы быть вполне удачлив в жизни, если бы его внутренний мир не был столь податлив фантазиям, рождаемым его впечатлительной и неуравновешенной натурой.

И еще: будь у мужчин та интуиция, которая заменяет женщинам шестое чувство, Малколм никогда бы не женился на Флоренс.

Но ее любовь благодаря воображению Малколма стала для него почти реальностью и породила столько иллюзий, что он в нее поверил.

Он чаще пребывал в воображаемом мире и порой верил ему больше, чем окружающей действительности. Когда в конце концов неумолимая реальность обрекла его на заточение с женщиной, которая не отпускала его и чей роковой недуг постепенно уничтожал остатки всякой привязанности, Малколм окончательно пал духом.

Его воображение более не помогало ему видеть будущее или думать о нем. Уныние и депрессия стали его уделом. Впечатлительная натура Малколма не позволяла ему забыть прошлое, и оно постоянно преследовало его.

Почти всякий на его месте, будь он сильным или слабым, нашел бы куда более разумное решение в создавшейся ситуации. По Малколму не повезло. Там, где надо было быть разумным и твердым, он проявил недопустимую чувствительность.

В своем рассказе он уже дошел до кончины Флоренс и того момента, когда наконец осознал, что свободен и волен делать все, что захочет. Он мог снова вернуться к прежнему образу жизни в тот мир, который так внезапно покинул, но Джасмин вдруг поняла, что даже это он принял без всякой радости.

Малколм стал подобен человеку, долго пребывавшему в заключении; в своем кругу он стал чужим. Heсомненно, он был достоин жалости, и в то же время его поведение казалось диким и непонятным. К сожалению, Джасмин все более убеждалась, каким беспощадным врагом самому себе был Малколм.

Однако, не выслушав его до конца, она не могла сказать ему об этом. А он рассказывал, как познакомился с Марсией и встретил Элизабет.

Когда он заговорил об Элизабет, которую полюбил мгновенно, с первого взгляда, для Джасмин многое открылось.

Настрадавшийся Малколм инстинктивно, всем своим существом потянулся к Элизабет, как цветок тянется к солнцу. Он впервые встретил нечто такое, что было реально, а не выдумано им, и что было правдой. Поэтому он сразу всей душой принял эту правду и поверил, что это и есть любовь.

Но это не было любовью в общепринятом смысле слова, не было страстным влечением мужчины к женщине. Джасмин не сомневалась, что в нем скорее просто возникла тяга к чему-то настоящему, доброму, реально существующему.

Никогда прежде он не встречал женщины, которая стремилась бы так бескорыстно и с такой любовью отдавать все другим и радоваться их счастью. За это он готов был положить свою жизнь к ее ногам.

Духовный облик Элизабет, а отнюдь не ее красота, пленил Малколма и оказал на него такое сильное воздействие, что избежать последствий встречи с нею было невозможно.

С трудом подыскивая слова, Малколм пытался объяснить Джасмин свои чувства и свое состояние в тот момент, но она давно уже все поняла.

— Я любил ее, — страстно повторял Малколм, — никогда ранее я не верил, что можно так любить. Конечно, я хотел, чтобы она стала моей женой, но не это казалось важным в тот момент. Возможно, вам не понять этого, ведь я и сам себя плохо понимал тогда. Само ее присутствие, тот факт, что она существует и я могу любить ее и думать о ней, показался мне куда более важным, чем мысль о том, что она станет моей женой и будет принадлежать мне.

Голос его стал жестким, отрывистым, когда он вспоминал, как увидел ее маленький гроб, который несли на руках опечаленные жители деревушки в тот серый пасмурный день.

— В тот момент мне показалось, что я сошел с ума, — продолжал Малколм. — Я помню, как, задыхаясь от слез, бродил по горам, как кричал и проклинал Господа и всех, весь мир, и считал сам себя проклятым. Тогда я твердо решил вступить в поединок с судьбой.

Сейчас, когда я говорю вам это, все может показаться истерией, сплошным абсурдом, но тогда в горах, под серым небом, глядя на такое же серое море вдали, я был готов принять такое решение.

Мир для меня опустел, он ничего не стоил и ничего не значил, раз у меня отняли то, что было мне дороже всего на свете, и так безжалостно покарали за мои чувства и мою любовь. Я не хотел более испытывать страдания и боль. С того момента я отрекся от дружбы и от любви. Я ничего не хотел давать и зарекся что-либо просить. Что же касается любви, привязанности, чувства доброты, то с этим я покончил навсегда.

Он умолк, наступила долгая пауза.

— И поэтому вы женились на Марсии, — тихо заключила Джасмин.

— Да, я женился на Марсии, — ответил Малколм. — Ей не нужен был мужчина, она просто хотела уехать с Ривьеры. А я не нуждаюсь в жене, но, согласно бытующему поверью, что всегда найдется кто-то, кто готов гарантировать оплату чужого векселя, я согласился помочь ей.

— Это было великодушно с вашей стороны, — сказала Джасмин, и это прозвучало как вопрос, на который она ждала ответа.

— Разумеется, я сделал это не из великодушия, — промолвил чуть с вызовом Малколм. — Это, если хотите знать, мой первый вызов судьбе или злокозненному хитроумию какого-нибудь китайского божка. Пусть-ка попробуют и дальше причинять мне зло. Я был бы рад, — добавил он, — если бы Марсия оказалась уличной девкой самого низкого пошиба. Тогда мне хотелось наказать себя, насколько это возможно, за последний полет моей фантазии, за счастье, которое я испытал в те несколько часов, что провел с Элизабет.

— А теперь? Что вы намерены делать дальше? — спросила Джасмин Френч.

Малколм пожал плечами.

— Марсия вольна уйти, когда хочет, — ответил он. — Она совершенно свободный человек, и если ей нужен развод, разумеется, я дам ей его.

— А если она не пожелает развода? — полюбопытствовала Джасмин. — Что, если ей захочется остаться здесь, с вами?

— Временно, я думаю, это возможно, — просто ответил Малколм. — Пока у нее нет никаких планов и друзей, мой дом остается ее убежищем. Но рано или поздно она захочет выйти замуж, иметь свой настоящий дом и настоящего мужа, и я, по условиям контракта, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей.

— А вы? — не унималась Джасмин. — Разве вам не хочется иметь жену и детей?

Он посмотрел на нее так, будто испугался, и Джасмин поняла, что задела его за живое.

— Никогда, — произнес он хриплым от волнения голосом.

— Даже ради дома? — настаивала Джасмин. — Или ради наследников, которые носили бы ваше имя и продолжили традиции рода? Я не верю, что вы говорите искренно.

— Такое невозможно, уверяю вас, — сердито ответил Малколм.

Встав, он беспокойно зашагал взад и вперед по ковру перед камином.

— Но почему невозможно? — не могла понять Джасмин. — Почему несчастливый брак, любовь к прелестной и достойной вашей любви девушке, а затем этот поспешный брак с Марсией должны помешать вам иметь семью? Ведь это так естественно? Вы должны иметь детей, этому дому нужны дети и вам тоже, даже если вы не хотите в этом признаться.

— Дети от еще одного брака без любви? — насмешливо спросил Малколм. — Это не очень разумное решение, уверяю вас.

— Марсия очень красива, — задумчиво произнесла Джасмин. — Но ей уже двадцать пять, и время подумать о будущем. Если вы намерены с ней развестись, то сделайте это поскорее, ради Марсии. — Она вздохнула. — Жаль, что вам предстоит таскаться по судам, но, если это единственный выход, спорить бесполезно. Что ж, — добавила она с печальным вздохом. — С ее красотой, будучи леди Грейлинг с неплохим денежным обеспечением в виде алиментов, она без труда найдет себе мужа.

Малколм бросил быстрый взгляд на Джасмин, словно ее цинизм удивил его.

— Вы хотите сказать, что она получит треть моих доходов? — спросил он.

— Кажется, да. Я не ошиблась? — поинтересовалась Джасмин. — Впрочем, это не столь важно. Меня прежде всего интересует счастье Марсии.

— Я не хочу, чтобы вы думали, — перебил ее Малколм, — будто меня не устраивает ее пребывание здесь и я хочу поскорее от нее избавиться.

— Разумеется, я так не думаю, — быстро промолвила Джасмин. — Я вижу, как хорошо она справляется с ролью леди Грейлинг, бедная девочка, несмотря на все трудности и, простите меня за откровенность, без всякой вашей поддержки. Она уже успела заслужить уважение всех ваших соседей и особенно арендаторов.

— Что ж, она пытается загладить мои недостатки, — мрачно буркнул Малколм.

Вдруг он увидел Джасмин совсем рядом, лицо ее было строгим, серые глаза смотрели на него в упор.

— Но вы, кажется, будете довольны, — сказала она, — если все это пойдет прахом?

— О чем вы? — удивился Малколм.

— О наследстве, которое вы так неожиданно получили, — ответила Джасмин. — Вы погубили свою карьеру, неудачно женились, неужели вы собираетесь продолжать в том же духе только потому, что малодушны, не хотите посмотреть на себя со стороны и боитесь ответственности?

Она перевела дух.

— Если вы и на этот раз потерпите неудачу, стало быть, вам нравится быть несчастным. Да, вы страдали, разумеется, я знаю, что вы страдали, но и другие страдают тоже, такое случается в жизни с каждым. Слабые ноют и терпят неудачу, сильные становятся сильнее, ибо преодолели трудности и победили.

В голосе Джасмин звучали низкие нотки.

— Вы пытаетесь прервать общение с людьми, жить отшельником, потому что женщина, которую вы полюбили и которая тоже испытывала к вам глубокое чувство, умерла. Разве лучше ей было бы увидеть, какую слабенькую; беспомощную любовь вы могли бы ей предложить?

Она, как вы сказали, посвятила всю свою короткую жизнь тому, чтобы дарить людям добро и счастье, она и вам подарила свою дружбу и любовь — все, что у нее было. И потому лишь, что Господь, любя ее, призвал ее к себе раньше, чем вы того ждали, вы собираетесь таким странным образом отблагодарить ее за привязанность и дружбу? Взгляните на себя. Что вы увидите? Человека, забывшего свой долг, повернувшегося спиной к своим святым обязанностям.

— Это неправда! — гневно прервал ее Малколм. — Я выполняю свои обязательства здесь, я отдаю каждую минуту заботам о поместье.

— Неужели вы искренне верите, что это все, что с вас спросится? — неумолимо продолжала Джасмин. — Вы отлично знаете, что это не так. Ваши обязательства распространяются, вернее, должны распространяться гораздо дальше тех нескольких акров земли, которые носят ваше имя.

Вы в долгу не только перед этим парком и домом вашей семьи, но и перед графством, всей округой и даже перед самой страной.

Кто из нас может знать и тем более утверждать, где начинаются и кончаются в эти смутные времена наши обязательства перед соседом?

А вы отлично знаете, как знаю это и я, что не несете своей доли ответственности, ибо, чураясь людей, вы отнимаете у них радость общения, на что они имеют право, и отнимаете так грубо, как отнимают деньги или отказывают в крове и гостеприимстве.

Малколм и сам не знал, зачем он ее слушает, зачем позволяет ей говорить с ним в таком тоне, почему остается и не покидает комнату?

Джасмин Френч была одного с ним роста, говорила тихим голосом, но речь ее была четкой и ясной, и каждое слово было подобно удару молотка. Он знал, что она говорит правду.

Но Джасмин, кажется, решила, что этого ему мало.

— Вы неблагодарны, — продолжала она. — А это, я считаю, самый страшный грех, какой может совершить человек. Вы ни словом не выразили свою благодарность судьбе за то, что она дала вам возможность встретить Элизабет, за то, что вы узнали ее, за минуты несказанной радости, которые были вам подарены и которых никто и никогда не сможет у вас отнять.

Подобно всем людям, вы готовы плакать, когда вам больно, молить судьбу, когда вам чего-то хочется, и ждать счастья, как чего-то положенного вам по праву.

А если дела идут плохо, пусть даже кратковременно, вы ругаете жизнь, впадаете в отчаяние и готовы совершить любой вид морального самоубийства.

Вам не приходит в голову благодарить Господа за милости, которые он вам даровал, за то, что он, по вашему же собственному признанию, дал вам счастье встретить и полюбить святую.

— Вы слишком беспощадны ко мне, — растерявшись, пробормотал Малколм.

Но, протестуя, он не обижался на нелестные слова Джасмин, которые не требовали ни ответа, ни опровержения. Малколм знал, что Джасмин Френч сказала правду.

Он чувствовал себя нагим и пристыженным. Остатки гордости, которой он до сих пор пытался отгородиться от внешнего мира, были безжалостно сорваны, как ненужное тряпье. Но прежде чем он осознал это и прежде чем наступившая пауза вызвала чувство неловкости между ними, Джасмин пожелала ему доброй ночи и ушла, так же неожиданно, как и появилась.

Малколм снова был один. В потухающем камине тлели угли.

— Самый страшный грех, — неожиданно вслух повторил Малколм.


Джасмин Френч уехала. Малколм провожал ее до самого Лондона.

В густой толпе на платформе они пожали друг другу руки, и Джасмин тут же последовала за носильщиком, подхватившим ее вещи. Она выглядела значительной и уверенной в своем хорошо сшитом дорожном костюме.

Джасмин поблагодарила Малколма за дни, проведенные в Грейлинге, и он понял, что пребывание в поместье ей понравилось.

Еще Малколм понял, что с сожалением прощается с ней.

Несмотря на ее нелицеприятную критику и свою неожиданную исповедь перед ней, которые, перейди они определенные рамки, легко могли бы оставить у него чувство досады или неприязни, он, напротив, вынужден был признать, что испытывает к ней исключительно дружеские чувства и восхищается ею.

На следующее утро, встретившись с ней за завтраком, он ничуть не был смущен.

В Джасмин было что-то разумное и надежное, так что всякая неловкость от того, что накануне он обнажил перед ней свою душу, тут же исчезла, как только он увидел ее.

Более при встречах они не возвращались к разговору в библиотеке, а в Лондоне, когда Малколм, прощаясь, пожал ей руку, он только промолвил:

— Спасибо.

Джасмин внимательно посмотрела на него из-под прямых, не тронутых пинцетом бровей.

— Вы серьезно это говорите? — чуть насмешливо спросила она.

— Да, серьезно, — ответил Малколм. — Более того, обещаю, что ваши слова не пропадут даром.

— Это хорошо, — ответила она. Через минуту ее уже не было, поезд ушел. Малколм покинул вокзал и стал искать такси, чтобы заехать в адвокатскую контору.

Он приехал в Лондон не только для того, чтобы проводить гостью. У него накопились разные дела, и, как ни странно, одно из них, наиболее важное, возникло после случайного вопроса, заданного ему Марсией две недели назад.

Но начал он, встретившись с адвокатами, с того, что подписал бумаги, обсудил некоторые вопросы, которые касались поместья и требовали правовой консультации.

После всего этого Малколм, раскурив сигарету, повернулся к старшему адвокату и нарочито спокойным голосом спросил:

— Если у меня не будет детей, то в случае моей смерти кто унаследует Грейлинг?

Старший адвокат, положив на стол ручку, которой что-то писал, снял очки в роговой оправе и стал протирать их шелковым носовым платком.

— Вашим наследником, сэр, — начал он после небольшой паузы, — будет ваш троюродный брат Седрик Уортингтон, сэр.

— Мой троюродный брат? — удивился Малколм. — Я не знаю такого. Кто он?

— Ну что ж, неудивительно, — промолвил адвокат, — что вы забыли о нем, если вообще когда-нибудь слышали. Младший брат вашего дяди — самый последний из четырех братьев и трех сестер — по достижении совершеннолетия был отправлен за границу. Так в те времена поступали с отбившимися от рук молодыми людьми, которые предпочитали транжирить деньги.

Ваш дед — а он не терпел, когда кто-нибудь тратил больше денег и быстрее, чем он, в особенности если это были его собственные деньги — отправил своего сына Уильяма Александра в Канаду со ста фунтами в кармане и на этом умыл руки.

После злоключений, о которых здесь не стоит говорить и лучше забыть, ибо они не имеют отношения к нашему разговору, ваш дядя Уильям женился на канадке.

Брак был недолгим и весьма неудачным. Уильям оставил жену. О нем ничего не было слышно, пока не пришло известие о его гибели в какой-то недостойной драке в одном из кабаков Торонто.

Миссис Уортингтон осталась с ребенком на руках. Мальчик был совсем не похож на своего отца. Он прилежно учился, был примерным сыном, никогда не покидал мать и во всем слушался ее.

Что говорить, миссис Уортингтон боготворила сына, но не забывала о дурных наклонностях своего мужа, которые, как она считала, рано или поздно могут проявиться и в сыне. Поэтому в двадцать один год она женила его на некрасивой и бедной девушке, жившей по соседству.

От этого брака родился мальчик, которому дали имя Седрик. В жизни происходят события куда более драматичные, чем в романах. Молодая пара погибла в железнодорожной катастрофе.

Маленького Седрика, конечно, отдали бабушке, и здесь судьба, или же наследственность, сыграла с бедным семейством одну из своих злых шуток, на которые так сетуют люди, но которых нам, увы, не избежать.

Седрик Уортингтон, когда вырос, стал копией своего деда.

Он не унаследовал от отца ни надежности, ни спокойного характера, а от матери — ее респектабельности, так, будто в нем и не текла их кровь.

Он пошел в деда — как и тот, питал слабость к прекрасному полу, тратил деньги на щедрые подарки подружкам, не согласовываясь с обстоятельствами.

Миссис Уортингтон переехала в Лондон и, позволив внуку поближе познакомиться с куда более шикарной светской жизнью, чем в Канаде, невольно усилила его тягу к экстравагантности.

Внук благодарил бабушку за это тем, что все время попадал в неприятные ситуации, одна хуже другой.

Тут вашему дяде пришла в голову мысль послать его в Оксфорд, в надежде, что учеба в университете позволит ему хоть чему-то научиться и найти свое призвание. Все же лучше, чем околачиваться за кулисами мюзик-холлов или получать пинки от вышибал ночных клубов за неоплаченный счет по причине отсутствия денег.

Но и в учебе он не преуспел и был оставлен на второй год.

Тогда молодой человек решил заняться бизнесом в автомобильной фирме. Вскоре вашему дяде пришлось улаживать в суде неприятное дело об обмане клиента и сделать все возможное, чтобы это не просочилось в прессу и имя семьи не было замарано.

Сейчас Седрику Уортингтону двадцать четыре года. Он без работы, без профессии и без денег. Если вы еще с ним не познакомились, то думаю, вскоре это произойдет.

— Почему вы так считаете? — удивился Малколм.

Адвокат грустно улыбнулся.

— Я не хочу разглашать наши служебные тайны, — сказал он. — Но по настоянию лорда Грейлинга мы иногда кое-что делаем для мистера Уортингтона, хотя не считаем его своим клиентом и не позволяем ему нас поучать. Должен вам сказать, что два дня назад он посетил нас.

— Зачем? — поинтересовался Малколм.

— Чтобы выяснить, каковы у него перспективы наследования поместья Грейлинг, — ответил адвокат.

— И что вы сказали ему?.. — спросил Малколм с тревогой, которую ему не удалось скрыть.

— Что вы молоды и у вас очаровательная жена, а впереди долгая и счастливая жизнь.

Малколм усмехнулся.

— Спасибо, — поблагодарил он адвоката.

— Что вы! — воскликнул тот, посмеиваясь. — Мне просто доставило удовольствие сказать ему это. Я не испытываю симпатии, как вы уже догадались, к Седрику Уортингтону. Он мот и, как говорили в мое время о таких молодцах, порядочный пройдоха.

Он вздохнул и поднялся, протягивая Малколму руку.

— Что ж, — заметил он на прощание. — Я просто сказал вам правду. Надеюсь, она вам пригодится. Леди Грейлинг в добром здравии, я полагаю?

— О да, конечно, — ответил Малколм.

Выйдя из адвокатской конторы, он пешком направился в сторону Парламентской площади и вошел в Сент-Джеймс-парк. Был час ленча, но Малколм не испытывал желания есть.

Ему необходимо было подумать, хотелось побыть на свежем воздухе, где бы ему не мешали толпы прохожих и чужие разговоры.

Он еще не успел определить для себя степень серьезности того, что услышал от адвоката.

Малколм понимал, что это реальный факт, нечто такое, что он должен признать и что может иметь для него, увы, слишком далеко идущие последствия.

Но сейчас он чувствовал себя человеком, которого оглушили ударом по голове, и, не чувствуя боли, он оцепенел от шока.

Ускорив шаг, он прошел в глубь парка и остановился у пруда, разглядывая уток какой-то редкой породы — они медленно бороздили гладь пруда, отряхивались или окунали в воду свои желтые клювы.

Он слышал далекие голоса играющих детей, свистки мальчиков-посыльных, переходящих через мост с корзинами продуктов в руках.

Это была веселая картина Лондона, когда большой город благодушен и удовлетворен. Настроение, однако, мешало Малколму вписаться в этот мирный пейзаж. Его осаждали мысли, поэтому он встал и зашагал в сторону клуба.

Малколм не был в нем с того вечера, когда наведался туда перед отъездом на юг Франции.

Тогда в клубе было удивительно пусто, все его члены разъехались кто куда: на охоту или же за границу в поисках солнца и тепла, в Швейцарию покататься на лыжах, на прогулку на яхте, в круиз или на пляжи Флориды.

Сегодня большие гостиные клуба, мало изменившиеся со времен Регентства, когда их заполняла веселая толпа щеголей, принимали строго одетых джентльменов, болтающих за коктейлем перед ленчем.

На какое-то мгновение Малколм оробел и почему-то стал нервничать. Долгое одиночество отучило его от общения, и он уже готов был схватить шляпу, сбежать по ступеням крыльца, снова очутиться в Сент-Джеймс-парке и поискать другое место, где он мог бы поесть.

Но, пребывая в нерешительности, он задержался, и тут кто-то хлопнул его по плечу. Он увидел протянутую для рукопожатия руку.

— Неужели это Уортингтон? — произнес чей-то голос. — Черт возьми, где ты скрывался все это время? Мы должны отпраздновать твое возвращение.

Еще совсем недавно Малколм застыл бы в напряжении, отделался бы короткой репликой и, извинившись, отказался бы и от общества старого приятеля, и от предложенного им бокала спиртного.

Но на сей раз внутренний голос и какое-то новое чувство заставили его улыбнуться и пожать протянутую руку.

Возвращаясь в тот же вечер поездом в Грейлинг, Малколм был удивлен тем, что получил удовольствие от времени, проведенного в клубе.

Среди присутствующих он узнал лишь нескольких, но два приятеля, оказавшиеся в клубе, были искренне рады встрече с ним.

Малколм чувствовал себя непринужденно и, похоже, был даже счастлив. Возвращаясь домой, он попробовал подвести итог прошедшего дня и сделать кое-какие выводы.

Он начнет все сначала, сказал он себе.

Джасмин Френч была права, в его прошлом — одни неудачи. Он должен все это позабыть, оставить позади, ведь назвал же его адвокат молодым человеком.

Он мысленно обдумывал, что сказать Марсии. Это будет непросто, хотя Малколм не думал, что возникнут особые трудности.

В конце концов, она его жена, ведь он женился на ней. Разумеется, он даст ей еще какое-то время, им надо получше узнать друг друга.

Потом наконец они станут мужем и женой, и с этим абсурдным фиктивным браком, на который оба они так легкомысленно согласились, будет покончено.

Их дети станут жить и воспитываться в Грейлинге в лучших фамильных традициях.

Будущее своих сыновей он определит сам, и его планы в отношении его наследников будут куда более честолюбивы, чем те, которые он когда-то строил для себя.

Впервые Малколм почувствовал, какое огромное место в мыслях мужчины может занять мечта о ребенке, если нужен наследник.

Ради своих детей он готов занять подобающее ему место в жизни графства. Этим он доставит удовольствие Джеральду, подумал Малколм с улыбкой.

Он прекратит отказываться от приглашений и сам будет принимать гостей в своем доме, разумеется, без излишних затрат. Они с Марсией станут общаться с таким кругом людей, которые могут быть полезными в будущем для их детей. Он вспомнил свое детство.

Малколм настолько углубился в мысли, что чуть не проехал свою станцию.

Быстро схватив пальто, шляпу и вечерний выпуск газеты, он вышел на платформу. Начальник станции коснулся фуражки, приветствуя Малколма, а тот остановился и заговорил с ним.

Это было всего несколько фраз: о погоде и летнем расписании поездов, но у Малколма было такое чувство, что рухнул еще один барьер.

«Я стараюсь! — ликуя, говорил он себе. — Я стараюсь».

Машину он оставил на площади перед вокзалом, когда они с Джасмин Френч приехали к утреннему поезду на Лондон.

Малколм завел ее, развернулся и выехал на шоссе.

В багровом зареве заката садилось солнце, предвещая назавтра хорошую погоду. Птицы, шумя крыльями, устраивались на ночлег в своих гнездах.

Его снова окружили знакомые запахи и звуки, когда он въехал в ворота поместья — с озера доносился плеск играющей форели, пахло свежим сеном и розами из сада.

Поставив машину в гараж, он вошел в дом через боковую дверь. Обычно он тут же направлялся в библиотеку, но сегодня он прошел в большой холл, где в погожие дни, когда вечерело, любила сидеть Марсия.

Он гадал, что она делала сегодня и не будет ли скучать теперь, когда ее приятельница уехала. Внезапно он почувствовал что-то похожее на нежность, думая о Марсии.

Она, конечно, поймет все, что он собирается сказать ей, и даже поможет ему в этом, он был уверен. И все же ему хотелось увидеть ее прежде, чем она его заметит.

Малколм поймал себя на том, что раньше постоянно избегал смотреть на Марсию.

Теперь же он хотел полюбоваться красотой женщины, которая станет его настоящей женой и матерью его детей.

Войдя в двери холла, он тут же свернул к лестнице в углу и стал подниматься по дубовым ступеням, отполированным ногами многих поколений Грейлингов. Он направился на «галерею менестрелей», балкону из резного дуба в южном углу холла.

Малколм подумал о том, что скоро, как только у них появится возможность, на балконе заиграет оркестр, а внизу будут танцевать.

Достигнув площадки, он осторожно потянул на себя массивную дубовую дверь и посмотрел вниз, в большой холл, потолок которого упирался в крышу, а стены были увешаны гобеленами и оленьими рогами.

В дальнем углу у накрытого чайного столика он увидел Марсию, но она была не одна. С нею был Джеральд, и они беседовали. О чем, Малколму с балкона не было слышно.

А потом он увидел, как Джеральд, склонившись над Марсией, обнял ее за плечи.

Резким движением Малколм повернулся, толчком открыл дверь на лестницу и, выйдя, с силой захлопнул ее, не заботясь о том, что наделал столько шума.

Не видя, куда ступает, он поскользнулся на вощеных ступенях лестницы и, не удержавшись, рухнул.

Пытаясь остановить свое стремительное падение вниз, он хотел ухватиться за перила... но продолжал падать... и наконец услышал собственный крик...

Острая боль от удара о каменный пол холла была последним, что он помнил.

* * *

— Небольшое сотрясение мозга и перелом лодыжки, — успокаивал Марсию доктор. — Сотрясение пройдет через сорок восемь часов при условии постельного режима, а вот перелом потребует нескольких недель покоя. У вашего мужа небольшое нервное потрясение. Он крупный мужчина, у таких не бывает легких падений, что поделаешь, возраст.

Глаза старого врача лукаво блеснули, когда он неуклюже усаживался в свою старую разбитую машину. На прощание он махнул Марсии рукой.

Марсия медленно возвращалась в дом. Ее не столько обеспокоило здоровье Малколма, сколько его душевное состояние.

Что он делал на балконе? Странно, почему он там оказался?

Малколм никогда не изменял своей привычке и, возвращаясь в дом, первым делом заходил в библиотеку. Там его ждали письма, разные сообщения, поступившие за день, и ежедневные докладные Джеральда, написанные аккуратным почерком.

Обычно Марсия не видела мужа до ужина.

Поскольку время чая он обычно пропускал, Барнет приносил ему в библиотеку виски с содовой или стаканчик хереса.

Если Марсия была в холле или наверху у себя в спальне, она могла и не знать, когда возвращался в дом Малколм, и не видела его до тех пор, пока звук гонга, долгий, отзывающийся глухим эхом во всех концах огромного дома, не оповещал об ужине. Но бывало и так, что она справлялась, где он, у слуг.

Почему именно сегодня он зашел в картинную галерею и так бесшумно ступал по дубовым ступеням, что ни она, ни Джеральд не слышали, как он вошел?

Когда, услышав шум падения, они побежали узнать, что случилось, никто из них и думать не мог, что этот переполох устроил Малколм.

Джеральд, как всегда, был незаменим, отдала ему должное Марсия. Он тут же позвал слуг, и они отнесли Малколма в его спальню и уложили в постель.

Через полчаса приехал врач, срочно вызванный по телефону, удивительно живой и понятливый, с изрезанным морщинами лицом и крепкими умелыми пальцами. Марсии он сразу понравился. Он успокоил ее, ибо она очень перепугалась, увидев потерявшего сознание Малколма и кровь, текущую из губы, которую он сильно прикусил во время падения.

Теперь, когда можно было не тревожиться за здоровье Малколма, все происшедшее тем не менее взволновало Марсию и привело в смятение.

Она нашла Джеральда в будуаре, где он ждал ее. Эту красивую комнату Марсия превратила в подобие оранжереи.

Везде были цветы в вазах — розы, сирень и обилие ароматных гвоздик.

Джеральд, стоя у окна, наблюдал за летучими мышами, которые то вылетали, то снова прятались в темноту сада. Наступил вечер.

Марсия зажгла лампы, их мягкий свет сделал комнату еще уютнее.

— Вы останетесь ужинать, не правда ли? — спросила она. — Я не стану переодеваться к ужину.

Джеральд отрицательно покачал головой.

— Пожалуй, я пойду домой, — сказал он. — У меня много дел, а завтра их будет еще больше, поскольку ваш муж прикован к постели.

Отвечая Марсии, он не смотрел на нее, и ей показалось, что он тоже обеспокоен состоянием Малколма и его необъяснимым поведением.

На этом разговор закончился, она не настаивала и пожелала Джеральду доброй ночи.

Когда он ушел, Марсия позвонила дворецкому и велела подать ей ужин на подносе.

Она не представляла себе, как будет сидеть одна в роскошной огромной столовой при молчаливо стоящих у нее за стулом слугах.

Слишком часто в своей жизни она ела как попало, урывками и не вовремя, в каких-нибудь кафе, чтобы сейчас огорчаться тем, что невольно нарушает заведенный ритуал английского ужина.

Сегодня вечером она нервничала.

Прежде чем уснуть, она наведалась к Малколму. Доктор заверил ее, что ему не нужна ночная сиделка. Он дал пациенту снотворное и обещал приехать утром.

Рядом с комнатой Малколма в гардеробной ночевал слуга на тот случай, если Малколму понадобилась бы помощь. Но, судя по всему, это было маловероятно. Малколм спал. Забинтованная голова делала его совсем молодым, лицо было спокойным.

Марсия постояла у его кровати какое-то время, потом нагнулась и коснулась его руки, лежавшей поверх одеяла.

С уст ее непроизвольно слетел легкий вздох. Сама не понимая его причину, она покинула спальню Малколма и ушла к себе.

Утром Малколм проснулся с сильной головной болью и поэтому пролежал весь день в затемненной комнате.

Сломанную лодыжку следовало перебинтовать, и врач привез с собой молодую медсестру-ирландку из местной больницы.

— Ночью она не может дежурить, — предупредил Марсию врач, — думаю, вам следует отпустить ее часиков в шесть в больницу. Она побудет с больным днем, проследит за тем, чтобы он не нарушил постельный режим и был спокоен. Это все, что ему сейчас требуется.

— Не могу ли я ухаживать за ним? — спросила Марсия.

— Нет, не можете, — ответил врач. — У вас нет опыта и подготовки, и простите меня, старика, за то, что я скажу, но вы слишком красивы для сиделки. Хлопочите по своим делам и не беспокойтесь о муже. Через денек или два он будет в порядке, но уж очень он у вас капризен.

Доктор рассмеялся.

— Худший вид пациентов для нас, врачей, — это мужчина, который не настолько болен, чтобы умереть, но достаточно, чтобы капризничать и злиться.

В последующие два дня Марсия регулярно наведывалась к Малколму по два-три раза в день, но каждый раз заставала его с закрытыми глазами. Видимо, он не хотел, чтобы она беспокоила его.

На третий день после несчастного случая доктор сказал: пациенту настолько лучше, что можно отказаться от сиделки и даже от визита врача — хотя бы на день-два.

На лодыжку наложен гипс, который можно будет снять через месяц, не раньше. Больной более ни в чем не нуждается, все остальное сделает время.

— Поручаю его вашим заботам, леди Грейлинг, — шутливо сказал врач Марсии. — Насколько я разбираюсь в человеческих характерах, в этой ситуации вы можете сделать для него гораздо больше, чем все мы вместе взятые. Ему не повезло, и он раздражен тем, что прикован к постели. Но это вполне понятно. Кстати, его перелом не так страшен, как я вначале полагал, и если он не потревожит сломанную лодыжку и не начнет слишком рано выделывать коленца, то его нога будет такой же крепкой, как и до перелома.

Радостная, улыбающаяся Марсия поднялась к Малколму, чтобы сообщить ему эту добрую новость.

Он сидел на кровати, а вокруг на одеяле лежали в беспорядке бумаги и стопка писем.

Малколм не ответил улыбкой на ее улыбку, а, наоборот, хмуро сдвинул брови и сжал губы. Такой он всегда отпугивал ее.

Она сообщила ему, что сказал доктор, и добавила:

— Очень хорошие новости, не правда ли, Малколм? Пройдет совсем немного времени, и мы снова сможем совершать прогулки верхом. Мне так не хватало вас эти дни.

Малколм посмотрел на нее каким-то странным взглядом, который она не поняла, а потом, с уже знакомой ей иронией, к которой она почти привыкла, спросил:

— Неужели?

— Я сейчас срежу в саду свежие цветы и принесу вам в спальню, — воскликнула Марсия, все еще надеясь развеселить его. — Скажите, какие цветы вы любите? Можете называть любые, я никогда еще не видела такого сада, он полон цветов.

— Разумеется, не видели, — резонно заметил Малколм. — Ведь прошлым летом вас здесь еще не было.

Марсия поняла, что ее поставили на место, но объяснила это капризами больного человека и решила не обращать внимания.

— Хорошо, я выберу цветы по своему вкусу, — сказала она. — Вам ничего не надо принести?

— Все, что мне нужно, мне принесут слуги, — остановил ее Малколм. — Что же касается цветов, благодарю, они мне не нужны. Пожалуйста, не утруждайте себя.

— Малколм! — все же попыталась еще раз Марсия. — У вас ежедневно должны быть свежие цветы. В первый день вашей болезни я принесла вам розы. Они полностью распустились и вот-вот станут осыпаться.

— В таком случае их следует выбросить, — заявил Малколм, — а свежих мне не нужно.

Дальнейшие попытки были бесполезны; обескураженная Марсия смотрела, как Малколм, распечатав конверт, углубился в чтение письма, напрочь игнорируя ее присутствие.

«Что с ним? — думала она. — Его грубость абсурдна, ее нельзя объяснить только болезнью».

Он вел себя как капризный ребенок, но Марсия уже хорошо изучила Малколма и поняла, что грубость его намеренна, он не просто срывал на ней сиюминутную досаду или раздражение.

Выйдя в сад, Марсия вдруг поняла, что произошло в тот вечер, когда с Малколмом случилось несчастье.

Он видел, как Джеральд обнял ее и поцеловал, и по-своему истолковал это.

При этой мысли Марсия залилась краской стыда.

Она была умна и понимала, что, зная о ее родителях, Малколм имел право усомниться в ней, решить, что от нее рано или поздно вполне можно ждать нечто подобное.

Как объяснить ему? Как рассказать, что было на самом деле?

Ведь она не должна забывать и о Джеральде, чей заработок и карьера зависят от доброго расположения Малколма. Если муж действительно так раздражен, прежде всего может пострадать Джеральд.

«Что мне делать? Как все это уладить?» — думала она.

Марсия бродила по лужайке. Было около трех пополудни, солнце стояло высоко, и день был жаркий.

Но Марсия дрожала, словно от озноба, и руки ее были холодны как лед.

«Неужели я так боюсь Малколма?» — спрашивала она себя.

Да, она боялась его. В нем так мало человеческого тепла, он так высокомерен.

«О, если бы Джасмин была здесь. Как мне нужен ее совет», — терзалась бедная Марсия.

Она готова была броситься к телефону, но тут же остановила себя. Такой разговор по телефону невозможен. А больше ей не к кому обратиться; она все должна решать сама.

Ясно одно — нельзя бездействовать. Марсия пересекла лужайку и через чугунные ворота вошла в парк. Какое-то время она шла по главной аллее, но потом свернула налево и по поросшей травой тропке направилась к церкви.

На погосте лишь на нескольких могилах были цветы, остальная его часть представляла картину полного запустения; могильные камни густо поросли мхом. Здесь все нуждалось в наведении порядка.

Тень от высоких тисов усиливала атмосферу печали и покоя.

Марсия, открыв калитку и пройдя по узкой каменной дорожке, вошла в церковь.

Здесь было прохладно и стояла удивительная тишина. Резная дубовая скамья скрипнула, когда Марсия опустилась на нее. Из витража над алтарем, переливаясь радужными красками, пробился солнечный луч.

Марсия увидела на стенах мемориальные доски с именами погребенных, на некоторых были скульптурные изображения коленопреклоненных молящихся. Казалось, церковь стала семейным мемориалом Грейлингов.

Марсия вдруг почувствовала себя здесь посторонней.

Это место принадлежит Малколму, оно — часть его плоти; те, кто дал ему жизнь, покоятся здесь, и однажды придет час и он присоединится к ним.

«Где в это время буду я?» — думала Марсия.

Где и в каких неблагоприятных обстоятельствах по воле судьбы окажется она в это время?

Марсия поднялась и покинула церковь. Она искала в ней приюта, но ей было отказано. Возвращаясь в дом, она наконец приняла решение.

Надо поговорить с Малколмом, хотя бы ради Джеральда. Она побаивалась этого разговора, но знала, что у нее хватит на это смелости.

В холле ее уже ждал чай, но она даже не подошла к чайному столику, а медленным шагом поднялась по широкой лестнице.

Последние шаги дались ей через силу, и когда она оказалась перед дверью спальни Малколма, лицо ее было бледным.

Постучав, Марсия услышала резкое:

— Войдите!

На мгновение ей показалось, что у нее отнялись ноги — они не слушались ее. Однако, сделав над собой усилие, она открыла дверь.

Малколм молча смотрел на нее, и по его виду было ясно, что он не рад ей. Но она закрыла за собой дверь, подошла к его постели и села на стул рядом.

Марсия собиралась говорить с ним стоя, но выдержка изменила ей, и она поняла, что должна сесть, иначе не в силах будет сказать ему то, на что со страхом решилась.

— Малколм, — начала она, и собственный голос показался ей слабым и незнакомым. — Я должна поговорить с вами.

Он отложил блокнот, но карандаш оставил в руке и стал вертеть его в пальцах, нахмурившись, словно был недоволен тем, как это у него получается.

— Я хочу знать, — начала Марсия, — почему третьего дня вы оказались на балконе?

— Я не готов обсуждать это с вами, — ответил Малколм.

— Почему? — негодующе воскликнула Марсия.

Он посмотрел на нее так, словно ее вопрос удивил его.

— Если вы намерены обсуждать именно это, — ответил он, — то я не считаю наш разговор таким уж важным, и, прошу вас, давайте отложим его.

— Это неправда, и вы это знаете! — горячо возразила Марсия. — Он очень важен для нас.

— Для нас? — холодно переспросил Малколм и вскинул брови.

— Господи, зачем вы все усложняете? — не выдержала Марсия.

Она неожиданно поднялась со стула и пересекла комнату.

— Почему вы так обращаетесь со мной! Неужели вы не понимаете, что я хочу во все внести ясность? Я хочу быть честной и откровенной с вами, вместо того, чтобы делать вид, будто этот дурацкий барьер холодности между нами и есть наши нормальные отношения.

— А в чем вы хотите быть искренней и откровенной со мной? — полюбопытствовал Малколм.

Она повернулась к нему и, откинув с вызовом голову, посмотрела ему в лицо.

— Вы видели, как в тот вечер Джеральд поцеловал меня, — твердо сказала Марсия.

— Что из этого? Да, я видел.

Несмотря на сдержанность, голос его звучал сердито.

— Вас это расстроило, разозлило, возможно, вызвало отвращение. Вот почему вы поскользнулись на ступеньках лестницы и упали.

— Моя дорогая Марсия, — холодно возразил Малколм, — нам незачем об этом говорить. По условиям нашего соглашения вы вправе вести себя, как вам заблагорассудится, прискорбно лишь то, что для этого вы выбрали мой дом, а объектом ваших чувств стал мой управляющий.

— Именно этого я и боялась! — воскликнула в отчаянии Марсия. — Выслушайте меня, Малколм, прошу вас. Хотя бы раз выслушайте, если вы на это способны. Будьте же человечнее и попытайтесь понять других.

Она сжала руки, стараясь не потерять контроль над собой.

— С тех пор, как вы женились на мне, — продолжала Марсия, — вы относились ко мне, как к человеку, который не заслуживает вашего внимания, а порой едва вспоминали обо мне. Я старалась не придавать этому значения. И не ждала чего-либо от вас, хотя иногда вы причиняли мне боль, и я удивлялась, зачем вы делаете это, чем заслужила я такое отношение?

Потом мы приехали в Грейлинг, и я впервые в жизни почувствовала себя счастливой. Дом такой красивый, места вокруг — рай, о котором я и мечтать не могла, и все это мне доступно.

Мне было хорошо, я была абсолютно всем довольна, хотя у меня не было друзей, а вы со мной никогда не говорили, словно я — посторонняя, не достойная вашего внимания женщина. И смотрели на меня свысока, как на некое ничтожество.

Малколм издал какой-то нечленораздельный звук, но не прервал ее.

— Но даже на это я не реагировала, лишь бы мне можно было пожить здесь еще немного, насладиться тем, что я снова в родной Англии. Но потом такая ситуация стала пугать меня. «Как долго это продлится?» — спрашивала я себя. Как скоро вы решите выпроводить меня отсюда? По ночам я лежала без сна, сознавая, что завтра, возможно, — мой последний день в Грейлинге.

Иногда я вставала и, убедившись, что все в доме спят, выходила в сад или в парк, боясь пропустить хотя бы одно мгновение того, что было так мне дорого.

Но вы ничего не говорили мне. Потом на прошлой неделе приехала Джасмин, и с ее приездом вы изменились ко мне, стали добрее. Вы не просто стали вежливы, но, мне показалось, впервые заметили меня.

Вы поняли, что я живой, реально существующий человек, а не машина, которая наливает вам кофе за завтраком и что-то отвечает на ваши замечания за ленчем. Это ободрило меня, и я подумала: «Все к лучшему, происходят перемены. Человек, за которого я вроде бы вышла замуж, реален, он существует».

Вы понравились Джасмин, она сказала мне об этом. И еще она сказала, что уверена — наступит день, когда мы будем вместе и будем счастливы. Я не спрашивала, почему она так думает, но поверила ей, потому что она мудра и проницательна, и я очень ее люблю. У меня появилась надежда, я даже молилась.

Марсия умолкла и перевела дыхание. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.

Малколм молчал, уставившись в одну точку.

— В тот день, когда уехала Джасмин, а вечером с вами произошло несчастье, я пила чай с Джеральдом в большом холле. Мы вместе с ним побывали днем на одной из ферм и вернулись довольно поздно. Я устала и мечтала о чашке чая. Нечаянно коснувшись серебряного чайника с кипятком, я обожгла палец. Ожог пустяковый, но он был шоком для меня, мне было больно, и эта боль почему-то сделала меня несчастной.

Я почувствовала, как я несчастна, после отъезда Джасмин. Я тосковала по ней, страшилась тех пустых дней, что меня ожидают, и особенно бессонных ночей.

И я стала рассказывать о себе, возможно, это было глупо с моей стороны. Теперь я понимаю, что это было нехорошо по отношению к вам и к нашему браку, но я ничего не могла с собой поделать. Я рассказала Джеральду о своей жизни на Ривьере, а потом вдруг расплакалась. Я вскочила и попросила Джеральда не обращать на меня внимания, сказала, что я дура и сама знаю об этом.

Тогда он обнял меня.

«Не грустите, — сказал он, — все в конце концов образуется, вот увидите, обещаю вам».

Он наклонился и поцеловал меня в щеку. Это был братский поцелуй, поцелуй человека, посочувствовавшего мне, вот и все.

А потом вдруг мы услышали крик, грохот падения и, выбежав из холла, увидели вас.

С тех пор, как я приехала сюда, моим единственным другом был Джеральд. Мы много разговариваем с ним, у нас общие дела и нам нравится быть друзьями.

Он не влюблен в меня, как не влюблена в него я. Клянусь вам, что до того момента, когда я рассказала ему о себе, он ни разу даже не взял меня за руку.

В наших отношениях нет ничего серьезного, Малколм, ничего, клянусь вам. Вы можете меня выгнать, отослать куда угодно, но вы не должны винить в чем-то Джеральда.

Марсия говорила так страстно, что, когда умолкла, воздух в комнате, казалось, был насыщен ее эмоциями.

Она снова села. Теперь она ждала, пока рука Малколма дотянется до серебряного ящичка с папиросами, лежавшего на постели.

Он закурил, прежде чем ответить ей.

— Вы едва ли можете винить меня, — начал он, — в том, что я подумал то, что подумал. Разумеется, я принимаю во внимание ваши объяснения, моя дорогая Марсия. В то же время позвольте напомнить вам, что, обвиняя меня в предвзятом к вам отношении, вы забываете, что вышли за меня замуж лишь для того, чтобы получить свободу.

— Это неправда! — горячо возразила Марсия, вскочив со стула. — Когда я просила вас жениться на мне, это был минутный порыв, который я даже сейчас не могу объяснить. Я была тогда в отчаянии, однако вы мне очень нравились.

Я боролась с этим влечением, из-за него мое отношение к вам бывало неприязненным всякий раз, когда мой отец настаивал на наших встречах. Вы мне нравились уже тогда, — продолжала Марсия и голос ее смягчился. — Когда вы женились на мне, я почти уже любила вас, да, думаю, что это было так. Я была уверена в этом еще какое-то время, но сейчас уже не знаю. Несколько добрых слов, немного внимания, и я, наверно, безумно влюбилась бы в вас.

Но было очевидно, что вам это не нужно. Не знаю, зачем вы женились на мне, и, возможно, никогда этого не узнаю. Но одно мне ясно: не из нежных побуждений, как я, дура, думала, и совсем не из любви ко мне.

Наступила пауза.

— Мне стыдно, — сказала Марсия. — Ужасно стыдно.

Больше она не могла сдерживать себя. Слезы текли по ее бледным щекам, из груди вырывалось приглушенное рыдание. Марсия вскочила, ничего не видя от слез, протянула руку и нашла наконец дверь. Когда она захлопнулась за ней, Малколм остался один. Он растерянно смотрел на стул, на котором только что сидела Марсия.

Глава 7

Малколм лежал в темноте с открытыми глазами. Сон не шел к нему.

Он видел перед собой залитое слезами лицо Марсии, ее обвиняющий взгляд и слышал повторявшиеся как эхо ее слова.

Откровенность Марсии словно сорвала пелену с его глаз, скрывавшую все эти месяцы правду. Он увидел себя таким, каков есть на самом деле. Он знал, насколько справедливо все, что сказала Марсия.

Малколм тоже почувствовал стыд.

Он добросовестно пытался разобраться в том, что произошло с ним с того момента, когда он встретил похоронную процессию и узнал о смерти Элизабет, и по сегодняшний день, когда Марсия не выдержала и восстала против его жестокости.

Став собственным судьей, Малколм осудил себя беспощаднее, чем это мог бы сделать кто-либо другой.

Он сознавал свою суровость, желчность и враждебность и не пытался оправдывать себя излишней чувствительностью своей натуры, тем, что у него шалят нервы и что его отчаянные поиски красоты окончились неудачей.

Малколму припомнились все слова и фразы, сказанные им Марсии с одной лишь необъяснимой целью: обидеть ее, причинить ей боль.

Он видел, как вспыхивает ее лицо от резкого слова, как она молча отворачивается и делает вид, будто ничего не произошло, только чтобы он не заметил, что достиг своей цели.

«Почему, почему я поступаю так?» — спрашивал он себя, словно надеялся получить ответ.

Он был уверен в том, что он — страдающая сторона, что это его обидели.

И все потому, что он рассчитывал стать баловнем судьбы, полагал, что она с самого начала будет к нему щедра и благосклонна; он много брал от жизни, ничего не давая взамен.

Теперь он с прискорбием сознавал, что в его жизни были два великих момента, лучшие его чувства достигли пика, когда он не брал, а отдавал, когда полюбил бескорыстно, самозабвенно и от всего сердца.

Как слеп и глух он был к тому, что говорила Элизабет.

Он завидовал ее светлому спокойствию, считал, что она владеет какой-то тайной — личной и неприкосновенной, составляющей неотъемлемую часть ее существа, а она ведь пыталась обратиться к тому хорошему и высокому, что было в нем. По он этого не понял.

Как получилось, что он не разглядел в себе таких качеств, как доброта и искренность? Потому что погряз в грехе эгоизма и себялюбия, потому что потворствовал мелким капризам своего разума, видевшего звезды в грязной луже!

Он проглядел что-то такое, что могло бы изменить его жизнь, и этим наказал не только себя, но принес страдания и Марсии тоже. Он намеренно заставлял ее страдать, и нет ему в том прощения. Не простится ему и то, что он так бездарно загубил свой второй брак.

В течение шести месяцев он был мужем девушки, которая во сто крат лучше его и чувств которой он не заслужил. Он предпочел обращаться с ней хуже, чем с последней уличной девкой. Он оскорблял ее, пытался мучить.

Малколм безжалостно бичевал себя в тиши своей спальни.

Он забыл о гордости, осталась одна лишь боль, какую испытывает человек, когда, отказавшись от лжи и притворства, остается один на один со своей неприглядной сутью. Став себе судьей и судом присяжных, Малколм признал себя виновным, и в этот момент будущее показалось ему лишенным надежд.

Когда Марсия ушла, Малколм стал ежеминутно ждать, что вот-вот откроется дверь его спальни, войдет слуга и подаст записку от Марсии, в которой та сообщает о своем отъезде. Он с трудом удерживался, чтобы не позвать слугу и не справиться у него, укладывает ли ее светлость свои чемоданы. Он напрягал слух, стараясь уловить каждый звук в доме, который мог бы подсказать ему, где сейчас Марсия и что она делает.

Спустя какое-то время Малколм, разобравшись в себе, уже знал, что уход Марсии из его жизни страшит его не тем, что его ждет полное одиночество, когда он снова останется один на один с ненавистным ему собственным «я». Объятый тревожным предчувствием, он более не сомневался: ему необходимо, чтобы Марсия была рядом.

И не только потому, что, строя свои нелепые эгоистичные планы, он видел ее матерью своих детей. Она прежде всего нужна ему как женщина. Это чувство не было еще любовью, он это знал, но он страстно желал все начать сначала, сделать ее счастливой и самому обрести в ней свое счастье.

Это казалось ему вполне возможным, если бы не их последний разговор. Теперь же между ними встала преграда, и она может оказаться непреодолимой, если Марсия возненавидит его.

Снова и снова он перебирал в голове мысли, ища способ все исправить, и злился, что беспомощен и прикован к постели.

Малколм не решался послать за Марсией... вернее, не смел. Она может отказаться и не прийти или сообщить, что уезжает и потому не желает его видеть.

Если бы он мог сам пойти и поискать ее, раздраженно думал он, зайти в ее комнату, заставить ее выслушать его, позволить ему извиниться перед ней!

Если Марсия уедет, он сможет найти ее лишь спустя несколько недель, чтобы попросить ее вернуться и простить его.

Написать ей о том, что творится в его душе, Малколм не мог. Слова на бумаге пусты и сухи и не передают живых чувств. Ему казалось, что все его объяснения и мольбы о прощении на бумаге покажутся неискренними.

«Дурак! Какой дурак! — бормотал он себе под нос. — Отказаться, просто выбросить вон то, что могло бы составить мое счастье!»

Малколм чувствовал, что сходит с ума от этих мыслей; жалость к себе сделала его слепцом. Но теперь, когда он все видит и понимает, оказывается, уже поздно.

Мысли душили его своей тяжестью, он задыхался, ему казалось, что ночь душна, в ней нет прохлады; попытавшись переменить положение на кровати, он только причинил себе лишнюю боль.

А если бы он был по-настоящему болен? Пришла бы к нему Марсия, стала бы ухаживать, заботиться о нем или же делала бы все это лишь ради приличия?

Какой она будет завтра? Что, если утром он узнает, что Марсия уехала?

Мысли набегали одна за другой, как волны в неспокойном море. Устав, он наконец уснул.

Проснулся Малколм от громких голосов. Дверь его спальни отворилась.

Когда зажегся свет, он, к своему удивлению, увидел в комнате своего слугу, двух лакеев и Марсию.

Она была в голубом халатике, лакеи — в пижамах, поверх которых были надеты пальто.

— Что случилось? — ничего не понимая, спросил Малколм, щурясь от яркого света.

— Вас надо перенести в сад, Малколм, — ответила Марсия. — В доме пожар.

Он сознавал, что с его уст слетел испуганный возглас, потом он пытался что-то сказать, отдать какие-то распоряжения, но никто, кажется, его не слушал. Тем временем Марсия спокойным голосом велела лакеям:

— Надо осторожно пересадить лорда Грейлинга с кровати в кресло, кто-то один пусть поддерживает его ногу, пока двое других подставят кресло. Втроем снесите его вниз. Я возьму стул. Накиньте плед ему на плечи, а ноги укутайте одеялом.

— Вызвали пожарных? — наконец смог спросить Малколм. — Колокол... колокол на доме?

— Не беспокойтесь, — ответила Марсия. — Я обо всем позаботилась. Обещаю сделать все, что нужно и что смогу.

Путешествие вниз по лестнице было трудным и опасным. Малколм испытывал боль, но терпел и молчал. Слуги старались, как могли, и несли его очень бережно.

Внизу в холле чувствовался запах гари, доносились испуганные голоса.

Слуги вынесли Малколма в сад и поставили кресло под деревом на лужайке.

Он думал, что Марсия следует за ним, но, как только кресло поставили, он увидел, что Марсия, оставив стул у крыльца, исчезла.

Слуга пошел за стулом, а когда вернулся, Малколм поспешил спросить у него:

— Где пожар? Где он начался?

— Кажется, в комнате экономки, — ответил слуга, — но точно я не уверен, милорд. Тревогу подняла леди Грейлинг. Она разбудила нас всех. Я не знаю, какой нанесен ущерб. Вот вернусь в дом и все выясню.

— Вызовите по телефону пожарную команду, — велел Малколм.

— Мне кажется, ее светлость уже сделала это, — ответил слуга.

Повернувшись, он побежал к дому, представляя собой странную фигуру — пальто поверх смятой пижамы, шлепанцы на босу ногу, взлохмаченная шевелюра.

Малколм сидел в кресле, чертыхаясь и досадуя на свою беспомощность. Его охватил холодный страх и дурные предчувствия.

Неужели и это у него отнимут? Дом, который он так любит, ставший за эти шесть месяцев частью его самого?

Он пытался справиться со слабостью и головокружением; его подташнивало. Потрясение, вызванное пожаром, внезапное перемещение с постели в кресло, а затем в сад — все это оказалось непосильной нагрузкой.

Малколм чувствовал, как на лбу его выступил холодный пот и руки судорожно вцепились в подлокотники кресла. Он боялся, что вот-вот потеряет сознание.

Но кто-то уже бежал к нему через лужайку. Это оказалась горничная, в руках у нее была фляжка с коньяком.

Само небо послало ему спасение: Малколм буквально выхватил у горничной фляжку и поспешно сделал несколько глотков.

Коньяк обжег горло и привел его в чувство. Малколм знал, кто мог подумать о нем, и благословил ее.

Почувствовав, что ему стало лучше, он удержал собравшуюся уходить горничную:

— Что там происходит?

— Их светлость, милорд, собрала всех и велела тушить огонь. Мужчины носят воду ведрами из ванной комнаты, а мы собираем огнетушители по всему дому.

— Большой пожар? — хриплым от волнения голосом спросил Малколм.

— Я ничего не знаю, милорд, — заторопилась горничная. — Много дыма и ужасный запах.

Малколм хотел было расспросить ее подробнее, но в это мгновение зазвонил колокол на крыше. Звук его был сильным, вибрирующим в воздухе, он нарушил вечернюю тишину.

Малколм обрадовался, что теперь подоспеет помощь. Колокол оповещал о беде: «Опасность! Все сюда!»

Напрягая зрение, Малколм пытался увидеть признаки пожара, понять, насколько он опасен, но комната экономки была с другой стороны дома и окнами выходила во внутренний двор.

Пожар начался в новой пристройке дома, и Малколм с ужасом осознал, как это близко от гостиных.

Неужели пожар уничтожит дом? Картины, мебель, комнаты, где собрано все, что столетиями создавали и берегли поколения его предков.

Малколм любил этот дом и поместье, как любили его все Грейлинги. Ни в каких деньгах невозможно оценить потери, они будут невосполнимы.

Внезапно он понял, что молится, снова и снова произносит слова молитвы во спасение дома и всего, что в нем есть.

Его тревога и опасения были настолько сильны и мучительны, что Малколму казалось, будто прошла вечность с той минуты, как его бросили здесь одного. Хотя разумом он понимал, что минули лишь считанные минуты. Время словно застыло для него.

Почему не едут пожарные, где их машина? Ведь здесь совсем недалеко, миль пять, не больше. А колокол все звонит и звонит, скликая всех!

Он должен разбудить арендаторов в их домах, крестьян в деревне и... Джеральда. Почему его нет здесь?

Малколм чувствовал, как закипает в нем гнев, когда услышал вдруг шум машины.

Блеснул свет фар, взвизгнули тормоза, машина остановилась перед домом.

Кто-то вышел, неразличимый в сумерках.

— Эй! Кто там? — крикнул Малколм.

Через лужайку к нему шли двое, и вскоре он узнал их, услышав бодрый голос доктора.

— Что произошло? — спросил доктор у Малколма.

— В доме пожар, — как-то устало ответил тот. За спиной доктора стоял Джеральд.

— Это вы, Джеральд? — Малколм, сам того не замечая, впервые назвал управляющего по имени. — Ради Бога, идите в дом, посмотрите, что там происходит!

Джеральд, не сказав ни слова, побежал к дому. Доктор умелыми руками помог Малколму устроиться поудобнее, заметив, что тот не очень хорошо себя чувствует в кресле.

— Кто вынес вас сюда? — справился он.

— Моя жена распорядилась, — ответил Малколм. — Да не стойте вы здесь с вашими разговорами. Ради всех святых, доктор, идите в дом, возможно, там нужна ваша помощь. Почему, черт побери, до сих пор нет пожарных?

— Не надо расстраиваться, — остановил его врач. — Вам это вредно. Колокол звонит, и скоро все ваши соседи будут здесь. Звон слышен на десятки миль. Я возвращался от пациента, и звон колокола напугал меня. Я решил, что случилось что-то серьезное, заехал за Джеральдом и захватил его с собой. А теперь успокойтесь, я пойду в дом и узнаю, что там. Где пожар может наделать самую большую беду? Отсюда не видно, чтобы он был серьезным.

— Да ведь с той стороны гостиные, старый глупец! — не выдержав хладнокровия врача, раскричался Малколм.

— Я все сделаю, сэр, при условии, что вы успокоитесь, — невозмутимо ответил доктор и поспешил к дому.

Постепенно на подъездной аллее одна за другой стали появляться машины, прорезая темноту светом фар.

Не все они подъезжали к дому, некоторые останавливались вдалеке от чугунных ворот поместья. Люди, выходя из них, спешили через сад к освещенному заднему крыльцу дома.

Вскоре из дома стали выносить мебель и вещи. Сердце Малколма сжалось от тревоги.

Неужели огонь достиг гостиных, и теперь выносят картины?

Он напряженно всматривался, но в быстро наступившей темноте разглядеть что-либо было трудно. Малколм попытался окликнуть тех, кто выносил вещи, сгибаясь под их тяжестью. Никто не отозвался на его голос. Малколм понял, что его усилия напрасны, ибо колокол заглушал все своим непрестанным звоном. Он разошелся и теперь гудел, как набат, оповещая всех, кто способен был его услышать.

— Спасите дом! — бормотал Малколм почти неслышно. — Ради Бога, спасите дом!

Где Марсия, что она делает? Почему оставила его здесь одного? Там Джеральд, он может всем руководить, там и доктор, он не дурак, все может организовать, если нужно.

Он хотел, чтобы его жена пришла к нему, чтобы успокоила его, утешила. Сил верить у него становилось все меньше, он испытывал страх.

Наконец где-то вдалеке послышался знакомый дробный звон колокола пожарной машины, которая вскоре свернула на подъездную аллею. Свет ее фар заставил посторониться тех, кто торопился на пожар — кто пешком, кто на велосипеде или на машине.

Пожарная машина с шумом подъехала к подъезду, пожарные в медных касках, отражавших свет, льющийся из окон, в мгновение ока исчезли в доме.

Пожарный кран был рядом с парадным подъездом, Малколм хотел было подсказать это, но ему не хватило голоса. Впрочем, кажется, это было известно пожарным: двое из них уже прикручивали шланги.

Успокоившись, Малколм вспомнил, что все это местные парни, а кое-кто даже работает у него в поместье, так что они лучше его знают, где что находится.

Пожарные вбегали и выбегали из дома, делая свое дело, а вокруг уже собралась порядочная толпа зевак, и их все прибывало. Они ходили вокруг, глазели на работу пожарных и бросали любопытные взгляды на Малколма, сидевшего в одиночестве на лужайке. Малколм, в свою очередь, смотрел на них.

Какой-то незнакомый Малколму мужчина вдруг остановился, узнав хозяина поместья.

— Это вы, ваша светлость? — спросил он, глядя на Малколма в кресле. — Что произошло, милорд? Большой пожар?

— Откуда я знаю, черт побери! — раздраженно ответил Малколм. — Сам жду, когда мне скажут.

Мужчина сконфузился, пробормотав, заикаясь:

— Простите, милорд! — поспешил прочь.

Малколм видел, как он пару раз оглянулся, словно был напуган или по меньшей мере удивлен недоброжелательностью милорда.

«Господи, чего они хотят от меня? — рассердился Малколм. — Лучше помогли бы, а не шатались без толку, словно это не пожар, а варьете с голыми девицами».

Он почувствовал, что ненавидит эту толпу, эти любопытные, бесцветные физиономии, кажущиеся в темноте бледными расплывчатыми пятнами.

Будь это в его силах, он безжалостно прогнал бы их всех отсюда, послав им вслед несколько крепких слов.

Колокол внезапно умолк. Наступившая тишина показалась почти зловещей, ибо его ухо уже привыкло к громкому звону.

Теперь слышна была человеческая речь — чьи-то вопросы и ответы, громкие распоряжения. Вслушиваясь, Малколм не уловил пугающего потрескивания огня, пожирающего дом.

Ничего этого не было, как не было и запаха гари. Лишь в воздухе носился незнакомый, резкий кисловатый запах.

Пожарные покидали дом, с ними вышел на крыльцо и Джеральд.

Малколм окликнул его, да так громко, что тот не мог не услышать.

— Джеральд!

Тот повернулся и быстро направился к Малколму. Спутанные волосы в беспорядке падали ему на лоб, в руках он держал небольшую картину в рамке. Малколм узнал ее: то была картина из спален для гостей.

— Все кончено! — крикнул Джеральд. — Пожар потушен!

Малколм почувствовал, как внезапно ослабело и обмякло в кресле его тело, и испугался, что потеряет сознание.

— Слава Богу! — пробормотал он про себя.

— И все благодаря Марсии, — с энтузиазмом рассказывал Джеральд. — Она остановила огонь еще до приезда пожарных. Марсия была великолепна, просто великолепна! Если бы мы ждали их, сложа руки, им бы не справиться с огнем так быстро.

— Каков ущерб? — устало спросил Малколм.

— Выгорела вся комната экономки и спальни над нею. Но большинство мебели и все картины удалось вовремя вынести. Немного пострадал коридор, а так больших потерь нет. И все благодаря Марсии.

В голосе Джеральда было неподдельное восхищение.

Малколм был уверен, что у Джеральда сияют глаза, от восторга он повторялся, не замечая этого.

— Она всех заставила работать, — продолжал Джеральд. — Одни заливали огонь водой, другие гасили из огнетушителей. Черт побери, мы всем обязаны только ей!

К Джеральду охотно присоединились сторожа, хотя в тушении пожара они не участвовали.

Итак, нелегкая задача спасения его дома и сокровищ Грейлингов легла на плечи Марсии, которая не принадлежала к роду Грейлингов. Как жена владельца поместья и хозяйка его дома она, по сути, была здесь чужой.

Марсия медленно и устало шла к ним по лужайке в мокром, испачканном голубом халатике. Следы копоти и сажи были особенно видны на нежной коже ее бледного лица.

Марсия улыбнулась, когда взяла руку мужа, протянутую ей навстречу.

— Спасибо, — сказал Малколм тихо, почти шепотом. — Спасибо, Марсия.

Больше он ничего не смог сказать.

Что-то произошло с ним, он почувствовал, как покидают его последние жалкие остатки самоконтроля. По его лицу текли слезы, имя Марсии и слова благодарности беспорядочно вперемежку слетали с его губ.

— Спасибо... спасибо! Я благодарю тебя, Марсия... Пожалуйста, не оставляй меня... Ты мне нужна... Я не могу жить без тебя! Останься... пожалуйста, останься... со мной!

Он даже не заметил, как все это произошло, но ее руки обнимали его. Марсия прижимала его к своей груди и так же сбивчиво повторяла:

— Все хорошо... милый... все хорошо...


Лакей и Джеральд снова перенесли его в спальню. Усадив поудобнее в кровать, они оставили его одного.

Малколм сидел, обложенный подушками, в темной комнате, не зажигая света, и ждал, немного волнуясь, немного страшась.

Но вот, после казавшегося ему бесконечным ожидания, пришла Марсия в чистом белом халатике с распущенными по плечам волосами.

Глаза ее на бледном лице казались огромными. Малколм с каким-то новым для него чувством волнения понял, что она смущена и робеет.

Она стояла в дверях, и Малколму казалось, что она дрожит. Он невольно протянул к ней руки, и в этом жесте было желание ободрить и успокоить ее.

С коротким прерывистым вздохом она бросилась к нему.

Марсия хотела опуститься на колени у его постели, но руки Малколма не позволили ей сделать это. Она оказалась в его объятиях.

Какой мягкой и теплой показалась она ему! От нее пахло розами.

— Ты действительно хочешь... этого? — пробормотала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Малколм, милый, ты... и вправду любишь меня?.. Ты хочешь, чтобы мы... были вместе?

— Мне так много надо тебе сказать, — с нежностью промолвил он.

Со вздохом, похожим на всхлип, Марсия застыла в его руках.

— Ты... передумал?

— Нет, я не передумал, — тихо ответил он. — Я только понял, каким жестоким я был, и я хочу покаяться перед тобой. Ты простишь меня?

Наступила пауза, полная удивления, а затем Марсия едва слышно прошептала:

— Тебе не за что... просить прощения.

— Ты согласна все начать сначала? — спросил Малколм с надеждой. — Я хочу загладить свою вину за все, что ты вытерпела. Я хочу любить тебя, но мне нужна твоя помощь, Марсия.

Это была мольба о прощении, и он почувствовал, как рука Марсии обвила его шею.

— Все, что я могу сделать... это любить тебя... — прошептала она так тихо, что он едва расслышал.

— Ты говоришь правду? — переспросил Малколм. — Это правда? Ты говоришь это после того, как я намеренно отталкивал тебя, пытался ненавидеть тебя и всех?..

— Все это... прошло, забылось.

— Это правда? Ты можешь все забыть, и мы все начнем сначала?

— Ты знаешь, что мы можем... это сделать, если... если... попытаемся... вместе...

— Марсия, моя дорогая Марсия, помоги мне сделать это...

Он чувствовал, как она дрожит, и, взяв за подбородок, осторожно поднял ее лицо.

Он вглядывался в прелестные черты до тех пор, пока не увидел в ее глазах тот свет, которого в них никогда не было раньше.

Малколм наклонился и поцеловал ее.

Его охватило чувство радостного удивления от того, что ее губы были такими нежными, податливыми и невинными.

Он испытал волнение, которого доселе не знал, — оно было подобно экстазу. Все в нем трепетало, волна радости пробежала по его телу, и, казалось, новая молодая душа, вселившись в него, все в нем изменила.

Малколм поднял голову.

— Марсия, дорогая моя, любимая Марсия, — все еще неуверенно произнес он, глядя ей в глаза.

Лицо Марсии просияло, и это необыкновенно преобразило ее.

— Я люблю тебя... Малколм, я люблю тебя!

— Это правда? — переспросил он, волнуясь.

— Я люблю тебя давно, ты красивый, сильный... В тебе есть все, что восхищает меня... Ты... ты... настоящий хозяин Грейлинга.

— Радость моя, как ты можешь говорить обо мне такое?

Малколм снова целовал ее, и в этих поцелуях была страсть. Марсия вздрогнула, он почувствовал, как учащенно забилось ее сердце.

— Марсия, — произнес он хриплым от волнения голосом. — Иди ко мне.

Наступила пауза, полная растерянности, прежде чем Марсия еле слышно прошептала:

— Я должна... кое-что сказать тебе...

Первым его побуждением было попросить ее ничего не говорить. Он предпочитал пребывать в неведении. Любое признание могло погубить светлое мгновение его неожиданного счастья.

Но Малколм заставил себя думать о Марсии, а не о себе, и тихо сказал:

— Говори.

— Тебе может показаться... старомодным... — запинаясь, промолвила Марсия, — но у меня никогда еще... Я хочу сказать... никого не было... чтобы так...

Какое-то мгновение он ошеломленно молчал. Что с ним? Разве не это желал он услышать? Разве не эту частицу оставшегося идеализма и мечты он готов был положить к ногам чистой Элизабет?

— Милая, моя единственная любовь! — вырвалось у него.

Марсия еще никогда не слышала у него такого голоса.

Он снова целовал ее, теперь уже настойчиво, требовательно. Малколм знал, что она и есть та женщина, которую он столь долго ждал, о которой мечтал.

— Благодарю тебя, Господи! — произнес он как молитву. — Моя жена, моя прекрасная, удивительная жена. Я люблю тебя, я боготворю...

— Малколм, повтори еще раз, пожалуйста, дорогой. Я должна знать, что это не сон...

Он страстно целовал ее лицо, мокрое от слез.

— Да, это правда, дорогая, — успокаивал он ее. — Я люблю тебя. И все, что ты сказала... это хорошо. Все хорошо, родная, все хорошо.


home | my bookshelf | | Сердцу не прикажешь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу