Book: Шкатулка с бабочкой



Шкатулка с бабочкой

Санта Монтефиоре

Шкатулка с бабочкой

Об авторе

Санта Монтефиоре родилась в Англии. Ее мать была англо-аргентинского происхождения. Санта Монтефиоре преподает испанский и итальянский в Эксетерском университете. После года преподавания английского языка в Аргентине она провела большую часть 90-х годов в Буэнос-Айресе. В настоящее время она живет в Лондоне со своим мужем, историком Саймоном Себагом Монтефиоре, и дочерью Лили. Ее первый роман «Встретимся под деревом омбу» был напечатан в издательстве «Коронет».

Очень хорошо написанный… старомодный роман о любви.

«Evening Standard»

Увлекательный.

«Vogue»

Освежающе… с воображением, шармом и утонченностью. Санта — это новая Розамунда Пильчер. Написано восхитительно.

«Daily Mail»

Далекий от жизни, страстный роман о любви.

«Dorset Evening Echo»

Хорошая старомодная сага со всеми классическими составляющими. Федерика наделена неподдельным пафосом и шармом, и этими качествами проникнута вся книга… захватывающая и очаровывающая.

Penny Vincenzi, «Mail on Sunday»

Хочу выразить глубочайшую признательность моей кузине Андерли Харди за ее помощь по вопросам, касающимся реалий Чили, Сьюзан Флетчер, моему редактору, а также Джо Фрэнку, моему агенту, за их советы, мудрость и поддержку.

Посвящается родителям

Любовь не дарит ничего, но лишь себя, и не лишает ничего, но лишь себя.

Любовь ничем не обладает, и ею обладать нельзя;

Ведь для любви довольно лишь любви одной.

Калил Гибран. Пророк

Глава 1

Вина дель Мар, Чили, лето 1982 г.

Федерика открыла глаза и окунулась совсем в другой мир. Было жарко, но влажность оставалась умеренной благодаря прохладе морского бриза, подхваченной им в холодных волнах Тихого океана. Ее комната медленно просыпалась в бледном утреннем свете, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, разбрасывал свои лучи по полу и стенам и поглощал остатки ночи, освещая аккуратно разложенных в ряд спящих кукол. Непрерывный лай пса сеньоры Бараки, доносившийся с дальнего конца улицы, уже давно перешел в хриплую тональность, но упрямая собака, как обычно, продолжала исполнять свои однообразные звуковые этюды. В один прекрасный день он совсем потеряет голос, подумала Федерика, что вовсе недурно, — по крайней мере, он перестанет будить всех соседей. Однажды по дороге в школу она попыталась угостить его пирожным, но мама сказала, что лучше держаться от него подальше.

— Не стоит трогать его, ведь неизвестно, где он шлялся, — посоветовала та своей шестилетней дочери, удерживая ее на расстоянии от собаки. Хотя парадокс заключался в том, что этот пес никогда и нигде не шлялся. Федерика вдохнула сладковатый запах апельсиновых деревьев, которым был буквально пропитан воздух, и почти ощутила во рту вкус сочных оранжевых фруктов, важно восседавших на ветках, словно стеклянные шары на рождественской елке. Она отбросила одеяло и встала на колени на краю кровати, выглядывая сквозь занавеси в мир, который заметно изменился после вчерашнего захода солнца. Новый восход вызвал приятное ощущение в ее худеньком тельце и радостную улыбку на бледном лице. Сегодня ее отец возвращается домой после многомесячного путешествия.

Рамон Кампионе был настоящим гигантом во всех отношениях: не только из-за своего роста — он был выше шести футов, что являлось весьма значительным как для чилийца, так и для жителя Италии, откуда родом была его семья, — но и в силу своего воистину колоссального воображения, которое, подобно галактике, казалось бесконечным и полным неожиданностей. Странствия забрасывали Рамона в отдаленные уголки земли, где его вдохновляло все необычное и прекрасное. Он путешествовал, писал и снова отправлялся в путь. Семья была практически лишена возможности нормального общения с ним. Он никогда не оставался дома на такой срок, которого было бы достаточно для того, чтобы домочадцы могли полноценно ощутить все обаяние личности, стоявшей за написанными строками и волшебными фотографиями, которые он делал. В сознании своей дочери он был могущественнее самого Бога. Однажды она сказала падре Амадео, что Иисус был никем по сравнению с ее отцом, который мог сделать нечто значительно большее, чем превратить воду в вино.

— Мой отец может летать, — гордо сообщила она. Ее мать с извиняющейся улыбкой спокойно пояснила священнику, что Рамон опробовал в Швейцарии новое приспособление, позволяющее слетать с горы на лыжах. Падре Амадео понимающе кивнул, но чуть позже покачал головой, забеспокоившись, что девочка будет морально травмирована, если ее отец однажды упадет с того высокого пьедестала, на который она слепо его вознесла. Ей следовало бы переключить свою привязанность на Бога, благочестиво подумал он.


Федерика с нетерпением ожидала времени, когда можно будет вставать, но было еще слишком рано. Небо оставалось бледным и неподвижным, подобно подсвеченной поверхности огромной лагуны, и только лай пса и щебетание птиц нару шали тихую поступь рассвета. Прямо из спальни она могла наблюдать за океаном, простирающимся до серой дымки горизонта, где он плавно сливался с небесным сводом. Мать часто ходила с ней на пляж Калета Абарка, поскольку у них не было бассейна для плавания, где можно было бы охладиться от жары, хотя морская вода почти всегда оказывалась слишком холодной для купания. Иногда они отправлялись в маленькую приморскую деревушку, находившуюся в часе ходьбы вдоль берега, чтобы провести время с родителями отца, которые были владельцами чудесного летнего дома с тростниковой крышей, окруженного высокими пальмами и акациями. Федерика любила море. Отец однажды сказал ей, что это объясняется тем, что она родилась под знаком Рака, символом которого является водная стихия и краб. Однако к крабам она подобной привязанности вовсе не ощущала.

После долгого и томительного ожидания Федерика услышала шаги по ступеням, за которыми последовали звуки голоса ее младшего брата Энрике. Его звали Хэлом, как в шекспировском «Принце Генри». Это была идея Рамона, поскольку его жена, будучи англичанкой, тем не менее не интересовалась ни литературой, ни историей, если только это непосредственно не касалось ее.

— Дорогая, ты уже оделась! — удивленно воскликнула Элен, когда Федерика, перепрыгнув лестничную площадку, появилась в спальне Хэла, где мать одевала его.

— Сегодня папа возвращается домой! — пропела она, не в силах и секунды оставаться в покое.

— Да, это так, — подтвердила Элен, глубоко вздохнув, чтобы сдержать негодование, которое вызывал у нее вечно отсутствующий супруг. — Хэл, дорогой, постой спокойно хоть минутку, иначе я не смогу надеть на тебя туфельки.

— А он успеет приехать до обеда? — спросила Федерика, раздвигая шторы и позволяя теплым солнечным лучам ворваться в тускло освещенную комнату с такой стремительной скоростью, которая возможна только ранним утром.

— Самолет прилетает в десять, так что он должен успеть появиться дома до обеда, — терпеливо ответила мать. — А ты, моя прелесть, выглядишь просто красавчиком, — добавила она, мягко зачесывая щеткой назад черные волосы Хэла. Он мотал головой и визжал в знак протеста, а затем ловко соскочил с кровати и выбежал из комнаты.

— Я надела для него свое лучшее платье, — похвасталась Федерика, бодрым шагом следуя за матерью по ступеням.

— Вижу, — коротко ответила та.

— Сегодня я хочу помочь Лидии с обедом. Мы приготовим любимое блюдо папы.

— И что это будет?

— Пастель де чокло, а еще мы сделаем ему мереньйон де лукума — это будет пирог под девизом «Добро пожаловать домой», — сообщила Федерика, отбрасывая с плеч свои прямые светлые волосы, которые богатой россыпью заструились по ее спине. Затем она с помощью банданы убрала волосы со лба, благодаря чему, с учетом ее маленького роста, стала выглядеть еще младше, чем на шесть лет.

— Сегодня к нам приедет папа, — сказала Федерика Хэлу, помогая матери накрывать на стол.

— А он привезет мне подарок? — спросил Хэл, который в свои четыре года помнил отца только по подаркам, которые регулярно получал от него в день приезда.

— Конечно, дорогой. Он всегда привозит тебе подарки, — ответила Элен, ставя перед ним чашку холодного молока. — Сейчас Рождество, и у тебя будет много подарков.

Федерика наблюдала за тем, как Хэл запустил ложку в банку с порошковым шоколадом и высыпал ее содержимое в молоко. Затем она взяла из раковины тряпку, чтобы убрать шоколад, который не попал в чашку.

— Феде, круассаны готовы, и я уже чувствую, как они начинают подгорать, — сообщила Элен, закуривая сигарету. Озабоченно посмотрев на настенные часы, она прикусила нижнюю губу. Она понимала, что должна была бы привезти детей в аэропорт, чтобы встретить мужа как полагается. Но она не выдержит этого, ведь во время обратной поездки из аэропорта Сантьяго на побережье придется поддерживать разговор и делать вид, как будто все обстоит наилучшим образом. Нет, будет намного лучше дождаться его здесь, поскольку дом достаточно велик и позволяет в любой момент уединиться друг от друга. Глупо получилось, с горечью подумала она, но они очень давно потеряли друг друга в бесконечных пространствах, которые их разъединили. Далекие страны и выдуманные персонажи оказались для Рамона гораздо важнее, чем люди, окружавшие его в реальной жизни, люди, которые по-настоящему в нем нуждались. Элен пыталась что-то сделать, действительно пыталась, но сейчас она ощущала только внутреннюю опустошенность и усталость от постоянного пренебрежения собой.

Федерика намазала маслом круассан и, со смаком прихлебывая шоколад со льдом, одновременно продолжала болтать с братом с таким возбуждением, что даже ее голос изменил тональность на более высокую. Это дико раздражало и без того уже натянутые нервы матери, которая стояла у окна, пуская сигаретный дым в стекло и размышляя о том, что когда-то у них была любовь, и даже вспыхивавшая порой ненависть являлась ее выражением, но только в несколько ином облике. Теперь же Элен не испытывала к нему даже ненависти, что само по себе служило достаточным основанием для того, чтобы никуда не ехать. Сейчас она ощущала только равнодушие, что немного ее пугало. От этого ничего хорошего ждать не приходилось. Это было совершенно бесплодное чувство, настолько бесплодное, что его можно было сравнить разве что с холодным ликом луны.


Элен связывала свои жизненные планы с Чили, поскольку верила, как позже стала верить и ее дочь, что Рамон был Богом. Он действительно считался самым очаровательным и красивым мужчиной в Польперро. В то время в «Нэшэнэл Джиогрэфик» появилась его статья с фотографиями старых пещер — излюбленного пристанища контрабандистов, и разрушенных замков, которые в свое время показала ему Элен. Эти фотографии были выполнены в каком-то необычном свете, который, казалось, не имел отношения к природе. В них просматривалось нечто мистическое, но что именно, объяснить было невозможно. Каждое написанное им слово буквально пело в ее душе и оставалось в памяти еще долго после того, как она перевернула последнюю страницу. Сейчас она понимала, что имя этой магии — любовь, и она оставалась с ними первые шесть лет их совместной жизни, превращая самые простые вещи, даже такие, как заправка машины бензином, в волшебное переживание. Их занятия любовью ощущались как нечто выходящее далеко за рамки физической плоскости, и она верила, что это связано с той энергетикой, которая окружала его и принадлежала только ему. Когда все закончилось, она осознала, что их связь оборвалась, как электрический провод. Магия любви была общей для двоих и прекратилась, когда один из них ощутил, что чары развеялись. И когда они исчезли, то исчезли навсегда. Волшебство такого рода обладает мощной энергетикой, но, увы, оно слишком быстротечно. Вначале они вместе путешествовали в отдаленные уголки Китая, в безводные пустыни Египта и к восхитительным озерам Швеции. Когда она забеременела Федерикой, они вернулись, чтобы обосноваться в Чили. Тогда «магия» еще сопровождала их в этих краях, где кристально белые песчаные пляжи и пасторальная простота жизни очаровала ее душу. Но сейчас, в той пустоте, которую она остро ощущала в себе, осталось только эхо воспоминаний, потому что любовь, наполнявшая ее, исчезла навсегда. Она устала от притворства, устала обманывать себя. Она соскучилась по своей молодости, ассоциирующейся с холмами, покрытыми буйно цветущей зеленью, и это ощущение вызвало сильную дрожь в ее руках. Закурив очередную сигарету, Элен снова уставилась на часы.


После завтрака Федерика убрала со стола, бормоча что-то себе под нос и вприпрыжку передвигаясь по кухне. Хэл играл в детской со своей железной дорогой, а Элен все еще оставалась на занятой у окна позиции.

— Мама! — закричал Хэл. — Мой поезд сломался, он не хочет ездить.

Элен взяла пачку сигарет и вышла из кухни, оставив Федерику завершать уборку. После того как стол был протерт, а посуда вымыта, девочка надела фартук и стала ожидать появления Лидии.

Когда Лидия торопливой походкой прошла в калитку, она заметила маленькое улыбающееся личико Федерики, в нетерпении прильнувшее к оконному стеклу.

— Хола, сеньорита, — запыхавшись, произнесла она, появляясь в гостиной. — Ты как ранняя пташка уже в полной готовности.

— Я даже успела убрать после завтрака, — сообщила Федерика на испанском. Хотя ее мать прекрасно владела испанским, в семье они всегда разговаривали на английском, даже когда дома был ее отец.

— Я знаю, что ты хорошая девочка, — пропыхтела Лидия, следуя за ребенком в кухню. — Да ты просто ангел — все подготовила, — произнесла она, окидывая взглядом своих темных глаз чаши для смешивания продуктов и ложки, разложенные на столе.

— Я хочу, чтобы для папы все было сделано идеально, — доверительно произнесла Федерика, и ее щеки окрасились румянцем. Она едва сдерживала свое нетерпение и с трудом подавляла в себе желание не ходить, а передвигаться прыжками. Ей пока удавалось справляться с нервным возбуждением, возникшим где-то в районе живота, хотя и не слишком успешно. Лидия облачилась в розовый рабочий халат, а затем тщательно вымыла пухлые смуглые руки. Федерике она предложила сделать то же самое.

— Ты всегда должна мыть руки перед тем, как заняться стряпней, потому что никогда не знаешь, где они успели побывать, — сказала она.

— Как пес сеньоры Бараки, — хихикнула Федерика.

— Побречито, — добродушно вздохнула Лидия, наклонив голову набок и доброжелательно улыбнувшись. — Он ведь целый день привязан в этом маленьком дворике, поэтому и неудивительно, что лает день и ночь.

— Разве она никогда не выводит его погулять? — спросила Федерика, подставляя руки под струю воды.

— Да, сеньора Барака иногда берет его с собой, но она, увы, слишком стара, — ответила Лидия, — и у нас, стариков, уже не хватает энергии на такие дела.

— Ты не старая, Лидия, — любезно возразила Федерика.

— Не старая, но толстая, — подытожила на английском Элен, входя в кухню с моторчиком от игрушки Хэла в руках. — Она была бы гораздо энергичнее, если бы не ела так много. Представь себе, как тяжко таскать такой вес целый день. Неудивительно, что у нее одышка.

— Буэнос диас, сеньора, — поприветствовала ее Лидия, которая не знала английского языка.

— Доброе утро, Лидия. Мне нужен нож, чтобы отремонтировать этот проклятый паровоз, — произнесла Элен на испанском, не пытаясь выдавить из себя даже легкое подобие улыбки. Она была сейчас слишком озабочена, чтобы думать о ком-либо еще, кроме себя.

— Я бы так не беспокоилась об этом, ведь скоро дон Рамон будет дома и сможет все исправить сам. Это ведь мужская работа, — жизнерадостно порекомендовала Лидия.

— Благодарю тебя, Лидия, за полезный совет. Феде, дай мне нож, — раздраженно произнесла Элен. Федерика протянула нож и проводила ее взглядом до двери.

— Ах, это так здорово, что твой папа возвращается домой, — восторженно сказала Лидия, нежно обнимая Федерику. — Я готова поспорить, что ты за ночь не сомкнула глаз.

— Так и было, — ответила та, посматривая на часы. — Скоро он уже будет здесь, — сообщила девочка, и Лидия заметила, что ее маленькие руки задрожали, когда она стала резать масло на куски.

— Будь осторожна, чтобы не порезаться, — сказала она мягко. — Ты ведь не хочешь, чтобы твой папа вернулся к дочери, у которой только семь пальцев. — Она засмеялась, но тут же задохнулась и закашлялась.


Элен, которая обычно была очень искусна в ремонте вещей, окончательно сломала двигатель от паровозика, и Хэл расплакался. Мать взяла его на руки и попыталась успокоить, обещая купить новый, более мощный и красивый. — Все равно этот мотор уже отработал свое. Какой от него толк? И вообще, поезд без него выглядит гораздо лучше, — мягко сказала она и почему-то подумала, что ей вряд ли понравилось бы оказаться вагоном без двигателя.



Она снова закурила. Дверь во двор была открыта, приглашая в гости нежный морской бриз, вкусно пахнущий апельсинами и озоном. Сейчас слишком жарко, чтобы сидеть в доме, им следовало бы отправиться на берег, подумала она, предчувствуя, что привычный уклад жизни уже рушится. Вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, она посмотрела на часы. Ее горло конвульсивно сжалось — его самолет должен был уже приземлиться.


Федерика и Лидия летали по кухне, как дуэт пчел по цветочной клумбе. Федерика обожала такую совместную работу и выполняла указания Лидии с величайшим энтузиазмом. Она ощущала себя взрослой, и Лидия обращалась с ней соответствующим образом. Они непринужденно болтали о проблемах Лидии: болях в ее спине, о ее желудочных коликах и о бородавке ее мужа, которая причиняла домочадцам множество неудобств.

— Я даже боюсь ступать босиком там, где он проходил, — поясняла она, — даже в душе не снимаю носков.

— Я поступила бы точно так же, — соглашалась Федерика, не совсем понимая, что это такое — бородавка.

— Ты такая же чувствительная, как и я, — ответила Лидия, с улыбкой глядя на маленькую девчушку с поведением, соответствующим гораздо более старшему возрасту. Лидия подумала, что она слишком развита для ребенка, которому нет еще и семи лет, но достаточно взглянуть на ее мать, чтобы понять причину этого явления. Элен взвалила на ее хрупкие плечи столько ответственности, что это дитя, пожалуй, могло бы справиться со всем домашним хозяйством и без ее помощи.

Когда Элен вошла в кухню, запах пастель де чокло ударил ей в ноздри, и ее желудок конвульсивно сжался от смешанного импульса голода и вызванного ожиданием напряжения. Лидия мыла кухонную утварь и миски, а Федерика протирала посуду полотенцем. Элен ухитрилась завладеть остатками крема, прежде чем пухлые руки Лидии отправили посудину в мыльную воду. Она провела пальцем вокруг дна чаши и затем поднесла его к своим бледным губам.

— Очень вкусно, дорогая, — произнесла она с чувством, поскольку действительно была поражена отменным вкусом крема. Она улыбнулась дочери и провела чистой рукой по ее блестящим светлым волосам. — Ты очень хорошо готовишь.

Федерика тоже улыбнулась, поскольку уже давно привыкла к переменчивому характеру матери. В какой-то момент она могла быть раздражена, а буквально через минуту ею овладевало миролюбивое настроение, совсем не так, как у отца, который всегда был веселым и беззаботным. Похвала матери, как обычно, воодушевила Федерику, и она чувствовала себя так, будто подросла не меньше чем на дюйм.

— Она не только хорошая кулинарка, сеньора, но и отличная хозяйка, — ласково сказала Лидия, и большая черная родинка на ее лице вздрогнула, когда оно расплылось в широкой улыбке. — И сама убрала все после завтрака, — добавила она слегка осуждающим тоном, поскольку сеньора Элен всегда оставляла черновую работу дочери.

— Я это знаю, — ответила Элен. — Что бы я делала без нее, просто не могу себе представить, — произнесла она безразличным тоном, который никак не соответствовал смыслу сказанного, стряхнула пепел с сигареты в ведро для мусора и вышла из кухни.

Она отправилась наверх, ощущая неожиданно нахлынувшую усталость, такую, что каждый шаг давался с трудом. Когда она проходила по прохладному белому коридору, ступая босыми ногами по деревянным доскам, то не смогла по пути даже поднять руки, чтобы оборвать засохшие цветы в горшках с бледными орхидеями. В ее спальне белые полотняные занавеси шаловливо играли с легким ветерком, будто пытаясь самостоятельно раздвинуться. Она раздраженно раздернула их и посмотрела на открывшийся морской пейзаж. Море было трепетным и радужным, призывая уплыть по манящим волнам в другие края. Горизонт обещал ей свободу и новую жизнь.

— Мама, можно я помогу тебе убрать в твоей комнате? — тихо спросила Федерика. Элен повернулась и посмотрела в искренние глаза на миловидном личике дочери.

— Я полагаю, ты хочешь сделать это для папы? — задала она риторический вопрос, взяв пепельницу и загасив в ней сигарету.

— Ну, я собрала немного цветов… — застенчиво проронила Федерика.

Сердце Элен сжалось. Она жалела свою дочь за любовь, которую та испытывала к отцу, несмотря на его длительные отлучки, которые, казалось, должны были вызвать в ней совсем противоположные чувства. Тем не менее она любила его беззаветно, и чем больше он отсутствовал, тем более счастлива она была видеть его, когда он возвращался, безоглядно бросаясь в его объятия. Элен не торопилась раскрыть ей глаза и развеять иллюзии, поскольку сама еще не вполне от них освободилась. Она считала, что мир дочери наполнен безоблачным счастьем, и испытывала к ней своего рода зависть.

— Хорошо, Феде. Ты подготовишь ее для папы, и цветы ему понравятся, я уверена, — произнесла она напряженным голосом. — Не обращай на меня внимания, — добавила Элен, заходя в ванную комнату и закрывая за собой дверь.

Федерика услышала, как она включила душ, и поток воды, льющейся в эмалированную ванну, весело забарабанил по ее стенкам. Девочка застелила постель, надушив простыни свежей лавандой, как научила ее бабушка, и поставила маленькую голубую вазу с жимолостью на туалетный столик у кровати отца. Она сложила постельное белье матери и положила его в старый дубовый шкаф, попутно превратив обнаруженный на полках хаос в образцовый порядок, достойный витрин солидного магазина. Затем она распахнула окна, насколько это было возможно, так, чтобы садовые и морские ароматы смогли вытеснить въевшийся запах сигаретного дыма. Потом она присела у туалетного столика матери и подняла старую фотографию отца, улыбавшегося ей из-под стекла витиеватой серебряной рамки. Он выглядел чудесно со своими блестящими черными волосами, смуглой кожей, сияющими карими глазами, излучавшими искренность и ум, и большим ртом, улыбавшимся ироничной улыбкой человека, обладающего острым чувством юмора и бесспорным обаянием. Она провела пальцем по стеклу, одновременно поймав в зеркале свое задумчивое отражение. В нем она уловила сходство только с матерью. Светлые волосы, голубые глаза, бледно-розовые губы и светлая кожа — все это никак не напоминало смуглую итальянскую внешность отца, которую она так хотела бы унаследовать. Он был очень красив, и, несомненно, Хэл будет таким же красавцем. Тем не менее Федерика привыкла к повышенному вниманию к своей персоне именно из-за этих волнистых светлых волос. Все другие девочки в ее классе были такими же смуглыми, как Хэл. Когда она приезжала в Вальпараисо вместе с матерью, люди с откровенным удивлением смотрели на нее, а сеньора Эскобар, которая держала закусочную на площади, называла ее «ла Анжелита» (маленький ангелочек), поскольку не могла поверить, что у человека могут быть такие светлые волосы. Лучшая подруга Элен, Лола Мигуэнс, попыталась скопировать этот цвет, осветлив свои черные волосы перекисью водорода, но потеряла терпение на половине пути, так что теперь щеголяла с шевелюрой цвета их терракотовой крыши, что, по мнению Федерики, смотрелось совершенно ужасно. Ее мать не беспокоилась о своей внешности, как это было принято у чилийских женщин, которые всегда славились длинными ухоженными ногтями, идеально нанесенной губной помадой и безупречной одеждой. Волосы Элен чаще всего свисали небрежными прядями, а изо рта обычно торчала сигарета. Федерика считала, что ее мама может быть привлекательной, когда прилагает к этому какие-то усилия, и, судя по старым фотографиям, раньше она действительно была настоящей красавицей. Но с недавних пор она махнула на себя рукой, хотя Федерика и надеялась, что мать еще сможет сделать попытку в связи с приездом отца.


Элен вышла из ванны, сопровождаемая облачком пара. Ее лицо порозовело, а глаза приобрели привлекательный блеск. Федерика лежала на белом узорчатом покрывале и следила за тем, как мать одевается, готовясь к встрече с отцом. Вдыхая аромат лаванды и запах спелых апельсинов, Элен воздержалась от очередной сигареты. Ее охватило чувство вины. В то время как Федерика была так возбуждена, что вся дрожала, как будто беговая лошадка у стартовой площадки ипподрома, она сама ждала возвращения Рамона с тревогой и подсознательным пониманием того, что сейчас в любой момент она сможет собраться с силами и покинуть его навсегда. Нанося макияж на лицо, она смотрела в зеркало на дочь, которая не подозревала, что за ней тоже ведется наблюдение. Федерика вглядывалась в морской пейзаж, видневшийся за окном, будто в ожидании, что отец приплывет на лодке, а не приедет на автомобиле. Ее профиль выглядел по-детски нежным, но выражение лица вполне соответствовало образу взрослой женщины. Напряженное ожидание, затаившееся в нахмуренных бровях и на едва заметно дрожащих губах, выдавало слишком большую для ребенка ее возраста осведомленность о происходящем вокруг. Она обожала отца с собачьей преданностью, в то время как Хэл был очень привязан к матери, которая, как считала сама Элен, в большей степени заслужила эту любовь.

Когда Элен, облачившись в узкие белые брюки и тенниску, была почти готова, несмотря на спутанные и еще не высохшие волосы, она присела на кровать возле дочери и провела рукой по ее лицу.

— Ты выглядишь превосходно, дорогая, — сказала она и с чувством поцеловала дочь.

— Он скоро уже приедет, да? — тихо произнесла Федерика.

— В любую минуту, — ответила Элен с умением, отшлифованным годами практики, скрывая дрожь в своем голосе. Затем она резко встала и поспешно спустилась по лестнице. Она не могла курить в спальне после того, как Федерика приготовила ее с такой любовью, но ей срочно нужна была сигарета. Как только ее каблуки коснулись холодных каменных плит холла, парадная дверь распахнулась и Рамон, как большой черный волк, заполнил собой весь проход. Элен мгновенно ощутила приступ удушья и спазм в желудке. Они уставились друг на друга, молчаливо оценивая то отчуждение, которое возникало между ними каждый раз, когда они оказывались в одном помещении.

— Феде, папа уже здесь! — крикнула Элен, но ее голос был таким же бесстрастным, как и выражение лица. Темно-карие глаза Рамона оторвались от окаменевшего лица жены в поисках дочери, восторженный визг которой он услышал еще раньше, чем мягкий топот маленьких ног, промчавшихся по деревянному полу, а затем проскакавших через две ступеньки по лестнице. Она пробежала мимо матери и бросилась в сильные объятия отца. Обхватив тонкими ручками его жесткую шею, она прижалась к нему и вдохнула крепкий, острый запах, который отличал его от всех остальных людей в этом мире. Он поцеловал ее в теплую щеку, поднял на вытянутых руках и рассмеялся так громко, что она ощутила во всем теле вибрацию, подобную толчкам землетрясения.

— Ага, значит, ты по мне скучала, — произнес он, закружив ее так, что ей, чтобы не упасть, пришлось обхватить его ногами.

— Да, папа! — засмеялась она, прильнув к нему и ощущая, как счастье сдавливает ее горло.

В тот же момент в холле появился Хэл, посмотрел на отца и ударился в слезы. Элен, благодарная за такую реакцию, подбежала к нему, подхватила на руки и расцеловала мокрые щеки сына.

— Хэл, дорогой, это папа, и он приехал домой, — сообщила она ребенку, стараясь придать своему голосу хоть чуточку энтузиазма, но тональность ее речи, как обычно, оказалась безразличной. Хэл это мгновенно ощутил и снова завопил. Рамон опустил дочь на землю и подошел к сыну, завывавшему на руках у матери.

— Хальчито, это папа, — сказал он, широко улыбаясь испуганному ребенку. Хэл спрятал лицо на шее у Элен и крепко к ней прижался.

— Извини, Рамон, — произнесла она спокойно, ощутив его замешательство, но внутренне получая удовольствие от того, что сын не узнал своего отца. Ей хотелось бы сообщить ему, что не следует ожидать любви от детей, в жизни которых он не принимает участия, но она видела пылающие щеки Федерики, искренний восторг в ее взгляде и понимала, что все обстоит не совсем так, как ей хотелось бы представить. Как бы то ни было, он ничем не заслужил такой любви дочери.

— Хэл, у меня есть для тебя подарок, — сказал он, возвращаясь к своему чемодану и расстегивая на нем молнию. — И еще один для тебя, Феде, — добавил он, почувствовав во время поисков подарков руку дочери на спине. — Вот, это для тебя, Хэл, — произнес он, подходя к малышу, глаза которого широко раскрылись при виде ярко раскрашенного деревянного поезда в руках отца. Малыш тут же забыл про свой страх и нетерпеливо протянул руки. — Держи, я думаю, что тебе это понравится.

— Я сегодня сломала моторчик от его старого паровозика, — призналась Элен, делая эту попытку ради детей. — Это сейчас именно то, что нужно, правда, Хэл?

— Хорошо, — откликнулся Рамон, снова возвращаясь к багажу.

— Ну, Феде, теперь твоя очередь. Я приготовил для тебя очень необычный подарок, — сообщил он, глядя в ее лицо, полное ожидания. Он снова ощутил на спине ее руку. Это было так похоже на Федерику, которая всегда старалась достичь физического контакта, чтобы чувствовать себя ближе. Его руки глубоко погрузились в чемодан, который был наполнен не одеждой, а блокнотами, фотографическим оборудованием и сувенирами из дальних стран. Наконец его пальцы ощутили шероховатую поверхность оберточной бумаги. Он аккуратно вытащил упаковку, стараясь не повредить ее о металлические поверхности своей аппаратуры. — Вот, — сказал он, вкладывая подарок в дрожащие руки дочери.

— Спасибо, папа, — выдохнула она, осторожно разворачивая обертку. Хэл уже убежал в детскую, чтобы насладиться новым поездом. Элен закурила сигарету и, нервно затягиваясь, прислонилась к перилам.

— Как у тебя дела? — спросил он, не приближаясь.

— Нормально, ты же знаешь. Ничего не изменилось, — холодно ответила она.

— Понятно, — произнес супруг.

Элен устало вздохнула:

— Мы должны поговорить, Рамон.

— Не сейчас.

— Ну, разумеется.

— Позже.

* * *

Федерика развернула бумагу и увидела деревянную шкатулку, украшенную довольно примитивной резьбой. Она вовсе не была красивой. Она даже не была симпатичной. Девочка ощутила, как слезы начали предательски наполнять ее глаза, а горло сжалось от разочарования. И не потому, что ей нужен был лучший подарок, поскольку она не была меркантильной или избалованной, но только из-за того, что подарок Хэла был несравненно лучше, чем ее. Она понимала, что подарки отца были отражением его любви. Если он даже не позаботился о том, чтобы подыскать ей хороший подарок, значит, он не слишком сильно ее любил.

— Спасибо, папа, — сдавленно проронила она, стараясь сдержать слезы. — Она очень красивая. — Но ей все же не удалось справиться с нахлынувшим потоком эмоций. Первоначальное возбуждение было слишком велико, а наступившее разочарование охватило ее так внезапно, что слезы ручьем хлынули по ее горящим щекам.

— Феде, ми амор, — ласково произнес он, заключая ее в свои объятия и целуя мокрое от слез лицо дочери.

— Она красивая, — упрямо повторила она, стараясь говорить убедительно, чтобы не обидеть его.

— Открой ее, — прошептал он ей в ухо. Она колебалась. — Давай, аморчита, открой ее.

Трясущейся рукой она открыла крышку. Маленькая шкатулка снаружи казалась совсем незамысловатой и даже несколько уродливой, но внутри это была самая прекрасная вещь, которую она когда-либо видела, и, что удивительное, она играла самую необычную и завораживающую мелодию, которую она когда-либо слышала.

Глава 2

Федерика с благоговейным трепетом уставилась на шкатулку. Вся ее внутренняя поверхность была покрыта плотно подогнанными камешками всех цветов радуги, которые сверкали так, будто в каждом самоцвете содержался собственный маленький источник света. Между излучающими гипнотический свет кристаллами не видно было ни единого кусочка дерева. Выложенная драгоценными камнями, изнутри шкатулка напоминала кристаллизованный срез скалы. На дне этой волшебной сокровищницы трепетали нежные крылышки бабочки, которые меняли свой цвет от темно-синего чернильного до бледного аквамаринового и, наконец, до янтарно-желтого. Они были настолько изящными, что Федерика даже прикоснулась пальцем к их поверхности, чтобы убедить себя в том, что это действительно камни, а не блестящие капли воды из какого-то волшебного источника. Завораживающее флюоресцентное свечение заставляло бабочку вздрагивать, как будто она собиралась расправить свои крылья и отправиться в полет. Федерика стала медленно поворачивать шкатулку, чтобы разглядеть, откуда идет свет. Она была заворожена чарующими движениями бабочки, которая, когда она наклоняла шкатулку, вспыхивала калейдоскопом цветовых тонов — от синих до розовых, красных и оранжевых. Она затаила дыхание и вернула шкатулку в горизонтальное положение. Бабочка вновь приобрела холодный оттенок морской воды, а через мгновение снова заиграла огненной радугой, когда Федерика еще раз наклонила шкатулку.



— Она прекрасна, — прошептала девочка, не в силах оторвать глаз от сверкающего сундучка сокровищ.

— Красота не всегда находится снаружи, Феде, — тихо произнес Рамон, обнимая ее. Он посмотрел на жену, которая все еще чопорно стояла на месте, прислонившись к перилам и выпуская, подобно сказочному дракону, клубы дыма. Она раздраженно вздохнула и покачала головой, прежде чем выйти из холла в коридор, оставив за собой призрачный шлейф. Ей очень хотелось высказать ему, что он не сможет всю жизнь покупать подарками любовь своей дочери. К собственному разочарованию, она понимала, что в этом нет никакой необходимости, ведь он получал эту любовь безо всякой оплаты.


Рамон встал и отвел глаза от дымного следа, который, вместе с ощущением горечи, оставила после себя его жена. Он снова посмотрел на сияющее личико дочери, не обращающей внимания на напряжение, наполнявшее воздух невидимой атмосферой разочарования. Он провел рукой по своему небритому лицу и по немытым черным волосам, которые отросли уже до плеч. Было жарко. Он ощутил острую нехватку свободного пространства и желание поплавать. Он так ждал возвращения домой, строил планы, идеализируя свое возвращение. Но теперь, оказавшись дома, он уже вновь испытывал желание поскорее уехать. Дом всегда оставался в его воображении образцовым местом, поэтому сейчас лучше всего было покинуть его, чтобы не потерять его очарование навсегда.

— Пойдем, Феде, — сказал он. — Давай отправимся на берег — только ты и я. Шкатулку возьми с собой.

Федерика вскочила на ноги, прижимая свое сокровище к груди, и, взяв отца за руку, последовала за ним через входную дверь.

— А как же мама и Хэл? — спросила она, обезумев от счастья, что она и только она избрана, чтобы сопровождать его.

— Хэл счастлив со своей новой игрушкой, а мама останется с ним. Кроме того, я хочу рассказать тебе, как мне удалось найти эту волшебную шкатулку. С ней связана одна очень печальная легенда, а я ведь знаю, как ты любишь мои рассказы.

— Я обожаю твои истории, — отозвалась она, передвигаясь вприпрыжку, чтобы успеть за его размашистыми шагами.

Элен беспомощно наблюдала за тем, как муж вышел из дома, прихватив с собой подавляющий авторитет своего присутствия. Неожиданно она ощутила себя обманутой, как будто то напряжение, которое возникло в ее груди, не имело никакого смысла. Дом теперь снова казался спокойным и даже большим, чем в те редкие моменты, когда могучая фигура хозяина заставляла его как бы сжаться в размерах. В отчаянии она прикусила губу. Как он посмел бросить нас, подумала она с горечью, и почему он не нашел в себе сил хоть немного побыть в доме?

* * *

Несмотря на прохладный морской бриз, полуденное солнце жгло беспощадно. Они проходили по улице мимо пса сеньоры Бараки, который, увидев людей, натянул свою привязь и начал отчаянно их облаивать. Федерика рассказала отцу о том, что собака постоянно лает по той простой причине, что в маленьком дворике ей не хватает места для того, чтобы побегать.

— Тогда давай возьмем его на прогулку, — предложил Рамон.

— Правда? А разве мы сможем? — возбужденно отозвалась дочь. Она с чувством гордости проследила за тем, как ее отец нажал на звонок, и застыла в ожидании в тени миндального дерева. В воздухе разносились крики детей, игравших на улице, и их смех напоминал щебетание морских птиц на берегу. Федерика не испытывала потребности присоединиться к ним. Единственное ее желание состояло в том, чтобы отец на этот раз остался и никуда больше не уезжал.

— Си? — раздался голос из-за двери. Он был низким, гортанным и приглушенным.

— Сеньора Барака, это Рамон Кампионе, — представился он с той самоуверенностью, которая была присуща всем его действиям. Федерика вытянулась на пальчиках, стараясь казаться повыше, чтобы походить на отца, который всегда казался ей великаном.

— Сам Рамон Кампионе, — констатировала хозяйка, выглядывая из дома, как робкая ворона из-за ветки. Это была старая, согнутая от груза прожитых лет женщина, которая постоянно носила черную траурную одежду, хотя ее муж умер больше десяти лет назад. — А я думала, что вы где-то на другом конце света, — проворчала она.

— Сейчас я дома, — ответил он, слегка смягчив свой голос, чтобы не испугать ее. Федерика крепко держала его за руку. — Моя дочь очень хотела бы взять вашу собаку на прогулку к берегу. Мы могли бы оказать вам услугу и устроить ему неплохую тренировку.

Старуха какое-то время в нерешительности шевелила беззубыми деснами.

— Ладно, я вас знаю, поэтому вы не сможете его украсть, — подытожила она свои раздумья. — Полагаю, ему полезно будет немного встряхнуться. Когда я не схожу с ума от горя, я схожу с ума от его лая.

— Мы сделаем все наилучшим образом, — заверил он и учтиво улыбнулся. — Не правда ли, Феде? — Федерика съежилась за его массивной фигурой и скромно опустила глаза. Узловатые пальцы сеньоры Бараки неловко возились с привязью, а старческие волоски на ее подбородке светились на солнце, словно паутинки. Наконец она открыла калитку и вручила Рамону поводок вместе с псом. Собака мгновенно перестала лаять и начала скакать вокруг, пыхтя и фыркая с энтузиазмом узника, получившего наконец долгожданную свободу.

— Его зовут Раста, — сказала она, уперев руки в бедра. — Сын оставил мне его, прежде чем исчезнуть навсегда. Этот пес — все, что у меня осталось, но я бы предпочла сына — от него было бы меньше шума.

— Мы вернем вам Расту до обеда, — пообещал ей Рамон.

— Как вам угодно, сеньор Рамон, — ответила она, моргая на солнце с неловкостью человека, привыкшего к меланхолическому полумраку собственного дома, который она почти не покидала.


Рамон и Федерика спустились с холма к морю почти рысью, чтобы поспеть за Растой, который прыгал перед ними в разные стороны, стремясь обнюхать каждые ворота, каждый столб, каждый клочок травы или дерево, без разбора поднимая ногу в любом месте, где ощущался запах другого животного. Он был безоблачно счастлив. Федерика наблюдала, как тощая черная дворняжка впитывала ощущение свободы, возможно, впервые за долгие месяцы, и чувствовала, как ее сердце наполняет восторг. Она посмотрела на отца, и ее щеки зарделись от восхищения. Не существовало ничего такого, чего бы он не смог сделать.

Они пересекли дорогу, протянувшуюся вдоль берега, а затем по каменным ступеням спустились на берег Калета Абарка. Здесь было почти безлюдно, кроме пары-тройки людей, расхаживающих взад-вперед, и ребенка, игравшего с маленькой собачкой, бросая для нее в море мячик. Федерика сбросила сандалии и ощутила на своих розовых пятках мягкий, как мука, песок. Рамон переоделся в купальные шорты, оставив кучку своей одежды и кожаные мокасины под присмотром Федерики, и бросился освежаться в холодных водах Тихого океана. Она наблюдала, как отец трусцой бежал к морю вместе с неотступно следовавшим за ним Растой. Отец был высоким, сильным и волосатым, с могучим торсом человека, способного легко карабкаться по горам, но его движения в то же время были удивительно легкими и изящными. Федерика выросла на его увлекательных рассказах, и каким-то мистическим образом именно это помогало ей менее остро переносить его отсутствие. Воображение Рамона было таким же глубоким и непостижимым, как океан, наполненный обломками кораблекрушений и затонувшими континентами. Когда она оглядывалась назад на свою еще такую короткую жизнь, то видела лишь длительные путешествия по бесконечным дорогам щедрого на выдумки разума ее отца. Ее память удивительным образом хранила только эти необычайные приключения, а вовсе не долгие месяцы ожидания. Она с восторгом наблюдала, как отец вместе с Растой плещется в мерцающей воде. Лучи света играли на гребнях волн и черном шелке его волос. Если бы она точно не знала, что это он, то вполне могла бы принять его за резвящегося тюленя. Федерика положила шкатулку на колени и провела рукой по шероховатой деревянной поверхности. Ей оставалось только гадать, кому эта дивная вещь когда-то могла принадлежать. При одной мысли об очередной волшебной истории по ее спине пробежала приятная волна предвкушения. Она открыла шкатулку под звон маленьких колокольчиков и еще раз изумленно посмотрела на сверкающие камешки, заставлявшие трепетать крылья бабочки.


Вдоволь наплававшись, мокрый Рамон опустился рядом с ней на горячий песок, чтобы просушиться на солнце. Раста, не желая ни на мгновение прекращать наслаждаться нежданно нагрянувшей свободой, носился по берегу, играя с волнами в пятнашки. Рамон был доволен, что его дочери понравилась шкатулка. Она заслужила это. В конце концов, Элен была права в том, что он не был хорошим отцом. Рамон понимал, что хорошие отцы уделяют достаточно времени своим детям, но он не смог быть таким — это не было присуще его натуре. Он был типичным бродягой, странником. Его мать не раз говорила ему, что дети получают то, что вкладывают в них родители. Да, он должен сделать что-то достойное преданной любви Федерики — любви, которая так ясно читалась на ее лице. Он устремил свой взгляд к синеве горизонта и подумал о том, как долго ему удастся пробыть на этих берегах, пока им снова не овладеет жажда странствий и ветры новых приключений не унесут его в дальние дали.


— Расскажи мне эту легенду, папа, — попросила Федерика. Рамон усадил дочь перед собой так, что оказался позади, обхватив руками ее худенькое тельце, и прижался щекой к ее щеке. Они вместе стали вглядываться в завораживающую мозаику кристаллов и прислушиваться к тихому перезвону крошечных колокольчиков.

— Когда-то эта шкатулка принадлежала прекрасной принцессе народа инка, — начал он. Федерика восхищенно вздохнула. Она обожала его рассказы и прижалась к нему покрепче, предвкушая на этот раз нечто совсем особенное. Шкатулку она держала открытой, поместив ее в складках своего лимонного платья. Время от времени она проводила по камешкам пальцами и поворачивала шкатулку из стороны в сторону, любуясь игрой цветов, происходящей как по мановению волшебной палочки. — Принцессу инка звали Топакуай, и жила она во дворце в деревне Писак, расположенной на склоне холма в Перу. Инки были древней индейской цивилизацией, поклонялись Солнцу — Инти и чтили своего императора, правящего инку. Императору подчинялась знать «Капак Инкас» — потомки основателя империи Манко Капака. Топакуай принадлежала к одному из таких правящих домов, который назывался панакас. У нее была нежная смуглая кожа, круглое открытое лицо, зоркие зеленые глаза и длинные черные волосы, которые она заплетала в косу, свисавшую с ее спины почти до земли. Ее красота вызывала всеобщее восхищение, и все знатные молодые люди мечтали на ней жениться. Но Топакуай тайно была влюблена в человека низшего происхождения, члена йанакуна — класса, который обслуживал панакас. Брак между представителями двух столь различных классов был немыслимой вещью. Но Топакуай и Ванчуко — так звали ее возлюбленного — любили друг друга настолько беззаветно, что посмели нарушить законы своей страны и начали тайно встречаться. Иногда Топакуай переодевалась в женщину йанакуна, и тогда они могли незаметно прогуливаться по тем местам, где жили представители неимущих классов, вдали от подозрительных взглядов ее родственников, и даже целоваться, когда их никто не видел. Топакуай тогда исполнилось только тринадцать лет. Ты можешь подумать, что в таком возрасте девушке еще слишком рано думать о замужестве, но в те времена женская зрелость начиналась именно с этого возраста, и родители уже занимались поисками достойного ее жениха в высших кругах. Топакуай ощущала себя пленницей мира, в котором четко обозначены законы жизни общества, — законы, не допускающие исключений. Она понимала, что вскоре вынуждена будет выйти замуж за представителя знати и навсегда расстаться с Ванчуко. И тогда влюбленный юноша решил сделать для нее шкатулку, внешне совсем невзрачную, чтобы она могла спокойно брать ее с собой повсюду, не вызывая подозрений. В ней содержалось тайное послание, предназначенное только для ее глаз и напоминавшее о его любви. Он стал мастерить простую деревянную шкатулку и сделал ее настолько грубой снаружи, что она казалась почти уродливой.

Когда шкатулка была готова, он обыскал все холмы и пещеры в поисках самых красивых камней, которые только смог найти. Некоторые из них были драгоценными, другие — самыми обычными кристаллами, а прочие — редкостными самоцветами, обнаруженными им на дне озера и имевшими такие удивительные оттенки синевы или зелени, что казалось, будто это застывшие капельки воды. Собрав все камни вместе, он заперся в своей маленькой комнате и работал от рассвета до заката, высекая, вырезая и тщательно закрепляя на внутренней поверхности деревянной шкатулки каждый камень. Затем он сконструировал значительно меньшую шкатулку, содержавшую изобретенный им особый механизм. Когда большую шкатулку открывали, внутри звучала необычная музыка, похожая на перезвон маленьких колокольчиков. Легенда гласит, что эта шкатулка считается магической, поскольку наполнена силой его неземной любви. Благодаря этому высшему воздействию камни удерживаются на месте, как по волшебству. Видишь ли, при ее изготовлении он не использовал ничего, подобного клею, как это делали другие. Камни уложены таким образом, что удерживают друг друга, как в колдовской мозаике. Если ты вытащишь один из камней, то все остальные рассыплются и создаваемый ими неповторимый рисунок будет утерян навсегда. Так что, как видишь, все это было создано силой магии, потому что другого объяснения нет. На дне шкатулки он поместил бабочку, символизирующую красоту Топакуай и ее заточение. Когда он передал ей шкатулку, она заплакала крупными серебряными слезами и сказала, что хотела бы иметь крылья, как у бабочки, чтобы улететь далеко-далеко вместе с ним. Но Ванчуко не знал, что символизм бабочки простирается гораздо дальше таких понятий, как заточение и красота. Бабочки живут всего один день, и жизнь Топакуай должна была оборваться, как у бабочки, в зените ее расцвета.

— Империя инка находилась на пике своего великолепия. Это была самая большая и могущественная империя, которую когда-либо знала Южная Америка. Но ее существование должно было закончиться ужасной катастрофой.

* * *

Прибытие испанцев для завоевания Перу стало одним из самых кровавых эпизодов в истории империи. Когда все надежды оказались напрасными и кровь тысяч инка реками потекла с холмов в долины, они принесли в жертву своему богу войны самую прекрасную и восхитительную девушку — Топакуай, рассчитывая, что божество спасет их. Ее одели в изысканные узорчатые шерстяные одежды, волосы заплели в косу и украсили сотней сверкающих кристаллов. На ее голове развевался огромный плюмаж из белых перьев, которые должны были унести ее в иной мир, отпугивая по пути демонов. К груди она крепко прижимала деревянную шкатулку. Ванчуко был не в силах спасти ее. Его сердце было разбито, и он мог только беспомощно наблюдать, как она шла к вершине маленькой горы, сопровождаемая эскортом высших жрецов и сановников. Когда она проходила мимо него, ее большие зеленые глаза посмотрели на него с такой силой любви, что вокруг ее головы разлилось сияние, свет иного мира. Его губы дрожали, а протянутая рука схватилась за шерстяную накидку в тщетной попытке спасти ее. Но все было напрасно — процессия проследовала дальше и скрылась в тумане, окружавшем гору, направляясь к мосту, соединяющему этот мир с миром иным, который Топакуай должна была пересечь в одиночестве. Он был слишком убит горем, чтобы плакать, и напуган, чтобы следовать за ней. Окаменев, он застыл в ожидании, желая только одного, — чтобы все поскорее закончилось. Разжав руку, он обнаружил на своей дрожащей ладони яркий клочок шерсти. Спустя миг Ванчуко услышал короткий пронзительный крик. Он поднял глаза к горе, где этот крик эхом пронесся над остроконечными скалами и растворился в порывах ветра. Когда он снова перевел взгляд вниз на свою руку, то увидел, что обрывок шерсти превратился в прекрасную бабочку. Пораженный, он следил за тем, как она, вздрагивая, какое-то короткое мгновение сидела на его ладони, будто ошеломленная собственным превращением. Потом она взмахнула своими хрупкими крыльями и улетела. Топакуай теперь стала бабочкой, а ее душа обрела желанную свободу.


Федерика была настолько взволнована этим рассказом, что с ее щек стали медленно стекать слезы, попадая с губ на подбородок и, наконец, в шкатулку, просачиваясь на кристаллы.

— Как же эта шкатулка попала к тебе, папа? — прошептала она, будто опасаясь, что звук ее голоса нарушит очарование момента.

— Я обнаружил ее в деревне, называемой Пука Пукара. Семья Топакуай ухитрилась спасти ее, прежде чем девушка была похоронена на склоне горы. Они принесли шкатулку в свою деревню, где хранили ее до тех самых пор, пока не пришли испанцы со своим оружием и не началось страшное кровопролитие. Именно тогда мать Топакуай отдала ее Ванчуко, потому что всегда знала о тайной любви своей дочери. Она посоветовала ему покинуть Перу до тех пор, пока не наступит возможность безопасно возвратиться на родину. Ванчуко последовал ее совету с тем, чтобы вернуться туда спустя многие десятилетия, уже будучи стариком. Он никогда не был женат, поскольку дал в своем сердце обет до конца своих дней любить только Топакуай. В одиночестве он скитался по миру, думая лишь о ней. В мечтах, во время бодрствования и во сне ее незабываемое лицо и смеющиеся глаза являлись ему, принося с собой успокоение в его одинокой жизни. Когда он вернулся в Писак, то уже никого не узнал. Его семья погибла в жуткой резне вместе с семьей Топакуай, ведь смерть не знает социальных различий. Все они — повелители и слуги — умерли вместе. В приступе отчаяния он прошел тот же путь, что и Топакуай в тот роковой день много-много лет назад. На вершине горы он, к своему удивлению, обнаружил маленькую старую женщину, сидевшую на траве и взиравшую на величественный мир горных отрогов. Она была совершенно одна. Подойдя ближе, он узнал сестру Топакуай — Топакуин. Время покрыло морщинами ее кожу и высушило тело, но он все-таки узнал ее. Когда он подошел еще ближе, она тоже вспомнила его и предложила сесть рядом. Они вместе вспоминали Топакуай, ее короткую и трагическую жизнь, оборвавшуюся так рано и несправедливо, говорили о жестоких испанцах, навсегда уничтоживших их культуру и образ жизни. Ванчуко отдал шкатулку Топакуин, сообщив ей, что душа Топакуай танцует в свете кристаллов и поет под перезвон крошечных колокольчиков. Затем он лег на то самое место, где у Топакуай так безжалостно отобрали жизнь, и умер. Ванчуко тоже пересек мост, соединяющий эту жизнь со следующей. Но он не был одинок, потому что с ним была Топакуай, и ее любовь повела его туда, где никакое Зло уже не способно было добраться до него и помешать им соединиться.

Шкатулка попала в Пука Пукара и оставалась там все это время, передаваемая от одного поколения к другому. Самое странное заключается в том, что мне ее отдала старая женщина, которая сказала, что в ней заключена особая сила и что мне это нужнее, чем ей. Похоже, она просто бесценна, так же, как и ты, Феде. Ты должна бережно хранить ее и, поскольку она была сделана с большой любовью, обращаться с ней тоже нужно с любовью.

— Я всегда буду беречь ее, папа. Спасибо тебе, — отозвалась Федерика, переполняясь благодарностью и настолько взволнованная его рассказом, что ее губы, казалось, потеряли свой цвет и стали совсем бледными.


Пока дочь сидела, погруженная в переживания от услышанного, и бережно прикасалась к бабочке дрожащей рукой, Рамон глянул на часы.

— Нам уже пора отправляться на обед, — прошептал он ей на ухо, нежно погладив шелковистую кожу на ее белоснежной шейке. Отец встал и потянулся, прежде чем одеться. Федерика закрыла шкатулку и, помедлив, последовала его примеру, поднимаясь на ноги.

— А где Раста? — воскликнул он, обшаривая глазами берег. Старательно расправив складки на своем прелестном лимонном платье, она стала звать Расту. Он тут же появился, весь мокрый и в песке, но еще полный энергии и с мячиком в пасти.

— Сюда, Раста! — крикнула она, хлопая себя по бедрам. Он примчался к ней и положил мяч на землю. Она покачала головой. Возможно, какой-то бедняк захочет вернуть этот мяч, подумала она, поднимая его двумя пальцами, чтобы не запачкаться. — Что мне делать с этим мячом, папа?

— Ну, я думаю, что можно оставить его псу. Бедный старый Раста. Ему больше не с чем играть. К тому же я не вижу, чтобы этот мяч кто-то искал, — ответил он, надевая на ноги мокасины. Федерика швырнула мяч подальше, и Раста тут же понесся за ним. — Пошли, нам пора, — сказал он, взяв ее за руку и направляясь вверх по ступеням.

— Это была такая прекрасная история, папа.

— Я знал, что она тебе понравится.

— Она мне очень понравилась. И шкатулка тоже — я буду беречь ее всегда. Она будет самой дорогой для меня вещью, — произнесла Федерика, крепко прижимая ее к груди.


Когда по дороге домой они поднимались на холм, Рамона охватило грустное настроение. У него было плохое предчувствие, ему казалось, что Элен решилась на развод. В ее глазах появилось то отсутствующее выражение, которого он раньше никогда не замечал, — нечто вроде молчаливого заявления об отставке. В чертах ее лица уже не ощущалось былой отваги, а поведение свидетельствовало о том, что она уже устала от сражений и желает уйти на покой. Он глубоко вздохнул и посмотрел на Федерику, которая все еще витала где-то в Писаке в компании с Топакуай и Ванчуко и молчаливо взбиралась на холм рядом с ним.

Они вернули Расту сеньоре Бараке, которая была весьма благодарна за то, что он перестал лаять, а только тяжело пыхтел и помахивал своим тощим хвостом от удовольствия. Она сказала, что Федерика может брать его с собой, когда только захочет.

— Раз он тебя не покусал, значит, ты ему понравилась, — констатировала она без тени улыбки.

Федерика шла вслед за отцом по улице.

— Мама говорит, что я не должна к нему прикасаться, потому что мы не знаем, где он побывал до этого, — доверительно сообщила она.

— Ну, сейчас-то мы это точно знаем, — ответил он, улыбаясь. — Но давай поступим так, как говорит мама, и вымоем руки перед обедом.

— Мы с Лидией приготовили твое любимое блюдо, — с гордостью доложила она.

Он улыбнулся, и его белоснежные зубы засверкали на фоне темной кожи.

— Пастель де чокло, — догадался отец, и она кивнула. — Я не заслуживаю того, что ты у меня есть.

— О, заслуживаешь, заслуживаешь! Ты самый лучший отец во всем мире, — радостно ответила она, прижимая к груди волшебную шкатулку и стискивая его руку настолько крепко, что Рамон поверил, что это действительно так.

Глава 3

Вслед за отцом Федерика прошла через ворота сквозь полуденные тени раскидистых акаций к парадному входу. Не успели они подойти, как появилась Лидия с раскрасневшимся и озабоченным лицом.

— Дон Рамон! Сеньора Элен ожидает вас к обеду. Она сказала, чтобы я нашла вас, — сообщила она, тяжко вздыхая от усердия.

Рамон направился к ней с обезоруживающей широкой улыбкой.

— Хорошо, Лидия, но тебе не нужно нас искать, поскольку мы уже здесь. Я слышал, что на обед будет пастель де чокло, — сказал он, проходя в холл.

— Да, дон Рамон. Федерика приготовила его сама, — уточнила она, закрывая за собой дверь и следуя за ними в кухню.

— Пахнет вкусно, — заметил он, вдыхая жаркий аромат лука. — Не забудь помыть руки, Феде, — добавил он, подставляя свои ладони под струю воды.

Глаза Федерики сияли счастьем, а с ее лица не сходила улыбка. Вымыв руки, она помчалась в гостиную, чтобы рассказать матери о легенде, связанной со шкатулкой.

— Мама! — закричала она, пробегая по коридору. — Мама!

Элен появилась с усталым выражением на лице и Хэлом на руках.

— Где ты была, Феде? — спросила она, проводя рукой по растрепанным ветром волосам ребенка. — Хэл умирает от голода.

— Мы ходили на берег и взяли с собой Расту, пса сеньоры Бараки. Знаешь, он больше не лает и так обрадовался, что мы взяли его на прогулку. Пока папа плавал, а я присматривала за его вещами, Раста тоже плавал. А потом папа рассказал мне легенду.

— Что за легенда? — спросила Элен, сопровождая дочь в столовую.

— Про Топакуай — принцессу инка и ее возлюбленного Ванчуко. Эту шкатулку, которую подарил мне папа, Ванчуко сделал для принцессы.

— Вот как. Очень мило, — спокойно произнесла Элен. Она посмотрела на мужа, входившего в комнату, и напряженная атмосфера снова вернулась в дом. На мгновение их взгляды встретились: они походили на двух странников, которые впервые в жизни с любопытством смотрят друг на друга. Элен первая отвела глаза.

— Я хочу сидеть рядом с папой, — радостно заявила Федерика, отодвигая стул и по-хозяйски занимая место возле отца.

— Ты можешь садиться куда хочешь, дорогая, — сказала Элен, осторожно усаживая Хэла. — Надеюсь, ты вымыла руки, — добавила она, припомнив упоминание дочери о собаке.

— О да. А сеньора Барака выглядит как ведьма, — рассмеялась Федерика.

— Это точно, — согласился Рамон, хмыкнув и пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.

— Надеюсь, она не наложила на тебя заклятие, — сказала Элен, делая эту попытку ради детей. Ее горло и грудь сдавило напряжение, вызванное необходимостью поддерживать видимость благополучия. Ей просто необходимо было объясниться с Рамоном наедине и освободиться от бремени одолевающих ее мыслей. Нужно было найти выход из возникшей ситуации. Так продолжаться дальше не могло — это было бы нечестно со стороны каждого из них.

— Вовсе нет. Она была очень благодарна за то, что мы гуляли с ее собакой, — сказала Федерика.

— Я хочу посмотреть на собаку, — захныкал Хэл, нетерпеливо ерзая на стуле. В этот момент вошла Лидия, неся дымящийся пастель де чокло.

— Утром Феде приготовила это для тебя, — сообщила Элен, усаживаясь на другом конце стола напротив мужа.

— Мне уже рассказали. Ты очень добра ко мне, Феде, — искренне сказал он.

— Это действительно так, — сухо подтвердила Элен. Больше всего ей хотелось бы добавить, что он совершенно не заслуживает ее привязанности, но она подавила в себе этот импульс с помощью глотка воды. — Она работала все утро, не правда ли, Феде?

— Папа еще не видел своей комнаты, — добавила та с застенчивой улыбкой на лице.

— Признавайся, озорная мартышка, что ты сделала с моей комнатой?

— Ты должен увидеть все сам, — сказала она.

— А Феде утром рвала цветы, — раздался предательский голос Хэла. — Правда, Феде?

— Мама! — протестующе закричала Федерика, чувствуя, что ее сюрприз находится под угрозой.

— Тебе понравился поезд, Хэл? — спросил Рамон, пытаясь отвлечь ребенка от последующих разоблачений.

— Он ярко раскрашен и очень быстро едет, — сказал тот, издавая подобающие поезду звуки «чуда-чуда-чуда-чуда». Лидия поставила перед ним тарелку с горячей едой. — Я не люблю сладкую кукурузу, — заворчал он, откидываясь назад на стуле и скрещивая руки на груди.

— Нет, ты будешь ее есть! — крикнула Федерика. — Он упрямится только потому, что готовила я.

— Нет, не буду.

— Будешь!

— Нет!

— Да.

— Ладно, вы, двое. Хватит препираться, — твердо сказал Рамон. — Хэл, ешь свою кукурузу, или отправишься в комнату без обеда и останешься без поезда.

Хэл хмуро смотрел на сестру потемневшими от негодования карими глазами.


Разговор Рамона с Элен вертелся вокруг детей. Когда дети замолкали, что происходило довольно часто после очередного спора, они вынуждены были говорить между собой, к чему ни один из них не стремился, по крайней мере, с той фальшивой любезностью, которая заставляла их ощущать себя парой актеров в плохо написанной пьесе. Рамон предоставил Федерике возможность изложить матери историю о принцессе инка, прерывая ее только тогда, когда она сама обращалась за помощью в отношении некоторых подробностей, которые забыла. Рамон был поражен тем, как много ей удалось запомнить. Элен слушала, пару раз поворачиваясь, чтобы ответить сыну, когда тот хныкал «мама» только для того, чтобы привлечь внимание к своей особе. Федерика привыкла к таким провокациям со стороны брата — так же, как и к тому, что мать постоянно потворствовала ему, произнося коронную фразу «В чем дело, любовь моя?» ровным и бесстрастным тоном. Она уже не обращала на это внимания, инстинктивно осознав, что людям часто приходится терпеть некоторые вещи исключительно в силу привычки.

— Какая прелестная история, дорогая. А шкатулка теперь твоя, и ты станешь очень-очень удачливой маленькой девочкой, — констатировала Элен. Однако она не добавила «и я надеюсь, что ты будешь ее беречь», как сделала бы любая другая мать, поскольку прекрасно знала, что Федерика в отношении вещей гораздо более ответственна, чем она сама.

— Я подумал, что мы могли бы на пару недель съездить в Качагуа, — осторожно предложил Рамон, делая вид, что все в порядке и он не заметил изменений в поведении Элен. — Встретили бы Рождество с моими родителями. Они были бы так рады увидеть тебя и детей.

— О, пожалуйста, мама, — восторженно завизжала Федерика. Она обожала гостить у родителей отца. У них был уютный домик с тростниковой крышей и видом на океан. Элен не понравилось, что он позволял себе подобные высказывания в присутствии детей. Вначале им следовало бы обсудить это наедине, но он даже не изволил посоветоваться с ней. А сейчас, если она скажет, что они не смогут поехать, это расстроит их. Проблема состояла в том, что она не могла позволить себе разочаровать их. Хэл следил за ней полными надежды карими глазами.

— Да! Да! — завизжал он, бросая вилку на стол. Он тоже любил поездки к старикам. Они щедро снабжали его мороженым и возили к берегу верхом на пони. Дед читал ему занимательные истории и катал на плечах.

— Ладно, мы поедем в Качагуа, — вяло уступила она. — Рамон, я хотела бы поговорить с тобой после обеда. Пожалуйста, не исчезай снова на пару с Феде. — Она старалась говорить ровным голосом, чтобы не встревожить детей. Мысленно она вполне четко представляла, что именно собирается сказать, но боялась, что ее волнение может отразиться на словах и выдать ее истинное настроение.

— Я буду дома, — ответил он, хмуро глядя на нее. В тональности его голоса прозвучал заключительный аккорд, который не понравился даже ему самому. Женщины всегда стремятся к тому, чтобы расставить все точки над «i», и Элен не была в этом смысле исключением. Она не могла допустить, чтобы события просто шли своим чередом, и наблюдать, что из этого получится. Она должна была сама принимать решения и затем материализовывать их путем озвучивания.


После первого блюда, за которое Рамон выразил дочери свою благодарность, нежно поцеловав ее, она убежала вместе с Лидией, чтобы внести последние штрихи в мереньон де лукума — блюдо, имеющее домашнее название «Добро пожаловать домой». Пока она отсутствовала, Элен и Рамон по большей части обращались не друг к другу, а к Хэлу, который, ощутив, что все внимание сосредоточилось на нем, начал распевать песенку об ослике, выученную совсем недавно. Оба родителя внимательно смотрели на сына, что позволяло им избегать взглядов друг на друга. В конце концов дверь открылась и вошла Федерика, держа в руках белый меренговый торт с водруженной на нем единственной свечой. Хэл вдруг непосредственно запел «Хеппи Бёсдэй», отчего Рамон и Элен невольно рассмеялись. На мгновение напряжение, сжимавшее шею и грудь Элен, исчезло, и она смогла наконец дышать нормально.

Федерика торжественно поставила торт перед отцом и следила за тем, как он задувает свечку. Хэл захлопал своими маленькими ручками и захихикал, когда свеча, будто по волшебству, снова загорелась. Рамон изобразил удивление и вновь подул на нее. Дети рассмеялись уже вместе, уверенные, что отец действительно был сбит с толку неугасимым пламенем. Наконец он опустил пальцы в свой стакан с водой и затем сжал фитиль. Пламя протестующе зашипело и, превратившись в дым, улетучилось.

— Добро пожаловать домой! — громко прочитал он надпись, выполненную неровным детским почерком с помощью коричневой сахарной глазури на белой волнистой кремовой поверхности, напоминающей морскую зыбь. — Спасибо тебе, Феде, — сказал он, обнимая ее и нежно целуя в щеку. Пока он разрезал торт, Федерика оставалась у него на коленях. Хэл потянулся ложкой к торту, подцепил кусок меренги и проворно засунул его в рот, прежде чем кто-либо сумел ему помешать. Элен сделала вид, что ничего не заметила. Она чувствовала себя слишком уставшей, чтобы использовать остаток энергии, который приберегла для разговора с Рамоном, на отчитывание непослушного сына.


После обеда Федерика неохотно присоединилась к Хэлу, отправившемуся в сад, в то время как ее родители поднялись наверх для разговора. Она гадала, что им так срочно понадобилось обсудить, и обиделась на мать за то, что та лишила ее общества отца. Она принесла шкатулку с собой и, устроившись в тени апельсиновых деревьев, открыла ее, погрузившись в размышления об истории, которую поведал ей отец.

— Можно посмотреть твою шкатулку? — спросил Хэл, усаживаясь рядом с ней.

— Да, если ты будешь осторожен.

— Я буду осторожен, — пообещал он и взял шкатулку в руки. — Вау! — взвизгнул он. — Она очень красивая.

— Да, так и есть. Когда-то она принадлежала принцессе инка.

— А кто такие инка?

— Инка — это народ, который жил в Перу, — ответила она.

— А что случилось с принцессой? — спросил он.

— Разве ты не слышал мой рассказ за столом? — удивилась она, снисходительно улыбаясь.

— Я хочу послушать его еще раз, — попросил он. — Пожалуйста.

— Хорошо, я повторю все сначала, — согласилась старшая сестра. — Но ты должен слушать и помалкивать, или я ничего тебе не расскажу.

— Я буду вести себя тихо, — пообещал он и сонно зевнул. Было очень жарко даже в тени. Тихое жужжание пчел на клумбах и отдаленный рокот прибоя создавали умиротворяющий фон для медлительных часов сиесты[1]. Федерика обняла Хэла, который утомленно положил голову на ее колени.

— Давным-давно в древнем Перу… — начала она. Хэл закрыл глаза и погрузился в странный, неведомый ему мир.


Рамон последовал за женой наверх. Оба они молчали. Он следил за тем, как она шла по коридору со сгорбленными плечами и опущенной головой. Когда он приблизился к своей комнате, его ноздрей достиг запах лаванды, напомнивший о доме его матери в Качагуа. Как будто почувствовав его мысли, Элен сообщила, что Федерика приготовила для него простыни со свежей лавандой из их сада.

В комнате гулял ветерок, в ней было чисто, пахло апельсинами и розами. Он окинул взглядом место, где стояла постель, которую они делили большую часть из семи лет их двенадцатилетнего брака, но не ощутил своей принадлежности к ней. Несмотря на цветы и прочие усилия Федерики, это была комната его жены, а холодность ее поведения свидетельствовала о том, что его присутствие является здесь нежелательным.

Он бросил на пол свой чемодан и присел на край кровати. Элен подошла к окну и стала смотреть на море.

— Итак, что ты хочешь обсудить? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

— Нас, — коротко ответила она.

— Что насчет нас?

— Разве это не одно и то же?

— Не совсем.

— Я устала притворяться перед детьми, что все в порядке. Все не в порядке. Я не счастлива. Тебе хорошо путешествовать по миру, подобно цыгану, и сочинять свои книги и рассказы. А я здесь, в этом доме, сижу без тебя как в ловушке. Мне неоткуда ждать помощи. Я вырастила двоих детей практически в одиночку, — сказала она и ощутила, как напряжение в ее шее поднялось к голове и сжало виски будто тисками.

— Но ведь ты всегда знала, что такова моя жизнь. У тебя не было на этот счет никаких иллюзий — ты сама так говорила. И ты предоставила мне свободу, поскольку понимала, что я не могу без нее существовать, — возразил он, нахмурившись и качая головой.

— Это я понимаю. Но я не знала, как все будет происходить в действительности. Вначале мы ездили вместе. Это было похоже на волшебный сон. Меня любили, и я любила тебя. Но сейчас… — Ее голос оборвался.

— Сейчас? — печально повторил он.

— Сейчас я больше тебя не люблю. — Она повернулась к нему. Обнаружив, что обида затуманила его лицо, она быстро добавила: — Любовь нужно лелеять, а не оставлять на произвол в забвении, Рамон. Я любила тебя когда-то, но сейчас я больше тебя не понимаю. И я безумно устала от одиночества, а ты оставляешь меня одну на долгие месяцы. И ты всегда будешь так поступать.

— Так что ты предлагаешь?

Она неуверенной походкой подошла к нему и села рядом с ним на кровати.

— Если ты боишься потерять меня, Рамон, то останешься и будешь писать здесь. Тебе придется изменить своим привычкам ради меня. Но ты не пойдешь на это, не правда ли? — Он на какое-то время задумался, но это молчание было красноречивее всяких слов. — Ты любишь меня, Рамон? — задала она прямой вопрос.

Во взгляде его сверкающих каштановых глаз ощущалась безнадежность.

— Да, я люблю тебя, Элен, но… по-своему. Я все еще люблю тебя, но этого недостаточно, чтобы я смог измениться так, как хочется тебе. Если я останусь здесь с тобой и детьми, то высохну, как дерево в пустыне. Разве ты этого не понимаешь? Я не хочу потерять тебя и детей, но я также не в состоянии стать другим, — устало сказал он, качая головой. — Извини, но как только я приехал домой, то тут же подумал о том, когда смогу уехать снова.

После этих слов они оба погрузились в тягостное молчание. Элен, дав волю своим чувствам, всплакнула и ощутила, как спадает напряжение, сдавливавшее ее виски. Рамон сидел и гадал о том, что она собирается предпринять. Он не хотел терять ее, поскольку она была его страховкой. Ему нравилось иметь дом, чтобы было куда возвращаться. Несмотря на то что он нечасто появлялся здесь, тем не менее находиться дома ему было приятно. Он любил своих детей, хотя и не мог привыкнуть к ежедневному рутинному общению с ними. В сущности, он не был семейным мужчиной в полном смысле этого слова.

— Так что мы будем делать дальше? — спросил он после некоторой паузы.

— Я хочу уехать домой, — ответила она, вставая и снова направляясь к окну.

— Ты хочешь сказать — в Англию?

— Да.

— Но это же на другом конце земли, — запротестовал он.

— Почему это тебя беспокоит? Ты постоянно находишься на другом конце земли, и так будет всегда. Какая разница, где будем мы? Ты в любом случае окажешься на другом континенте.

— Но как же дети?

— Они пойдут в школу в Англии. Мы уедем и будем жить в Корнуолле с моими родителями. — Она подошла к нему и опустилась на колени у его ног. — Прошу тебя, Рамон. Позволь мне забрать их домой. Я больше не в силах жить здесь. По крайней мере, такой жизнью, как сейчас. Пойми, что без тебя в этом нет никакого смысла. Я не здешняя, как ты. Я хотела и надеялась ею стать, но сейчас я хочу домой.

— И что ты им скажешь?

— Я скажу им, что мы уезжаем домой. Что ты будешь приезжать и видеться с нами, как обычно. Но только мы будем жить в другой стране. Они еще очень малы и примут это, — убежденно сказала она, испытующе глядя на него. — Пожалуйста, Рамон.

— Ты хочешь развода? — хладнокровно спросил он.

— Нет, — быстро ответила она. — Нет, я этого не хочу.

— Тогда речь идет о раздельном проживании?

— Да.

— А потом что?

— Потом ничего. Я просто хочу уехать, — подытожила Элен и опустила голову.


Предчувствие не обмануло: она уходит от него. Ей нужно его согласие, чтобы увезти детей из этой страны, и он его даст. Как он может отказать ей в этом? Если судить по времени, которое дети проводили с каждым из них, они в гораздо большей степени были ее, чем его. Она абсолютно права в том, что, где бы они ни были, он всегда находился на расстоянии тысяч миль.

— Хорошо, ты можешь забрать детей в Англию, — с горечью согласился он. — Но вначале я хочу отвезти их навестить моих родителей в Качагуа. Хочу подарить им такое семейное Рождество, которое они запомнят навсегда.

— Рамон, — прошептала она, и ее голос охрип от волнения, — ты ведь будешь приезжать к нам, правда? — Она подняла на него глаза, испытывая страх, что из-за разрыва их отношений он больше не захочет принимать участие в жизни их детей.

— Ну, конечно, — ответил он, кивая своей лохматой головой.

— Дети будут ужасно скучать без тебя. Ты не должен предавать их, Рамон. Они очень нуждаются в тебе.

— Я знаю.

— Не наказывай их из-за меня. Это происходит между нами, взрослыми, а они тут ни при чем.

— Я понимаю.

— Феде любит тебя, и Хэл тоже. Я не смогу спокойно жить, если ты бросишь их из-за меня. — Она выпрямилась. — Я не смогу уехать, если ты намерен оставить моих детей без отца. Я готова пожертвовать своим счастьем ради них, — сказала она и всхлипнула.

Рамон был смущен. Он погладил ее светлые волосы.

— Я не предам их, Элен, — заверил он ее.

Она посмотрела на него увлажнившимися глазами:

— Спасибо тебе.

Внезапно его рот прижался к ее рту. Не осознавая своих действий, их тела восстали против холодного отчуждения разума. Они стали срывать свою одежду, как жаждущие животные, почуявшие воду. Элен ощутила жесткую щетину его подбородка и мягкую влажность его губ. За долгие месяцы его отсутствия она могла только мечтать о физической любви с мужчиной. У нее были возможности вступить в близкие отношения с мужчинами, но она их отвергла по той простой причине, что была женой другого, хотя практически лишь номинально. Сейчас же она отдала себя ласкам мужа, хотя и не чувствовала к нему ничего, кроме благодарности. В эти пылкие мгновения интимности они могли обмануться, поверив в то, что их любовь может возродиться. Но Элен осознавала, что само по себе сексуальное наслаждение создавало лишь иллюзию любви, быстро исчезающую бесследно, как мираж. Она закрыла глаза, отсекая унылую реальность, и позволила себе отдаться приятным ощущениям, когда его руки стали нежно касаться округлостей ее тела, будто исследуя их впервые.

Прошло много времени с тех пор, когда они были вместе, и поэтому они почти позабыли свои взаимные телесные ощущения. Элен чувствовала, что уже не может контролировать себя, ее пальцы прошлись по его спине и гладили волосы, рассыпанные по его плечам, как в те счастливые времена, когда их чувствами владела любовь. Она провела языком по его коже, ощущая вкус моря, смешанный с терпким мужским ароматом. Когда его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее лица и он целовал ее, Элен открыла глаза и обнаружила, что его глаза закрыты. Ей оставалось только гадать, о ком он сейчас думает и какие у него были возможности во время его бесконечных путешествий, хотя у нее и не возникло никакого желания узнать об этом. Потом он вошел в нее, разбудив дремлющее долгие месяцы желание, и она уже не думала о других женщинах, которые могли у него быть. Они забыли обо всем, слившись в единого, неистово извивающегося зверя и не обращая внимания на рычащие звуки и страстные стоны, которые резонансом отзывались в глубинах их сплетенных тел. Когда они в изнеможении застыли, а густой запах их потных тел смешался со сладковатым ароматом лаванды и роз, то, глядя в потолок, они думали о том, каким же образом смогли позволить себе унестись в то прошлое, которое уже нельзя было вернуть.

Элен была слишком смущена, чтобы смотреть на него, и застенчиво закутала свое разгоряченное тело в покрывало. После всего, что произошло, это выглядело достаточно нелепо. Она потянулась к ящику прикроватной тумбочки за сигаретой. Нашарив одну, зажгла ее дрожащей рукой и нетерпеливо вдохнула дым. Как странно происходит в жизни, что мы оказываемся так близко, как только возможно для двух людей, и вдруг, спустя всего секунду, лежим рядом, но по сути находимся в тысяче миль друг от друга. Она посмотрела на него, и он тут же повернулся к ней.

— Все было хорошо, — сказал он.

— Да, было хорошо, — ответила она сдавленным голосом.

— Не сожалей об этом, Элен. Нет ничего плохого в телесном удовольствии, даже если ты не ощущаешь ничего, кроме физического желания.

Она глубоко вздохнула.

— Я ни о чем не жалею, — сказала она. На самом деле она не могла сказать определенно, так это или нет. Действительно ли она занималась любовью без любви? Она отогнала эти мысли вместе с сигаретным дымом. Теперь это уже не имело никакого значения, и главное то, что она сможет отправиться домой.

Глава 4

Рамон следил за тем, как его жена одевалась при тусклом освещении спальни. Оба они молчали. Дым сигарет уже заглушил аромат лаванды и садовых цветов, которые Федерика с такой любовью собрала и поставила на туалетном столике в блестящей синей вазе. Разбросанная постель — это все, что осталось от их страсти. Ему оставалось только гадать, сохранилось ли хоть что-то от их любви. Вскоре он услышал нежный голосок Федерики и осознал, что дети и являются физическим воплощением любви, которую они когда-то с радостью дарили друг другу, но тут же содрогнулся от мысли, что может остаться без них.

Тело Элен по-прежнему оставалось крепким, изящным и сохранило ту почти прозрачную бледность, которая так манила его к ней двенадцать лет назад. Сейчас ей тридцать, и она все еще молода и по-своему привлекательна, чтобы остаться в одиночестве без внимания любящего мужчины, который будет о ней заботиться, подумал Рамон. Когда он встретил ее на холодном корнуолльском побережье, она была еще совсем юной и готовой пожертвовать всем ради того, чтобы быть рядом с ним. Они вместе путешествовали по всему миру, объединенные жаждой приключений и ее желанием быть любимой. Так продолжалось до тех пор, пока домашние заботы не разлучили их. Рамон задумчиво смотрел, как она проводила щеткой по своим длинным светлым волосам и закалывала их шпильками в пучок. Ему больше нравилось, когда она носила их распущенными по плечам. Когда-то ее волосы цвета соломы доходили до пояса, и он с наслаждением вплетал в них цветки жасмина. Тогда она была прекрасна, а сейчас выглядит усталой: разочарование обесцветило ее лицо так, что ее бледность, некогда такая привлекательная, теперь утратила свой блеск. Если он не отпустит ее, подумал Рамон, то от ее былой красоты скоро вовсе ничего не останется.

Она заметила в зеркале, что он смотрит на нее, но не улыбнулась, как делала это раньше.

— Когда ты собираешься ехать в Качагуа? — спросила она.

— Завтра. Я позвоню родителям и сообщу, что мы приезжаем.

— Что ты собираешься им сказать?

— Про нас?

— Да.

Он вздохнул и сел на кровати.

— Пока еще не знаю.

— Они будут думать, что я бессердечная особа. Они осудят меня, — сказала она, и ее голос задрожал.

— Нет, этого не будет. Они знают меня лучше, чем ты думаешь.

— Я чувствую себя виноватой, — сказала она и посмотрела на свое отражение.

— Ты просто сделала свой выбор, — бесстрастно возразил Рамон и встал.

Элен хотела, чтобы он попросил ее остаться. В душе она надеялась, что он упадет на колени и пообещает измениться, как это делают другие мужчины. Но Рамон не был похож на других мужчин — он был уникальным в своем роде. Именно эта его особенность в свое время и покорила ее сердце. В то же время он был настолько самодостаточным человеком, что не нуждался в чьем-либо обществе. Ему нужен был только воздух свободы, чтобы дышать полной грудью, зрение, чтобы видеть все те удивительные места, по которым он путешествовал, и ручка, чтобы записывать свои впечатления. Он не нуждался в ее любви, но она отдала ее ему, не требуя взамен ничего, кроме его одобрения. Однако человеческой натуре свойственно всегда требовать больше, чем уже имеется. Завоевав его любовь, она посягнула и на его свободу, от которой он не намерен был отказываться. Задержать его на одном месте было так же трудно, как поймать облако. Ей давно следовало понять, что он никогда не сможет стать другим. Его душой владел весь бескрайний мир, а у нее больше не осталось сил для дальнейшей борьбы. Тем не менее чисто по-женски ей хотелось, чтобы он поборолся за нее. Элен мучил вопрос, мог ли он продолжать любить ее, отказавшись при этом сражаться за свою любовь? Такое равнодушие заставляло ее ощутить собственную ненужность.

Элен вышла в сад, щурясь под яркими лучами солнца, и обнаружила Хэла спящим в тени апельсинового дерева. Федерика каталась на качелях, что-то напевая вполголоса. Сердце Федерики будет разбито, если придется покинуть Вину, но раздельное проживание родителей ранит ее еще сильнее. Элен смотрела, как она раскачивается, наслаждаясь прекрасным днем и ничего не подозревая о предстоящих проблемах. Увидев мать, стоявшую в дверном проеме, она соскочила с качелей, подняла волшебную шкатулку и бросилась к ней.

— Вы с папой уже закончили свой разговор? — спросила она.

— Да, дорогая. Завтра мы отправляемся в Качагуа, — ответила Элен, зная, насколько это обрадует дочь.

Федерика улыбнулась.

— Я рассказала Хэлу историю о принцессе инка, а сейчас он заснул. — Она рассмеялась, оглянувшись на Хэла, который лежал на спине, раскинув руки и ноги в блаженном забытье.

— Хорошо, не будем его будить, — сказала Элен, нежно глядя на сына. Хэл так напоминал своего отца. У него были такие же, как у Рамона, темные волосы и карие глаза, разве что без блеска самодовольства, так раздражающего Элен в последнее время. Федерика была вполне счастлива, находясь в одиночестве, а вот Хэл нуждался в постоянном внимании. Он был частицей Рамона, которого она любила, и был очень привязан к матери.

Федерика бросилась в дом и нашла отца в гостиной — тот говорил по телефону на испанском языке. Она подошла к нему со шкатулкой в руках и уселась на подлокотник, ожидая, когда он закончит, чтобы поболтать с ним. Прислушавшись, она поняла, что он разговаривает с ее бабушкой.

— Скажи Абуэлите про мою шкатулку, — возбужденно сказала она.

— Нет, ты сообщишь ей все сама, — возразил он, вручая ей трубку.

— Абуэлита, папа привез мне шкатулку, которая когда-то принадлежала принцессе инка… да, настоящей принцессе… да, я расскажу тебе завтра… крепко целую тебя, йо тамбиен те куэро, — произнесла она и чмокнула губами телефонную трубку, что так умилило ее отца.

— Ладно, Феде, а чем мы сейчас займемся?

— Я не знаю, — ответила она и улыбнулась, зная, что у отца всегда имеется заготовленный план.

— Давай пойдем в город и купим подарок для твоей бабушки.

— И купим сок, — добавила она.

— Сок и сэндвич с палта, — добавил он, вставая. — Пойди и скажи маме, что мы вернемся к чаю.

* * *

Мариана Кампионе положила телефон и стала звать своего мужа Игнасио, который лежал в гамаке на террасе, оседлав очками свой орлиный нос и опустив панаму на кустистые брови — явное свидетельство того, что он не желает, чтобы его беспокоили.

— Начо, Рамон вернулся и завтра он будет у нас вместе с семьей, — радостно сообщила она. Игнасио никак не отреагировал, не считая того, что перевернул страницу. Мариана, полная и ширококостная женщина с серебристо-седыми волосами и добрым открытым лицом, вышла из дома и направилась к тому месту, где в тени акации расположился ее муж. — Ми амор, ты меня слышишь? Рамон уже дома. Завтра они приедут к нам в гости, — повторила она, и ее щеки порозовели от удовольствия.

— Я слышал тебя, женщина, — произнес он, не отрывая взгляда от своей книги.

— Начо, ты не заслуживаешь своих внуков, — упрекнула она его, улыбаясь и укоризненно качая головой.

— Он исчезает на долгие месяцы, даже не удосужившись написать письмо. Кто так поступает со своей семьей? Я опасаюсь, что Элен в конце концов потеряет свое ангельское терпение. Со мной это случилось уже много лет назад, но я ведь не состою с ним в браке, — резонно заметил он и посмотрел на жену поверх книги, чтобы увидеть ее реакцию.

— Не говори глупостей, — мягко укорила она его. — Элен хорошая жена и мать. Она прекрасно относится к Рамону. Я не хочу сказать, что он поступает правильно, постоянно оставляя ее в одиночестве, но она воспитана в старых английских традициях, и она понимает его. Я очень взволнована тем, что они приезжают. — Ее крупное лицо вновь расплылось в улыбке.

— Как долго они собираются у нас гостить? — спросил супруг, все еще глядя на нее.

— Не знаю. Он не сказал.

— Тем не менее полагаю, что мы должны испытывать чувство благодарности, — саркастически произнес он. — Из наших восьмерых детей реже всего мы видим Рамона, так что его появление — это поистине историческое событие.

— Не следует так явно выражать свое недовольство.

— Ради бога, Мариана, ему уже сорок лет или около того. В этом возрасте пора уже брать на себя ответственность, если не хочешь потерять все, что имеешь. Если его многострадальная жена когда-нибудь уйдет от него, то ему останется пенять только на себя, причем я на сто процентов буду на ее стороне.

Мариана засмеялась и медленно пошла обратно в спасительную прохладу дома. Она уже неоднократно выслушивала его доводы, так что знала их наизусть. Рамон — свободная душа, а Игнасио не понимает его, так же, как и Элен, подумала она, направляясь в кухню, чтобы сообщить своей молодой служанке Эстелле о предстоящем появлении гостей. Он настолько талантлив, что было бы большой ошибкой лишить его свободы действий и таким образом загубить столь великолепную творческую деятельность. Мать с восхищением читала и заново перечитывала все его книги и статьи и испытывала безмерную гордость, когда люди говорили, как им нравятся его произведения. Его очень ценили в Чили, и он, бесспорно, заслужил каждую частицу того уважения, которым пользовался. «Я понимаю, что я его мать и не могу быть до конца объективной, — любила говорить она мужу, — но он действительно замечательно пишет».

Эстелла проснулась после сиесты и готовилась к нарезке овощей для обеда, когда в кухне появилась Мариана. Как и в большинстве зажиточных чилийских хозяйств, кухня являлась частью женской половины дома, вместе с ее спальней и ванной комнатой, и располагалась в задней части дома, скрываясь среди пышных кустов бугенвиллей[2]. Эстелла работала в этом доме недавно. После того как умерла Консуэло, проработавшая у них служанкой в течение двадцати лет, им очень повезло, когда с помощью друзей, у которых был летний дом в соседней деревне Запаллар, они нашли эту милую девушку. Она сразу же понравилась Мариане. Консуэло была слишком старой, чтобы хорошо справляться с уборкой, и чересчур угрюмой, чтобы готовить с вдохновением. Эстелла сразу же с энтузиазмом взялась за работу. Она полировала мебель, подметала и мыла полы, проветривала комнаты с энергией, присущей молодости, и с улыбкой, свидетельствующей о ее дружелюбном характере и желании доставить хозяйке удовольствие. Эстелла была любезна, рассудительна и схватывала все буквально на лету, что было жизненно важно для Игнасио, который отличался раздражительностью и педантизмом.

— Эстелла, завтра к обеду приезжает мой сын Рамон с женой и двумя маленькими детьми. Пожалуйста, позаботься, чтобы для них были приготовлены голубые комнаты для гостей, а также соседние комнаты, поскольку мой сын любит простор.

— Да, сеньора Мариана, — ответила та, стараясь скрыть свое возбуждение. Она очень много слышала о Рамоне Кампионе, много раз видела его портрет в газетах и даже читала некоторые из его статей. Поэтический стиль его описаний взволновал ее сердце, и она мечтала о встрече с ним с того самого момента, как только поняла, кем были ее новые хозяева. Эстелла обожала расхаживать по дому, рассматривая фотографии, расставленные на столах и каминных полках. Рамон был так красив и романтичен со своими длинными черными волосами, пронзительным взглядом карих глаз и четко очерченным ртом, который казался слишком большим для его лица, но в то же время необычайно привлекательным. Во время каждой уборки она проводила достаточно много времени, протирая стекла, предохраняющие от пыли его изображения на многочисленных фотографиях. Сейчас, когда предстояла личная встреча с ним, ей едва удавалось держать себя в руках.

— Надуши белье лавандой, и еще я хочу, чтобы во всех трех спальнях были свежие цветы. Не забудь сделать это, Федерика очень любит природу — она такая милая девочка. Да, и, разумеется, чистые полотенца, свежая питьевая вода и фрукты, — перечислила Мариана, не забыв ни одной детали.

— Как долго они собираются гостить, сеньора Мариана? — спросила Эстелла, стараясь, чтобы ее не выдал предательски дрожащий голос.

Мариана пожала плечами.

— Не знаю, Эстелла. Дней десять, а может, больше. Я собираюсь уговорить их остаться на Новый год, но моего сына очень тяжело удержать на одном месте. Рамон воспринимает каждый новый день только тогда, когда он наступает, и никогда ничего не планирует заранее, — с гордостью сообщила она. — В одно мгновение он здесь, и ты думаешь, что он остается, но внезапно мой сын резко поднимается и уходит, вот так-то. А потом мы месяцами не имеем от него никаких вестей. Но таким его создал Бог, так что я ни о чем не жалею.

— Да, сеньора Мариана, — сказала Эстелла.

— Мои внуки обожают манджар бланко, так что позаботься, чтобы в доме его было вдоволь. Я не хочу их ни в чем разочаровать, — добавила она, прежде чем покинуть комнату.

Эстелла с облегчением вздохнула и сразу же приступила к подготовке комнат. Она пронеслась по детской как торнадо, застилая постели настоящими ирландскими льняными простынями, подметая дощатые полы и вытирая пыль на всех доступных поверхностях. Комнатой для супругов она занялась более тщательно, надушив белье лавандой и открыв ставни для доступа свежего морского воздуха и пения птичек, порхавших среди эвкалиптов. Распахнув дверь в комнату Рамона, она глубоко вздохнула, прежде чем медленно и с нежностью заняться приготовлением его постели, разглаживая своими изящными смуглыми пальцами подушку, чтобы убрать малейшие морщинки. Предавшись мечтам, она представляла себе, как он лежит здесь и смотрит на нее, делая знак присоединиться к нему. Она прилегла на кровать и закрыла глаза, вдыхая терпкий аромат туберозы, которую поставила в вазу на туалетном столике. Эстелла улыбнулась, подумав, что, возможно, завтра его голова будет лежать именно на этом месте, но он никогда не узнает, насколько они были близки.

Как бы то ни было, она надеялась, что он задержится здесь подольше.


Игнасио отложил книгу и выбрался из гамака, борясь с нахлынувшей сонливостью. Вечер был холодным, тени высоких деревьев усугубляли сумерки, а волны, словно полуночные хищники, тихо выползали на берег. Он стоял на террасе, опираясь о поручни, и смотрел на гладкую поверхность моря, сиявшую почти гипнотическим блеском. Солнце стало склоняться к горизонту, и его свет приобрел теплый оранжевый оттенок. Игнасио вдруг охватило тревожное ощущение, а смуглый лоб прорезали морщины озабоченности, когда он попытался понять причины своего беспокойства. Возможно, дело было в обычной меланхолии заката, который навевает подобное настроение, подумал он с надеждой, хотя инстинктивно осознавал, что не все происходит так, как следует.

К нему присоединилась Мариана, принесшая его традиционный вечерний стакан виски, разбавленного водой.

— Вот, — сказала она, вручая ему напиток. — Что-то ты сегодня так притих, — добавила она, улыбаясь.

— Дремота одолела, — ответил он, делая глоток.

— Ты слишком много читаешь.

— Да, это правда.

— Все это чтение может кого угодно уморить, — мягко произнесла она, поглаживая его по спине пухлой рукой.

— Да, — снова согласился он.

— Ничего, завтра тобой займутся Рамон с Элен и их прелестные дети.

— Конечно, — кивнул он без особого энтузиазма.

— Он подарил Феде шкатулку, которая когда-то принадлежала принцессе инка. По крайней мере, так она мне сказала, — произнесла она, наблюдая, как солнце наполняет море жидким золотом.

— Это похоже на один из рассказов Рамона.

— Верно, действительно похоже, — усмехнулась она. — Его неиссякаемое воображение никогда не перестает меня удивлять.

— Ну да — принцесса инка.

— Феде верит в это.

— Конечно, верит, Мариана. Ведь она поклоняется отцу, — сказал он, качая головой, — обожествляет его, а он каждый раз покидает ее, и все это очень грустно.

— О, Начо, перестань. Не в этом ли причина твоего молчания? Я имею в виду стиль жизни Рамона. Но это вовсе не твое дело. Если их это устраивает, значит, не должно беспокоить ни тебя, ни меня.

— А ты уверена, что это их устраивает? — возразил он, пристально посмотрев на нее. — Не думаю, что да. Я своими старыми костями чувствую, что что-то не так.

— Это очень древние кости, Начо. Я удивлена, что они вообще еще способны что-то чувствовать, — засмеялась она.

— Да, это старые кости, женщина, но они такие же чувствительные, как и в былые времена. Не желаешь ли пройтись со мной на берег? — внезапно спросил он, опустошая свой стакан.

Мариана выглядела удивленной.

— Сейчас?

— Ну конечно. Мы, старые люди, должны что-то делать, пока еще способны на это. Завтрашний день всегда может оказаться последним.

— Что за чушь, ми амор, ты иногда несешь? Ну ладно, я схожу с тобой на берег. Мы снимем там обувь и намочим в море ноги, как обычно, держась за руки.

— Мне это очень по душе, — согласился он, снимая панаму и целуя ее в мягкую морщинистую щеку.

— Ты закоренелый романтик, — сказала она и рассмеялась над их шалостями, ведь они были уже слишком стары, чтобы играть в эти игры.

* * *

Укладывая Федерику в постель, Рамон заметил, что шкатулка заняла почетное место на тумбочке возле ее кровати.

— Я испугалась, что, когда я проснусь, шкатулки здесь уже не будет, — внезапно сказала она, и ее гладкое личико исказило выражение тревоги.

— Не беспокойся, Феде, когда ты проснешься, она будет на месте. Обещаю, что, пока ты будешь спать, никто к ней не притронется.

— Это самая замечательная вещь, которая у меня когда-либо была, и я никогда с ней не расстанусь.

— Так и будет, — заверил он ее, целуя в лоб. — А ты не заметила, лаял ли вечером пес сеньоры Бараки?

— Он счастлив и устал, так же, как и я, — сказала она, улыбаясь отцу.

— Наверно, он совсем выдохся.

— Как насчет завтра? Мы сможем погулять с ним перед поездкой в Качагуа?

— Конечно, сможем, — сказал он, касаясь ее щеки кончиками пальцев. — Мы снова возьмем его с собой на берег.

— Мне жаль сеньору Бараку, — призналась она.

— Почему?

— Потому что она такая печальная.

— Это ее выбор, Феде.

— Разве?

— Да. У каждого есть выбор. Люди могут быть счастливы или печальны.

— Но мама говорила, что у сеньоры Бараки умер муж, — возразила она.

— Мама права. Но ее муж умер около десяти лет назад, еще до твоего рождения. Прошло уже так много лет.

— Но Вайчуко же грустил о принцессе всю свою жизнь.

— Да, но он не был обязан это делать. Иногда лучше идти вперед, а не пребывать в прошлом, — сказал он. — Следует учиться у прошлого, но не оставаться в нем на всю жизнь.

— Что должна была выучить из прошлого сеньора Барака? — спросила Федерика, зевая.

— Что ей следует уделять больше времени своей собаке, а не оплакивать давно умершего мужа. Ты согласна? — засмеялся он.

— Да, — ответила Феде и закрыла глаза. Рамон наблюдал за тем, как она погружается в мир принцесс и волшебных бабочек. Ее пушистые длинные ресницы ловили свет из коридора, придавая неземную красоту благородным и искренним чертам ее утонченного лица. Он ощутил, как горло сдавил комок при мысли о том, что придется навсегда оставить ее. И хотя это и не ослабило его намерений, но сделало их выполнение более болезненным. Он наклонился и снова поцеловал ее в лоб, ощутив своими сухими губами шелковистость детской кожи. Вдыхая исходящий от нее аромат мыла и чистый запах волос, он испытал непреодолимое желание обнять свою дочь и защитить ее от жестокой реальности мира, которая могла привести только к разочарованию.

Прежде чем лечь в постель, он тихо прокрался в комнату Хэла, чтобы понаблюдать, как тот спит. Рамон не ощущал особой близости с сыном. Ребенку было всего четыре года, и он едва знал своего отца. Хэл был более привязан к матери, он не нуждался в нем так, как Федерика. Рамон смотрел на сына, который спал, засунув в рот палец и прижимая к себе игрушечного кролика. Малыш выглядел как настоящий ангелочек, уложенный в кровать самим Богом. Его кожа была безукоризненно гладкой, а выражение лица — безмятежным и удовлетворенным. Рамон провел загрубевшей рукой по волосам мальчика. Хэл зашевелился и изменил положение, но не проснулся. Рамон удалился из комнаты так же тихо, как и пришел.


Несмотря на то что ночь была теплой, в постели ощущался холод. Элен спала, свернувшись на боку, на самом краю кровати в стремлении избежать прикосновения к Рамону, который лежал на спине, уставившись в потолок, освещаемый холодным лунным светом. От безумной дневной интерлюдии не осталось и следа, потому что ни один из них этого не хотел. Элен сожалела о случившемся и заливалась краской стыда, вспоминая о минутной слабости. Она чувствовала его присутствие рядом не потому, что он шевелился — Рамон лежал тихо, — а из-за атмосферы, которая была настолько напряженной, что, казалось, между ними находится еще и некто третий. Она боялась пошевелиться или издать звук, поэтому сдерживала дыхание и лежала абсолютно недвижимо. Когда сон наконец одолел их, он был мучительным и поверхностным. Элен снился приезд в Корнуолл, где она никак не могла найти Польперро. Рамон во сне стоял на берегу, а Федерика тонула в море, и он не мог ничего сделать, чтобы ее спасти.

Глава 5

Проснувшись, Федерика расстроилась, увидев, что за окном клубится плотный и серый морской туман, застлавший солнечный свет и заставивший примолкнуть птиц. Было холодно и сыро. Мать всегда говорила ей, что морской туман притягивает к берегу тепло Сантьяго. Когда в столице становилось по-настоящему жарко, Вина скрывалась в дымчатой мгле. Федерика ненавидела туман, который действовал на нее угнетающе. Но через несколько мгновений она уже забыла об угрюмых небесах и положила на колени свою шкатулку с бабочкой. Она открыла ее, стала поворачивать в разные стороны, проводить пальцами по камням, довольная тем, что таинственный свет никуда не исчез и по-прежнему заставляет трепетать радужные крылья бабочки. Мать застала ее погруженной в мечты о магическом мире ее отца, находящемся где-то среди горных вершин Перу.

Элен почти совсем не спала. По крайней мере, она чувствовала себя совершенно разбитой и невыспавшейся. В затылке ощущалась тяжесть, а в висках нарастала пульсирующая боль. Приняв болеутоляющее, она уповала на его быстрый эффект. Она вошла в комнату Федерики, уже одетая в платье и сопровождаемая Хэлом, который тоже был одет и на ходу умудрялся играть со своим новым поездом. Увидев мать, Федерика мгновенно заметила ее бледность и круги вокруг глаз и поинтересовалась, все ли у нее в порядке.

— Все хорошо, спасибо, дорогая, — ответила Элен, пытаясь улыбнуться. Но в ее глазах улыбки не было. Их взгляд был застывшим и равнодушным. Федерика нахмурилась и закрыла крышку шкатулки.

— Ты не очень хорошо выглядишь, мама. Можно я приготовлю тебе завтрак? А где папа? — спросила она, соскакивая с кровати.

— Папа еще спит, так что лучше его не беспокоить. Одевайся, и мы вместе позавтракаем, — предложила Элен, погладив по голове Хэла, который прошел мимо нее, издавая звуки, подобающие поезду. Федерика быстро надела платье и подумала о том, вспомнит ли отец о своем обещании взять ее на берег вместе с Растой. Она надеялась, что он все-таки скоро встанет, а не будет, как обычно, все утро валяться в постели. Федерика легким шагом спустилась по лестнице через холл в кухню. Хэл, разговаривая сам с собой и продолжая пыхтеть, как паровоз, устроился на полу, запуская игрушку по терракотовым плиткам пола под столом и стульями.

Федерика помогала матери накрывать в столовой завтрак. Когда отец появлялся дома, они прекращали питаться в кухне, что было типичной английской привычкой Элен, которую она никогда не забывала, и переходили в столовую, как это принято у чилийцев. Лидия должна была прийти в десять, чтобы убрать в доме и приготовить обед. Рамон редко появлялся в кухне. Он, в отличие от Элен, для которой семейная кухня являлась сердцем дома, вырос в семье, где кухня считалась местом для прислуги.

Рамон проснулся, обнаружив себя в одиночестве в непривычной постели. Ему понадобилось какое-то мгновение, чтобы вспомнить, где он находится, и вновь пережить неприятное ощущение от воспоминаний о том, что, увидев его, жена почувствовала себя несчастной. Он лениво взглянул в окно, где занавеси плясали под напором холодного бриза, дувшего с океана и приносящего с собой сырой морской туман. Вставать совершенно не хотелось. Атмосфера в комнате была душной и давящей. Хотелось закутаться с головой в простыни и представить, что он где-то далеко на облаках, парящих над зоной тумана и страданий, плотной стеной окутавших стены этого дома. Он лежал, ощущая слабость в груди и подавляя в себе импульсивное желание встать, упаковать вещи и уехать.

Внезапно он услышал мягкие шаги дочери. Ощущение слабости превратилось в чувство вины, и он приподнялся в постели.

— Ты уже проснулся, папа? — спросила Федерика. Он увидел ожидание на ее лице и большие голубые глаза, смотревшие на него с надеждой. Она ступала тихо, будто считая, что он еще спит, и боясь его разбудить. Ее медленное приближение напоминало действия пугливой лани, не уверенной в том, что за зверь скрывается в постели — друг или враг. Рамон откинул покрывало, так что она могла ясно видеть, что он не спит. Ее лицо засияло и расплылось в широкой улыбке. — Я приготовила тебе завтрак, папа, — сказала она, и ее щеки засияли гордым румянцем. — А мы сможем пойти на берег, несмотря на туман?

— Мы можем отправиться на берег прямо сейчас, — сказал он, ощущая прилив бодрости при мысли о возможности поскорее выбраться из дома. — Мы возьмем с собой Расту. Ты ведь этого хочешь, не правда ли? А потом поедем в Качагуа.

— Мама сказала, что, когда мы доберемся до Качагуа, уже появится солнце, — доложила она, от нетерпения перескакивая с ноги на ногу.

Пока Рамон находился в ванной, Федерика сновала по комнате, раздвигая шторы и заправляя постель. Она привыкла убирать после матери, но та же процедура для отца доставляла ей больше удовольствия, поскольку в этом заключалась приятная новизна. Рамон терпеливо ел свой завтрак, чтобы доставить удовольствие дочери. Хэл тем временем уже покончил с едой и без особого шума играл в детской. Его интерес к поезду перевесил интерес к отцу, на которого он глядел с подозрением, подсознательно ощущая, как все маленькие дети, напряженную обстановку в доме. Элен сидела за столом, потягивая маленькими глотками черный кофе. Рамон обратил внимание на ее красные глаза и побледневшее лицо. Он вежливо улыбнулся ей, но не дождался ответной улыбки. Только когда появилась Федерика с тарелкой горячих круассанов, она выпрямилась и сделала попытку держаться так, как будто все было в порядке.

После завтрака Рамон взял Федерику за руку и отправился по знакомой дороге, ведущей к берегу, другой рукой удерживая на поводке Расту. Федерику уже не интересовало, солнечной или пасмурной была погода. Она находилась рядом с отцом, и, кроме них двоих, рядом не было никого. Крепко прижимая к груди шкатулку с бабочкой, она наслаждалась его заботой и своей исключительностью, хотя бы и сиюминутной. Они сняли обувь, и на фоне больших загорелых ног вечного бродяги Рамона маленькие розовые ступни Федерики казались еще более миниатюрными и эфемерными. Они спустились к берегу, позволив морю коснуться их пяток и обдать их пенными брызгами. Рамон рассказывал ей чудесные истории о тех местах, где побывал, и о людях, с которыми встречался. Федерика зачарованно слушала его, требуя новых рассказов еще и еще, пока, в конце концов, они не очутились в машине, мчавшейся сквозь туман по дороге на Качагуа.


Когда город остался позади, вокруг развернулись пасторальные сельские пейзажи. Они проезжали мимо ярко раскрашенных домов маленьких деревушек с гофрированными жестяными крышами и темными окнами без стекол. Вдоль дороги выстроились открытые лотки с фруктами, а маленькие лошадки под управлением смуглых до черноты чилийцев, закутанных в пончо, бодро тащили повозки по песчаным проселкам. Тощие собаки в поисках еды вынюхивали иссушенную землю, а грязные ребятишки играли пустыми банками из-под кока-колы. Их блестящие черные глаза с любопытством следили за проносившимся мимо автомобилем. Дорога была пыльной и усеянной большим количеством хаотически разбросанных выбоин и ямок. Через некоторое время они остановились, чтобы немного размяться и напиться воды. Туман понемногу рассеивался, и сквозь его пелену уже проглядывало солнце. Тени стройных акаций сгущались по мере того, как свет позади них стал все больше усиливаться, пробиваясь сквозь туман. Федерика сидела с большим стаканом лимонной газировки, а Рамон жевал эмпанада. Темнокожие чилийские дети кучкой расположились у побелевшей стены хижины, широко раскрытыми глазами наблюдая за Федерикой и Элен и шепча что-то друг другу, прикрывшись ладошками и горя желанием подкрасться к ним и прикоснуться к их светлым ангельским волосам, чтобы понять, из чего те сделаны.

Выбравшись из дома, оба они — и Элен, и Рамон — чувствовали себя гораздо лучше по мере удаления от места, где находился их дом, — места, которое не принесло ничего, кроме несчастья для Элен и разочарования для Рамона. При появлении солнца они даже начали улыбаться друг другу и с удовольствием присоединились к радостной болтовне детей. Напряжение в глазах Элен спало, и легкий румянец вновь вернулся на ее бледные щеки. Рамон втайне надеялся, что, возможно, она изменит свое решение. Пара недель, проведенных в гостях, может оказать на нее благоприятное воздействие.


Мариана и Игнасио завтракали в столовой, поскольку морской туман делал процедуру еды на террасе не слишком приятной. Когда с тостами и кофе на подносе в комнату вошла Эстелла, одетая в свою свежую синюю униформу с тщательно ухоженной блестящей гривой волос цвета воронова крыла, ниспадавшей с плеч, Мариана заметила в ее внешности нечто необычное и сообщила об этом мужу.

— А по мне, так она выглядит как обычно, — возразил он, поднимая глаза над очками, чтобы разглядеть служанку получше. — Как обычно, — повторил он, возвращаясь к большому пазлу, который с увлечением складывал.

Мариана следила за тем, как служанка наливала кофе. В ней определенно что-то изменилось, подумала Мариана. И это что-то касалось ее лица. На нем появилось больше макияжа. Ее щеки порозовели, а глаза сияли, как влажные кристаллы цветного хрусталя. От нее пахло хорошим мылом и розами, а кожа блестела от масла, которое она тщательно в нее втерла.

— Думаю, что у нее появился бойфренд в Качагуа, — сказала она Игнасио, которого совершенно не интересовала частная жизнь прислуги. — Да, у нее есть поклонник, Начо. Но теперь я думаю, кто бы это мог быть? — произнесла она, в задумчивости потирая подбородок. Эстелла почувствовала, что Мариана пристально смотрит на нее, и вспыхнула от смущения. Она нервно улыбнулась хозяйке и быстро удалилась, боясь, что сеньора Мариана может разгадать причину ее необычного преображения и возбуждения.

К полудню цвет неба вновь вернул себе свою величавую синеву, а остатки тумана испарились в яростном жаре декабрьского солнца. Мариана устроилась в тени на террасе, прислушиваясь, не раздастся ли шум приближающегося автомобиля, и продолжала заниматься своей вышивкой. Игнасио был занят написанием писем, уютно устроившись в прохладной тишине дома. Она уже проверила состояние спален и ванных комнат и осталась очень довольна своей новой служанкой, которая в точности выполнила все распоряжения и не забыла ни одной мелочи. Ей нравилось и то, что девушка проявляет инициативу, делая несколько больше, чем ее просили. Мариана окинула взглядом своих мягких серых глаз темную деревянную террасу и горшки с растениями и пальмовыми деревьями, обеспечивавшими защиту от солнца, и заметила, что все они были недавно политы. Она хорошо помнила, что не просила Эстеллу заниматься цветами, а девушка выполнила эту работу по собственной инициативе. Вот это и есть добросовестный подход к своей работе, с удовлетворением отметила Мариана.


Когда автомобиль спустился по песчаной дороге в Качагуа, Федерика опустила стекло и высунула голову из машины. Качагуа была, пожалуй, самой очаровательной из приморских деревень. Каждый из крытых тростником домов был окружен низкой деревянной изгородью, частично скрытой пышными зелеными папоротниками и пальмами. Иногда единственным видимым доказательством наличия дома среди буйства природы оставалась высокая водонапорная башня. Это был настоящий оазис из великолепных деревьев — пальм, акаций и эвкалиптов. Их душистые ароматы смешивались с соленым запахом океана и сладковатой амброй жасмина, над которым кружили трудолюбивые пчелы. Извилистая песчаная дорога проходила сквозь пуэбло вниз к длинному золотому пляжу и синеве раскинувшегося моря. Дом Игнасио и Марианы бесспорно был самым красивым в деревне. Утопающий в зеленой пене густых деревьев, он напоминал огромную хижину на помосте с просторной террасой, нависающей над скалами со стороны моря. Внутри его украшали пестрые ковры ручной работы и ярко-красные диваны. Мариана всегда отличалась безупречным вкусом, а Игнасио ненавидел беспорядок. Он имел обыкновение сметать на пол все с тех поверхностей, которые считал слишком захламленными. У него был вспыльчивый характер, укротить который было под силу только Мариане с ее спокойным, умиротворяющим голосом и мягкими манерами. Она всегда ухитрялась заранее узнать об очередной вспышке, определяя ее приближение по покраснению его ушей.

Машина въехала через открытые ворота во двор, и Рамон нажал на клаксон. Сердце в груди Марианы вздрогнуло, причем в большей степени от неожиданности, чем от удовольствия, поскольку она как-то незаметно для себя увлеклась работой и перестала прислушиваться. Позвав мужа и медленно поднявшись — годы уже не позволяли ей двигаться с таким же проворством, как в молодости, — она направилась к парадному входу, чтобы приветствовать дорогих гостей.


Руки Эстеллы вспотели от волнения. Опершись одной рукой о кухонную раковину, другой она расправляла свою светло-синюю униформу. До нее доносились возбужденные голоса детей и приглушенный смех сеньоры Марианы, когда та обнимала малышей и целовала их радостные мордашки, а затем громкий и скрипучий голос дона Игнасио. Эстелла напрягла слух, чтобы услышать голос Рамона Кампионе, но его заглушало непрерывное щебетание детей. Впрочем, она даже не знала, как он звучит.

Федерика выскочила на террасу, выставив перед собой шкатулку, чтобы похвастаться перед бабушкой. Элен мягко попросила ее не торопиться, поскольку у Абуэлиты будет еще масса времени, чтобы посмотреть ее сокровище позже, после того как она поговорит с папой. Федерика послушно отступила к гамаку, где свернулась в клубочек и следила за разговором родителей с бабушкой и дедушкой. Хэл восседал на коленях Элен, не выпуская из рук поезда, который усердно гонял по столу. Через какое-то время Федерике надоело ждать, и она с замиранием сердца открыла свою волшебную шкатулку, чтобы уже в который раз окунуться в таинственный мир фантазий.

— Как долго вы собираетесь у нас гостить? — без обиняков спросил Игнасио, заметив в глазах сына раздражение. Рамон пожал плечами и уставился на гамак. Федерика уже не прислушивалась к разговору.

— Не знаю, — помедлив, ответил он.

— Вы ведь останетесь у нас на Рождество? — спросила Мариана. — Не собираетесь же вы уехать накануне Рождества, — добавила она, путаясь подобной перспективы.

— Конечно нет, — уверила ее Элен, изображая улыбку.

— Тогда почему бы вам не остаться до Нового года? Не знаю, кто еще приедет, возможно, Фелипе с Марией-Лусией и Рикардо с Антонеллой. Никто меня заранее не предупреждает, все вы появляетесь, когда захотите, — сказала она, делая вид, что выражает недовольство, но при этом радостно улыбаясь. Рамон по старой привычке посмотрел на Элен, хотя искусство молчаливого общения уже давно было ими утеряно вместе с близкими отношениями.

— Это было бы здорово, — ответила Элен, подумав о детях и лишней неделе, которую они смогут провести с отцом. В Англию можно уехать и после Нового года, про себя подумала она. Опытный глаз Марианы заметил их отчужденность, и ее оптимизм несколько приутих. Она посмотрела на мужа, который мог воспринимать ее мысли, даже не глядя на нее.

— Хорошо, — произнес тот и мрачно кивнул.

В тот самый момент, когда напряженное молчание стало тяготить всех присутствующих, на террасе появилась Эстелла с подносом писко соур. Она шла, опустив глаза, боясь споткнуться и выставить себя в невыгодном свете. Рамон поднялся, чтобы помочь ей.

— Осторожно, он тяжелый, — сказал он, принимая поднос.

Она посмотрела на него из-под густых темных ресниц и ответила мягким шоколадным голосом:

— Благодарю вас, дон Рамон.

Он улыбнулся ей, и она ощутила холодок в животе и огонь, вспыхнувший на щеках. Ее лицо было таким гладким, невинным и милым, что у Рамона внезапно возникла потребность изучить его более детально, но он понимал, что за ним наблюдают родители и жена. Он отвел глаза, испытывая искреннее сожаление, повернулся и поставил поднос на стол. Когда он украдкой посмотрел назад, то служанка уже исчезла в глубине дома, оставив после себя едва уловимый шлейф аромата роз.

Рамон наливал традиционный чилийский напиток из лимонов и писко и раздавал бокалы присутствующим. Усевшись на место, он обнаружил, что служанка появилась снова с двумя чашками апельсинового сока для детей.

— Эстелла недавно работает у меня, — сообщила Мариана. — Она просто чудо. А ты помнишь Консуэло? — спросила она. Рамон рассеянно кивнул, краем глаза наблюдая за молодой женщиной, быстрым шагом пересекавшей террасу. — Да, добрая старая Консуэло умерла прошлым летом. Оставшись без помощницы, я чуть не сошла с ума, правда, Начо? Я просто не знала, за что хвататься.

— И как же вы нашли ее? — спросила Элен, радуясь тому, что разговор снова оживился.

— Это Мендозы, у которых летний дом в Запалларе, разыскали ее для нас. Она — племянница их служанки Эсперансы. Той, у которой косоглазие, — уточнила она и затем, поразмыслив, добавила: — Бедная старая Эсперанса.

— Значит, вы довольны Эстеллой? — спросила Элен, отводя волосы со лба сына и нежно целуя его в лобик.

— Очень. Она превосходно справляется с любой работой, очень трудолюбива, и с ней у нас вообще никаких проблем.

— Совсем не так, как у нашей Лидии, — засмеялась Элен. — У нее вечно что-то не так: болит то спереди, то сзади, то ноги, то лодыжки, которые распухают от жары. Она едва справляется с уборкой. Всем приходится заниматься нашей Федерике.

— Не может этого быть! — испуганно воскликнул Игнасио.

— Но ей это нравится, — быстро уточнила Элен.

— Похоже, что так, — подтвердил Рамон, чтобы защитить жену. — Элен хорошая мать, папа, — добавил он, посмотрев на супругу в надежде заработать улыбку, но она продолжала сидеть, поджав губы, будто и не слышала его.

— Конечно, так и есть, — сказала Мариана. — Феде, подойди ко мне и покажи мне свою драгоценную шкатулку, — позвала она внучку, которая выкатилась из гамака и быстро подскочила к ней.

— Я тоже хочу на нее взглянуть, — сообщил Игнасио, посадив девочку к себе на колени.

Федерика поставила шкатулку на стол.

— Когда-то она принадлежала принцессе инка, — авторитетно заявила она и, сделав паузу для создания нужного эффекта, медленно подняла крышку. К ее удовольствию, дедушка, затаив дыхание, поднес шкатулку к себе поближе, чтобы хорошенько разглядеть.

— Пор Диос, Рамон, где ты раздобыл такое сокровище? Должно быть, она стоит целого состояния.

— Мне подарили ее в Перу, — ответил он. Федерика затрепетала от гордости.

— В Перу, да? — удивился он и провел пальцами по камням.

— Это волшебная шкатулка, Абуэлито, — доложила Федерика.

— Я это вижу, — подтвердил Игнасио. — Эй, женщина, посмотри-ка на эту прелесть. Это нечто удивительное. — Он по столу пододвинул шкатулку к Мариане.

Элен в этот момент ощутила свою вину за то, что раньше не уделила дочери должного внимания.

— Дорогая, она просто чудо, — восхищенно произнесла она, чтобы как-то наверстать упущенное.

— Если вы будете перемещать шкатулку, то крылья тоже начнут двигаться. Посмотрите! — воскликнула Федерика, забирая шкатулку, и, подняв повыше, стала поворачивать ее из стороны в сторону. Все уставились на нее в изумлении.

— Моя дорогая, ты абсолютно права, — сказала Мариана, качая головой и не веря своим глазам. — Я в жизни ничего подобного не видела.

— Папа, а можно я расскажу им эту историю?

Рамон кивнул, и Федерика, большие голубые глаза которой сияли от возбуждения, начала излагать им легенду о шкатулке с бабочкой, а все затаив дыхание слушали ее рассказ.

Незаметно притаившись за дверьми, Эстелла наблюдала за красивым и мужественным лицом Рамона, нежно улыбавшегося дочери. В жизни он был еще более красив, чем на фотографиях, и обладал харизмой, которая с момента его появления заполнила весь дом и совершенно ошеломила Эстеллу. Она завороженно смотрела на Рамона, не в силах двинуться с места, и ее разум погрузился в сладостный мир фантазий.


После позднего обеда, когда дети отправились спать, Игнасио и Рамон, прихватив свои напитки, спустились к морю и стали неспешно прогуливаться по самой кромке берега, позволяя ступням утопать в прохладной пене вечернего прибоя, точно так же, как это делал прошлой ночью Игнасио вместе с женой. Небо было на удивление синим и трепетным, а море заливал фосфоресцирующий свет луны, картинно повисшей прямо над ними. Вначале разговор крутился вокруг мелочей, касающихся последней книги Рамона и его недавних приключений в последней поездке. Наконец отец опустошил свой стакан и встал перед Рамоном.

— Что происходит, сынок? — задал он прямой вопрос.

Рамон какое-то мгновение молчал. Он действительно не мог дать точный ответ.

— Она уходит от меня, папа, — сказал он.

Игнасио остановился.

— Она уходит от тебя? — повторил он скептически.

— Да.

— Почему?

— Она меня больше не любит.

— Что за вздор ты несешь! — рявкнул Игнасио. — Ей просто катастрофически не хватает внимания, — это видно любому дураку. Но что еще? — потребовал он объяснений.

Рамон водил ногой по песку, сгребая его в небольшие кучки.

— Я редко бываю дома.

— Это очевидно.

— Она хочет, чтобы я изменился.

— Так в чем дело?

— Я не могу.

— Ты слишком эгоистичен.

— Да. Я слишком эгоистичен.

— А как же твои дети? — с болью в голосе спросил Игнасио. — Ты любишь их, разве нет?

— Да, люблю, но…

— Но! Не должно быть никаких «но», когда дело касается детей, сын. Они нуждаются в тебе.

— Я знаю. Но я не могу быть таким, как они хотят.

— Почему нет?

— Потому, что я не семейный человек, папа. Я не создан для этого. Уже в ту минуту, когда я переступаю порог дома после длительного отсутствия, у меня возникает желание снова уехать. Дома меня постоянно преследует нечто вроде клаустрофобии. Я не могу жить без движения, и мне нужна свобода. Я не могу оставаться привязанным к одному месту. — Он закашлялся.

— Рамон, бога ради, будь взрослым, — раздраженно произнес Игнасио.

Рамон замер. Он снова ощутил себя маленьким мальчиком, которого распекает отец. Они застыли в молчании, уставившись друг на друга в тусклом свете сумерек. Наконец они снова медленно зашагали по берегу к дому, каждый наедине со своими мыслями. Говорить больше было не о чем. Рамон не в состоянии был объяснить свою потребность в длительных путешествиях, а Игнасио понимал, что сын не желает воспринимать его советы.


Элен вздохнула с облегчением, когда Рамон сообщил, что будет спать в другой комнате, и даже улыбнулась ему в знак благодарности. Он ничего не сообщил ей о своем разговоре с отцом. Жена перестала быть его союзником. Они превратились в случайных попутчиков — вежливых, отстраненных и недоверчивых.

Рамон забрался в постель. Вдыхая приятный запах лаванды и туберозы, он внезапно подумал об Эстелле. О ее руках, застеливших постель и поставивших цветы в вазу. Ему уже не было смысла подавлять свои желания, как в былые дни, еще до того, как адюльтер превратился в стиль его жизни. В те далекие счастливые дни он не желал никого, кроме своей жены. Тогда он верил, что она любит его так, как не смог бы никто другой. Он закрывал глаза и все же оставался с ней. Позже он закрывал глаза, чтобы быть с кем-нибудь другим, безразлично с кем именно. Сейчас он закрыл глаза и думал об Эстелле, ее нежном лице, одновременно испуганном и бесстыдно-манящем. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что ее трепещущие губы жаждали поцелуев, а блестящая кожа не могла скрыть желание, которое подобно пламени освещало ее изнутри. Он гадал о том, где находится ее спальня и сильно ли она удивится, увидев его стоящим на пороге ее комнаты. Он уже готов был выбраться из постели, чтобы разыскать ее, но затем умерил пыл, понимая безрассудство своего порыва. Все обстояло прекрасно во время путешествий, когда он оказывался наедине со своими секретами. Но здесь, в доме его родителей он не мог позволить себе подобную вольность. Вздохнув, он повернулся на спину. Холодный бриз проникал сквозь ставни, но он ощущал жар и беспокойство: его чресла переполняло желание.

Через некоторое время Рамон совершил абсолютно безумный поступок. Поднявшись, он направился к берегу. В серебристом свете луны он сбросил с себя полотенце и голым бросился в море. Холодная вода оглушила его, заставив задыхаться. Он плыл до тех пор, пока его тело не остыло настолько, что он уже не ощущал никакого желания. В могущественном величии этой бескрайней водной постели он уже не мог думать ни о чем. Его разум оцепенел, а сердце остыло и стало бесчувственным. Когда он наконец оглянулся, то увидел, что его отнесло от берега гораздо дальше, чем он предполагал. Яростными гребками он поплыл обратно, а в голове стали лихорадочно всплывать многочисленные рассказы, услышанные им еще ребенком, о людях, унесенных в море и утонувших в бездонной пучине. Когда он снова смог встать на ноги, его бешено стучавшее сердце успокоилось, и он побрел к берегу, испытывая радостное ощущение от того, что остался жив.

Эстелла стояла на террасе и с тревогой следила за берегом, пытаясь разглядеть дона Рамона, который исчез в море. Зная, что он спит под той же крышей, что и она, Эстелла была не в состоянии заснуть. Ее тело дрожало от желания, которое она едва могла контролировать. Поэтому она и вышла на террасу, чтобы подышать воздухом и прояснить голову. Именно тогда она и увидела, как он появился на песке, сбросил полотенце и в обнаженном виде нырнул в воду. Ей пришлось ухватиться за балкон, чтобы не броситься вслед за ним и не открыть ему свои чувства. Но время шло, а он заплыл так далеко и не возвращался. Она знала о людях, которые утонули в этих холодных водах, и ее сковал страх при мысли, что и он может попасть в число этих несчастных.

К ее величайшему облегчению, спустя достаточно большой промежуток времени из воды появилась темная фигура. Он был жив, и она снова могла дышать нормально. Укрывшись в темноте, она наблюдала за тем, как он поднял полотенце и наскоро вытерся. Затем он направился к дому, небрежно набросив полотенце на плечи. Когда он приблизился, Эстелла отступила к стене. Ей ничего не оставалось, как только наблюдать, как он проходит мимо, равнодушный к ее любопытным глазам, лихорадочно обшаривавшим его обнаженное тело. Когда он ушел, служанка обессиленно опустилась на деревянный пол и прижала руки к лицу. Наверное, она сошла с ума. Что бы он подумал, если бы заметил ее здесь?

Когда Рамон снова устроился под простынями, то ощутил одновременно холод и успокоение. Закрыв глаза, он прислушался к уже ставшему размеренным ритму своего сердца. Его дыхание замедлилось, и он погрузился в сон.

Эстелла ретировалась в свою комнату в еще более возбужденном состоянии, чем раньше, где долго лежала без сна, одолеваемая самыми безумными фантазиями, главным героем и активным участником которых был несравненный дон Рамон.

Глава 6

На следующее утро Рамон проснулся от гомона детей, игравших на воздухе. Он лежал, лениво уставившись на ставни и тонкие стрелы света, проникшие сквозь зазоры в панелях. Он вновь подумал об Эстелле, и эта мысль заставила его с энтузиазмом выскочить из постели и распахнуть окно. С террасы доносился возбужденный голос Эстеллы и спокойная снисходительная речь его матери. Он натянул на себя шорты и рубашку и с босыми ногами вышел в залитый солнцем коридор. Заметив, что большая часть семьи сосредоточилась вне дома, он направился в кухню, надеясь застать служанку там. Однако ему пришлось испытать разочарование: кухня оказалась пуста. Правда, Эстела уже побывала здесь, поскольку на столе лежал хлеб, а овощи кучками были разложены на рабочей доске. Он ощутил знакомый аромат роз, смешанный с чем-то, что было свойственно только ей. Подобно зверю, выслеживающему добычу, он нюхал воздух, раздувая ноздри. Он ждал, но она не появилась. Разочарованный, он прошел в гостиную, сопровождаемый ее запахом, который стал усиливаться, что свидетельствовало о ее приближении. Его сердце забилось сильнее, подстегиваемое возбуждением охоты.

— Буэнос диас, сеньор Рамон, — раздался голос позади него. Он повернулся и обнаружил ее наклонившейся, чтобы сменить пластинку. Скользнув взглядом по ее обнажившемуся бедру и плавной линии лодыжки, он испытал непреодолимое желание подойти и прикоснуться к ней.

— Буэнос диас, Эстелла, — ответил он и обнаружил, что при упоминании ее имени щеки девушки залились густым румянцем. Он улыбался ей до тех пор, пока давление его взгляда не заставило ее отвернуться. Дрожащей рукой она поставила иглу на вращающуюся пластинку граммофона. Комнату заполнил голос Кэта Стивенса. — Ты танцуешь, Эстелла? — игриво спросил он. Она стояла и ошеломленно смотрела на него.

— Нет, сеньор, — наконец вымолвила служанка, нервно моргая длинными ресницами.

— А вот я люблю танцевать, — сообщил он, покачиваясь в такт музыке и той легкости на сердце, которая заставляла его двигаться. Эстелла улыбнулась. Когда она улыбается, ее круглое лицо словно оживает, подумал он. Ее зубы казались особенно белоснежно-жемчужными и блестящими на фоне молочно-шоколадного цвета кожи. Шелковистые черные волосы были гладко зачесаны назад и заплетены в тугую широкую косу, свисавшую почти до пояса. Нетвердой рукой она убрала крошечный завиток, выбившийся из-за маленького ушка. Рамон следил за каждым ее движением. Она ощутила на себе его пристальный взгляд и вот уже в который раз густо покраснела. — Тебе здесь нравится? — спросил он, пытаясь вовлечь ее в разговор.

— Да, дон Рамон.

— Мама говорила, что ты очень хорошо работаешь.

— Благодарю вас, — сказала она и снова улыбнулась.

Внезапно он почувствовал, что обезоружен очарованием ее улыбчивого лица.

— Ты выглядишь просто превосходно, когда улыбаешься, — неожиданно произнес он. Она интуитивно почувствовала в его словах желание и нервно пожала плечами, поскольку знала, что не сможет скрыть собственных чувств.

— Грасиас, дон Рамон, — хрипло выдавила она из себя, опуская свои лихорадочно блестевшие глаза.

— Это ты разбросала лаванду и поставила цветы в моей комнате?

— Да, сеньор, — ответила она, едва дыша, загипнотизированная его обаятельной напористостью. Он был настолько близко, что она чувствовала его запах.

— Они очень милые. Спасибо тебе. — Он смотрел на нее, размышляя, уйти ему сейчас или остаться, отчетливо понимая, что ей пора возвращаться в кухню, но она не в силах заставить себя это сделать. Эстелла судорожно провела языком по своим пересохшим губам. Он подошел еще ближе. Она затаила дыхание и удивленными глазами смотрела, как он внимательно изучает ее лицо.

— Ты находишь меня привлекательным, разве не так? — тихо сказал он, ощущая сквозь хлопок униформы запах ее пота.

— Я нахожу вас привлекательным, дон Рамон, — прошептала она и сглотнула слюну.

— Я хочу поцеловать тебя, Эстелла. Я очень хочу тебя поцеловать, — произнес он, приближаясь к ней почти вплотную. Шум прибоя почти перекрыл голоса, доносившиеся с террасы. Остались только они с Эстеллой и меланхолическая мелодия пластинки Кэта Стивенса, который пел: «О бэби, бэби, этот мир такой безумный».


— Папа, а скоро мы пойдем на берег? — спросила Федерика, вбегая в гостиную и довольная тем, что отец уже проснулся и оделся. Рамон застыл на месте, а Эстелла с грациозностью пантеры развернулась и нырнула в спасительную прохладу кухни, где наклонилась над столом и уставилась в свою поваренную книгу. Ее сердце бешено колотилось, как крылья испуганной птицы, а ноги дрожали до такой степени, что ей пришлось облокотиться на стол. Она ощущала, как пот стекает по ее спине и между грудями. Служанку возбуждало осознание того, что хозяин тоже ее хочет, но одновременно сковывал страх, потому что она отдавала себе отчет, что не должна спать с женатым мужчиной, жена и дети которого находятся в том же доме. Она понимала, что из-за своей необузданной страсти может потерять работу, как понимала и то, что с его стороны это всего лишь легкое увлечение, спортивный интерес, который подталкивает его заняться с ней любовью, а затем оставить ее и вернуться в супружескую постель. Тем не менее Эстеллу это совершенно не смущало. Одну ночь, Господи, дай мне только одну ночь, и я больше никогда не буду вести себя недостойно. Она уже ничего не могла с собой поделать и была не в силах сопротивляться своему безумному желанию. Склонившись над столом, она стала яростно резать овощи, чтобы успокоить разгулявшиеся нервы.

Рамон нерешительно последовал за дочерью на террасу и присел у стола, радуясь возможности скрыть возбуждение, от которого трещали его шорты. Он налил себе кофе и намазал маслом кусок хлеба. Элен сидела на другом конце террасы с его матерью и Хэлом. Она выглядела более счастливой и спокойной, но Рамона это уже совершенно не интересовало. Он мог сейчас думать только об Эстелле и о том, каким образом следует все организовать, чтобы заняться с ней любовью.

Федерика сидела возле него на стуле, нетерпеливо болтая ногами в воздухе. Она положила шкатулку на стол перед собой и постоянно открывала, закрывала, поворачивала и наклоняла ее, но Рамон был слишком погружен в свои мысли, чтобы уделить ей должное внимание.

— Доброе утро, сын, — сказал Игнасио, появляясь в своей неизменной панаме, просторных брюках цвета слоновой кости и небесно-голубой рубашке с короткими рукавами. — Я думаю, что сегодня мы можем отправиться в Запаллар и пообедать там, а потом съездить в Папудо. Я знаю здесь кое-кого, кто хочет покататься на пони, — добавил он и хмыкнул, когда Федерика соскочила со стула и бросилась к нему.

— Да, пожалуйста, — восторженно завизжала она, обхватывая его руками. Игнасио снял панаму, чтобы проветрить голову, и пригладил седые волосы. Было жарко, и воздух наполнился густым ароматом эвкалиптовых деревьев.

— Это отличная идея, Начо, — согласилась Мариана. — Детям очень понравится эта поездка. Ты любишь мороженое, Хэл? — спросила она Хэла, копошившегося в ящике с игрушками, который Мариана всегда держала в доме для внуков. Хэл кивнул и снова погрузился в свою игру.

— Я собирался сходить с Феде на берег, — сообщил Рамон, в планы которого вовсе не входила поездка на обед в Запаллар. Он намеревался не далее как сегодня днем заняться любовью с Эстеллой.

— Я пойду с вами, Рамон, — заявила Мариана. — Мне нужно размяться. Ты не возражаешь, Элен? — спросила она.

— Конечно, а я побуду с Хэлом, — кивнула Элен и улыбнулась. Она надеялась, что Рамон сам сообщит своим родителям об их намерениях, поскольку не была уверена, что найдет в себе храбрость сделать это сама. Она проследила взглядом, как мать с сыном вошли в дом. Ей удалось хорошо выспаться и проснуться в хорошем настроении. Дом Марианы и Игнасио был безмятежным, прохладным и бесконечно далеким от того напряжения, которое, казалось, навсегда поселилось в стенах их жилища в Вине. Здесь она ощутила свободу. Им предоставили отдельные комнаты, и у нее появилось собственное пространство. В присутствии родителей Рамон уже не казался таким огромным и подавляющим, как наедине с ней. Она прилегла в кресле и задумалась о Польперро.

Рамон и Мариана прогуливались вдоль берега, а Федерика задорно бегала и скакала, играя в пятнашки с волнами, лизавшими песок. Для появления любителей позагорать, обычно заполнявших берег своими телами, щедро смазанными маслом для загара, было еще рано, так что пляж был в их полном распоряжении.

— Я так рада, что вы приехали, Рамон, — сказала Мариана. Она сняла сандалии, и ее босые ухоженные ноги с красным лаком педикюра при ходьбе погружались в песок. — Мы очень скучали, пока тебя не было, хотя я знаю твою натуру вечного странника и понимаю тебя, — грустно сказала она, — так что я ни о чем не жалею, ведь ты приносишь нам столько радости.

— Мама, — сказал он, взяв ее за руку. — Ты тоже приносишь мне радость. Но я не знаю, почему я долго не могу оставаться на одном месте. Что-то, что находится внутри меня, сигнализирует о том, что пора в путь.

— Я знаю. Это твоя творческая душа, ми амор, — сказала она, будто это поясняло и извиняло все на свете.

— Я хотел бы жениться на женщине, похожей на тебя, — вздохнул он.

— Элен понимает тебя в большей степени, чем ты думаешь. Хорошо, что вы решили погостить вместе. Вчера она была очень напряженной и усталой, но сегодня краска снова вернулась на ее щеки, и она выглядит вполне счастливой.

— Разве? — спросил он, поскольку почти не смотрел на нее.

— Да, конечно. Видишь ли, каждый раз, когда ты возвращаешься, ей нужно немного времени, чтобы снова привыкнуть к тебе. Ты должен быть терпеливым и не ждать слишком многого.

— Да, — согласился он, довольный, что отец не поделился с ней информацией об их разговоре. Он знал, что сам должен сообщить ей правду. Элен уходит от него, уезжает из Чили, чтобы начать новую жизнь на другом берегу. Когда мать узнает, что не сможет видеть, как растут ее внуки, это разобьет ее сердце. Понимая это, он никак не мог решиться начать разговор. Она ведь так радовалась, глядя на них. Так что момент был совершенно неподходящим, и он только молча улыбнулся ей.

— Мама, ты не возражаешь, если я не поеду со всеми вами в Запаллар? Я очень устал, и мне действительно нужно немного побыть одному. Ты понимаешь это лучше, чем кто-либо другой. Мне требуется немного побыть в тишине без детей, — сказал он осторожно, зная из многолетней практики, как обвести мать вокруг пальца.

Мариане удалось скрыть свое разочарование.

— Ладно, если ты у нас пробудешь еще достаточно долго, я дам тебе передышку, — сказала она и лукаво засмеялась.

— Четыре недели, — сказал он.

— Разве до Нового года еще столько времени? — изумленно спросила она. — Нет, должно быть меньше, ми амор, ведь уже наступил декабрь.

— Хорошо, тогда, может, немного меньше.

— Что вы подарите детям на Рождество?

— Не знаю, — честно ответил он. Они с Элен были настолько озабочены собственными проблемами, что совершенно забыли о Рождестве.

— Ты привез Феде эту потрясающую шкатулку. Думаю, что она так счастлива, что больше ничего и не ожидает, — сказала Мариана, припоминая невиданную красоту этого необычного предмета.

— Элен накупила им кучу подарков. В этом отношении они уж никак не обделены, — усмехнулся он.

— Какие они счастливые с такими родителями. У нас будет прекрасное Рождество, вот увидишь, — уверила она сына, сжимая его руку.


Федерика была разочарована тем, что отец не составит им компанию при поездке в Запаллар, и с трудом сдерживала слезы. Элен испытывала сложную гамму чувств. С одной стороны, она ощущала облегчение, предвкушая на некоторое время освобождение от его давящего присутствия, но, с другой стороны, она привыкла к нему как беспечная муха к голове быка. Она испытывала потребность находиться возле него, хотя бы для того, чтобы провоцировать его реакцию на свое присутствие. Игнасио сухо прокомментировал ситуацию в том смысле, что у Рамона в течение последних трех месяцев уже было достаточно времени, чтобы побыть одному. Однако после их ночной беседы отец понял, что тайм-аут нужен сыну вовсе не для пребывания в одиночестве, а чтобы освободиться от жены, и это его беспокоило. Он еще не потерял надежду на то, что в один прекрасный день они проснутся и поймут, что их брак достоин того, чтобы его спасти.

Рамон проследил за удаляющимся по песчаной дороге автомобилем и помахал Федерике, которая прижалась к автомобильному стеклу своей светло-персиковой щечкой и тоже махала ему рукой.

Было очень жарко. Полуденное солнце обрушилось на землю со всей своей пылающей силой. Смахнув пот со лба рукавом, он возвратился в дом и сразу же направился в кухню в поисках Эстеллы, но там ее не застал. Он поспешно проследовал на террасу, но и там ее не было. Сердце бешено стучало в его груди в предвкушении встречи, а глаза раздраженно обшаривали гостиную. Он не хотел терять время. Наконец он пошел по коридору к своей комнате. До его ушей донесся хруст белья и звуки ее голоса, радостно напевавшего какую-то песенку.

Когда он появился в дверях своей комнаты, Эстелла испуганно отскочила. Никто не предупредил ее, что дон Рамон не поехал со своей семьей в Запаллар. Она с тревогой смотрела на него, моргая в нерешительности.

— Дон Рамон, вы меня испугали, — произнесла служанка едва слышным голосом. Она положила руку себе на шею, будто пытаясь освободиться от невидимого хомута.

— Прошу прощения, я вовсе не собирался подкрасться незамеченным. Я вообще не знал, что ты здесь, — соврал он.

— Я могу заняться вашей комнатой позже, — предложила она, бросая простыню и обходя кровать с намерением удалиться.

— Да, ты можешь сделать это позже, — согласился он, останавливая ее и хватая за руку. Она задохнулась от волнения. Затем он положил обе руки на ее плечи и прижал к стене. Ее груди ритмично вздымались в ожидании. Он заметил каплю пота, выступившую в ложбинке между ними. Рамон положил на это место палец и затем поднял его.

— Ты нервничаешь? — спросил он. Его темные глаза изучали ее озабоченное лицо.

— Вы женаты, — испуганно сказала она.

— Только номинально, Эстелла. Только номинально, — возразил он извиняющимся тоном. Потом он мягко прижался губами к ее губам. Она нервно сглотнула и закрыла глаза. Он поцеловал влажную кожу ее шеи и провел языком в направлении уха. Вкус был солоноватый, а пахло розами. Его руки нашли подол ее униформы и забрались под него, а пальцы умело исследовали мягкие линии бедер. Эстелла затаила дыхание. Ошеломленная силой его харизмы, она ощутила, что ее тело обмякло и отдалось во власть воле, которая во много раз превосходила ее собственную. Ее мечты стали осуществляться, и она была твердо намерена получить свою порцию наслаждения, поскольку завтра это будет уже невозможно. Ощущение его щетины на своей шее на мгновение отвлекло ее внимание, и, когда его рот впился в ее губы, она почувствовала, что требовательные пальцы Рамона уже теребят ее трусики и ласкают нежную кожу внутренней поверхности бедер. Когда его язык начал исследовать ее рот, она окончательно потеряла голову. Его пальцы уже приспустили ее трусики и добрались до сердцевины ее желания. Они стояли, прижимаясь к стене и тяжело дыша в унисон, а их разгоряченные тела утопали в поту. Его пальцы нащупали бархат ее самых нежных мест, и он наслаждался, наблюдая, как ее ресницы взметнулись, словно крылья бабочки, когда она отдала себя его ласкам.

Он положил ее на кровать и снял одежду через голову, обнажив гладкую смуглую кожу и роскошные груди. Он уже представлял ее тело в своих безумных мечтаниях, и действительность не разочаровала его. Он осторожно снял с нее нижнее белье и одобрительно окинул взглядом ценителя женской красоты ее обнаженное тело. Она открыла глаза и посмотрела на него, оцепенев от удовольствия. Ее веки отяжелели и наполовину закрылись. Эстелла больше не ощущала нерешительности или стыда и лежала, распутно ожидая, когда он начнет делать с ней все, что захочет. Он освободился от рубашки и шортов и стоял теперь перед ней, демонстрируя все великолепие своего нагого тела, а она позволила своему восхищенному взгляду задержаться на нем. Ее лицо горело огнем, а губы стали малиновыми от его поцелуев. Она была прекрасна, и эта красота освободила его от невзгод разрушающегося брака, поглотила и заставила обо всем забыть.


Потом они в истоме лежали на смятой постели, освещенные мерцающим солнечным светом, который пробирался сквозь ставни, закрытые Эстеллой, чтобы сохранить в комнате прохладу. Рамон наслаждался ощущением приятной опустошенности в своих чреслах и чувствовал, как успокаивается ритм его сердца. Он посмотрел на ее разгоряченное лицо и длинные волосы цвета черного дерева, рассыпавшиеся по его груди. Она заметила, что он смотрит на нее, и удовлетворенно улыбнулась. Он гладил ее обнаженную спину, и его пальцы отстраненно пробегали по ее позвонкам. С большинством женщин, которых он имел, у него возникало желание расстаться сразу же после того, как он получал свое, но с Эстеллой все было иначе. У него появилось незнакомое доселе теплое чувство и потребность оставаться с ней.

— Мне очень хорошо с тобой, — произнес он наконец.

Эстелла была опьянена любовью.

— Благодарю вас, дон Рамон, — ответила она, мечтая о том, чтобы этот полдень не кончался никогда. Она слышала, как в его широкой груди бьется сердце, и ощущала его волосы на своем лице. Ей тоже было с ним приятно и тепло. Она хотела сказать ему об этом, но, несмотря на физическую близость, понимала, что между их положением в этом мире лежит целый океан, а потому остереглась высказывать свои чувства вслух.


Федерика каталась по берегу на маленьком пони. Элен даже разрешила ей управлять лошадкой самостоятельно, в то время как сама она вела пони Хэла, удерживая его за уздечку. Папудо оказалась прелестной рыбацкой деревушкой, приютившейся у подножия подернутых дымкой тумана синих гор. Мариана купила детям мороженое, а Игнасио устроился в тени эвкалиптов, попивая кофе, и охранял драгоценную шкатулку Федерики, одновременно раскладывая пасьянс. Элен с удовольствием наслаждалась ланчем в Запалларе, дети очаровали их всех своей беззаботной болтовней и смехом, поэтому она уже почти не вспоминала о Рамоне.

В отличие от матери Федерика не переставала думать об отце. Она скучала без него. Ей было необходимо, чтобы он оценил ее езду верхом. Еще она вспомнила, как однажды он построил ей необычайно красивый замок на песке, украсив его белыми лепестками цветов и ракушками. Когда они снова забрались в машину, чтобы отправиться домой, она почувствовала, как ее душа парит от одной мысли, что скоро она увидит его снова.


Рамон занимался любовью с Эстеллой во второй раз. Она была лакомым деликатесом, в котором оставались еще не изученные им подробности. Удовлетворив свое вожделение и любопытство, он потащил ее, смеющуюся и протестующую, в душ, где они не спеша позволили воде смыть все следы их адюльтера. Только вытершись насухо полотенцем, он взглянул на часы. Наступило уже позднее послеобеденное время, и экскурсанты могли вернуться в любую минуту. Он сказал Эстелле, чтобы она сменила свою униформу, которая помялась и была покрыта пятнами пота. Она ужаснулась, когда увидела, в каком состоянии находится комната, и подумала о невыполненной работе, которая могла ее выдать. Рамон тем временем неспешно побрел на террасу, где уселся на солнце, взял книгу отца и приступил к чтению с абсолютно довольным выражением на лице, которое смягчило его резкие черты.

Эстелла помчалась в свою комнату, где наскоро заплела волосы в косу, сменила униформу и сбрызнула кожу одеколоном. Затем она без промедления приступила к уборке комнат. У нее не оставалось времени на то, чтобы обращать внимание на прелесть погожего дня и предаваться расслаблению после занятий любовью. Когда она услышала голоса детей у дверей в холл, то ощутила легкий приступ удушья, поскольку знала, что они захотят чая, а она не успела еще ничего приготовить.


— Папа, я сама ездила на пони! — закричала Федерика, бросаясь к отцу. Он был в благодушном настроении и усадил ее на колени.

— Все ты делаешь сама, ты просто умница, мартышка, — воскликнул он и хохотнул, целуя ее разгоряченную щеку.

— Хэл тоже катался, но его пони вела мама. Он еще слишком мал, чтобы ездить самостоятельно. Абуэлито присматривал за моей шкатулкой. Он караулил ее весь день, — гордо доложила Федерика, выставляя шкатулку на стол.

— Надеюсь, что ты не забудешь ее где-нибудь в один прекрасный день.

— Папа! Я никогда не расстанусь с этой шкатулкой, — ответила она, удивленная, что он допустил мысль, будто она может потерять свое самое главное сокровище.

— Феде каталась верхом сама, — сообщила Мариана, обмахивая себя руками и медленно продвигаясь к террасе.

— Ты выглядишь утомленной, мама. — Он тепло улыбнулся ей.

— Ничего страшного, Рамон. Так жарко, и я немного устала. Но в остальном все было превосходно. Нам не хватало тебя, ми амор, — нежно сказала она, опускаясь в легкое кресло.

— Да, а здесь было очень тихо, — сообщил он, зевая. — Я весь день отдыхал, читал папину книгу. Она довольно интересная.

— Me алегро. — Она вздохнула. — Я рада, что ты хорошо провел время.

— Как ты посмотришь на то, что мы с тобой отправимся вечером поплавать перед сном? — предложил Рамон Федерике, чтобы компенсировать ей свое отсутствие на ланче.

— Да, папа, с удовольствием, — она была в полном восхищении. — Абуэлито снова посторожит мою шкатулку, — сказала она, наблюдая, как тот появляется на солнце в своей неизменной панаме. — Ты сможешь, Абуэлито?

— В чем дело, Феде? — спросил Игнасио, широко открывая глаза и притворяясь испуганным. Федерика захихикала — она обожала, когда дед корчил рожицы.

— Ты будешь присматривать за моей шкатулкой, пока мы с папой будем плавать в море.

— Будь осторожна, чтобы тебя не слопали крокодилы, — в шутку посоветовал он.

— В море нет крокодилов, глупенький, — рассмеялась она.

Примчалась Эстелла с полным подносом чая, тортом и пирожными. Рамон помог ей разгрузить все на стол. Их глаза встретились, и между ними протянулась незримая нить соучастия. Она выглядела совершенно так же, как и утром, исключая то обстоятельство, что в уголках ее рта читалось удовлетворение, несмотря на все попытки его замаскировать.

— Думаю, что у Эстеллы появился любовник в деревне, — прокомментировала свои наблюдения Мариана после того, как Эстелла вернулась в дом.

— Диос, Мариана, какое это имеет значение? — сказал Игнасио, разрезая торт.

— О, это не имеет значения, Начо. Мне просто любопытно, кто бы это мог быть, — ответила она, взяв в руку чашку и передавая ее Элен, которая вышла вместе с Хэлом из гостиной.

— Почему ты считаешь, что у нее появился любовник, мама? — изумленно спросил Рамон.

— Потому что она сияет. Это женские штучки. Я чувствую это в ее походке и в ее глазах.

— У тебя интуиция, как у старого дьявола, — засмеялся он. Элен села возле Федерики и закурила. Внешний вид мужа заставил ее ощутить беспокойство.

— Я, может, и стара, но вовсе не дьявол, ми амор, — ответила Мариана, и ее светло-серые глаза улыбчиво и с любовью посмотрели на сына.

— Так что из того, что у нее есть любовник? — сказал Игнасио, пожимая плечами.

— У кого это есть любовник? — спросила Элен, давая Хэлу кусок торта.

— У Эстеллы.

— Я согласна, — ответила она. — Это видно по ее глазам, и, как говорит Мариана, любой женщине это состояние сразу заметно.

Рамон искренне засмеялся.

— Хорошая девочка, отлично сложена. Да, она, безусловно, выглядит удовлетворенной, — сказал он с чувством гордости.

— Ну, надеюсь, если этот человек скомпрометирует ее, то непременно женится. Некоторые из мужчин не так порядочны, как им следует быть, — сурово подытожила Мариана. — Бедная девочка, надеюсь, она знает, что делает.

Рамон попробовал торт.

— Вкусно, правда, Феде? — сказал он, ласково глядя на дочь. Она улыбнулась в ответ и кивнула. Мариана посмотрела на внучку и заметила, что та не сводит глаз с отца. Она, конечно же, любила мать, а Элен была хорошей матерью. Но между Рамоном и его дочерью существовала какая-то особая связь. Ее очень огорчало, что он постоянно находится в отъезде и оставляет дочь скучать без него. Она глядела на очаровательное лицо внучки и ощущала сострадание к ней.

Глава 7

Следующие несколько недель оказались жаркими и томительными. Мариана проводила время, наслаждаясь обществом своих маленьких внучат и предоставляя Элен возможность отдохнуть от домашних забот. Для нее не осталось незамеченным, что ее невестка в обществе своего мужа часто выглядит напряженной и несчастной и выкуривает при этом в два раза больше сигарет, чем обычно. Она также заметила, что Элен постоянно за ним следит. Случалось, что она начинала ему что-то говорить и, когда он не обращал на это внимания, молча уходила, будто пытаясь спровоцировать какую-то реакцию. Временами Рамон едва замечал ее присутствие. Однако Мариана отказывалась верить, что их брак распадается, и относила такое странное поведение на счет естественного отчуждения вследствие долгих месяцев, проведенных порознь.

Федерика с Хэлом играли на берегу, окунались в холодное море и развлекались, рисуя картины и показывая их гордым за них старикам и родителям, которые восхищались ими и любили, давая детям ощущение заботы и безопасности.

Игнасио наблюдал за сыном с возрастающим недовольством. Он скрывал свой пессимизм за маской клоуна, которую надевал ради внучат, валяя дурака. Но внутренне он знал, что если его сын не остепенится и не обратит пристальное внимание на свою семью, то Элен действительно уйдет от него. Ему оставалось только гадать, означает ли это одновременно и отъезд из Чили. Если она заберет своих чудесных детей в Англию, то это разобьет их с Марианой сердца. Они вырастут на берегу другого моря с другими стариками и забудут свою чилийскую семью. И все это будет на совести Рамона. Он оказался эгоистичным и безответственным. По сути, этот брак был обречен с самого начала, подумал вдруг Игнасио.


Любовная связь Рамона с Эстеллой продолжалась тайком, когда они могли выкроить немного времени, чтобы побыть вместе наедине. Ей приходилось украдкой пробираться в его комнату среди ночи, когда лунный свет окунал постель в серебро, а запахи жасмина и эвкалипта окутывали их густым ароматом. Они занимались любовью в те короткие часы, когда остальные обитатели дома были далеко, путешествуя в мирах своих сновидений. Вначале Эстелла вызывала в Рамоне лишь любопытство и желание. Девушка даже не помышляла о том, чтобы завоевать его сердце. Но понемногу, в те волшебные моменты, когда их переплетенные тела лежали рядом, Рамон чувствовал в ней странную силу, которая манила и не отпускала его. Он скучал без нее, играя роль мужа и отца в течение дня, и с нетерпением ожидал наступления ночи, когда она появится, чтобы любить его снова. Каждый раз, закрывая глаза, он видел ее лицо и ощущал ее присутствие задолго до того, как она заходила в комнату. Его ноздрей достигал присущий только ей аромат роз, напоминавший ему об их страсти и нежности, и он мечтал о том, как увезет ее с собой.


Пришло Рождество. Два его брата, Фелипе и Рикардо, тоже приехали к родителям на празднование и присоединились к их компании со своими женами и детьми. Так что у Федерики и Хэла появились партнеры для игр в лице их маленьких кузенов и кузин, и весь дом наполнился несмолкающим детским смехом, превратившись в большую игровую комнату с разбросанными повсюду игрушками. Только после их отъезда Рамон и Элен решились поговорить с Марианой и Игнасио, чтобы сообщить им о своих планах.

— Мы с Элен будем жить отдельно, — прямо заявил Рамон, глядя в пол, поскольку не хотел быть свидетелем реакции матери на свои слова. За этим последовала гнетущая пауза, во время которой глаза Марианы наполнились слезами, а Игнасио потирал подбородок, пытаясь найти какие-то слова. Элен зажгла очередную сигарету и нервно курила, надеясь, что они не видят в ней главного виновника происшедшего.

Наконец заговорил Игнасио.

— Когда вы собираетесь рассказать все детям? — спросил он.

— Вы хотите рассказать все детям? — еле вымолвила Мариана, вытирая глаза. — Им будет очень тяжело, особенно Федерике. — И почему вы не можете оставить все как есть. Вы и так видитесь очень редко.

— Элен хочет забрать их в Англию, — осуждающим тоном сообщил Рамон. Сигарета Элен застыла на месте.

— В Англию? — задыхаясь переспросила Мариана. Она ощущала недостаток воздуха, будто кто-то ударил ее в живот. Она пыталась дышать как обычно, но дыхание оставалось коротким и поверхностным.

— Я так и знал, — сказал Игнасио.

— Прямо в Англию? — печально повторила Мариана, бессильно опуская плечи. — Мы даже не сможем увидеть, как они растут, — прошептала она.

— Я больше не могу так жить, — запинаясь, оправдывалась Элен. — Мне нужно начать все сначала.

— Но почему именно в Англию, это ведь так далеко? — беспомощно спросила Мариана.

— Только для вас. А для меня это родной дом. А вот Чили для меня — это другая сторона земли. Мы будем приезжать и навещать вас, и вы тоже в любое время сможете приехать повидаться с нами. Рамон обещал регулярно навещать детей, правда, Рамон? Ты говорил, что будешь, — поспешно проговорила Элен.

— Да, буду.

— Ты ведь не можешь бросить своих детей, сын. Ты проводишь половину своей жизни в дальних странах, так что Англия вряд ли будет тебе не по пути, — сердито произнес Игнасио.

— Я не хочу травмировать детей. Но я несчастлива, и они это чувствуют, — устало пояснила Элен. — Рамон почти не бывает дома и не помогает мне воспитывать их, а я устала делать это в одиночку. С меня хватит такой жизни.

— Но разве тебя не беспокоит, как эту новость воспримут дети? Особенно Феде, ведь она такая чувствительная. Она будет просто в отчаянии. Достаточно посмотреть, как она с обожанием смотрит на отца, чтобы понять — это разобьет ее маленькое сердце, — всхлипнула Мариана, взяв Игнасио за руку в поисках поддержки.

Элен ощутила болезненный укол — ведь Федерика любила и мать.

— Я знаю. Я думала об этом. Но ведь они еще слишком малы, а я не могу прожить жизнь только ради детей. Я должна подумать и о себе, — защищалась она, дрожащей рукой поднося сигарету к губам и делая длинную затяжку. Ей очень хотелось сказать «потому что никто больше обо мне не думает». Но она сдержалась.

— Рамон, разве ты не можешь попробовать исправить положение? Не можешь остаться хотя бы на несколько месяцев и сделать еще одну попытку? — предложил Игнасио, хотя и понимал, что сила его убеждения была уже совсем не той, что раньше.

— Нет, — упрямо ответил Рамон, отрицательно мотая головой. — Это не поможет. Элен и я — между нами больше нет любви. Если мы останемся вместе, то возненавидим друг друга.

Элен почувствовала комок в горле и с трудом сдержала свои эмоции. Раньше он говорил, что любит ее.

— Значит, вот как, — печально сказала Мариана, опуская голову.

— Значит, вот так, — ответила Элен, тяжело вздохнув.

— И когда вы уезжаете? — мрачно спросил Игнасио.

Рамон посмотрел на Элен. Элен пожала плечами и качнула головой.

— Я пока еще не знаю. Думаю, что понадобится время, чтобы упаковать вещи. Я должна буду сообщить родителям. Полагаю, что мы уедем, как только будем готовы, — ответила она и стала в нетерпении кусать ногти. Больше всего ей сейчас хотелось встать и уйти отсюда.

— Развод — это не простая вещь, — сказала Мариана, думая о католической церкви, которая запрещает его.

— Знаю, — ответил Рамон. — Мы не хотим развода, поскольку не собираемся вступать в другой брак. Мы хотим только освободиться друг от друга.

— И я безумно хочу уехать домой, — добавила Элен, удивленная тем, что они с Рамоном наконец хоть в чем-то пришли к общему мнению.

В этот момент Рамон подумал об Эстелле и о том, что мог бы увезти ее с собой. Элен думала о берегах Польперро и уже ощущала себя ближе к ним.

— Когда вы намерены сообщить все детям? — холодно спросила Мариана. Она считала их действия абсолютно эгоистичными. — Только хорошо подумайте, прежде чем делать это, — предостерегла она. — Вы можете слишком сильно травмировать их психику. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Мы скажем им завтра, перед возвращением в Вину, — решительно сказала Элен, внимательно наблюдая за мужем. Должно быть, его сердце сделано из камня, подумала она. Мариана встала со стула и побрела в дом. Внезапно она стала выглядеть совсем одряхлевшей.

— Ну, по крайней мере рядом с ними будут родители матери, — с горечью сказал Рамон, осуждающе глядя на жену.

— Это не моя вина, Рамон, — сказала она раздраженно. — По-моему, это ты отказался изменить свои привычки.

— Это не вина одного человека, Элен, — прервал ее Игнасио. — Это вина вас обоих. Но если вы этого хотите, то так тому и быть. Это жизнь, а жизнь — не всегда постель из розовых лепестков. — Рамон сразу подумал об Эстелле, которая пропитывала его постель ароматом роз, едва прикасаясь к простыням. — Поговорите с детьми завтра же и будьте с ними помягче, — добавил он, хотя и понимал, что не существует способа ласково рассказать детям, что их родители больше не любят друг друга.


Элен была слишком взволнована, чтобы заснуть. Она сидела под открытым небом при свете звезд и курила одну сигарету за другой, наблюдая, как дым струится на ветру, растворяясь в ночи. Она была глубоко опечалена и озабочена необходимостью предстоящего разговора со своими обожаемыми детьми, но понимала, что это неизбежно. Было бы еще хуже продолжать делать вид, что все в порядке. Они все равно в конце концов догадаются, по крайней мере Федерика. Ей отчетливо представилось невинное личико дочери, и она ощутила, как сердце охватывает острый приступ вины. Закрыв лицо руками, она зарыдала. Немного успокоившись, Элен пыталась убедить себя, что все устроится, как только они обоснуются в Польперро. Они будут жить вместе с ее родителями, которых Федерика видела несколько раз, а Хэл лишь однажды. Им непременно понравится Англия, и у них появятся новые друзья. Она благодарила Бога, что всегда говорила с ними на английском, по крайней мере, среди прочих проблем им не придется преодолевать еще и языковый барьер.

Был, должно быть, уже час ночи, когда она по коридору тихо направилась в комнату, где спали дети. Она, крадучись, вошла и посмотрела на их безмятежные мордашки, освещенные тусклым лунным светом. Они спали, даже не подозревая о том землетрясении, которое перевернет их жизни завтра. Она нежно провела рукой по смуглой щеке Хэла и поцеловала его. Он пошевелился и улыбнулся, но не проснулся. Затем она на цыпочках подошла к спящей Федерике, возле которой на туалетном столике стояла магическая шкатулка с бабочкой. Элен взяла шкатулку и стала ее рассматривать, не открывая, чтобы не разбудить их музыкой. Ее сердце сжалось, когда она вспомнила счастливое лицо Федерики, с благодарностью смотревшей на отца и прижимавшей его подарок к груди, как сокровище, не потому, что он был ценным, а потому, что его подарил отец. Внезапно ее охватили угрызения совести. Она не может так с ними поступить, не сможет им сказать о своем решении, не может оставить их без отца. Ощущая необходимость отъезда для себя, Элен вдруг почувствовала неспособность использовать детей в качестве пешек в своей битве с Рамоном.

Всхлипывая, она отправилась по коридору в комнату Рамона, решив поговорить с ним о своих сомнениях. Она хотела сообщить ему, что осознала вдруг, что не в состоянии оторвать своих детей от всего, что было для них знакомо и привычно. Дрожа всем телом и задыхаясь от волнения, с затуманенным от слез взглядом Элен стояла у дверей его спальни, не решаясь войти. Она положила руку на дверную ручку и почти повернула ее, когда вдруг услышала голоса. Удивленная, она затаила дыхание, а прислушавшись, в ужасе отпрянула. Он занимался с кем-то любовью. Она мгновенно узнала его вздохи и услышала тихий шорох простыней. Когда прозвучал низкий удовлетворенный смех женщины, она ощутила, как ее сердце охватила ярость. Ей хотелось ворваться и поймать их на месте преступления, но она боялась Рамона, и так было всегда. Прижав ухо к двери, она попыталась распознать голос женщины. Послышался шепот и затем снова смех. Ее возмутило то, что он посмел заниматься любовью с другой женщиной, находясь под одной крышей со своими детьми. Потом ситуация прояснилась. Этой женщиной могла быть только Эстелла. Тут же она вспомнила их недавний разговор об Эстелле и ее любовнике и выражение гордости, появившееся в тот момент на самоуверенном лице Рамона. Без сомнения, он был доволен собой. Элен едва сдерживала свою злость и разочарование: ведь она была уже почти готова в очередной раз пожертвовать своим счастьем. А теперь стало очевидным, что он не был готов пожертвовать своим — даже ради собственных детей. Осознавая свое поражение, она повернулась и, вытирая слезы боли и унижения, отправилась в свою комнату.


На следующее утро Элен проснулась рано. Неудивительно, что спала она плохо и ее беспокойный неглубокий сон был наполнен тревожными сновидениями, вызванными озабоченным состоянием. Она ворочалась на простынях, сражаясь с последствиями измены мужа. Она была так близка к тому, чтобы поменять свое решение, но теперь уже ничто не могло его поколебать. Даже его раскаяние. Беззаботный щебет птиц и робкий рассветный свет снова вернули ее в сознание, и она с облегчением подумала, что ночь уже позади. Элен приняла душ и оделась, прежде чем закурить, чтобы придать себе храбрости.

Распахнув окна, она впустила в комнату свежий утренний воздух. Серебристо-серая поверхность моря была гладкой, ритмичный прибой нежно ласкал пологий берег. Это напоминало ей Польперро, хотя море в Корнуолле совсем другое. Там волны с силой ударялись о береговой песок, который был плотным, как глина, и очень удобным для строительства замков. Запахи ее родины тоже были совсем другими. Там в воздухе пахло соленым озоном, в крупном и влажном песке было полно крабов, а в лужах среди скал резвились шустрые мальчишки. Она погасила наполовину выкуренную сигарету в пепельнице и, глубоко вздохнув, направилась к двери.

Остановившись возле его комнаты, она заколебалась. Голосов не было слышно, но сквозь щелку в двери ее слух уловил довольное сопение удовлетворенных любовников. Припомнив унизительный шок, испытанный в момент своего ночного открытия, Элен решительно повернула дверную ручку и вошла. Рамон лежал на спине. Эстелла свернулась возле него, положив голову ему на грудь. Его рука лежала поверх ее длинных черных волос, которые свободно рассыпались по ее спине. Они были обнаженными, если не считать простыни, которая едва прикрывала их разгоряченные любовью тела. Элен стояла со скрещенными на груди руками, а ее рот превратился в тонкую линию, сжатую горечью. Рамон во сне ощутил ее присутствие и открыл глаза. Он не двигался, а лишь смотрел на нее, будто пытаясь понять, видит ли он ее в своих фантазиях или наяву. Рамон судорожно заморгал. Элен продолжала стоять, глядя на него с нескрываемым отвращением. Тут он осознал, что моргание не помогает избавиться от ее присутствия, и с ужасом понял, что это не сон. Он слегка толкнул Эстеллу, которая блаженствовала в полусне. Он снова толкнул ее, на этот раз более настойчиво. Девушка встревоженно открыла глаза и увидела Элен, стоявшую у кровати. Она задохнулась от ужаса, с воплем слетела с матраса и, проворно собрав свою одежду, выскочила из комнаты, всхлипывая от стыда. Рамон положил руки под голову и уставился на нее.

— Что ты себе позволяешь, Элен? — сказал он таким тоном, будто она несла вину за это вторжение.

Она замотала головой, не веря своим ушам.

— Что значит, я себе позволяю? — зашипела она в бешенстве. — Ты прелюбодействуешь со служанкой под одной крышей с женой и детьми. Ты что, совсем потерял совесть?

— Остынь, Элен, — произнес он менторским тоном. — Мы оба знаем, что от нашего брака остался только клочок бумаги. Ты ведь сама захотела со всем покончить. Лично я этого не хочу. В отличие от тебя я не желаю разрывать нашу семью на части. И какое тебе дело, сплю я со служанкой или с кем-то еще? — Он сел на кровати.

— Меня не интересует, Рамон, кого ты выбрал для адюльтера. Но я надеялась, что у тебя осталась хоть капля порядочности. Твои дети спят в комнате, расположенной в этом же коридоре. Что, если бы Феде приснился какой-нибудь кошмар и она спросонья прибежала бы к тебе? — приводила она свои доводы с горящими от возмущения глазами.

— Она этого не сделала, — спокойно произнес он.

— Спасибо Господу.

— Послушай, это ведь было твое решение оставить меня и забрать их в Англию, — напомнил он, повышая голос.

— Только потому, что мы тебе больше не нужны, — парировала она, почти выкрикивая слова от расстройства. — Ты сам говорил, что в ту самую минуту, когда возвращаешься домой, у тебя возникает желание снова уехать. Как после этого мы должны себя чувствовать? Мы уже не семья, и ты это прекрасно знаешь. — Ей хотелось, чтобы он возражал, что все не так, что он хочет попробовать начать все сначала, но он лишь прищурил свои холодные темные глаза и равнодушно смотрел на нее.

— Ладно, мы уже это обсуждали, — произнес он и зевнул. — Сегодня мы, как и договорились, скажем обо всем детям, и ты можешь уезжать, как только будешь готова. Я не собираюсь тебя задерживать.

— Конечно нет, потому что задерживать меня не входит в твои планы. Я предоставляю тебе свободу. Полную свободу, — сообщила она. — Теперь тебе уже никогда больше не понадобится возвращаться домой.

В течение короткой паузы, пока они смотрели друг на друга со все возрастающим отвращением, под дверью неожиданно раздались громкие и надрывные всхлипывания Федерики. Элен ощутила приступ удушья, а Рамон побелел.

— О Боже, — прошептал он, вскочил и, натянув брюки, кинулся к двери. Они оба одновременно открыли ее и обнаружили дочь, которая, съежившись и дрожа, сидела на полу. Она слышала все. Оказалось, что Эстелла, рыдая, пробегала мимо ее комнаты, разбудила ее и в панике послала в комнату матери. Обнаружив, что мать отсутствует, она отправилась к отцу именно в тот момент, когда началась их перебранка, и прекрасно поняла, что происходит.

— Феде, дорогая, — успокаивающим тоном сказала Элен, приседая и обнимая ее. — Все в порядке. Просто мы с папой немного поспорили.

— Мы вовсе не собираемся делать то, о чем сказали, — добавил Рамон, пытаясь забрать дочь из рук ее матери.

— Пожалуйста, Рамон, оставь нас в покое, — неожиданно произнесла Элен голосом, в котором зазвенела сталь. Рамон удивленно отшатнулся, пораженный ее тоном. Он беспомощно наблюдал, как жена взяла Федерику на руки и понесла по коридору в свою комнату. Там она заперла дверь, чтобы он не мог войти. Внезапно его накрыла грандиозная волна одиночества. Он побрел к себе и присел на кровать. Он не знал, что делать дальше. Его грудь сжимало чувство вины и раскаяния. Он уткнулся лицом в ладони и заплакал.

Элен сидела на кровати вместе с рыдающей Федерикой, прижавшейся к ней в приступе отчаяния. Она крепко обняла дочь и, пытаясь успокоить, нежно укачивала ее, целуя залитое слезами личико и поглаживая ее длинные волосы. Сердце Элен было разбито при виде страданий ребенка, и она почувствовала, что негодование по отношению к мужу переполняет ее, как разлившаяся желчь.

— Все хорошо, Феде. Папа очень любит тебя, — говорила она. — Мы оба очень тебя любим.

— Мы больше не нужны папе, — всхлипнула Федерика. — Если бы он нуждался в нас, то не находился бы постоянно в отъезде. — Элен захотелось застрелить мужа за ту боль, которую он причинял своим детям. Они были невинными жертвами мира взрослых и еще слишком малы, чтобы принять его жестокие законы.

— Мы нужны папе. По крайней мере ты и Хэл. Он так любит вас двоих. Именно поэтому мы с ним так несчастливы. Потому, что ему нужны вы с Хэлом, но, к сожалению, не нужна я.

— Значит, ты больше не любишь папу?

— Все не так просто, дорогая, — сказала Элен, пытаясь смягчить удар. — Папа много путешествует, но не потому, что не хочет оставаться с нами. Это его работа, и он должен ее делать. Ты ведь помнишь все те чудесные истории, которые он тебе рассказывает? — Федерика кивнула. — Так вот, он не смог бы тебе их рассказывать, если бы не ездил во все эти таинственные места, разбросанные по всему миру. Он возвратился полный впечатлений и сюжетов фантастических приключений, чтобы поделиться ими с тобой, и специально для тебя привез эту волшебную шкатулку. Если бы он не любил тебя, то не сделал бы такой прекрасный подарок. Просто мама и папа больше не хотят быть вместе. Это совершенно не относится к вам с Хэлом. Это касается нас с папой и только нас. Ты меня понимаешь? — Федерика молча кивнула. — А сейчас мы отправляемся в путешествие. Ты, я и Хэл, — добавила она, стараясь говорить с воодушевлением.

— В Англию, — хмуро сказала Федерика.

Элен содрогнулась, получив доказательство того, что дочь слышала их разговор полностью.

— Да, в Англию, — подтвердила она. — Тебе очень понравится эта страна. Мы будем жить в прекрасном городе у самого моря. Там над берегом летают большие красивые чайки, а среди скал полно крабов и креветок. Ты сможешь рыбачить с дедушкой, а бабушка поедет с тобой на ярмарку. Там есть много разрушенных замков, которые можно исследовать, и тебя ждут новые друзья.

— А я когда-нибудь еще увижу Абуэлито и Абуэлиту? — спросила девочка упавшим голосом.

— Конечно, увидишь. И они, и папа будут приезжать и навещать нас. Но только у нас будет другой дом, а мы будем разговаривать не на испанском, а на английском языке. Мы будем жить с бабушкой и дедушкой, так что они постоянно будут с нами.

— А я могу взять с собой шкатулку с бабочкой?

— Ну конечно можешь, дорогая. Ты можешь взять все, что только захочешь.

— Я больше не увижу Расту, — сказала она растерянно. — Кто же будет с ним гулять?

— Кто-нибудь найдется. Не беспокойся.

— Но он снова начнет лаять.

— Возможно, мы купим тебе собственную собаку. Как ты на это смотришь? — предложила Элен, в отчаянии готовая ради своего ребенка пойти даже на такую жертву.

Федерика села и рукой вытерла нос. Ее глаза широко раскрылись от возбуждения.

— Я смогу иметь свою собственную собаку? — спросила она. Теперь упоминание об Англии не казалось ее таким уж плохим.

— Да. У тебя будет собственная собака, — подтвердила Элен, чувствуя облегчение при виде снова улыбающейся Федерики.

— Когда мы едем в Англию? — спросила та.

— Как только дома упакуем все вещи.

— Могу я пойти и сказать Абуэлите, что у меня будет своя собака? — спросила она, сползая с колен матери.

— Я пойду с тобой. Но только вначале оденься и разбуди Хэла.


Когда Рамон вышел на террасу, Элен, Федерика, Хэл и его родители уже завтракали за столом. Его взгляд перескакивал с одного из присутствующих на другого, поскольку он предполагал, что жена все им рассказала. Федерика настороженно следила за ним из-за чашки с шоколадным молоком. Хэл, как обычно, болтал, будто ничего не случилось. Рамон сел возле матери и стал ждать, пока кто-нибудь не заговорит.

— Феде сказала мне, что, когда она приедет в Англию, у нее будет собственная собака, — сообщила Мариана, улыбнувшись, хотя в ее глазах застыло напряжение. Стоило ей только представить, как они уезжают, ее зрение затуманивалось страданием.

— Вот как, Феде? Это превосходно, — произнес он как ни в чем не бывало. — Как ты собираешься ее назвать?

— Раста, — ответила она, не глядя в его сторону. Рамон ощутил укол в сердце.

— А почему у меня не будет собаки? — Глядя на мать, Хэл захныкал.

— Ты тоже сможешь играть с Растой, — сказала та устало, стараясь, чтобы ее голос звучал радостно, но единственное, что ей сейчас хотелось сделать, — это спрятаться и вволю поплакать.

— Я хочу кролика, — заявил Хэл. — В Англии есть кролики?

— Если у тебя появится кролик, то Раста может его съесть, Хэл, — беззлобно сообщила Федерика.

— Лидия не любит собак, так что Феде придется оставить Расту в Англии, когда мы возвратимся, — сказал Хэл, взяв свою кружку обеими руками и принимаясь за шоколадное молоко.

Рамон и Элен встретились взглядами и надолго застыли, беспомощно глядя друг на друга. У Элен не хватило храбрости сказать Хэлу, что они уже никогда не вернутся обратно.


Когда на террасе появилась Эстелла, бледная и пристыженная, Рамон понял, что Элен никому не рассказала о его измене, поскольку Мариана прокомментировала ее появление с тем же любопытством, которое она продемонстрировала накануне.

— О Боже. Похоже, что у Эстеллы начались боевые действия с любовником. Что-то она выглядит не очень счастливой, — отметила она, потягивая свой кофе.

— Ничего, переживет, — равнодушным тоном произнес Игнасио.

— Конечно, переживет — согласилась Элен, не глядя на Рамона. — Некоторые мужчины совершенно не стоят слез, — едко добавила она.

Эстелла вернулась в кухню и снова ударилась в слезы стыда и жалости к себе. Она вспомнила лицо сеньоры Элен, искаженное яростью, и то, как та неподвижно, как изваяние Девы Марии, стояла у кровати. Дон Рамон теперь больше никогда не станет с ней общаться. Все в воле небес, но сейчас Бог точно наказал ее. Она просила всего одну ночь, а получила гораздо больше. Но этого оказалось недостаточно. Она полюбила его, зная, что не должна была этого делать. Он не был человеком из ее мира, а классовые различия между ними были столь же велики, как и суровы. Но ее сердце не знало границ и томилось без него.


После завтрака Элен попыталась предложить Федерике поиграть с Хэлом, но все, что малышке сейчас хотелось, — это свернуться клубочком на коленях у матери и пососать свой большой палец, что она перестала делать уже давным-давно. Элен собиралась поговорить с Марианой и рассказать ей о том, что Федерике уже сообщили, что она теперь будет жить в Англии. Именно после этого Федерика ворвалась к старикам с вестью о будущей собаке.

Рамон предложил Федерике сходить на берег, поплавать, но та, держа волшебную шкатулку у груди, только теснее прижалась к матери. Рамон ощутил, как летит с пьедестала в бездну… Для мужского разговора с ним отправился Игнасио. Поскольку Элен сообщила им то же, что и Федерике, то Рамон не стал посвящать отца в дальнейшие подробности. Он не желал выставлять себя в невыгодном свете. Родителям вовсе не было нужды знать больше.

Федерика помогала матери упаковывать одежду, а Хэл развлекался тем, что выбрасывал обратно все, что они складывали в чемоданы. Федерика собиралась сама нести свою шкатулку, поскольку не хотела, чтобы та затерялась среди вещей и рождественских подарков. Рамон поспешно кинулся в кухню в поисках Эстеллы. Он знал, что у него осталось мало времени перед отъездом, и не хотел, чтобы его снова поймали на месте преступления. Он слонялся по дому, делая вид, что разыскивает фотоаппарат. Наконец он обнаружил служанку в ее комнате, рыдающую, уткнувшись в полотняный кружевной пануэло, сделанный для нее бабушкой. Когда он появился в дверном проеме, она всхлипнула и попросила его уйти. Но Рамон был не так прост, чтобы поверить, что она хочет именно этого. Он присел возле нее и обхватил ее заплаканное лицо своими грубыми руками.

— Я не брошу тебя, — сказал он. — Я вернусь за тобой, обещаю.

Она замерла от неожиданности. Ее искренние карие глаза глядели на него в изумлении.

— Но ведь мне придется уйти, — запинаясь, произнесла она.

— Почему? Элен ничего не рассказала моим родителям. Они решили, что ты поссорилась с любовником, — сообщил он. — Элен с детьми уезжает в Англию, а я потом приеду за тобой.

Она трепетно обняла его в порыве благодарности.

— Спасибо вам, дон Рамон, — прошептала она и всхлипнула у него на шее.

— Ради бога, зови меня просто Рамон. — Он засмеялся. — Я полагаю, что мы теперь достаточно близки, чтобы отбросить эти глупые формальности.

— Рамон, — выдохнула она. Звучание его имени так понравилось ей, что она снова произнесла: — Рамон.

Он прикоснулся к ее взволнованному лицу ладонью и прижался губами к ее губам, вдыхая в себя розовый аромат ее кожи и ощущая соленый вкус ее слез.

— Жди меня, Эстелла. Я вернусь, обещаю. — Он встал и оставил ее, предоставив возможность снова всплакнуть в свой пануэло.

Но теперь это были уже не слезы печали, а слезы надежды.


Мариана и Игнасио обнимали детей, испытывая горечь разлуки и не уверенные в том, что когда-нибудь увидят их снова. Подавляя в себе чувство обиды, они обняли и свою сноху, пожелав ей благополучного путешествия в Англию. Мариана втайне обвиняла ее за разрыв брака, вопреки здравому смыслу, который говорил ей, что Рамона следует осуждать в гораздо большей степени. Но, поскольку ей казалось неестественным обвинять в случившемся родного сына, то следовало найти для этого кого-то еще. Она поцеловала Рамона с любовью, которая была безграничной и намеренно слепой. Игнасио не был так прост. Он заранее предчувствовал, что это может случиться. Теперь, когда все именно так и произошло, он был глубоко огорчен, но подходил к происходящему вполне реалистично. Он обнял Рамона и пожелал им обоим добра.

— Не позволяй им исчезнуть из твоей жизни, Рамон. Ты им нужен, — это все, что он сказал, прежде чем его сын уселся в автомобиль. Старые и печальные глаза Игнасио и Марианы следили за дорогой до тех пор, пока перед ними не осталось только облако дорожной пыли, поднятой колесами машины, а в их сердцах не застыла давящая печаль.

Эстелла отпрянула от окна, боясь, что ее могут увидеть, и возвратилась в кухню. Она принялась нарезать овощи и ждать, как ей и было сказано.


Федерика молча сидела на заднем сиденье. Ей хотелось плакать, но она понимала, что это будет слишком большим испытанием для матери. Поэтому она проглотила комок в горле и напрягла шею, чтобы не пролить слезы. Она посмотрела на брата, который быстро забыл о внезапной перемене, едва не разрушившей их жизнь. Она помнила каждое слово, произнесенное во время ссоры родителей, и гадала, правда ли то, что она уже не нужна отцу. Несмотря на ее героические попытки, крупная слеза все же предательски скатилась по щеке. Она поспешно вытерла ее, прежде чем кто-либо смог это заметить. Затем она открыла шкатулку и в приступе отчаяния попыталась разыскать в ее магическом сиянии любовь своего отца.

Глава 8

Последующие несколько дней пролетели в состоянии суматошной неопределенности. В то время как Элен паковала необходимые ей и детям вещи, Рамон брал Хэла и Федерику на длительные прогулки по берегу вместе с Растой в Калле Вальпараисо, чтобы полакомиться сэндвичами с пальта и соком. Внешне все, как и прежде, казалось нормальным, но под гладкой поверхностью происходящего бушевали тревожные волны.

В ту ночь, когда они вернулись, Федерика проснулась с плачем. Когда мать бросилась к ней, то обнаружила, что дочь промочила свою постель. Она обняла ребенка, целуя ее влажные щеки и уверяя, что все хорошо и что такое иногда случается даже со взрослыми. Федерика не понимала, что происходит, и от стыда спрятала лицо на груди матери. Но для Элен ситуация была совершенно понятной, и ей оставалось только надеяться, что в Польперро все изменится. Она могла бы взять Федерику к себе в постель, если бы нейтральное пространство между ней и Рамоном уже не оккупировал Хэл. С хныканьем он пришел в комнату родителей, сообщив, что ему приснился кошмар. Однако у Элен не вызывало сомнений то, что его страшный сон — это не что иное, как симптом, такой же, как недержание у Федерики, симптом того стресса, который обрушился на детей из-за разрыва отношений родителей. И винить в этом взрослые могли только себя.

Рамону снилась Эстелла, и проснувшись, он думал о ней. Только благодаря Эстелле он смог перенести те болезненные несколько дней, которые прошли со времени их приезда. Это были томительные дни, основными событиями которых была упаковка всех вещей в доме и общение с агентами по недвижимости, чтобы выставить его на продажу, и с транспортными агентами, чтобы обеспечить путешествие Элен и детей в Европу. Он мечтал снова очутиться в пути, почувствовать себя свободным от той турбулентности, которую Элен внесла в их жизнь. Ему нужно будет купить квартиру в Сантьяго, что-нибудь в качестве базы только для себя одного, куда он мог бы приезжать и уезжать без всяких пояснений. Он, безусловно, позаботился о переводе в Англию денег в количестве, достаточном для их безбедной жизни. Элен следовало бы испытывать благодарность, поскольку его предложение было щедрым и даже более чем щедрым, но она не ощущала ничего, кроме горечи. Рамон обнаружил, что ему легко покупать привязанность людей, лишь бы для этого не приходилось тратить свое время или изменять своим привычкам. Она приняла его деньги, поскольку должна была сделать это ради детей, но в ее глазах явственно читалось то, что она с огромным удовольствием предпочла бы швырнуть их ему в лицо.


Федерика свернулась в клубочек. Свет от уличного фонаря заливал ее комнату оранжевым мерцанием, придавая девочке уверенности. Он позволял ей ощущать себя в большей безопасности, но не более того. Она прижала колени к груди и сосала большой палец. За последние десять минут она уже дважды бегала в туалет. Не потому, что хотелось, а потому, что она боялась снова намочить постель. Отец заходил к ней перед сном и даже рассказал ей историю об одном из своих приключений. Она слушала, как обычно, сидя у него на колене, но, когда он поцеловал ее и пожелал спокойной ночи, она обнаружила, что этого слишком мало. Ей хотелось больше поцелуев и больше объятий. Когда отец вышел из ее комнаты, Федерика почувствовала себя обделенной, будто он уже не любил ее так, как раньше. Она уже не ощущала его заботы и не испытывала столь приятного состояния безопасности и защищенности. А ей так необходимо было чувствовать себя нужной. Малышке захотелось, чтобы хотя бы мать обняла ее и прижала к своей груди. Она лежала в постели без сна, обдумывая, как бы объяснить свое появление в их комнате среди ночи. Кошмар был оправданием для Хэла, так что ей пришлось придумать нечто иное. Самое убедительное, что пришло ей в голову, — сказаться больной. Мать проявила сочувствие и позволила ей спать в их постели и на следующую ночь, но на третью ночь у Хэла снова был кошмар, так что ее быстро вернули в свою комнату, где она пыталась заставить себя заснуть. Федерика была напугана перспективой отъезда в Англию и не хотела покидать Вина дель Мар, Чили, Абуэлито с Абуэлитой. Ей совсем не хотелось менять свою привычную жизнь. Самым большим ее желанием было то, чтобы мама и папа снова стали друзьями. Но, несмотря на все их показные попытки, она знала, что они уже не любят друг друга. Она слышала это своими ушами.

Наконец наступил день отъезда. С мрачными лицами они смотрели, как Рамон загружает в машину их чемоданы. Федерика не смогла сдержать рыданий. Она не хотела расставаться с отцом и не знала, когда сможет снова его увидеть. В Вине она была рада ждать его сколько угодно, потому что это был его дом, куда он неизменно возвращался после длительных отлучек. Но теперь их новый Дом уже не будет его домом.

Он поднял ее в своих сильных руках и крепко держал, целуя в лицо.

— Папа любит тебя, Феде. Папа очень тебя любит. Помни это, ми амор. Папа всегда будет любить тебя, даже если его нет рядом с тобой. Когда светит солнце и ты ощущаешь тепло его лучей, помни, что это любовь папы. Ты понимаешь? — Федерика кивнула, слишком подавленная, чтобы отвечать. Она не хотела, чтобы он позволил ей уехать. Но он позволил. Они должны были успеть на самолет, и их уже ожидало такси до Сантьяго.

Элен полагала, что прощание с отцом дома, а не в аэропорту, пройдет для детей менее болезненно. Он взял на руки сына, который не вполне понимал суть происходящего, и поцеловал его пухлую мордашку.

— Папа тебя тоже любит, Хэл. Ты будешь добр к маме, правда? — сказал он сдавленным голосом и закрыл глаза, погрузив лицо в блестящие черные волосы сына.

Федерика вцепилась в шкатулку и помахала отцу, одиноко стоящему на дороге, словно великан, и пытающемуся криво улыбаться и неуклюже махать в ответ рукой. Она повернулась, чтобы смотреть в заднее окно автомобиля, и махала до тех пор, пока они не свернули за угол и он исчез из виду. Потом она прижалась к окну, глядя, как мимо пролетают дома, и молча погрузилась в свои печальные мысли. Она ощущала себя так, как будто внутри у нее все вырвали, оставив зияющую пустоту, которую мог заполнить только ее отец. Всю дорогу в аэропорт она с тревогой вспоминала Расту. Ее беспокоило, что теперь никто не будет с ним гулять и он снова начнет лаять от полнейшей тоски и отчаяния. Только когда они оказались в самолете, Федерика отвлеклась и перестала плакать. Она никогда раньше не летала, и это новое ощущение захватило и взволновало ее. Когда они мчались по взлетной полосе, она взяла мать за руку. Элен улыбнулась и прижала дочку к себе.

Как только в салоне притушили свет, Хэл с Федерикой заснули в своих креслах. Элен вспомнила события последних нескольких дней и с облегчением вздохнула оттого, что они уже прошли. В Англии она начнет новую жизнь, оставив воспоминания о Чили и о Рамоне где-то позади. Она ощущала полный упадок сил и эмоциональную опустошенность. Припомнив телефонный разговор со своей матерью, она почувствовала, как ее сонные глаза наполняются слезами. Элен была так озабочена, разыгрывая спектакль перед детьми, что не позволяла себе роскоши вдоволь поплакать. Сейчас, когда они спали, она беззвучно рыдала, ощущая, как напряжение медленно покидает ее тело, шею и подбородок. Голос матери заставил ее затрепетать от стремления побыстрее оказаться дома. А вспомнив неразборчивые слова отца, она внезапно больше всего на свете захотела побежать к ним, как она делала это ребенком, и позволить им успокоить себя теплыми словами и своим вселяющим уверенность присутствием. Они были расстроены, услышав, что Элен уходит от мужа, но рады, что она с детьми возвращается домой.


В свое время Джейку и Полли Требека пришлось лишь беспомощно смириться с тем, что их дочь вышла замуж и отправилась жить на другой конец земли. Им обоим нравился Рамон, несмотря на значительную разницу в их среде и культуре, мешавшую им понимать его. Да у них, собственно, никогда и не было времени, чтобы хорошо его узнать. Они предпочли бы для своей дочери какого-нибудь приличного жителя Корнуолла, но Элен была полностью поглощена Рамоном с того самого момента, когда впервые с ним встретилась. При первом же проявлении его чувств к ней она готова была последовать, как тень, за предметом своего обожания, куда бы он ни отправлялся. Конечно, Полли знала об их проблемах и полностью возлагала вину за разрушение брака на Рамона. У нее с самого начала были свои аргументы против их союза. Этот мужчина был из другого мира, он был вечным странником, и все оставалось прекрасно, пока их было двое, но наступил момент, когда Элен захотела иметь семью. Рамон всегда оставался эгоистом. Весь мир вращался вокруг него одного, и Полли сомневалась, что он может когда-нибудь измениться. Сейчас все было кончено. Джейк и Полли были расстроены, но рассуждали здраво. Элен еще молода — ей только тридцать лет, и впереди у нее море времени, чтобы найти хорошего, добропорядочного мужчину из местных, который смог бы о ней позаботиться так, как она этого заслуживала. Рамон оказался ошибкой, но он уже остался в прошлом.

Получив это одновременно печальное и радостное известие, Полли немедленно занялась приготовлениями к их приезду. Она проводила долгие часы, размышляя, захотят ли Хэл и Федерика делить одно помещение или предпочтут отдельные комнаты. В доме было достаточно места для всех. Наконец после обсуждения с мужем она выбрала второй вариант с двумя кроватями в каждой из комнат, так что они могли объединиться, если бы вдруг ощутили себя одинокими. Она проветрила прежнюю спальню Элен, в которой вся ее одежда и безделушки были аккуратно упакованы и спрятаны в шкафы. Она сохранила все оставшиеся вещи дочери в целости, поскольку в ее сознании эта комната навсегда была комнатой Элен.

Глава 9

Рамон шагал по берегу и впервые в жизни ощущал острый приступ беспокойства. Наступил вечер, и он был в одиночестве. Он даже не смог взять на прогулку Расту, поскольку без Федерики в этом не было смысла. Поэтому он прошагал мимо маленькой собачьей тюрьмы, глядя в другую сторону и игнорируя возбужденное повизгивание и хриплый лай пса. Его сердце охватила боль раскаяния и ненависти к самому себе. Тем не менее он не пожелал изменить свой образ жизни, как просила его Элен. Он даже не захотел сделать попытку. Он окунулся в переживания обрушившихся на него невзгод, усиленные естественной меланхолией угасающего дня. Обратив усталый взгляд на море, он попытался представить их новый дом в Англии, вспоминая Польперро и подробности своей первой встречи с Элен.

Рамон сидел на песке, положив локти на колени, и смотрел на покрытую зыбью поверхность Тихого океана, раскинувшегося перед ним, дикого и свободного. Он очень любил море и отправлялся туда, куда забрасывали его волны воображения. Это были дни, когда он был молод, склонен к авантюризму и ощущал себя бессмертным. Он мог делать все, что только приходило ему в голову. И он путешествовал, иногда засыпая под сенью звезд, а иногда отправляясь в плавание с людьми, у которых хватало смелости взять его на борт. Он родился и вырос в привилегированном обществе, хотя деньги никогда не имели для него особого значения. Находясь в пути, он всегда был счастлив. Поначалу он писал поэмы, которые публиковал приятель отца, имевший небольшую издательскую фирму в Сантьяго. Вид впервые изданного собственного произведения, выставленного в витрине книжного магазина, с его именем, напечатанным на обложке большими буквами, вызвал у него необычайное возбуждение и энтузиазм. Но сама по себе популярность не слишком волновала его, — он предпочитал исследовать неизведанный мир. Затем, вдохновленный своими приключениями и собственным богатым воображением, он написал серию коротких рассказов. После этого его начали узнавать в Чили, а его книги стали популярными и продавались по всей стране. Его портреты замелькали в «Эль Меркурио» и «Ла Эстрелле», а также над заголовками статей, которые он писал для разных журналов, таких как «Гео Чили». И вот тогда Рамона охватило ненасытное желание творить, и ничто уже не способно было удержать его на месте. Он появлялся в Чили только для того, чтобы увидеться с родственниками, а затем снова исчезал.

Когда Рамон впервые встретился с Элен, он был занят написанием очерка об исторических памятниках Корнуолла для «Нэшэнэл Джиогрэфик». На эту работу его вдохновила встреча с бывалым старым моряком, который вырос в Сент-Иве, служил в военно-морском флоте и закончил свою карьеру в Вальпараисо. Тот рассказал ему чудесную легенду о земле короля Артура, и Рамон был охвачен желанием увидеть эти мифические края своими глазами. Действительность оправдала его ожидания. Деревни и города казались погруженными в прошлое, будто современный мир еще не принял их в объятия цивилизации. Дома были выбелены временем и разбросаны по покрытым густой зеленью древним холмам, резко сбегающим к морю. Заливы состояли из отдельных маленьких бухт среди скал, наполненных призраками контрабандистов и жертв кораблекрушений. Дороги представляли собой узкие, продуваемые ветрами тропы с высокими изгородями, заросшими дикой петрушкой и высокими травами. Он был просто очарован увиденным, но, если бы не Элен, знакомство с этой страной мифов оказалось бы лишь поверхностным.

Когда Рамон впервые увидел ее, Элен Требека сидела на пристани в Польперро. Она была стройной, беззаботной, с длинными волнистыми волосами необычного пепельного цвета, чем сразу же привлекла к себе внимание Рамона. Он присел и стал наблюдать за ней, делая мысленные зарисовки, чтобы затем включить ее как прототип персонажа в один из своих рассказов. В своих творческих фантазиях он представлял ее внучкой контрабандиста с необузданной натурой, бунтарскими наклонностями и стремлением делать все, что ей только захочется, и, следует заметить, что он почти не ошибся. Она обернулась, почувствовав на себе чье-то пристальное внимание, и с вызовом посмотрела на него. Не желая обидеть ее, он подошел и присел рядом, так что их ноги свисали с пирса, почти касаясь друг друга.

— Вы прекрасны, как русалка, — начал он, искренне улыбаясь, чем изрядно удивил ее. Англичане никогда не были настолько поэтичны или отважны, а большинство мужчин, с которыми она была знакома, попросту побаивались ее.

— Мне придется разочаровать вас, поскольку у меня ноги, а не плавники, — произнесла она, игриво улыбнувшись ему в ответ.

— Да, я вижу. Это несколько практичнее, насколько я могу судить.

— Откуда вы приехали? — спросила она. Он говорил с сильным акцентом, а его черные волосы и смуглая кожа были для нее такой же редкостью, как и его кожаные мокасины.

— Я из Чили, — сообщил он.

— А где это?

— В Южной Америке.

— О!

— За пределами Польперро тоже живут люди, знаете ли, — поддразнил он.

— Я догадываюсь, — саркастически заметила она, не желая, чтобы он принял ее за провинциалку. — Но что вы делаете здесь, в нашем маленьком городке? — задала она вопрос, не в силах скрыть своего любопытства.

— Пишу статью о Корнуолле для журнала, — сообщил он.

— И вам нравится?

— Что, Корнуолл?

— Да.

— Пока очень нравится.

— Где вам удалось побывать? — спросила она с хитрой улыбкой, поскольку прекрасно знала, что он не видел тех тайных мест, которые нельзя найти в путеводителях. Он перечислил окрестности, которые успел посетить, и рассказал кое-какие услышанные там истории.

— А знаете, мой дедушка был контрабандистом.

— Контрабандистом? — Он рассмеялся, мысленно похвалив себя за исключительную интуицию.

— Контрабандистом, — повторила она.

— А что он перевозил контрабандой?

— Бренди и табак — нечто в этом роде. Обычно они доставляли товар повозками в Бодвин Мур, где его можно было надежно спрятать, а потом продавали в Лондоне с огромным барышом.

— Правда?

— Да. Это как раз то, о чем вам следует упомянуть в своей статье. Все уже устали от описания времен короля Артура. Почему бы вам не опубликовать что-нибудь оригинальное?

— Хорошо, я…

— Я могу показать вам те самые тайники в пещерах и бухтах, а папа посвятит вас в более тонкие подробности, — произнесла она импульсивно. Рамон подумал, что это весьма неплохая идея. Если даже история о контрабандистах и не сработает, у него окажется достаточно времени, чтобы узнать поближе эту девушку с интригующим характером, которая сделала ему столь заманчивое предложение. Она не походила на девиц, которых он встречал раньше, и выглядела искренней и уверенной в себе.

— Ну что ж, я не в силах отказаться от такого предложения, — ответил он, пораженный ее достаточно дерзкими манерами, резко противоречащими почти ангельской внешности.


Джейк и Полли Требека были шокированы, когда Элен, прибежав на ужин, сообщила им, что обзавелась новым другом, писателем откуда-то из Южной Америки, которому она хочет показать все достопримечательности, связанные с контрабандистами.

— Тебе не следует общаться с незнакомцами, Элен. Ты ведь ничего о нем не знаешь, — строго произнес Джейк, аккуратно навешивая миниатюрную дверцу на модель корабля, которую он мастерил.

— Он может оказаться убийцей, — добавила Полли таким тоном, будто убийцы слоняются повсюду толпами. Она сняла с плиты дымящуюся овощную лазанью и поставила ее на стол. — Куда, черт побери, подевался твой братец? Тоби! — закричала она. — Тоби!

— Мам! Он вовсе не убийца, — запротестовала Элен.

— Ты узнаешь правду, когда будет уже слишком поздно. — Мать от всей души посмеялась над собственной шуткой, вытирая влажные руки о свою шерстяную юбку.

Полли была крупной женщиной, не толстой, но ширококостной и сильной. Она считала диеты глупостью, а времяпрепровождение перед зеркалом — бессмысленным занятием. По сравнению с мужем она напоминала величественный галеон, за которым следует грубое рыбацкое судно. При этом Джейка вовсе нельзя было назвать слабаком — он был невысок ростом, но в драке мог уложить любого, кто посмел бы его оскорбить. Они казались странной парой, но безмерно любили друг друга и имели не только общие привычки, но и единое мнение по всем вопросам. У Джейка было преуспевающее столярное производство, а Полли занималась домом, воспитывала детей и ухаживала за своими цветочными клумбами. Они были людьми зажиточными, но не богатыми. «Зачем мне много денег? — говорил Джейк. — Я ведь не могу взять их с собой в могилу, когда умру, не так ли?»

Тоби спустился по лестнице, и громкий топот его ног по дереву, казалось, сотрясал весь дом.

— А что у нас на ланч, мама? — спросил он, вдыхая густой аромат фирменного блюда матери.

— Овощная лазанья, — бодро сообщила она, ставя на стол кувшин с водой.

— Моя любимая, — обрадовался он. Джейк всегда говорил, что у Тоби, должно быть, дырки в пятках, поскольку тот имел невероятный аппетит, но при этом никак не мог набрать должный вес. Он был стройным и гибким, как каучуковое дерево, с черными цыганскими волосами отца и великолепным чувством юмора, унаследованным от матери. Но, когда дело доходило до еды, его способности намного превосходили возможности обоих родителей, вместе взятых.

— Джейк, неужели ты не можешь закончить с этим после ланча? — раздраженно произнесла Полли. — Я никак не могу взять в толк, зачем нам еще одна модель корабля. — Она вздохнула, пробегая взглядом по шеренгам расставленных повсюду моделей, занимавших все поверхности и придававших комнате сходство с магазином игрушек.

— Что, если я приведу его сюда, чтобы вы смогли сами сделать нужные выводы? — настаивала Элен.

— Привести сюда — кого? — спросил Тоби, накладывая себе щедрую порцию лазаньи.

— Элен в Польперро встретила мужчину, который хочет, чтобы она показала ему все старые норы контрабандистов, а он использует этот материал для статьи, которую пишет, — пояснил Джейк.

— Вот как? — воскликнул Тоби. — Ну и дела.

— Но он действительно пишет статью, — продолжала свою линию Элен.

— Да ну. А ты ее видела? — спросил Тоби.

Она скорчила ему рожицу.

— Конечно нет, болван. Она ведь еще не написана.

— Ладно, ладно. Вы двое, хватит спорить, — произнесла Полли таким тоном, будто она говорила с парой драчливых собачонок. — Скажи ему, чтобы зашел к нам на чай, и тогда мы сможем оценить его по достоинству. — Элен победно улыбнулась.

— Сколько ему лет, Элен? — серьезным тоном спросил Джейк, отодвигая стул и присоединяясь к семье, сидевшей за столом.

— От двадцати пяти до тридцати лет, — ответила она и пожала плечами, поскольку в точности этого не знала. У него была солидная щетина на лице, длинные волосы, крепкое телосложение и настолько уверенное поведение, что в действительности он мог быть любого возраста — от двадцати пяти до сорока лет.

— И он путешествует в одиночестве? — спросил отец, пережевывая свою еду. — Полли, эта лазанья действительно очень хороша, — добавил он, в то время как его жена тоже села за стол и положила себе в тарелку то, что осталось.

— Похоже, что так, — сказала Элен.

— В свои восемнадцать ты считаешь себя слишком взрослой женщиной, но когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, мне всегда нужна была компаньонка.

— Зачем тебе компаньонка, мама, если ты можешь одним движением руки отправить в нокаут самого сильного из мужчин? — неуважительно захихикал Тоби.


Как и было договорено, Рамон встретил Элен у стены порта. Она смущенно сообщила ему, что будет вынуждена представить его родителям, прежде чем они разрешат ей отправиться с ним куда бы то ни было.

— Моя мама решила, что вы убийца, — сказала она и вздохнула.

— Ну, никогда не следует быть в чем-то слишком уверенным.

— Вы приехали из далекой страны. Откуда нам знать, быть может, вы вообще каннибал. — Она рассмеялась.

— Если бы это было так, то, думаю, вы оказались бы восхитительны на вкус.

Она сдержанно засмеялась, но не опустила глаз и не покраснела. Ее голубые глаза спокойно и оценивающе смотрели на него.

— Вы так думаете? — высокомерно спросила она. Он кивнул и улыбнулся. Ее заносчивость удивила Рамона, хотя он был уверен, что она носит сугубо демонстративный характер. — Хорошо, тогда, полагаю, нам лучше пойти и встретиться с моими родителями. Мы живем в ближнем пригороде Польперро, так что вы можете отправиться туда на велосипеде, как я, или пешком.

— Я найду велосипед, — заверил он. — Мы поедем вместе.

Они преодолели холм, ведущий из Польперро, оставив позади сонный порт и выбеленные коттеджи, выстроившиеся на склонах холма, как кукольные домики. Стоял погожий летний день, над морем парили чайки, используя малейшие порывы соленого бриза, а над зарослями дикой петрушки трудолюбиво гудели пчелы. По дороге Рамон успел немного рассказать ей о Чили и о своем опубликованном сборнике рассказов. Когда он сообщил, что является достаточно известным писателем, она не поверила, возразив, что никогда о нем не слышала.

— Что ж, если вы приедете в Чили, то непременно услышите обо мне, — парировал он.

— Но зачем мне понадобится ездить в Чили? — спросила она.

— Потому что это прекрасная страна, а такой девушке, как вы, обязательно нужно повидать мир, — искренне ответил он.

— Когда-нибудь я увижу мир, ведь мне всего восемнадцать.

— У вас еще в запасе целый океан времени.

— И множество более важных мест, которые следует посетить в первую очередь, — сказала она.

Рамон рассмеялся и кивнул. Его внезапно охватило желание поцеловать ее, но он продолжал усердно крутить педали, подумав, что для этого будет достаточно времени позже.

Дом Элен оказался прелестным белым строением, стены и даже серая черепичная крыша которого были почти скрыты ломоносами[3], раскинувшими свои ползучие ветви, как щупальца цветочного осьминога. Рамон заметил стайку голубей, круживших над трубой дымохода и следивших за ними с высоты своего полета блестящими черными глазами.

— Вот, он не очень большой, но это мой дом, — с гордостью сказала Элен, соскакивая с велосипеда и прислоняя его к стене. — Ставьте свою машину сюда, — добавила она, глядя на него озорным взглядом.

Полли Требека оказалась вовсе не такой, какой представлял ее Рамон. У нее были такие же светлые волосы, как и у дочери, но слегка посеребренные сединой и связанные в небрежный пучок, из которого выбивались вьющиеся завитки, хаотично расположившиеся вокруг шеи. На ее лице совершенно не было косметики. Похоже, она принадлежала к тому счастливому типу женщин, которым нет необходимости беспокоиться о кремах: ее кожа выглядела нежной и свежей, а улыбка сияла, как у молодой женщины. Когда его представили Джейку Требеку, он понял, от кого Элен унаследовала такие светло-голубые глаза. Они были почти аквамаринового цвета. У Джейка, благодаря его загорелой коже и черным волосам, это было более очевидно. Он выглядел как странный цыган с глазами ястреба. Рамон отметил, что Элен воплотила в себе их лучшие внешние качества и выглядела гораздо более изящной, чем ее родители.

Тоби особо постарался, чтобы присутствовать на этой встрече. Еще за обедом он заметил на щеках своей сестры румянец, вызванный возбуждением, когда она говорила об этом мужчине, и ему любопытно было посмотреть, что же отличало этот персонаж от прочих молодых мужчин Польперро, влюбленных в нее.

— Прошу вас, присаживайтесь, мистер… — вежливо сказал Джейк, ища глазами дочь, чтобы та представила их друг другу. Элен в ужасе подумала, что даже не узнала его имени. Тоби поймал ее взгляд и ухмыльнулся. Она сверкнула на него глазами, предупреждая, чтобы помалкивал, и повернулась к родителям.

— Кампионе, Рамон Кампионе, — представился Рамон и присел на диван. Его фигура казалась слишком гигантской для их маленькой гостиной. Элен не смутило, что его длинные руки и ноги заполнили большую часть дивана, и она смело уселась рядом.

— Меня зовут Джейк Требека, а это моя жена Полли и наш сын Тоби. Мы рады встретиться с вами. Дочь сообщила, что вы писатель, — сказал Джейк.

Рамон кивнул.

— Да. Я написал пару поэтических книг и сборник коротких рассказов, — подтвердил он, и его сильный испанский акцент зазвучал в английском доме как нечто чужеродное.

— Но здесь вы не с целью написать книгу, — сказала Полли, ставя на стол поднос с чаем. Она обратила внимание на длинные лоснящиеся волосы Рамона, которые, по ее мнению, явно нуждались в стрижке, и на его глаза цвета красного дерева. Ей никогда раньше не приходилось разговаривать с иностранцем, а сидящий перед ней человек выглядел абсолютно чужим.

— Нет, сеньора. Я пишу статью для «Нэшэнэл Джиогрэфик», — сказал он.

Глаза Полли расширились, и она посмотрела на дочь уже совсем иначе.

— Почему ты не сообщила нам, что он пишет для «Нэшэнэл Джиогрэфик», Элен? — спросила она, упирая свои большие руки в круглые бедра. — Я очень люблю этот журнал, и Тоби тоже, правда, дорогой? — восторженно произнесла она, чувствуя себя теперь более комфортабельно, поняв, что может соотнести личность этого иностранца с привычными для нее понятиями.

— Он нам нравится, — подтвердил Джейк, на которого новость тоже произвела должное впечатление. — О чем будет эта статья, если не считать контрабанды?

— Первоначально предполагалось, что речь пойдет о стране короля Артура, — пояснил Рамон. — Но Элен подала идею о контрабанде. Хотя редактор может это не пропустить.

— О, страна короля Артура. Это прекрасная тема, — восхитилась Полли.

— Нет, мама, это неоригинально, — резко заявила Элен.

— Элен права, это весьма неоригинально, — согласился Тоби, ухмыляясь сестре.

— Все зависит от того, как написано, — сказал Рамон, и его искрящиеся карие глаза игриво улыбнулись Элен.

— Ладно, я обещала ему показать все убежища контрабандистов, а ты, папа, можешь посвятить его в исторические подробности этого вопроса, — заявила Элен, улыбаясь Рамону в ответ.

— Я буду рад помочь, — отозвался Джейк. — Хм, «Нэшэнэл Джиогрэфик». Сейчас это один из самых престижных журналов. А вы и фотографии делаете?

— Я делаю все, — сообщил Рамон. Полли с восхищением качнула головой.

— Так что, как видите, он не убийца, — сделала вывод Элен. Полли уставилась на нее в недоумении, а Джейк рассмеялся.

— Не забудь показать ему Крэг Крик, — добавил он.

Элен триумфально улыбнулась.

— Я покажу ему все, — сказала она.


Элен и Рамон провели последующие десять дней, исколесив весь берег. Она показала ему места, которые он никогда бы не нашел без ее помощи. Она готовила еду для пикника на двоих, и они устраивали пиршества на берегу, болтая друг с другом с фамильярностью людей, знакомых уже много лет. Они беседовали с посетителями пабов и с рыбаками в лодках, исследовали пещеры и бухты, плавали в море. Рамон испытывал желание поцеловать ее с того самого момента, как только ощутил высокомерие, присущее ей при разговоре. Подходящая возможность появилась у него через пару дней, когда они устроились перекусить на отдаленном берегу. У Элен был с собой только один кусок шоколадного торта, приготовленного ее матерью. Рамон предложил разделить его пополам, но Элен отказалась и засунула себе в рот все, победно хихикая.

— Что же, мне придется самому его взять, — предупредил он. Элен попыталась встать, протестующе размахивая руками, поскольку не могла говорить с полным ртом. Но Рамон оказался для нее слишком быстр. Он лег сверху и прижал ее к песку руками. Она смотрела на него ледяными глазами, которые всего на миг раньше были теплыми и приветливыми. Но, к его удивлению, она не выразила своего недовольства словами, так что он прильнул к ее рту со всем своим южным пылом и поцеловал ее шоколадные губы. Потом он стал целовать ее шею и ямку над ключицей. В конце концов ошеломленная девушка все же обрела способность говорить.

— Рамон! Что ты делаешь? — запротестовала она.

— Тише. Я уже услышал от тебя все, что хотел услышать. А сейчас расслабься и позволь мне поцеловать тебя. Я хотел этого с того самого момента, когда увидел тебя в Польперро, — сказал он и снова прижал свои губы к ее губам, чтобы заставить ее молчать. Она расслабилась, следуя его указаниям, ощущая лишь его теплый поцелуй и чувство легкой истомы внизу живота.


Через две недели Рамон уехал из Польперро. Он поцеловал Элен на прощание на той же пристани, где они впервые встретились. Она была слишком гордой, чтобы открыто показывать свое огорчение по поводу его отъезда, поэтому лишь улыбалась ему, будто ей все равно. И только позже она расплакалась на груди у матери.

— Думаю, что я люблю его, мама, — всхлипнула она. Полли обняла ее и сказала, что если и он испытывает те же чувства, то непременно вернется за ней. А если нет, то ей не стоит больше тратить свое время на мысли о нем.

Но Рамон не забыл Элен, хотя и пытался. Он написал свою статью и послал ее редактору. Затем он отправился в дом родителей в Качагуа, где хандрил, как влюбленный школяр: он часами просиживал на берегу, наблюдая за морем и с тяжестью на сердце думая о Польперро и русалке, которую он там оставил. Чтобы забыть ее, он перепробовал все, в том числе переспал с несколькими девушками, с которыми здесь познакомился, но это только усилило его тягу к Элен. Он написал несколько стихотворений, посвященных ей, и короткий рассказ о дочери корнуолльского контрабандиста. Его родители были очень довольны. Раньше он никогда не влюблялся, а его холодное сердце и скитания в одиночестве приводили их в отчаяние. Поэтому Мариана поговорила с ним и посоветовала следовать зову сердца и своим чувствам, а не бороться с ними. «Нельзя дать им исчезнуть без следа, Рамон, — говорила она. — Наслаждайся ими и не отказывайся от своего счастья. Для этого и существует любовь. Тебе повезло, что ты любишь, ведь многим людям за всю жизнь не суждено испытать это чувство».

Рамон позвонил редактору и попросил добавить в свою статью один маленький абзац.

— О чем идет речь? — с любопытством спросил редактор. Ему очень понравилась статья, но ее необходимо было немедленно сдавать в печать. — Надеюсь, он не очень большой, у меня может не хватить места, — поинтересовался он.

— Нет, он вовсе не велик. Я продиктую его вам прямо сейчас.

— Хорошо. Начинайте.

— Самым прекрасным и волшебным местом из всех, где я побывал, является берег Элен в Польперро. Это маленькая бухта с серебристо-белым песком и бледной прозрачной голубизной моря, влекущей в глубины своих тайн с такой силой, которая берет в плен сердце и покоряет душу. Я уехал оттуда, зная, что никогда уже не буду прежним и навсегда останусь ее верным поклонником. Это лишь вопрос времени, но я обязательно вернусь, чтобы отдать ей себя, телом и душой.

— Вот так берег, Рамон, — сухо сказал редактор. — Я бы не стал это вставлять, но дело ваше. — Затем с улыбкой добавил: — Остается надеяться, что ни один из наших читателей не будет пытаться ее найти, поскольку может испытать сильное разочарование!

Когда Элен получила экземпляр «Нэшэнэл Джиогрэфик», то знала, что он от Рамона, хотя сопроводительной записки и не было. Она разорвала обертку и дрожащей рукой стала переворачивать страницы. Потом она устроилась в кухне и принялась за чтение его статьи. Она всплакнула при виде фотографий, которые они делали вместе. Стиль его повествования был удивительно поэтичным и задел ее сердце. Когда ее взгляд добрался до абзаца, посвященного «берегу Элен», слезы так затуманили глаза, что она едва могла читать. Утерев их, она еще раз перечитала текст, чтобы проверить, не привиделось ли ей в нем то, чего не было. Она улыбнулась, поняв, наконец, что он тоже любит ее и обязательно вернется за ней. В конце концов, этот мужчина оказался достойным того, чтобы его ждали.

* * *

Рамон сидел на берегу, вспоминая о Польперро и думая о жене и детях, сидящих у причала порта: его сердце тосковало без них. Он подумал о своих первых чувствах к Элен и своих чувствах к Эстелле сейчас. Любовь, вздохнул он, какой от нее толк? В конце остается лишь привкус горечи, уныло подытожил он. Как может он любить Эстеллу, если не способен был любить даже собственную жену? Похоже, что лучше вовсе не любить никого.

Позже, когда он вернулся домой, то решил спокойно разобраться со своими проблемами. Он должен немедленно уехать отсюда и забыть об Эстелле. Ему также следует забыть Элен и все прожитые с ней годы и не совершать ту же ошибку во второй раз.

Достав карту, он нашел глазами Индию и кивнул своим мыслям. Индия — это хорошее место, столь же хорошее, как и любое другое, где его ждет очередное путешествие в неизведанное.

Глава 10

Англия

Тоби Требека остался на ночь в Лондоне с тем, чтобы находиться поблизости от аэропорта Хитроу к моменту прилета его сестры на следующее утро. Он добровольно вызвался встречать ее, поскольку ему не нравилась мысль о том, что ей придется ехать поездом или автобусом до Корнуолла, особенно в теперешнем душевном смятении. Родители сообщили ему, что она решила уйти от Рамона. Он был опечален этим известием, ведь Элен казалась такой счастливой вначале. Он искренне жалел ее детей, разрывавшихся между двумя близкими им людьми и ощущавших свою сопричастность к тому, что их родители перестали любить друг друга. Это всегда касается детей в большей степени, чем люди себе представляют. Тем не менее, подумал он, нельзя прожить всю жизнь только ради спокойствия этих крошечных созданий.

Другое дело, что сам он никогда не сталкивался с подобной проблемой.

Тоби всегда отличался от других мальчишек в Польперро. Несмотря на атлетическое сложение, он не любил спорт, исключая рыбалку, которую остальные парни считали невероятно скучным и антиобщественным занятием, особенно потому, что он всегда отпускал пойманную рыбу. Он отказывался есть мясо «всех, у кого есть мать или морда», как он объяснял. Однако, несмотря на насмешки ребят, Тоби любил поплавать в маленькой лодке отца, чтобы понаблюдать за поведением рыб. Он привык часами находиться в открытом море, в компании одних только чаек и звуков собственного голоса, подпевавшего примитивным песенкам о любви, доносившимся из приемника. Он был красивым чувствительным парнем с гладкой белой кожей и впечатлительными глазами, которые легко увлажнялись слезами, обычно по причинам, которые других людей не заставили бы даже вздрогнуть. Это мог быть, к примеру, вид мерцающего косяка рыбы под поверхностью воды или одинокого краба, ищущего себе убежище под скалой. Только его веселый нрав и остроумие не давали ему превратиться в объект для травли, а также и то обстоятельство, что он был намного умнее своих сверстников. Тоби завоевал их уважение своими шутками и готовностью посмеяться над самим собой. Он занимался коллекционированием насекомых, которых держал в больших стеклянных сосудах, оборудованных всеми возможными удобствами, от матрасика из листьев до необходимой пищи, и проводил долгие часы, занимаясь их кормежкой и изучением повадок. Он читал книги о растениях и животных и подписался на «Нэшэнэл Джиогрэфик». Тоби знал, что он не такой, как все. Мать сказала, что он должен использовать это обстоятельство с пользой для себя. Поэтому он не пытался увлечься футболом или регби, не привыкал к курению и посещению пабов с обязательным ритуалом обсуждения знакомых девушек. Он также не увлекался и девушками, по крайней мере в том смысле, который вкладывали в это понятие другие подростки.

Когда ему было около пятнадцати и он оказался единственным в классе, кто еще не целовался с девушкой, он прижал к стене Джоанну Блэк и поцеловал ее при всех, только для того, чтобы доказать, что он в состоянии это сделать. Впоследствии он ненавидел себя за это, и не только потому, что он обидел Джоанну Блэк и вынудил ее убежать в классную комнату с громкими стенаниями, достойными женщины, которую публично лишили невинности, но и потому, что ему это просто не понравилось. Подростки восхищенно похлопывали его по спине: Джоанна Блэк считалась одной из самых красивых девушек в школе. Но приступ гордости в его сознании быстро сменился острым ощущением стыда, мучившим его совесть. Джоанна Блэк с тех пор никогда больше с ним не разговаривала. Даже тогда, когда он случайно встретился с ней в бакалейной лавке несколько лет спустя, она гордо вздернула подбородок и вышла, даже не глянув в его сторону. Он хотел было извиниться, но смешно было приносить извинения за то, что случилось так давно.

В шестидесятых, когда Тоби стал уже тинейджером, у него было больше подружек, чем у любого другого парня в Польперро. Девушки просто обожали его. Он был весельчаком, любил сплетни и интриги, обращался с девушками уважительно, никогда не терялся с ними и не стеснялся выказывать свои чувства. Он умел расположить к себе, а его ясные глаза убеждали прелестниц, что он понимает их гораздо лучше, чем прочие парни. Его широкая улыбка была искренней, а добродушное лицо внушало доверие. Все они были в него влюблены, хотя он никогда не любил их так, как они бы того хотели.

Море было для Тоби тем единственным местом, где он мог уединиться, чтобы избежать посещения паба с надоевшим ему обсуждением проблем взаимоотношений с противоположным полом. Ему нравилось скрываться среди волн под покровом соленого тумана, где он мог быть самим собой и где не нужно было ни к чему приспосабливаться. Он вспомнил совет матери, но не мог заявить о своей гомосекуальности, не нанеся оскорбление всему городу. Он знал о том, что является геем, еще с самого раннего возраста, но гомосексуальность абсолютно не воспринималась этим закрытым обществом, а Польперро был слишком мал, чтобы пытаться здесь скрыть этот факт. Таким образом, в 1967 году, в возрасте восемнадцати лет, он решил покинуть Польперро и поискать работу в Лондоне. Родители не понимали, зачем уезжать и работать в Лондоне, если и здесь было чем заняться такому умному молодому человеку, как Тоби. Отец хотел, чтобы он работал с ним, занимаясь изготовлением окон и дверей, но Тоби не в состоянии был объяснить ему, что сама мысль о порезке прекрасных деревьев на куски вызывает у него содрогание. Тоби не мог этого пояснить, поэтому даже не пытался. Он просто упаковал свои чемоданы и уехал. Мать была в отчаянии, а отец попросту разозлился. «Ты потеешь кровью, чтобы их вырастить, а потом они уходят без слова благодарности», — прорычал он. К этому времени Элен уже путешествовала по всему миру вместе с Рамоном. Джейк и Полли с отчаянием ощутили свое одиночество, поскольку хорошо знали, как радостно жить в доме, наполненном детским смехом. Теперь им осталось только эхо, звучавшее громче тишины, царившей в их доме до рождения детей.

Прошли годы, прежде чем Тоби подыскал себе работу. И вовсе не потому, что для него не находилось занятия — он окончил школу с хорошими оценками, — а в силу того, что не мог найти себе дело по душе. Родителям он объяснял ситуацию следующим образом: «Если уж мне суждено работать до конца моих дней, то лучше делать то, что нравится, иначе вообще не стоит жить». Им оставалось только согласиться с ним, и именно по этой причине их так огорчило его решение уехать из Польперро. Ведь в Лондоне не было ни рыбацких лодок, ни морского простора, где он мог бы затеряться и отдохнуть душой. Тоби пытался поработать в Сити, но это продолжалось всего три недели. Он легко воспринял свое поспешное бегство оттуда, с бодрой улыбкой констатировав тот факт, что его скроили не для Сити. Он попробовал свои силы во многих профессиях, начиная с торговли и маркетинга и заканчивая разработкой дизайна кухонной мебели. Но постепенно он приходил в уныние, и за улыбкой, которую он демонстрировал друзьям при каждой очередной неудаче, скрывалась испуганная душа одинокого человека. Он был чужим и в Лондоне, и в Сити, и в офисах Мэйфэра. Он не принадлежал к миру женатых людей с детьми. Он знал, где находится его мир, но этот мир с таким же успехом мог лежать у подножия радуги, поскольку он слишком боялся его искать. Он скучал по своему дому, по морю и по тому ощущению безопасности, которое давала ему рыбацкая лодка, безмятежно плывущая в непроницаемом океанском тумане. В один из вечеров он встретился в баре с молодым человеком по имени Джулиан Фейбл со странными, соломенного цвета волосами. Эта встреча навсегда изменила его жизнь. Они оба выпили слишком много — Тоби, чтобы утопить свои беды, а Джулиан, чтобы придать себе храбрости. Когда они покинули бар, Джулиан повернулся к Тоби и поцеловал его. Внезапно Тоби ощутил огромное облегчение, будто та тень, которой он ощущал себя долгие годы, наконец обрела телесную оболочку, в которой можно было комфортно жить. В конце концов в 1973 году он вернулся в Польперро вместе с Джулианом, но уже другим человеком, который был уверен в себе и в своем завтрашнем дне. Они приобрели коттедж в предместье, где Джулиан оборудовал лабораторию для своей фотостудии, а Тоби купил лодку, получившую имя «Элен», и начал собственное дело, катая туристов вдоль побережья. Наконец он нашел свой причал и свое место в жизни.


Первые несколько лет никому даже в голову не приходило находить странным то обстоятельство, что Тоби Требека живет с другим мужчиной. Но потом люди стали замечать, что они никогда не назначали свиданий и не ухаживали за девушками. Слухи стали расти, как морской туман, и наступил момент, когда их уже невозможно было игнорировать. Тоби был счастлив, занимаясь своим бизнесом, и никогда не совал нос в чужие дела. Его очень огорчила возникшая ситуация, когда он обязан был объяснять всем и каждому свое поведение. Но у него не оставалось выбора. Однажды вечером он пришел в родительский дом на обед. Им было любопытно, какая причина могла заставить его заявиться на обед среди недели, и за столом воцарилась атмосфера неловкости. Оба они, и Джейк и Полли, подозревали, что он может оказаться геем, но, поскольку эта тема не обсуждалась и не выставлялась перед ними напоказ, они ее как бы не замечали. Так с помощью горшка с растением скрывают пятно на ковре, будто его и вовсе нет. Приходилось делать вид, что проблемы не существует, несмотря на друзей и соседей, которые судачили об этом за их спинами.

— Как дела? — спросил Джейк осторожно, пока Полли твердой рукой помешивала овощной суп.

— Спасибо, хорошо, папа, — сказал Тоби, пропуская глоток вина для храбрости.

— Значит, все в порядке, — произнесла Полли, не отходя от плиты. За ее натянутой улыбкой скрывалась озабоченность.

— Послушайте, мама и папа. Дело в том, что я гей, — просто сказал Тоби. У него была такая же прямая манера выражать свои мысли, как и у сестры, но он все же ухитрился застать родителей врасплох. Он тяжело вздохнул и жестом попросил еще вина. Джейк залпом опрокинул свой бренди. Полли продолжала яростно размешивать суп. Какое-то время все молчали. Тишина разделила их, и каждый остался наедине со своими мыслями. Но только сердце в груди Тоби вдруг стало почти невесомым и забилось так жизнерадостно, как никогда.

— Так, значит, Джулиан — твой…

— Любовник, папа. Джулиан — мой любовник и мой друг. Я не ожидаю от вас понимания, но просто примите это как тот путь, который я выбрал в жизни. Я не хочу, чтобы люди сплетничали обо мне за вашими спинами. Вы имеете право знать правду, — ответил он, глядя на отца в упор.

— Я всегда учила тебя быть независимым, — начала Полли, подходя к столу.

— Чтобы сделать свои отличия своей особенностью, — сказал Тоби с кривой усмешкой.

— Чтобы сделать твои отличия твоей особенностью, — сказала она, улыбнувшись. — И я горжусь тобой. Чтобы пойти против волны, нужно быть очень смелым.

— Думаю, что я всю жизнь плаваю против волны, — задумчиво произнес Тоби, грустно улыбаясь.

— Тоби, дорогой, я буду плыть с тобой, — заверила его Полли, наклоняясь, чтобы поцеловать его.

Он обнял руками ее полную талию.

— Это очень важно для меня, мама, — сдавленным голосом произнес он.

— Я знаю, — ответила она, похлопывая его по спине. — Я знаю.

Джейк принял все к сведению, как и просил его сын, но никогда не заговаривал о Джулиане и не выражал желания увидеть его или принять в своем доме. Тоби был подавлен внезапно выросшей между ними стеной. Раньше Джулиан нравился отцу, но теперь предубеждение восторжествовало, и, вопреки своему первоначальному суждению, тот стал видеть в нем врага. Однако Польперро был почти деревней, и они не могли избежать встреч. Когда они случайно увиделись в одно туманное субботнее утро на пристани, Джулиан швартовал лодку Тоби, а Джейк проплывал мимо на своей лодке, то вежливо кивнули друг другу, но и только. Джейк приветствовал его, но не сделал каких-либо попыток к общению сверх того, что требовали хорошие манеры. Тоби был прагматиком. Как бы то ни было, он сказал им правду, и между ними уже не было тайны, которая отравляла ему жизнь. Дорога вперед была открыта.


Федерика и Хэл прилетели в аэропорт Хитроу утомленными и оцепеневшими. Полет был длительным, с остановками в Буэнос-Айресе, Рио, Дакаре и, наконец, в Хитроу. Их мир сузился до размеров салона самолета на время, которое тянулось, казалось, бесконечно. Они играли, используя карандаши и бумагу, предоставленные стюардессами, и спали столько, сколько смогли, облокотившись на мать в качестве подушки и одеяла одновременно. Но были еще часы томительного ожидания при пересадках, а когда дети узнали, что предстоит очередной полет, то хором расплакались усталыми слезами. Элен пыталась отвлечь их и даже предложила Федерике в который уже раз изложить историю своей шкатулки с бабочкой только для того, чтобы хоть чем-то отвлечь ее.

Наконец они увидели продолговатое улыбающееся лицо Тоби, который отчаянно махал им рукой, увидев, как они медленно выходят из зоны таможенного контроля. Ни Хэл, ни Федерика не узнали его. Но Элен радостно бросилась в его объятия, всхлипывая по мере того, как спадало напряжение, вызванное необходимостью быть сильной, чтобы поддерживать детей в этом тяжелом перелете. Ее бодрило ощущение крепких объятий родного человека и знакомый запах его кожи. Она была дома, и весь этот кошмар остался позади.

— Я ваш дядя Тоби, — представился брат Элен, наклоняясь и пожимая руку Хэлу, ладошка которого утонула в его длинных пальцах. Хэл вцепился в ноги матери и подозрительно смотрел на незнакомого мужчину. Федерика протянула руку и вежливо, но без улыбки произнесла «привет». — Ты еще красивее, чем описывала тебя мама, — сказал он, беря Федерику за руку и нежно сжимая ее. Затем, заметив шкатулку, он добавил: — А что это ты несешь?

Федерика еще сильнее прижала ее к себе.

— Мне дал ее папа. Это волшебная шкатулка с бабочкой, — тихо ответила она.

— Бьюсь об заклад, что все это очень кстати. В Польперро тебе обязательно понадобится волшебная шкатулка. — Он тихо рассмеялся.

— Почему?

— Потому что здесь есть волшебные пещеры, таинственные бухты и берега, где бродят привидения, — ответил он и заметил, как в ее усталых глазах мгновенно загорелся огонек интереса.

— Правда? — воскликнула она, и на ее лице появилась легкая улыбка.

— Конечно. Я очень доволен, что ты привезла свою шкатулку, — сказал он. — Ты, должно быть, совершенно измотана, Элен. Немедленно пошли в машину. Дети смогут еще поспать на заднем сиденье.

Тоби толкал перед собой тележку с их чемоданами, а Элен шла сзади него с детьми, держа их за руки. Когда они дошли до автомобиля, Тоби погрузил вещи в багажник, а затем разместил детей на заднем сиденье, на которое предусмотрительно положил подушки и покрывала. Им предстояло долгое семичасовое путешествие в Польперро.

— Я просто не могу поверить, как ты ухитрился так здорово все подготовить для детей, — сказала Элен с благодарностью. — Они там спят как короли.

— У вас был тяжелый перелет. Бедняжки, они выглядят потрясенными и совершенно разбитыми, — сказал Тоби, захлопывая за ними дверцу автомобиля. Федерика закрыла глаза и положила на подушку разболевшуюся голову. У нее уже не было времени на раздумья над своим теперешним положением, поскольку сон мгновенно одолел ее, как наркотик, отключив все чувства.

— Ох, Тоби, я просто не могу тебе передать, что мне пришлось пережить. Я ушла от Рамона и разбила сердца моих детей, и все потому, что больше не в состоянии была все это выдерживать, — проговорила Элен, и в ее усталых глазах заблестели слезы.

— Не казни себя, Элен, это жизнь. Они справятся, не беспокойся. До них это случалось с очень многими, и все они смогли это пережить, — подбодрил он ее, похлопав по плечу. — А теперь садись в машину, а то простудишься. Я не могу себе представить, что ты не подумала о том, чтобы привезти пальто, — сказал он, глядя, как она дрожит в своем свитере и слаксах[4].

Она уныло покачала головой.

— Конечно нет, ведь сейчас в Чили разгар лета, — сообщила она, внезапно подумав о Рамоне и гадая, чем он сейчас занимается.

— Пока дети спят, ты сможешь рассказать мне обо всем этом, — предложил он, усаживаясь за руль.

Элен смотрела за тем, как серое облако саваном затянуло небо, и тем не менее этот пейзаж не вызвал у нее депрессию, как это часто бывает при плохой погоде, а, наоборот, придал ей ощущение вновь обретенной уверенности. Все вокруг было таким знакомым и комфортным. Пока они ехали по автостраде, она смотрела на оголенные деревья с окоченевшими от холода ветвями и лоснящихся черных грачей, клевавших что-то на зимних полях. Она узнавала Англию такой, какой ее помнила, и это ощущение вызвало у нее радостный подъем.

— Все-таки здорово, что ты вернулась, Элен, — заявил Тоби, глядя в зеркало, чтобы проверить, спят ли дети. — Бедные малютки, они вконец измотаны. Посмотри.

Элен устало повернула голову назад. Хэл и Федерика спали, свернувшись рядышком, как парочка щенков. Она снова вспомнила Рамона и подумала, скучает ли он без них или просто вычеркнул их из памяти и отправился навстречу новым приключениям. Новые страны, новые книги и… никаких обязательств.

Она вздохнула.

— Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз говорила с тобой. Как там Джулиан? — спросила она, глядя на движущуюся перед ней дорогу, уносящую ее печали.

— У Джулиана все в порядке. Он проводит много времени в Лондоне в командировках. У него масса работы, и дела идут вполне успешно. Придется ему содержать меня в старости, — хохотнул он.

— Ты просто счастливчик!

— Не совсем. С отцом все по-прежнему.

— Это меня не удивляет. Он всегда гордился тем, что он мужчина из мужчин, а сейчас, наверно, осуждает себя, — сказала она.

— Это подрывает его мужественность.

— Он когда-нибудь изменится, хотя не стоит ожидать чудес. Но есть и гораздо более важные вещи, о которых следует беспокоиться. В конце концов, ты ведь никого не убил.

— Нет, пока нет. — Он улыбнулся. — Но прошло уже два года с тех пор, как я сообщил ему это известие, но он все еще отказывается общаться с Джулианом. Когда Джулиан только приехал в Польперро, он был счастлив заключить его в объятия в качестве моего друга. Он был им просто очарован. Каким ограниченным должен быть человек, чтобы подвергать кого-то остракизму[5] только лишь из-за его сексуальной ориентации, которая, в любом случае, является сугубо частным делом? Особенно с учетом того, что Джулиан ему очень понравился как личность.

— Это вызывает боль, да? — сказала Элен, заметив, что он так сильно сжал руль, что его пальцы побелели.

— Да, и только потому, что мы всегда были так близки. Сейчас все иначе. Впрочем, сама все увидишь.

— Он просто делает вид, что Джулиан не существует?

— Точно так.

— А как себя чувствует сам Джулиан? — спросила она, стараясь выказать интерес, хотя все, о чем она могла думать, была ее собственная боль.

— Он так занят, что не обращает на это внимания. Он слишком увлечен своей фотографией, чтобы беспокоиться о том, нравится ли он моему отцу или нет. Как бы то ни было, ему тридцать девять лет, и у него уже было нечто подобное в прошлом, так что он не особо расстроен.

— Отец, наверное, думает, что тебя сбил с пути истинного старый извращенец. — Элен наблюдала, как рот Тоби исказила кривая улыбка.

— Не очень старый, Элен.

— Старше тебя на семь лет. Для отца ты по-прежнему ребенок.

— Ну, этот ребенок знает, чего хочет от жизни.

— Тогда все в порядке. К черту папу. Какое его дело, если ты счастлив. Ты должен думать о себе, а не проживать свою жизнь ради других, — сказала она, размышляя над своим собственным положением и о двух детях с разбитыми сердцами, которые спали сном праведников на заднем сиденье.

— Мы оба должны подумать о себе, Элен. Никто за нас этого не сделает, — мрачно ответил он и замолчал, наблюдая за серым полотном дороги, уныло раскинувшимся перед ними.

* * *

Элен и Тоби всегда делились своими секретами. Хотя он и был старше сестры всего на два года, но всегда считался более зрелым, чем другие парни его возраста. Элен внезапно подумала, что хранение чужих тайн изнуряет человека и делает его скрытным. Она знала о том, что Тоби гей, задолго до того, как он решился рассказать об этом родителям. Она догадывалась, что девушки его не интересуют и что он чувствовал себя гораздо более счастливым наедине со своими книгами о червях и жуках, чем при посещении ночного клуба. Это вовсе не означало, что он боялся женщин, это было не так. Он обожал сестру, восхищался матерью и имел множество хороших друзей среди девушек. Но Тоби интересовали только товарищеские отношения с ними, а мысль о физическом контакте была ему так же чужда, как и футбол. Когда в него влюбилась подруга Элен, Аннабель Хейзел, проливавшая от безнадежности слезы на ее плече, Элен начала догадываться, что Тоби может оказаться геем. Ведь он никогда и никому не назначал свиданий, равнодушно относился к вниманию женщин. Обычно Элен была слишком увлечена собственными переживаниями, чтобы замечать кого-то еще, но сексуальная ориентация Тоби возбуждала ее любопытство и заставила обратить на него пристальное внимание. Однажды, это было летом 1972 года, Тоби прилетел к ним в гости в Чили, чтобы провести несколько недель с сестрой, которая наслаждалась счастливой семейной жизнью с Рамоном.


Тогда Элен была поражена, увидев, что Тоби растолстел от невзгод и был постоянно чем-то озабочен. Он не имел работы и был несчастлив, а его обычно жизнерадостная улыбка почти исчезла с лица. Они прогуливались по берегу и вели откровенный разговор так, как никогда раньше. Тоби говорил о своих трудностях при поиске работы в Лондоне, и о том, как выхлопы автомобилей вызывают у него тошноту, а шум нервирует.

— Я уже сам не свой, — хриплым голосом жаловался он.

— Но согласись, что твои несчастья не помогут тебе найти бойфренда, — невозмутимым тоном произнесла Элен. Тоби уставился на нее, его лицо побелело, а в глазах застыл ужас. — В том, чтобы быть геем, нет ничего плохого, — продолжила она и понимающе улыбнулась ему. — Ты для меня все тот же дорогой брат Тоби. — Тоби уселся на песок, опустил голову, зажав ее в ладонях, и стал всхлипывать, чего не делал с тех пор, когда одним ужасным зимним утром, пятнадцать лет назад, машина переехала его любимую собаку Джесси. Элен присела рядом и обняла его. — Ты стал толстым потому, что несчастлив. А несчастлив ты потому, что стесняешься. Тебя всегда это смущало. Именно поэтому ты отправился в Лондон, поскольку не смог оставаться в Польперро со своей тайной, Я тебя не осуждаю. — Она улыбнулась. — Этот город слишком мал для тебя. Но знай, что это твой город и именно в нем ты обретешь свое счастье.

— Я знаю. — Он фыркнул. — Я хочу домой, я ненавижу Лондон. Но… — он тяжко выдохнул, будто сбрасывая тяжесть давившей его тайны вместе с воздухом, — я, как и все прочие люди, хочу, чтобы меня любили.

— Тебя будут любить. В Лондоне полно геев, так же, как и во всем мире. Тебе просто нужно набраться смелости, чтобы найти их.

Тоби повернулся к сестре и посмотрел на нее сияющими голубыми глазами, напоминавшими чистое небо после проливного дождя.

— Но как ты догадалась? — спросил он.

— Потому что я знаю тебя и беспокоюсь о тебе, — сказала она. — Мне все известно уже давно. С тех пор как ты отказал во взаимности Аннабель Хейзел, я начала думать об этом. Ты никогда ни с кем не встречался, а интересовался лишь своими несчастными насекомыми. Я подумала, что в твоем поведении есть нечто странное. Никого это больше не удивило, уверяю тебя, поскольку ты всегда был эксцентричной личностью. Но ведь никто и не был так близок к тебе, как я.

— Ты и остаешься, — добавил он и улыбнулся с благодарностью, заставившей ее глаза увлажниться.

— Таким образом, — подытожила она, радостно мигая, — если мы найдем тебе бойфренда, то это сразу изменит твое отношение к жизни и ты снова станешь выглядеть лучше. Уж слишком ты растолстел! — Тоби застенчиво засмеялся. — С сегодняшнего дня садишься на диету, ты ведь пробудешь у нас больше месяца. Мы с Рамоном не собираемся снова путешествовать раньше марта, и я не отпущу тебя в Лондон до тех пор, пока ты не будешь к этому готов, понимаешь? — Он кивнул. — Любовь — самая прекрасная вещь в этом мире. Я хочу, чтобы у тебя была любовь, похожая на мою, — уточнила она.

— Впервые в жизни я чувствую, что это возможно, — ответил Тоби, взяв ее руку в свою и пожимая ее. Внезапно он ощутил облегчение и позитивный настрой. Когда они возвращались по дороге в Черро Касильо, где у Рамона и Элен был прекрасный дом с видом на море, Тоби чувствовал себя так, будто впервые за много лет видит мир. Ему хотелось взять лодку и лежать в ней под палящими лучами солнца, мягко покачиваясь на волнах, и смотреть на горизонт, который внезапно стал обещать так много, что хотелось побежать и обнять его.


Тоби посмотрел на Элен, усталые глаза которой сомкнулись от суматохи и переживаний последнего месяца. Она спала, привязанная ремнем безопасности, мечтая во сне, без сомнения, о лучших временах. Ее дыхание было медленным и глубоким, будто во сне она распознала знакомый воздух родной страны. Как жизнь бросает нас вверх и вниз, подумал он, но, по крайней мере, после падения можно приступить к новому восхождению. Он посмотрел в зеркало на детей и заметил легкое шевеление их тел по мере того, как они возвращались из уюта тайных миров их сновидений для того, чтобы открыть глаза и увидеть незнакомый пейзаж. Ему хотелось бы, чтобы это случилось весной, когда Англия не выглядит столь унылой.

Федерика села и посмотрела в окно на поля, застеленные тонким белым покрывалом инея.

— Мы уже близко? — спросила она.

— Не совсем, Феде, — ответил он весело. — А ты расскажешь мне о своей волшебной шкатулке? — спросил он, наблюдая, как она с отсутствующим видом открывает и закрывает ее.

Она вздохнула, и ее лицо вытянулось в унынии.

— Хорошо, — согласилась она, вспоминая крепкие объятия отца и внутренне содрогаясь, поскольку вместе с этим пришло и менее приятное воспоминание о разговоре, который она подслушала в Качагуа. Но как только она начала излагать Тоби легенду о принцессе инка, на ее щеки вернулся румянец, а настроение заметно улучшилось. К тому времени, когда они остановились на ланч в старомодном деревенском пабе, она уже забыла о своих печалях и заинтересовалась новизной всего, что происходило с ней сейчас.

Глава 11

Когда они свернули за угол в переулок, где находился дом, в котором выросли она и ее брат, Элен ощутила, как вздрогнуло сердце в груди. Она опустила окно, чтобы вдохнуть знакомые запахи своего детства. Но на улице стоял январь, и в воздухе царил мороз, так что она ничего не почувствовала. Они проехали по гравию в ворота и увидели, как белый дом постепенно вырастает перед ними, словно старый верный друг, совсем такой же, каким он был всегда, милый ее душе и взору, несмотря на зиму, оголившую ветви деревьев, окружавших его стены.

Услышав шум автомобиля, Джейк и Полли, которые провели предшествующие несколько часов, слоняясь по комнатам в томительном ожидании, выбежали к парадной двери, чтобы приветствовать желанных гостей. Полли мгновенно отметила, что дочь кажется похудевшей и мрачной, и была удивлена, насколько хорошо выглядят дети. Федерика бросилась в ее объятия и в возбуждении прижалась к ней изо всех сил.

— У тебя есть собственная комната, Феде, и я приготовила тебе к чаю шоколадные коржики, потому что помню, как они тебе нравились, когда я пекла их для тебя в Чили, — сказала Полли, обнимая внучку, вцепившуюся в нее, как маленькая мартышка. Хэл ухватился за ноги матери и просился на руки.

— Хэл, милый, ты уже слишком большой, чтобы тебя носить. Тебе уже целых четыре года, — засмеялась Элен, радостно целуя отца. — Господи, как хорошо быть дома. Я чувствую себя гораздо лучше.

— Пойдемте туда, где теплее. В кухне натоплено, можно поговорить там, — предложила Полли, подталкивая Федерику своими большими руками.

— Хорошая поездка, Тоби, — одобрил Джейк, слегка похлопывая сына по спине. — Очень здорово, что ты сам их привез.

— Никаких проблем, папа, — ответил тот, благодарный отцу за похвалу. Последнее время такое проявление чувств с его стороны было большой редкостью.

Полли поставила на стол побитый заварочный чайник, который когда-то уронил Тоби, и коллекцию разномастных кружек, собранную за долгие годы. Затем она заполнила поднос шоколадными коржиками, бисквитами, кусками торта и сэндвичами. Полли с тревогой смотрела на дочь. Та выглядела неплохо, но ее блеск потух, как у увядшего цветка. Пренебрежение мужа высосало из нее жизненную силу и лишило обычной энергетики. Полли захотелось свернуть Рамону шею, но она решила подождать, чтобы поговорить с Элен о ее блуждающем по миру муже наедине. Дети пригрелись у плиты, поглощая чай со сладостями, как оголодавшая саранча. Они быстро осваивались, а Хэл, увидев шоколадный торт, мгновенно забыл о своей застенчивости.

— Как прекрасно снова оказаться дома. Здесь все так же, как и в былые дни. Ничего не изменилось, — произнесла Элен, окидывая комнату одним быстрым взглядом и зажигая сигарету. Она медленно вдохнула дым, смакуя первую порцию никотина. За последние годы мать почти не постарела. Она была очень проворной для своих шестидесяти лет, с гладкой кожей, почти не тронутой морщинами, и сияющими глазами человека, которого природа благословила крепким сложением и хорошим здоровьем. Если бы не небрежно сложенные седеющие волосы и одежда, подобающая почтенной даме, которую она носила, она выглядела бы не старше пятидесяти. Волосы отца превратились в благородное серебро, смягчившее его грубые черты, что делало его уже менее похожим на выдубленного ветром контрабандиста, которого он здорово напоминал, когда был смоляным брюнетом. Он по-прежнему говорил мало, но все замечал. А если уж он начинал говорить, то моментально завоевывал внимание всех присутствующих.

— Как хорошо, что вы вернулись, — с энтузиазмом сказала Полли, и ее щеки зарумянились от приятного возбуждения при виде дочери и внучат. — У меня есть прекрасные друзья для Федерики и Хэла, — радостно добавила она. — Ты помнишь семью Эплби?

Элен посмотрела на Тоби.

— Это что, та безумная семейка, которая живет в Пиквистл Мэнор? — спросила она, улыбаясь брату и вспоминая, как детьми они всегда старались вовлечь в разговор старого Нуньо Тревельяна, каждый раз как только встречали его, поскольку тот был самым выдающимся оригиналом в Польперро. Тогда ему было слегка за шестьдесят, но он ходил на носочках и держал спину очень прямо, важно кивая всем встречным своей черепашьей головой, как будто был здешним мэром. Он родился в Корнуолле, но, тем не менее, говорил с псевдоитальянским акцентом, поскольку провел всю свою молодость в Италии, изучая искусство. Этот чудак даже сменил свое имя с Найджела на Нуньо. Он проживал в Пиквистл Мэнор со своей дочерью, любительницей птиц Ингрид, ее мужем — писателем Иниго, и шумной пятеркой их диких отпрысков.

— Ну, они вовсе не сумасшедшие, дорогая, оригинальные, возможно, но не безумные, — парировала Полли.

— Оригинальные! — хмыкнул Джейк, криво ухмыляясь и обнажая кривоватые волчьи зубы. — Обычно Полли так и говорит, — он засмеялся.

— У Ингрид и Иниго пятеро детей, — сказала Полли, игнорируя высказывания мужа. — Дайте мне вспомнить. Среди них один или двое подходят Феде и Хэлу по возрасту. — Она закатила свои светло-голубые глаза, пытаясь припомнить поточнее.

— Значит, так, — прервал ее Тоби, — Сэму должно быть уже пятнадцать лет, так что он уж точно не подходит Феде в друзья. — Он вспомнил достаточно самоуверенного парня, редко общавшегося с кем бы то ни было и постоянно погруженного в изучение биографического словаря.

— О Боже, конечно нет. Я говорю о Молли и Эстер, — запротестовала Полли.

— Ах да. Молли, должно быть, девять, а Эстер — семь, — припоминал Тоби. — Идеальные партнеры для игр. Они ходят в местную школу, так что вполне подойдут малышке для общения.

— Феде будет рада, — сказала Элен, наблюдая за детьми, которые с радостным смехом играли с подарками Рамона.

— Люсьен и Джои примерно такого же возраста, что и Хэл, — добавила Полли. — Думаю, нам следует как-нибудь пригласить их на чай.

— Я помню Ингрид, — рассмеялась Элен, — она так же увлечена животными, как и ты, Тоби. Если в пределах пяти миль появлялось какое-либо раненое создание, она находила его, отправляла в клетку и лечила.

— Да, а если они не были ранены, то считались таковыми, и она устраивала для них настоящий курорт, — Тоби хмыкнул. — Ты помнишь этих блохастых ежей, которых она держала в буфетной?

— А тот гусь, который оказался так свиреп, что они неделю не могли пользоваться кухней, пока заживала его нога, — добавила Элен, улыбаясь брату.

— Она по-прежнему проводит весь день на скале, рисуя чаек, — сообщила Полли. — И превосходно рисует. — Она восхищенно вздохнула. — А бедные дети живут как цыгане.

— Скорее как знатные цыгане, Полли, — ехидно поправил ее Джейк.

— Верно, как знатные цыгане, но они как беспризорные. Ингрид такая рассеянная, а Иниго проводит весь день, запершись в своем кабинете, где пишет, или же слоняется по дому и критикует все, что ему попадается на глаза. Я всегда полагала, что это не лучший образ жизни. Но, тем не менее, они славные ребята, даже при полном отсутствии у них дисциплины.

— Так вы полагаете, что они для нас подойдут? — озабоченно спросила Элен, стряхивая пепел в мусорное ведро.

— Конечно да. И Федерике не помешает немного свободы, — уверяла ее Полли, вспоминая время, когда девочке не разрешалось и шагу ступить за ворота без присмотра няни или матери. Полиция патрулировала улицы, а военные ввели комендантский час. Вина дель Мар был достаточно спокойным местом, но в пригороде детям гулять не рекомендовалось. — Сельская местность откроет им мир добра, — добавила она, получая удовольствие при мысли о том, как хорошо детям будет играть на побережье и бегать по полям со своими новыми друзьями. Федерика была еще ребенком, хотя и казалась по своему умственному развитию молодой женщиной в детском теле. Полли подумала, что наступило самое подходящее время для того, чтобы она сполна насладилась детством, прежде чем стать взрослой навсегда.

Когда Федерика устроилась в своей новой кровати, она повернулась на бок и уставилась на шкатулку с бабочкой, стоявшую на прикроватной тумбочке. Было так темно, что она попросила мать оставить открытой дверь на лестничную площадку, чтобы в комнату попадал свет, несколько разбавлявший ночной мрак, поглотивший, казалось, все в этой незнакомой ей стране. Она смотрела на шкатулку и черпала в ней смелость, как в маленьком осколке дома и напоминании об отце, за который можно было держаться, пока он не приедет и, как прежде, не заключит ее в свои крепкие объятия.

Элен разрешила Хэлу первую ночь спать вместе с ней в одной постели. Вначале она не осознавала, что нуждается в нем так же, как и он в ней, и что он будет спать у нее и последующие шесть месяцев. Это закончилось, когда, наконец, вмешалась Полли и тактично заметила, что, возможно, для здоровья ребенка такая зависимость от матери не будет на пользу. Но та первая ночь была очень важна для них обоих. Элен прижалась к его теплому тельцу в надежде придать ему уверенность и искупить вину за то, что оторвала его от отца и дома. Она знала, что дети еще достаточно малы, чтобы справиться с травмой, нанесенной резкой сменой привычного образа жизни, знала, что они обзаведутся друзьями и в один прекрасный день почти забудут, что когда-то жили в Чили. Понятно, что для Хэла это пройдет довольно легко, но с Федерикой дело обстояло не так просто. Она подумала о Молли и Эстер Эплби — ее надежды были связаны именно с ними. Она решила как можно скорее познакомиться с ними поближе. В Чили у Федерики почти не было друзей, поскольку по характеру она считалась не слишком общительной, что, возможно, являлось следствием того, что три года Феде была единственным ребенком в семье. Элен закрыла отяжелевшие веки и позволила сну овладеть ее сознанием, смывая все неприятности прошлого и оставляя лишь мечты о прекрасной новой жизни, которая только начиналась для них. Но воля Рамона продолжала довлеть над ее мыслями и отравлять существование, пока она еще не набралась сил, чтобы противостоять ей.


— Бедная Элен, — вздохнула Полли, закрывая одеялом свои почтенные груди. — Но поступила она правильно. Мне никогда не нравилось, что она живет там, в Чили, где некому присмотреть за ней. Сейчас мы, слава Богу, снова вместе, и мы о ней позаботимся.

— Не позволяй ей заставить тебя суетиться вокруг нее, Полли. Ты ведь знаешь, что она способна на это, — заметил Джейк, забираясь в постель.

— Элен нуждается в нас.

— Да, это верно. Но не слишком усердствуй, иначе она обратит тебя в рабство, как в былые дни, — предостерег он жену, отворачиваясь и выключая свет.

— Она стала другим человеком. Ей пришлось многое пережить, и сейчас, как никогда прежде, ей требуется наша поддержка, — настаивала она.

— Не говори потом, что я тебя не предупреждал, — пробормотал он, прежде чем глубоко вздохнуть, показывая, что слишком устал, чтобы продолжать разговор.


Молли и Эстер Эплби заинтересованно смотрели на тоненькую, дрожащую девочку, которая застенчиво стояла рядом с ними. Их мать пригласила ее мать на чашку чая, сообщив им, что Феде, представленная как Фэйдэй, только что приехала в Англию и совсем никого здесь не знает. Они должны были помочь ей освоиться. В типичном для Ингрид стиле она подвела детей друг к другу и предложила им пойти и поиграть, пока она будет занята с мамой девочки.

— Феде — какое странное имя, — заявила Молли, подозрительно прищуривая свои зеленые глаза.

— Это сокращение от Федерики, — хриплым голосом ответила Федерика.

— Это тоже забавно, — сказала Молли.

— Мой отец родом из Чили, — пояснила Федерика и увидела, как две девичьи физиономии непонимающе уставились на нее. — Это в Южной Америке, — добавила она. Обе они представляли себе, что такое Южная Америка, основываясь на карте, которую их няня нарисовала на стене детской, и кивнули.

— Твой отец черный? — спросила Эстер.

— Нет, — шокированно ответила Федерика. — Хотя у него черные волосы, — сказала она, улыбаясь при мысли о нем.

— А у нашего папы черная меланхолия, — заявила вдруг Молли и засмеялась. — Если хочешь, мы прогуляемся с тобой и покажем, где и что тут имеется.

Феде радостно кивнула.

Федерика позаимствовала ботинки и пальто, которое было ей слишком велико, и последовала за ними из дома в зимний сад. Их дом представлял собой большой белый особняк с высокими подъемными окнами, широкой террасой и спуском на лужайку, выложенным из огромных каменных ступеней. Земля была твердой и блестящей от хрустящего слоя инея, который Федерика видела впервые. Снег ей уже доводилось видеть раньше, поскольку отец несколько раз брал ее на курорт Ла Парва в Андах, но иней был для нее в диковинку. Они направились по лужайке к заледеневшей глади озера, видневшейся в глубине сада.

— Давайте покатаемся по льду, — предложила Молли, осторожно спускаясь к озеру. Федерика последовала за ней, делая первые нерешительные шаги по скользкой поверхности.

— Будь внимательна, чтобы не упасть, — предостерегла ее Молли.

Федерика не хотела идти на лед. Она боялась, что тот может треснуть, и испуганно наблюдала, как обе девочки продвигаются к середине озера, и понимала, что если она хочет сделать их своими друзьями, то должна последовать за ними. Она в нерешительности застыла на блестящей поверхности. Успокоенная тем, что лед выглядел твердым и безопасным, она покатилась за ними.

— Давай, Феде! — закричала Молли, улыбаясь ей. — Молодец!

— Готова спорить, что ты никогда не делала этого в Чили, — сказала Эстер. Она была права, и Федерике оставалось только кивнуть.

— Разве это не здорово? Я хотела бы научиться кататься по-настоящему, с коньками, — поделилась Молли. — Я надеюсь, папа купит мне их, и я буду вращаться как фигуристка. — Она неуклюже продемонстрировала оборот вокруг своей оси. Эстер попыталась скопировать ее, но упала на попу. Они засмеялись, и Федерика тоже, впервые ощутив дух товарищества. Она тоже попробовала сделать несколько оборотов, которые привели и ее к падению на лед.

— Вот так, — показывала Молли, делая большие шаги и поднимая одну ногу в воздух. Эстер и Федерика копировали ее движения, подсмеиваясь над своими беспомощными потугами.

— Смотрите, там Сэм, — воскликнула Эстер, махая брату, спускавшемуся к ним с лужайки.

— Уходите со льда! — кричал он. — Там опасно.

— Испортил нам все удовольствие, — сказала Молли, переводя дыхание. — Пошли, — произнесла она с сожалением, скользя в его направлении.

Внезапно раздался протяжный треск, похожий на рев чудовища, проснувшегося в глубине воды. Молли засмеялась, а Эстер испуганно вскрикнула. Федерика, которая несколько отстала от них, перешла на бег, пытаясь поскорее покинуть лед. Она не знала, что по льду невозможно бежать. Рокочущий звук стал еще более громким и устрашающим. Она попыталась бежать быстрее, но ее ноги стали заплетаться. Внезапно она споткнулась и упала на грудь, с ужасным хрустом ударившись подбородком о поверхность льда. Пытаясь подняться, она увидела на льду кровь и закричала от ужаса. Когда она поднялась на колени, едва дыша после падения, лед треснул, и она погрузилась в ледяную воду озера. Паника сдавила ее горло, и ее крик прозвучал всего лишь как громкий шепот. Она попыталась выбраться на окружавший ее лед, но тот ломался в руках, как сахарная глазурь на торте. Ее пальто оказалось слишком большим и сковывало движения. Она попыталась двигать ногами, но они уже онемели от сильного холода. Она начала тонуть и завизжала от страха, когда вода добралась до ее шеи.


— С тобой все в порядке, — послышался спокойный голос. Она открыла свои наполненные страхом глаза и увидела бледное лицо Сэма Эплби, смотревшего на нее сверху вниз с того места, где он лежал на льду возле полыньи, вцепившись в ее руки. — Все нормально. Я держу тебя, — сообщил он, глядя ей прямо в глаза, чтобы придать уверенности. — Сейчас я тебя вытащу, поэтому, когда я скажу «давай», начинай работать ногами изо всех сил, — проинструктировал он ее.

— Я их не чувствую, — всхлипнула она.

— Ничего, ты сможешь. А теперь ДАВАЙ! — Федерика начала энергично брыкать ногами, а Сэм медленно потянул ее из черной дыры. Лед снова зловеще затрещал, но Сэм упорно продолжал тащить, в то время как Федерика продолжала исступленно работать ногами, понимая, что от этого зависит ее жизнь. Наконец она вытянулась на льду, как неуклюжий мокрый тюлень, задыхаясь и плача от перенесенного шока. — А сейчас мы поползем отсюда, хорошо? Нам нельзя идти, понимаешь? — Она кивнула, стуча зубами в не меньшей степени от страха, чем от холода. Сэм обхватил ее рукой, и вместе они стали продвигаться к мерзлой траве. Ее тело так заледенело, что она едва могла двигаться. Казалось, что прошло невероятное количество времени, прежде чем они коснулись твердой почвы. Оказавшись на земле, Сэм, чтобы не терять времени, подхватил Федерику на руки и побежал по саду в дом. Молли и Эстер следовали за ним, как пара испуганных гусят.

Девочки ворвались в гостиную, чтобы сообщить о случившемся своей матери и Элен, а Сэм поднялся по лестнице, громко зовя Беа, няню младших детей, которая находилась в детской, присматривая за Люсьеном, Джои и Хэлом. Увидев в руках Сэма всхлипывающую девочку, она задохнулась от ужаса и отправилась с ними в комнату Молли.

— Что случилось? — закричала она, когда Сэм опустил ребенка на пол.

— Это снова Молли. Тупая девчонка! — с чувством воскликнул он. — Девочка может умереть. Быстро сними с нее одежду, пока она не заработала воспаление легких, — проинструктировал он ее, выходя из комнаты. Элен и Ингрид промчались по лестнице и ворвались в спальню, где Федерика, голая и дрожащая, упала в объятия матери, продолжая рыдать.

— Ты думала тогда о том, что можешь умереть? — спросила Молли позже, когда Федерика отогревалась перед камином в гостиной, обряженная в одежду Эстер.

— Да, я действительно подумала об этом.

— Ты такая храбрая — не побоялась выйти на лед, — восхищенно сказала Эстер. — Получается, ты впервые каталась на льду?

— Да. Но не думаю, что смогу сделать это снова, — ответила она и засмеялась.

— Прости меня, — произнесла Молли и застенчиво улыбнулась, скручивая прядь темно-рыжих волос за ухом.

— Все нормально. Ты ведь не знала, что лед может не выдержать, — вежливо успокоила ее Федерика.

— Как хорошо, что там оказался Сэм, — сказала Эстер.

— Старшие братья тоже могут пригодиться, — засмеялась Молли. — Он проявил себя как герой, — признала она.

— Он вел себя очень храбро и спас мне жизнь, — сказала Федерика, пережевывая печенье и испытывая радостное ощущение при мысли о том, как Сэм нес ее в дом. — А сколько ему лет?

— Пятнадцать, — сообщила Молли. — Мне девять, а Эстер семь, на год больше, чем тебе. У мамочки было два выкидыша между Сэмом и мной, так что нас могло бы быть семеро.

— Мне бы понравилось, если бы нас было семеро, — призналась Эстер.

— Ничего, теперь нас шестеро, — сказала Молли, улыбаясь Федерике.

— О да, так и есть, — с радостью согласилась Эстер. — А теперь давай мы покажем тебе дом, — добавила она, глядя на сестру в ожидании ее одобрения.

Молли кивнула.

— Прихвати кусок торта, и я представлю тебя Мармадюку.

— А кто это — Мармадюк?

— Это скунс, которого мама спасла на прошлой неделе. Он живет в шкафу на чердаке, потому что иногда так воняет, что приходится предоставлять ему отдельные апартаменты.


Элен проследила за тем, как девочки исчезли в дверях гостиной, и ощутила приступ огромной благодарности не только к Сэму, спасшему жизнь Федерики, но и к его сестрам, с готовностью принявшим ее в свою компанию.

— Ваши девочки очень добры, — сказала она Ингрид, которая сидела, покуривая сигарету с элегантным сиреневым мундштуком, одетая в совершенно необычный жакет из лоскутов, выглядевший как стеганое одеяло. Ее волосы спускались с плеч буйными рыжими прядями, а на шее висел большой золотой монокль, который она время от времени подносила к глазам, чтобы лучше видеть. Элен никогда раньше не обращала внимания, что один глаз Ингрид был голубым, а другой — зеленым.

— Молли такая же, как Сэм, — оба они думают, что лучше всех остальных, потому что считают себя очень умными, — сказала Ингрид. — Эстер очень мила, но не слишком сообразительна. Зато она, как и я, хорошо рисует.

— Я глубоко признательна Сэму. Если бы он не оказался там, я даже боюсь думать, что могло случиться.

— Да, бедняжка наверняка могла погибнуть, — спокойно констатировала Ингрид, щелкая зажигалкой, чтобы зажечь сигарету Элен. — Молли всегда заходит на шаг дальше, чем следует. — Она вздохнула. — Мне жаль, что вы разошлись с Рамоном.

— Мне тоже, — сказала Элен, удерживая сигарету дрожащей рукой и вдыхая желанную порцию никотина.

— Понадобится время, прежде чем ты сможешь прийти в себя, но это обязательно произойдет, — подбодрила ее Ингрид, заметив, как сигарета задрожала в руке Элен. — Знаешь, а я помню, как ты сбежала с Рамоном. Ты была так молода. Я ведь старше тебя лет на десять. Я тогда еще подумала, что это необычайно романтично. Он — брюнет и иностранец, а ты блондинка, англичанка. В этом была некая экзотическая прелесть. Меня даже беспокоило, как ты сможешь привыкнуть к жизни на другой стороне света. Это ведь совсем не то, что уехать в Лейчестер, не так ли? — Она рассмеялась, обнажив неровные белые зубы. Когда Иниго много лет назад ухаживал за ней, то говорил, что она напоминает ему прекрасный портрет, криво повешенный на стене. Ей нравилось несовершенство в вещах, и она полагала, что нет ничего скучнее идеала.

— Да, это было экзотично и прекрасно одновременно. Но потом осталась только горечь. Дети опечалены, но я должна заметить, что уже чувствую себя по-другому, — откровенно призналась Элен.

— Дети нуждаются в стабильности — и один из родителей может им ее дать. В сущности двое — это уже экстравагантность, — заметила Ингрид, играя одним из локонов, свисавших с ее шеи. — Я подняла детей практически в одиночку. Для Иниго детьми являются лишь его книги. Мне остается только надеяться, что люди будут их покупать. Честно говоря, они очень занудны, и я не могу одолеть больше одной страницы. Меня вообще никогда не интересовала философия. Я предпочитаю вещи, к которым можно прикоснуться.

— Такие, как животные? — предположила Элен.

— Совершенно верно.

В тот же момент, двигаясь на носочках, появился старик Нуньо.

— О, приветствую двух прелестных девиц, — произнес он с сильным итальянским акцентом и театрально поклонился.

— Па, ты ведь помнишь Элен Требеку? — спросила Ингрид.

— Ну конечно, ведь она прекраснее самой Елены Троянской. Дорогая Элен, сделайте меня бессмертным своим поцелуем! Видеть вас — это истинное удовольствие, — торжественно произнес он и снова поклонился. Ингрид нахмурилась, а он, заметив это, неодобрительно поднял на нее лохматую бровь.

— Элен уехала из Чили, чтобы снова жить здесь, — сказала Ингрид, игнорируя его красноречивую мимику.

— Могу себе представить, как жарко в Чили.

— По крайней мере, это верно во всем, что касается сердечных дел, — рассмеялась Ингрид. — Ты будешь чай, папа?

— Я бы предпочел нечто покрепче чая, кара миа. Не обращайте внимания и считайте, что меня здесь просто нет, — сказал он, проходя мимо дивана к шкафчику с напитками.

— Тебя не так-то легко игнорировать, па.

— Я слышал, что юный Сэмюэль посвящается в рыцари за храбрость. Теперь он сэр Сэмюэль Эплби, а я награжу его орденом Коньков, чтобы мы все помнили о его корраджио.

— Я так признательна ему, — сказала Элен, жалея, что с ней нет Тоби, чтобы вместе посмеяться над главным эксцентриком Польперро.

— Я полагаю, что своим благородным поступком он завоевал сердце прелестной девушки, как в сказаниях прошлого, — сказал Нуньо, вопросительно поднимая брови.

— Да, это меня вовсе не удивило бы, — сообщила Элен. — Я тоже полюбила его.

— Сердца завоевывались и меньшими подвигами, чем этот, — заявил он и, прихватив свой стакан, вышел из комнаты.

— Он пришел, он выпил, он прокомментировал, он удалился, — вздохнула Ингрид, стряхивая пепел в фарфоровое блюдце.

— И если Сэм женится на моей дочери, то можно будет сказать, что день не прошел даром, верно? — Они обе рассмеялись и налили еще по чашке чая.


Когда Федерике вместе с матерью и Хэлом подошло время уходить, ей уже казалось, что она может остаться здесь навсегда. Молли и Эстер представили ее Мармадюку, который приветствовал их таким невыносимым запахом, что им втроем пришлось бегом отступать по коридору, зажимая носы и весело хихикая. Ей также показали детеныша лисицы, проживавшего в вентиляционном шкафу, и галку, которая устроилась на кухонном кресле Ингрид и непринужденно попивала чай, видимо, вполне ощущая себя членом этой добродушной многочисленной семьи. Довольно странный поросенок, больше похожий на миниатюрную коричневую корову, слонялся по дому с видом хозяйской собаки и отзывался на кличку Пэблс. Он даже питался в буфетной из собачьей миски вместе с Пушкиным, кобелем бернской овчарки, который ухитрился смахнуть со стола посуду одним движением своего хвоста с белым кончиком. Федерика была просто очарована.

Будучи всего шести лет от роду, Федерика влюбилась в галантного героя, спасшего ее из ледяной купели в озере. Когда он появился в холле, чтобы спросить ее о самочувствии, Феде внезапно охватила робость и слова прозвучали как пустая оболочка без наполнения.

— Ты уже выглядишь лучше, — заметил он, окидывая взглядом неуклюжего ребенка с раскрасневшимися щеками, смотревшего на него с благодарностью. — У тебя губы были синие. У меня такие бывают, когда я по ошибке засовываю в рот ручку не тем концом. — Он засмеялся.

— Я не могу выразить, как благодарна тебе, Сэм, — сказала Элен. Сэм был высоким, почти шести футов ростом, и смотрел на нее сверху вниз.

— С превеликим удовольствием я сделал бы это когда угодно, но, честно говоря, было несколько холодновато, так что я предпочел бы не повторять такое, по крайней мере в ближайшее время, — ответил он и снова засмеялся.

Элен усадила Федерику и Хэла в машину. Федерика забралась на заднее сиденье и наблюдала, как Сэм машет им рукой вместе с сестрами, которые затем пустились бежать за автомобилем по шоссе.

— Очаровательные люди, правда? — сказала Элен.

— Они мне действительно понравились, — согласилась Федерика. — А скоро мы сможем снова к ним приехать?

— Ты будешь ходить в одну школу с девочками, Феде, так что постоянно сможешь с ними встречаться.

— Здорово, — ответила та и стала смотреть в окно, постепенно погружаясь в свои детские мечты.

Глава 12

Качагуа

Прошло ровно четыре месяца, четыре дня и четыре часа с тех пор, как Эстелла в последний раз поцеловала Рамона Кампионе в своей маленькой, продуваемой ветром комнате в Качагуа. Она ждала, что он вернется, как обещал, но ничего о нем не слышала и даже не получила ни единого письма. Тем не менее она продолжала ждать, как он просил ее и как она ему обещала. Сейчас она сидела на берегу, а мягкий осенний день плавно перерастал в вечер, заливая горизонт янтарным свечением, усиливавшим ее меланхолическое настроение. Она положила руку на живот и ощутила в нем движение растущего ребенка — дитя Рамона. Она горько усмехнулась себе, припоминая мгновения нежности, когда они были вместе, свободные от разделявших их социальных различий. У любви нет границ, подумала она с оптимизмом, но затем стала гадать, не изменил ли он свое решение. А вдруг он понял, что их отношения — это не более чем летний роман у моря, такой же ненастоящий, как и те воображаемые события, о которых он пишет. На книжных полках его родителей она отыскала написанные им книги и забрала их в свою комнату, где внимательно прочитала каждую. Они были полны магии, сюрреализма и очарования. Поэтические истории о любви, дружбе и приключениях разворачивались на фоне экзотических ландшафтов стран, о которых она никогда даже не слышала. Она узнавала его голос в каждом слове, как будто он находился где-то рядом, шептал ей и любил ее. Она мечтала о его возвращении. Ей так хотелось рассказать ему о той жизни, которую они будут строить вместе. Бог подарил им ребенка, а Бог никогда не ошибается.

На самом деле будущее представлялось Эстелле неясным. В течение последних месяцев ей удавалось сохранять свою тайну. Она даже ухитрялась скрывать приступы тошноты, пробуждавшие ее каждое утро и заставлявшее бежать в туалет, когда желчь подступала к самому горлу. Но она не жалела об этом, она получала удовольствие даже от такого малоприятного состояния, поскольку все, что было связано с Рамоном, являлось для нее подарком. Однако теперь ее живот стал заметно округляться, и к тому же она обнаружила, что стала быстро уставать, что сделало ее медлительной при выполнении работы. Сеньора Мариана смотрела на нее крайне подозрительно. В сущности, Эстелла предполагала, что та, вероятно, уже все знает. У сеньоры Марианы в подобных вопросах была потрясающая интуиция. С другой стороны, Эстелле нужно было продержаться всего несколько недель, до тех пор, когда дон Игнасио и сеньора Мариана должны будут вернуться в свой дом в Сантьяго до следующего лета. По крайней мере, последующие шесть месяцев будут безопасными. Но если они обнаружат ее положение до отъезда, то, как она боялась, ей придется бросить работу и с позором вернуться к своим родителям в Запаллар. Они будут оскорблены, поскольку ни один мужчина не захочет жениться на ней. Кому нужен чужой ребенок? Мать всегда говорила ей, что любой стоящий мужчина стремится жениться на девственнице. Получается, что деваться ей просто некуда. Однако несмотря на вырисовывающиеся мрачные перспективы, она все еще верила в возвращение Рамона. Он не просто обещал, он страстно заверял, будто не может без нее жить, и она согласилась ждать, поскольку любила его и верила, что он тоже любит и нуждается в ней. Да, подумала она, я знаю, что он обязательно вернется ко мне.

Эстелла побрела от берега к дому и вспомнила, как следила за ним под покровом темноты, когда он, обнаженный, прошел мимо нее. Она хотела его тогда, и она хотела его сейчас. Однако она мечтала не о занятиях любовью, а о том, чтобы просто лежать рядом с ним и чтобы его руки обнимали ее, а его ладонь гордо лежала на ее животе. Она думала о нем как об отце своего ребенка. Когда она вошла в дом, сеньора Мариана поджидала ее в холле.

— Мы должны поговорить, Эстелла, — сказала она, сопровождая ее в гостиную. Эстелла поняла, что разоблачена, и на ее лице выступили капли пота. Наверняка теперь все кончено, обреченно подумала она, и ее грудь сжал панический страх.

— Сегодня вечером у меня есть возможность поговорить с тобой как женщина с женщиной, поскольку муж отсутствует. Как женщина с женщиной, — повторила Мариана, добродушно улыбаясь дрожавшей девушке, пристроившейся в неудобной позе на краю дивана.

— Да, сеньора Мариана, — ответила та покорно.

— Ты ведь беременна, не так ли? — спросила хозяйка, и ее серые глаза остановились на округлившемся животе Эстеллы. Она заметила, что девушка от стыда опустила глаза, а по ее прекрасному лицу скатилась большая слеза. — Я вовсе не злюсь на тебя, Эстелла. — Та в отчаянии замотала головой. — И безусловно, что этот молодой человек намерен жениться на тебе?

— Я не знаю, сеньора Мариана. Он уехал, — запинаясь, произнесла служанка.

— И куда же он уехал?

— Не знаю, сеньора Мариана. Он просто уехал.

— Он собирался вернуться? — мягко спросила та, увидев очевидное отчаяние девушки и ощущая, что ее сердце наполняется сочувствием.

— Он обещал, что вернется. Я верю ему.

— Ладно, больше нам ничего не остается, как верить, правда? Если ты веришь ему, то и я тоже, — попыталась успокоить ее Мариана и ободряюще улыбнулась. — Нам нужно найти кого-то, кто заменит тебя, пока ты не родишь ребенка. Мы с доном Игнасио через несколько дней уезжаем в Сантьяго и не вернемся до октября. Насколько я понимаю, примерно в это время у тебя появится ребенок. Не плачь, дорогая, все образуется. Если он обещал вернуться, то я уверена, что он сдержит слово. Ты слишком хороша, чтобы тебя так просто бросали, — добавила она, поглаживая дрожащую руку Эстеллы.


— Ты был прав, Начо, она беременна, — сообщила Мариана позже, когда муж вернулся к обеду.

Игнасио закатил глаза и кивнул.

— Значит, я оказался прав, — произнес он.

— К сожалению, да, — ответила она и тяжко вздохнула. — Что будем делать?

— А кто папаша?

— Она не сказала.

— Ты спрашивала?

— Ну, — пожала она плечами, — я пыталась спросить.

— Вопрос состоит в том, женится ли он на ней?

— Разумеется, нет, ведь он смотался, разве нет? — произнесла она гневно, складывая руки на груди. — Это действительно непорядочно.

— Так это делается в их мире, — подытожил он, разжаловав тот класс, к которому она принадлежала, до уровня нецивилизованных дикарей.

— Не может этого быть. Она так красива и мила. Кем надо быть, чтобы оставить ее в таком положении и сбежать?

— Так случается постоянно и во всем мире. Среди воришек нет понятия о чести.

— Ну что ты, Начо, они ведь не все такие.

— Разве? — настаивал он. — Бьюсь об заклад, что они все одинаковы. В их мире женщины являются жертвами. Так у них принято, и она — не исключение. Она родит ребенка, вернется в Запаллар в свою семью и как-нибудь проживет.

— Начо! — в ужасе воскликнула Мариана. — Ты ведь не собираешься ее выгнать?

— А чего ты от меня ожидаешь? — Он пожал плечами.

— Она может одновременно работать и присматривать за ребенком, — спокойно предложила она.

— У нас здесь не благотворительная организация, — резко возразил он. Мариана заметила, как его уши покраснели, что обычно являлось признаком того, что его терпение подходит к концу.

— Я не могу допустить, чтобы она потеряла не только жениха, но и работу. Мы не можем быть такими бессердечными, Начо. Ми амор, давай не будем больше говорить об этом. У нас впереди еще пять или шесть месяцев, чтобы принять окончательное решение.

Он мрачно кивнул и проследил взглядом за тем, как она идет на террасу. Проблема с людьми, думал он, состоит в том, что они не несут ответственности за свои поступки. Рамон такой же негодяй, как и любовник Эстеллы, решил он, поскольку тоже позорит свой собственный класс.


С тех пор как Рамон покинул Сантьяго, он успел переспать с несколькими женщинами, но так и не смог стереть приятные воспоминания, связанные с Эстеллой, которые засели в его памяти и не давали ему покоя. За всем этим скрывалось чувство вины. Он ведь сказал, чтобы она ждала его, и знал, что она так и сделает. Правильно было бы написать и избавить ее от мучительной неопределенности, но он не мог. Он не желал терять ее и хотел держать дверь открытой на тот случай, если он, проснувшись в одно прекрасное утро, ощутит неудержимое стремление вернуться к ней. Иногда он просыпался, сгорая от желания, которое терзало не только его тело, но и разум. Тем не менее каждый раз он ухитрялся убеждать себя, что не может любить ее так, как она хотела бы быть любимой, и так, как хотели бы быть любимыми все женщины. Также как и Элен. Он не мог вернуться ради нее. Он не мог вернуться ради кого бы то ни было.


Рамон ехал на старом трясущемся поезде, тащившемся по безводной западной индийской пустыне к Биканеру. Солнце плавило крыши вагонов, создавая внутри атмосферу удушающей жары, пахнувшей потом и дурманящими ароматами специй, которые достигали его ноздрей и вызывали ощущение сухости в горле. Все места были заполнены смуглолицыми мрачными мужчинами в тюрбанах и их темноглазыми детьми, смотревшими на него с невинным любопытством и хихикавшими, прикрываясь ладошками. Они знали, что он иностранец, несмотря на его домотканую одежду местного производства. Когда они въехали в Джодпур, он заметил, что женщины одним изысканным движением своих длинных, украшенных многочисленными перстнями пальцев скрывают лица под чадрой. Спустя некоторое время они забыли о существовании Рамона, глазевшего на них пристальным взглядом профессионального рассказчика, и занялись болтовней между собой на языке, которого он не понимал. Индийские женщины ему нравились. Его очаровали их утонченная женственность, достоинство, с которым они держались, изящество их движений под блестящими сари. Они казались яркими цветками, выросшими на скудной почве. Он не рассматривал этих женщин, являвших собой образец добродетели, как потенциальную добычу, но находил загадочный театр их мира чересчур увлекательным зрелищем, чтобы оторвать от него взгляд. Ему казалось, что, если он сделает слишком резкое движение, они могут улететь, чтобы затем устроиться в зеленых листьях одного из баньяновых деревьев, которые каким-то чудом ухитрились выжить в такой бесплодной местности.

Пыль проникала сквозь окна подобно дыму и оседала повсюду. Тощий старый индус в алом тюрбане сидел в углу, скрестив ноги, и выгружал из сумки свой завтрак, выкладывая перед собой посуду и остро пахнущую пряностями еду с видом священника, осуществляющего обряд. Он занимал два места, несмотря на множество утомленных пассажиров, толпившихся из-за нехватки мест в коридорах. Маленький мальчик следил за мужчиной, готовившимся перекусить, голодным взглядом, в котором теплилась надежда, что если он будет смотреть достаточно пристально, то, может быть, ему предложат хоть немного чего-нибудь.

Внезапно раздался визг тормозов, сопровождавший экстренную остановку поезда. Рамон сквозь горизонтальные прутья посмотрел в окно. Дремлющее состояние людей сменилось рокотом приглушенных голосов, когда почти все пассажиры заговорили одновременно, покидая поезд, чтобы поглядеть, что там случилось. Рамон наблюдал, как они, словно муравьи, высыпали из вагонов на песок пустыни. Вскоре температура внутри салона поднялась настолько, что Рамону, чтобы не изжариться заживо, пришлось присоединиться к остальным и отправиться глотать пыль под палящее солнце. Спускаясь, он заметил красивую европейскую женщину, пробиравшуюся сквозь толпу с неловкостью мула, попавшего в стадо элегантных замбаров[6]. Похожа на Элен, подумал он и предположил, что она может оказаться англичанкой. Она в нетерпении продвигалась к людям, сгрудившимся впереди. Ее лицо было искажено раздражением, но, тем не менее, сохраняло высокомерие, более уместное в былые годы колониальных отношений. На ней были белые брюки и высокие ботинки для верховой езды, не скрывавшие стройных ног и изящных форм.

Он улыбнулся ей, протягивая бутылку с водой.

— Не желаете немного воды? — спросил он на английском.

Она глянула на него из-под своей шляпы, больше похожей на пробковый шлем.

— Благодарю вас, — вздохнула она, принимая бутылку. — Что, черт побери, случилось? Поезд и так ушел с опозданием, а теперь нам придется задержаться еще бог знает насколько. В этой стране все происходит не так, как предполагается.

Рамон рассмеялся.

— Это Индия, — сказал он, оглядывая ее с ног до головы.

Она прищурила свои светло-голубые глаза и тоже окинула его оценивающим взглядом. Он в принципе мог быть индусом, но акцент делал такое предположение маловероятным.

— Анджела Томлинсон, — представилась она, протягивая руку и пристально глядя на него.

— Рамон Кампионе, — ответил он, принимая рукопожатие.

— Испанец?

— Чилиец.

— Это более экзотично. Боюсь, что я из Англии, — сообщила она улыбаясь. — Это не очень экзотично.

— Только для жителей Британии, — сказал он. Она засмеялась, вытирая рукой свое веснушчатое лицо. — Я лично считаю Англию весьма экзотической страной.

— Вы, должно быть, единственный, кто так думает. Разве я не счастливица, что нашла вас? — хихикнула она.

— Полагаю, что на рельсах оказалось животное или человек, — сообщил он, щурясь на солнце, но ничего не разглядев из-за множества индийцев, собравшихся поглазеть на то, что попало под поезд.

— Какой ужас. А это надолго? — спросила она, морща нос от отвращения.

— Почему вы так спешите?

— Мне уже сейчас следовало находиться в Биканере. Деловые встречи, знаете ли. Боюсь, что я слишком пунктуальна. Ненавижу, когда заставляю людей ждать.

— А чем вы занимаетесь?

— Отели. Я являюсь консультантом. Мы строим новый отель, а тот, в котором мне придется остановиться, подозреваю, окажется значительно менее привлекательным.

— Но бесконечно более очаровательным, — добавил он, представляя, что за чудовищную конструкцию создает ее компания.

Она кокетливо улыбнулась.

— Что привело вас в Биканер?

— Приливы и отливы, — ответил он.

Она посмотрела на него с удивлением.

— И это все?

— Это все.

Они поболтали еще, пока погибшую корову не оттащили с пути на песок, где ею тотчас занялись птицы и насекомые. Утомленные пассажиры медленно брели вдоль поезда и снова возвращались в удушливое пекло вагонов. Рамон последовал за Анджелой в ее вагон первого класса, и поезд снова пришел в движение. Первый класс не сильно отличался от переполненного вагона, в котором он ехал раньше, поскольку был так же наполнен запахом специй и Пылью. Здесь тоже было множество болтливых индийцев и стояла страшная жара. Анджела села у окна, пытаясь немного охладиться на ветру. Она закрыла глаза и подставила лицо встречному потоку воздуха. Странным образом она напоминала Рамону Элен, и он обнаружил, что думает о ней и о детях. Он был так далеко, что было трудно представить, что они теперь в Англии, проживают в Польперро, забыв о его существовании. Анджела отличалась такой же прямолинейностью, свойственной только англичанам, и он понял, что, несмотря на все свои усилия, скучает без Элен.


Анджела приехала слишком поздно и опоздала на встречу.

— Боже, меня повесят, колесуют и четвертуют, — жаловалась она, раздраженно теребя свои часы.

— Вы не сможете изменить время, так что оставьте свои часы в покое, — сказал Рамон, сопровождая ее сквозь плотную толпу людей и усаживая в запыленное такси, за рулем которого сидел морщинистый старикан с маленькой серой обезьянкой на плече, игравшей миниатюрными фигурками пластиковых божков, свисавших с зеркала.

— Я понимаю. Все это так на меня не похоже, — плакалась она.

— Послушайте, это ведь Индия. Они прекрасно знают, что поезд опоздал — здесь ничего вовремя не происходит. Вы проведете свою встречу завтра. Одной из многих причин того, что я не могу работать на других, является то, что я не могу позволить кому бы то ни было контролировать, как я провожу свое время, — сообщил он.

— Тогда вы счастливчик! — воскликнула Анджела.

— Почему бы вам не организовать собственное дело? — предложил он.

— Для этого я слишком ленива и безответственна.

— Иногда быть безответственным очень забавно.

— Да, — она вздохнула и заметила, что он пристально на нее смотрит. — Полагаю, что вы собираетесь пригласить меня немного выпить?

— Если вы не против.

— Думаю, что мне просто необходимо слегка расслабиться.

— Отлично.

— Давайте отправимся в мой «невероятно очаровательный» отель, — предложила она и рассмеялась.

— Хорошая мысль. Я еще не думал, где остановлюсь.

— Чтобы посмотреть на приливы и отливы?

— Точно.

— Ладно, дорогой, считай, что тебя прибило к моему берегу, — сказала она, переходя на «ты», и положила свою ладонь на его руку. — Доверься мне.


Занятия любовью с Анджелой напомнили Рамону о его жене и об Эстелле. Ее британский акцент вызвал у него ностальгические воспоминания о последних нескольких днях, проведенных с Элен и детьми, а запах ее тела и вкус кожи только усилил ощущение утраты Эстеллы в связи с тем обстоятельством, что Эстелла была бесконечно слаще. В результате он был разочарован. С таким же успехом он мог провести время с лошадью, поскольку она скакала на нем с азартом и выносливостью профессионального жокея. Получив удовольствие, она сползла с него и заснула в манере, присущей в большей степени мужчинам. Он посмотрел на ее белую рябоватую кожу, спутанные волосы и осознал, что не желает больше ни минуты оставаться в ее постели. Он встал, оделся и ушел, не оставив на прощание даже записки.

Рамон вышел на улицу, окунувшись в душный ночной воздух. Рассвет уже начал потихоньку окрашивать небо золотом, а по крышам, гоняясь друг за другом, носились неугомонные обезьяны. Им овладела меланхолия. Неудачный любовный опыт всегда ухудшал его настроение, и сейчас он остро ощутил тоску по поэтической любви Эстеллы. Сидя под безбрежным пустынным небом, он вытащил из рюкзака ручку и бумагу, позаимствованные в гостиничной комнате Анджелы, и начал письмо к Федерике, но с таким расчетом, чтобы его прочитала Элен. Ему не хватало ее, что было странно, поскольку это чувство было покрыто многолетней пылью в силу своей невостребованности. Раньше он никогда по ней не скучал. Но теперь он тосковал по ее мысленному образу, хотя сама она уже ему не принадлежала. Он чувствовал, что не может просто «пережить» это, как делал раньше. Рамон невероятно скучал по прелестному личику Федерики. Он даже тосковал по Хэлу, к которому никогда по-настоящему не был привязан. Его базовый лагерь прекратил свое существование. Теперь у него уже не было дома, куда можно было возвращаться — хотя бы в мечтах.

Он написал рассказ для Федерики о таинственной девочке, которая следовала за ним в его путешествиях. «Должно быть, она ангел, — пояснял он, — поскольку у нее длинные развевающиеся волосы цвета облаков на рассвете. Она прекрасна не только внешне, но и внутренне, что является очень важным и очень редким качеством. Впервые я увидел ее во сне. Мое стремление к ней было так велико, что, когда я проснулся, она сидела на краю моей постели, глядя на меня светлыми блестящими глазами, полными любви. Она сопровождала меня повсюду: и в Гималаях, где по склонам гор бродят лохматые яки, и на огромном озере Кашмира, где большие птицы охотятся на летающих рыб, хватая их в воздухе и унося в небесную высь. Она наслаждалась всеми чудесами мира вместе со мной и сделала меня очень счастливым. Сейчас, после многих дней и ночей путешествия в ее компании, я понял, что она не существует в действительности, а является плодом моего воображения. Но осознал я это лишь после того, как попытался прикоснуться к ней и мои руки прошли сквозь нее, как сквозь призрак. Однако она не призрак, поскольку я знаю, что она действительно живет в Польперро со своей мамой и братом Хэлом. Я больше не пытался прикоснуться к ней, а только наблюдал за ней и улыбался. А она улыбалась мне в ответ, и это показалось мне самым загадочным в этой истории».

Глава 13

Польперро

— Как сейчас обстоят дела у Федерики в школе? Лучше? — спросила Ингрид, склонившись над мольбертом и рисуя портрет Сэма, читавшего на лужайке. — Проклятье! — с жаром воскликнула она. — Птички у меня получаются гораздо лучше.

— Нормально, — отсутствующим тоном ответила Молли, сосредоточившись на гирлянде из травы, которую она мастерила.

— О, я рада за нее. Не так просто переехать в другую страну и обзаводиться новыми друзьями.

— Вначале она была очень молчаливой, но Эстер сказала, что теперь она повеселела. Она больше дружит с Эстер, — пояснила Молли, которая была на два года старше, и ей уже надоели их детские игры.

— В любом случае летом веселее, — сказала Ингрид, откидываясь на стуле и меняя кисть на сигарету, дымившуюся в элегантном мундштуке на столе возле нее. — Сэм, дорогой, не шевелись, — скомандовала она, взяв в руку монокль и внимательно изучая свое творение.

— Мама, я уже целый час не двигаюсь, зачем же мне сейчас это делать? — произнес Сэм, читавший лежа на животе «Милый друг» Мопассана и вовсе не удивленный тем, что его беспокоят. Ингрид улыбнулась ему из-под своей широкополой шляпы.

— Это всего лишь мера предосторожности, дорогой. Я вовсе не хочу, чтобы ты испортил мою картину.

— А она получилась?

— Безусловно. Но была бы еще лучше, если бы ты оказался чайкой или ястребом.

— Извини, — ответил он, и в уголках его губ появился намек на улыбку.

— Федерике нравится Сэм, — доложила Молли, положив свою гирлянду и похлопывая Пушкина, который развалился рядом с ней, пыхтя от жары.

— У нее очень хороший вкус, — одобрила Ингрид, отрывая взгляд от мольберта и с гордостью улыбаясь сыну.

— Что ты думаешь об этом, Сэм?

— Я вообще не думаю, Молли, — раздраженно ответил Сэм.

— Но обо всем остальном ты думаешь, — не отставала она.

— Возможно, но я не думал о Федерике Кампионе.

— Дорогой, она очень милая девочка, — прервала его Ингрид.

— Вот именно — девочка, — подчеркнул Сэм. — Если я и буду о ком-то думать, то это будет женщина, а не ребенок.

В тот же момент на лужайке появилась Эстер с фыркающим ежом в руках и в сопровождении вьетнамской свиньи Пэблс.

— Мне кажется, что Приклсу уже лучше, — заявила она. — Он снова может ходить.

— Хвала небесам за это. Ты накормила его? — спросила Ингрид, моментально отвлекаясь от своего занятия.

— Да. Он выпил все молоко. Но у него еще полно блох. Нуньо сказал, что не стоило брать его в дом, поскольку он уже все исцарапал.

— Твой дедушка слишком впечатлительный. Если бы ты не рассказала ему о блохах, то о царапанье речи бы не было.

— Феде придет на чай, — сообщила Эстер.

— Хорошо.

— Ее мама разрешила ей ездить на велосипеде.

— Поздновато, пожалуй. Мне кажется, что она слишком осторожничает. Хотя, — задумчиво произнесла Ингрид, держа кисть на весу, — после того что перенесла бедная девочка, это едва ли удивительно.

— А что она перенесла? — невинно спросила Эстер.

— Ну, ей пришлось покинуть свой дом и начать все сначала на новом месте, — пояснила Ингрид.

— Она не видела отца с тех пор, как уехала из Чили, — добавила Молли, собирая на лужайке материал для новой гирлянды. — Я даже не думаю, что он присылает ей письма. Уверена, что он — настоящее чудовище.

— Ты не можешь говорить плохо о людях, которых не знаешь, Молли. Как бы то ни было, я не думаю, что он намеренно жестокий человек. Скорее просто эгоистичный и безответственный.

— Бедняжка Феде, — вздохнула Эстер. — Она постоянно говорит об отце.

— Бьюсь об заклад, что он даже не думает о ней и ее матери. А они развелись? — невозмутимо спросила Молли.

— Господи, нет! — ответила мать, вытирая кончик своей кисточки. — Они только живут раздельно. Я уверена, что, в конце концов, они снова будут вместе. Представляю, как тяжело там было Элен. Это вам не Англия.

— Элен, может быть, влюбится в кого-то еще, — высказала предположение Молли, получая удовольствие от самой мысли о скандале.

— Ты слишком начиталась романтических книг, дорогая, — засмеялась Ингрид, качая головой в сторону дочери с той снисходительностью, которая позволяла всем ее детям вести себя так, как они хотели.

— Эстер, — начала Молли, — правда или нет, что Феде нравится Сэм?

— Оставь это, Молли, — прервал ее Сэм, не отрываясь от книги. — Мама, если они не заткнутся, я пойду читать в сад.

Ингрид вздохнула.

— Девочки!

— Да, это правда. С того момента, как он спас ее из полыньи, — ответила Эстер, не в силах оставить вопрос старшей сестры без ответа.


— Девочки, вы мешаете Сэму читать. Я уверена, ему лестно, что Федерика так относится к нему, но, по правде сказать, ему уже пятнадцать лет, и у него есть более важные вещи для раздумий, чем влюбленность шестилетнего ребенка.

— Он должен быть благодарен всем, кому нравится, — возразила Молли, которая любила, чтобы последнее слово оставалось за ней. Сэм проигнорировал ее и перевернул очередную страницу.

— Как славно светит солнце! — воскликнул Нуньо, поспешно спускаясь на лужайку. — «Когда отступит ночь с медовых трав лугов, благословенный май листвой нам салютует», — продекламировал он, окидывая взглядом окружающий их безмятежный пейзаж.

— Роберт Бриджс, «Соловьи», — небрежно проронил Сэм.

— Совершенно верно, мой дорогой мальчик, — подтвердил Нуньо, слегка наклоняя голову в знак одобрения, будто действие происходило на сцене.

— Тебе следует вспомнить об Италии, Нуньо. В этой стране погода скверная, независимо от месяца, — гадким голосом произнесла Молли.

— Вот как! Вредная Молли подобно гранде нувола закрыла солнце. Я никак не могу повлиять на хныканье капризной девчонки. — Он засопел. Молли закатила глаза и ухмыльнулась Эстер. — Не думайте, что я не заметил молчаливых перемигиваний между тобой и твоей сообщницей, — добавил он, глядя на них с напускной свирепостью. — Вас обеих расстреляют на рассвете. А теперь, Ингрид, давай посмотрим твою опера дʼарте. — Он перегнулся через плечо дочери и уставился в холст с видом крупного знатока. — Недурно, недурно. Наши итальянские мастера, конечно, не бросились бы поздравлять тебя с бокалом Шато Лафита, но и не отшатнулись бы в ужасе, — медленно произнес он с подчеркнутым итальянским акцентом, который культивировал столько лет и без которого уже не мыслил своего существования. — Совершенно очевидно, что изображен Сэм, моя дорогая, только непонятно, где у него ноги, а где голова.

— О Господи, папа, иди и почешись где-нибудь в другом месте, — вздохнула Ингрид, делая затяжку и жест рукой, означающий «можешь быть свободен».

— В отношении этого не слишком приятного предмета я должен заметить, что негигиенично держать в доме животных с блохами. Я скоро с ума сойду от этой чесотки, и никакие купания не приносят мне облегчения. Свинья должна удалиться из дома.

— Эстер, ты должна позволить Приклсу удалиться из дома, — опять вздохнула Ингрид.

— Какое невыразительное имя для любимца, — заявил Нуньо неодобрительно и выпрямился. — В любом случае с подобным именем он не стоит того, чтобы быть приглашенным в приличный дом.


Федерика довольно быстро стала постоянным визитером в беспорядочно выстроенном особняке Эплби. Имя у нее было итальянским, так что она мгновенно заслужила расположение Нуньо, который заметил, что с подобным именем ей не только гарантируется особая красота и очарование, но и озорной характер, что, как добавил он непререкаемым тоном, так же важно, как щепотка перца в самом изысканном блюде с неаполитанскими спагетти.

Эстер была очень рада, что нашла себе новую подружку. Она всегда была хвостиком своей старшей сестры Молли, которая командовала ею как хотела, а затем быстро отправила ее «в отставку», когда подыскала себе в школе более подходящую компанию. Федерика, сама того не ведая, помогла Эстер ощутить собственную значимость. Она с горячностью крутила педалями велосипеда почти каждый день, чтобы увидеться с Эстер, и с благодарностью позволила ей взять на себя лидерство. Они погружались в детские игры без тех комплексов и запретов, которые неизбежно возникали при появлении Молли. Они спускались по скалам в потайные бухты и проходы, где можно было найти пещеры и спрятаться в них, там они делились своими детскими секретами. Море в Англии оказалось совсем другим, темным и грязным, полным морских водорослей и с сильным запахом соли и озона. Но Эстер научила Федерику любить его, строить замки из плотного песка и разыскивать мидий и крабов среди множества мелких лужиц, возникающих в скалах при высоком приливе. Они соорудили плот для озера, сделали удочки из палок и иногда, правда всегда под наблюдением взрослых, жгли костры. Когда зиму сменила весна, дни удлинились и стало значительно теплее, их дружба расцвела вместе с яблонями.


Сэму практически нечему было учиться в школе. Он был намного умнее любого из прочих учеников и смотрел на них как на заторможенных или просто тупоголовых школяров. Он редко читал книги, которые следовало читать по программе, предпочитая им французских классиков девятнадцатого века, таких как Золя, отец и сын Дюма и Бальзак, поставляемых дедушкой Нуньо. Тем не менее он ухитрялся оставаться лучшим по всем предметам, включая и математические дисциплины, в которых не считал себя особо сильным. Со своими светло-песочного цвета волосами, большими, полными ума серыми глазами и затаившейся в уголках рта усмешкой он производил впечатление харизматической и высокомерной личности, знающей себе цену. Он был твердо убежден, что совсем не такой, как все остальные.

Итак, Федерика влюбилась в него. Он удивленно улыбнулся про себя этому известию и сразу же забыл о нем. Многие девушки были влюблены в него, чего не могли осознать другие парни, не понимающие простой истины, состоящей в том, что девушки любят тех, кто выделяется среди других. Где именно они выделяются — не имеет значения, будь то игровое поле или учебный класс. Девушкам нравятся уверенные в себе юноши, которые командуют другими и которые блистают на фоне остальных.

Сэм блистал. Ему не нравился ни футбол, ни регби — он терпеть не мог коллективных действий. Зато он недурно играл в теннис, но только в одиночку, у стенки. Парные игры раздражали его. Он любил изрядно побегать до полного изнеможения. Девушки его тоже легко утомляли. Но он не был жестким человеком. Если девушка ему нравилась, он вел себя как романтик, звонил ей, писал послания. Его намерения всегда были самыми искренними. Но дальше все происходило как с новой книгой, прочитав которую он переходил к следующей.

Мать говорила ему, что такое поведение является совершенно естественным для молодого человека его возраста. Нуньо вообще высказывался в том смысле, что женщины не стоят того, чтобы он тратил на них свое время, и продолжал усердно снабжать его новыми книгами. «Увы! Женская любовь! Как известно, она может быть прелестной и ужасной», — говаривал он, на что Сэм с готовностью отвечал: «Байрон, "Дон Жуан"». Его отец в те редкие моменты, когда отрывался от своих философских творений, советовал ему обратить внимание на более зрелых женщин, поскольку нет ничего менее привлекательного, чем мужчина, не понимающий сложностей женского тела, а более опытная женщина сможет научить его искусству любви.

Таким образом, Сэм преисполнился решимости найти себе умудренную годами и опытом женщину. Знакомые ему девушки были слишком юными, чтобы можно было рассчитывать получить от них нечто большее, чем поцелуй, а он уже, в определенном смысле, дозрел до большего. Проблема состояла в том, что он стал испытывать неудобства от постоянно неудовлетворенного сексуального желания, что отвлекало его от занятий и его любимой французской литературы девятнадцатого века. Он ловил себя на том, что думает о сексе в самые неподходящие моменты, например в автомобиле или в поезде. При этом он обычно находился не один, так что не мог дать волю своим интимным фантазиям. Если ему не удастся в ближайшее время найти женщину, то вскоре он может сойти с ума от неудовлетворенности, думал Сэм.


Федерика провела утро с дядей Тоби и его другом Джулианом в их лодке, названной в честь ее матери «Элен». Море было спокойным, как озеро, что позволило им проплыть несколько миль с помощью сильного, но теплого южного ветра, заставлявшего лодку резать воду со скоростью акульего плавника. Федерике очень понравился ее дядя. Он привел ее в свой дом и показал коллекцию насекомых. Он рассказал ей, как муравьи строят свои кучи и как здорово они трудятся, подобно маленькой армии очень дисциплинированных солдат, перенося в свои жилища куски пищи, иногда вдвое превышающие их размеры. Вдвоем они прятались ночью в кустах, чтобы понаблюдать за лисами и барсуками. Он построил для нее в саду родителей домик на дереве, так что она могла в засаде поджидать кроликов, пробиравшихся в огород и претендовавших на дегустацию капусты, выращиваемой Полли. В апреле они нашли потерявшегося птенца черного дрозда, вероятно выпавшего из гнезда, и немедленно доставили его в особняк Эплби к Ингрид для дальнейшего лечения. Тоби и Федерика после этого приходили к ней каждый день, чтобы контролировать его выздоровление. Федерика была слишком застенчивой, чтобы являться в одиночку, особенно по той причине, что боялась оказаться наедине с Сэмом и не найти что сказать. Он не проявлял к ней абсолютно никакого интереса. С чего бы это? Она понимала, что была для Сэма ребенком, но не могла выбросить из головы мысли о нем. Птицу наскоро окрестили Блэки — еще одно неоригинальное имя, вызвавшее недовольство Нуньо, но никакие уговоры не могли заставить ее улететь. «Жизнь слишком хороша», — произнес Нуньо, когда малютка Блэки уселся на кофейной чашке и стал лакомиться крошками хлеба из рук Эстер. После этого Эстер настояла, чтобы Федерика приезжала каждый день. Та вначале заколебалась, но вскоре стремление быть частью этого семейного клана намного превзошло ее робость, и она быстро привыкла к тому, что каждый день отправлялась на велосипеде к ужину с чаем.


Эстер, как заботливая няня, оказывала Федерике помощь во время ее первого семестра. Она сама была робким ребенком, но в течение этого семестра удивила учителей, на их глазах набираясь уверенности в себе. Благодаря усилиям Эстер, вовлекавшей ее во все свои дела, у Федерики впервые в жизни появились друзья. В Чили она всегда предпочитала находиться в одиночестве, но сейчас все изменилось. Она нуждалась в Эстер, и, к ее удовольствию, Эстер тоже нуждалась в ней. Но никто не мог заменить ей отца, никто, даже дядя Тоби.


Когда Федерика вернулась домой после морской прогулки под парусом, то обнаружила, что мать плачет, сидя на диване в гостиной.

— Мама, что случилось? — спросила она, ощущая, как сердце наполняется ужасом. А вдруг что-то случилось с Хэлом или с дедушкой и бабушкой.

— Пришло письмо от твоего отца, — засопела Элен, вручая дочери залитый слезами листок бумаги. — Извини, что я открыла его, дорогая. Я ведь подумала, что оно предназначено мне.

Она солгала. Она просто не могла сдержаться. У нее не было вестей от Рамона с тех пор, как они уехали в январе. Когда она узнала его почерк, то вскрыла письмо, ощутив внезапный приступ ярости и желания. Оно пришло из Индии, было написано на почтовой бумаге отеля и находилось в пути в течение месяца. Он написал такой чарующий рассказ для Федерики, что слезы наполняли глаза Элен до тех пор, пока не хлынули по лицу бурным потоком ревности и обиды.

— Я ненавижу Рамона за то, что он вынудил меня стать той, в кого я превратилась, — объяснила она позднее в тот же вечер матери, когда Федерика отправилась в постель. — Я ревную его к собственной дочери, потому что он написал ей, а не мне. Он любит ее. Он любит ее в своей собственной безнадежной манере. Меня дико возмутила его жестокость, пусть и ненамеренная. Написав это письмо, он дал ей надежду. Но ведь он не собирается возвращаться. Все кончено для нас всех. И для Федерики тоже. Однако это письмо только усугубило ситуацию. Он воскресил ее надежды лишь для того, чтобы растоптать их позже. Он всегда был таким импульсивным. Охваченный внезапным раскаянием или тоской по дому, или еще бог знает чем, он написал это послание любви, но сейчас уже наверняка позабыл о нем. Вот это и мучает меня. Он такой чертовски безответственный. Если бы он поступил честно и попросил ее забыть его, она не находилась бы постоянно на грани нервного срыва. Это просто невыносимо. Он не приписал мне даже нескольких слов в конце письма. А Хэл, ведь он и ему тоже отец. Будто мы для него вообще не существуем.

* * *

Федерика читала письмо, и ее сердце парило, как счастливый воздушный шарик, наполняя грудь радостным возбуждением. Очевидно, что это означает его скорый приезд, подумала она, прикусив губу, чтобы не закричать от радости. Затем она стремглав побежала в кабинет деда, чтобы определить положение Индии на карте. Это не было слишком далеко от Англии. Вообще недалеко, решила она, поворачивая глобус, чтобы найти Чили. Чили находилось на другой стороне земли, но Индия оказалась близко. Достаточно близко, чтобы он заехал к ним на пути к Сантьяго. Она несколько раз перечитала письмо, прежде чем положить его в шкатулку с бабочкой, стоявшую на ее прикроватной тумбочке. Когда она прислушалась к тихому перезвону крошечных колокольчиков, ее наполнила уверенность, что он любит ее и думает о ней. Это письмо так своевременно нарушило четырехмесячную тишину, когда она почти потеряла надежду на то, что он вообще еще помнит о ней.


— Сегодня я получила письмо от папы, — сообщила Федерика Эстер, когда они сидели на плоту посреди озера. — Он скоро навестит нас.

— Это здорово, а что он пишет?

— Он написал для меня рассказ. Он пишет чудесные рассказы, — сказала она, и ее щеки зарделись от удовольствия.

— Это его работа?

— Да. Он пишет книги. Однажды он писал о Польперро для «Нэшэнэл Джиогрэфик». Именно тогда он встретил маму.

— Правда? Очень романтично.

— Так и случилось. Он написал тайное послание, понятное только ей, прямо в статье. И тогда она поняла, что он ее любит.

— Молли говорит, что твои родители развелись, — внезапно для самой себя брякнула Эстер, прежде чем смогла остановиться. Федерика от ужаса чуть не задохнулась, а ее лицо стало пунцовым.

— Развелись? Нет, это неправда. Кто ей это сказал? — спросила она, чуть не плача.

— Думаю, что она сама пришла к такому выводу, — выпалила Эстер.

— Ну, это не так. Они не разведены. Папа скоро приедет. Скажи ей об этом. Если бы они развелись, он не написал бы мне такое хорошее письмо, не так ли?

— Конечно нет. Молли вечно что-нибудь выдумает, — поспешно дала задний ход Эстер, сожалея о том, что сорвалось с языка, поскольку лицо Федерики мгновенно посерело и теперь выражало глубокое страдание. Они сидели молча, думая каждая о своем, причем Эстер мучило раскаяние, а Федерику — неопределенность.

— Если я расскажу тебе тайну, ты обещаешь, что сохранишь ее навсегда? — тихо спросила Федерика, печально глядя на подругу.

— Обещаю. Можешь довериться мне. Ты ведь знаешь, что это правда, — с чувством сказала Эстер.

— Никому не говори об этом. Вообще никому.

— Я не скажу, обещаю.

— Даже Молли.

— Особенно Молли, — твердо сказала Эстер.

— Когда мы были в Качагуа у родителей папы, я подслушала, как ругались мои родители, — нерешительно начала Федерика.

— О чем?

— Мама обвиняла папу в том, что мы его не интересуем и что именно поэтому он проводит так много времени в других странах. Я тебе раньше не говорила, но папа почти все свое время проводит в путешествиях. Мы его видим лишь изредка. Он внезапно будто спускается с облаков после длительного отсутствия. Иногда он не бывает дома целый месяц, иногда — даже больше. Она сказала, что их брак оказался всего лишь клочком бумаги и что она предоставляет ему свободу. А еще она сказала, чтобы он никогда больше к нам не возвращался. — Подбородок Федерики задрожал от охватившего ее отчаяния.

— Но ведь он написал тебе письмо, — возразила Эстер, подвигаясь к подруге и ласково обнимая ее за плечи.

— Я знаю. Он ведь не написал бы, если бы не собирался вернуться, правда?

— Ну конечно. Если бы он не хотел больше вас видеть, он бы вообще не писал. Зачем тогда это нужно?

Федерика кивнула головой.

— Да, он бы не прислал письмо, — согласилась она.

— Поэтому не о чем печалиться. Наоборот, есть повод веселиться. Скоро он приедет, возможно, очень скоро.

— Если бы они развелись, то я бы знала, верно?

— Да. Им бы пришлось сообщить тебе.

— Мама сказала, что мы будем жить в Англии, а папа будет приезжать и навещать нас, так же, как делал это раньше.

— Тогда именно так все и будет, — сделала вывод Эстер. Федерика вытерла слезы носовым платком, извлеченным из кармана. Единственной персоной, носившей платок в кармане, которую знала Эстер, был Нуньо. — Знаешь, моя мама утверждает, что люди во время ссоры часто говорят о таких вещах, которые вовсе не собираются делать, — сообщила Эстер и добавила: — Мой отец говорит ужасные вещи, но нас это абсолютно не беспокоит, поскольку, когда он злится, — это совершенно другой человек. Полагаю, что твои родители тоже становятся другими людьми, когда ругаются. Не думаю, что они действительно собирались так поступить.

— Я тоже, — согласилась Федерика, почувствовав себя значительно лучше.

— Почему бы не попросить Сэма разжечь для нас костер? — с энтузиазмом предложила Эстер.

Федерика с благодарностью посмотрела на подругу и переключила свои мысли на Сэма. Она сразу же позабыла об отце и о подслушанном разговоре в Качагуа. Яростно работая веслами, они направили плот по стеклянной глади озера к зарослям тростника и камыша.


Сэм не был особо счастлив, когда его оторвали от книги. Они обнаружили его лежащим на диване в гостиной с пакетом картофельных чипсов, которые он поглощал под музыку Дэвида Боуи. Он попросил их пойти и поискать для воплощения своей идеи кого-нибудь другого.

— Но больше никого нет, — возразила Эстер.

— А как насчет Беа?

— Сегодня суббота, дурашка, — ответила она.

— Но она здесь, ведь я ее слышу, — сообщил Сэм, выгребая очередную горсть чипсов.

— Ладно. Но если она не согласится, ты сделаешь это?

— Помчусь со всех ног. Но только пойди и позови ее, — скомандовал он.

Эстер вышла в холл и стала звать Беа. Федерика последовала за ней как хвостик, боясь оставаться наедине с Сэмом. Пока Эстер призывала Беа, Федерика следила за Сэмом сквозь приоткрытую дверь. Он был таким красивым, что ей ужасно захотелось стать пятнадцатилетней девушкой, чтобы он обратил на нее внимание.

Когда Беа торопливо спустилась по лестнице, она выглядела совершенно иначе, чем заурядная няня, извлекавшая Федерику из мокрой одежды в тот зимний день, когда она провалилась под лед. Сейчас она была одета для выхода в плотно облегающее ее фигуру черное платье и туфли на высоких шпильках, а ее кудрявые светлые локоны упруго подпрыгивали при каждом шаге. С длинными черными ресницами и сияющей красной помадой на губах Беа была похожа на раскрашенную куклу.

— Что тебе нужно, Эстер? — спросила она, перегнувшись через перила. — Мне уже пора уходить.

— Мы хотим, чтобы ты зажгла для нас костер.

— Ну, я едва ли смогу вам помочь в таком виде, как ты думаешь? — ответила та и благосклонно улыбнулась.

— Но Сэм не сможет это сделать.

— Вот как? Почему же?

— Потому что он читает.

— Ради бога, да он читает с утра до вечера. Где он?

— В гостиной, — сказала Эстер, наблюдая, как Беа решительно проходит мимо них, готовясь к стычке с Сэмом.

Сэм зевнул и раздраженно отвел глаза от книги. Но когда он увидел возвышавшуюся над ним Беа с ее длинными оголенными ногами на сверкающих черных шпильках, он отложил книгу и сел, охваченный изумлением.

— Сэм, ты разве не можешь оторваться на пять минут от своей книги и зажечь для девочек костер? — спросила она, но Сэм ее не слышал… Он завороженно следил за ее алыми губами, представляя, что они могли бы для него сделать.

— Извини? — произнес он, запинаясь и мотая головой, чтобы избавиться от заманчивой картины, мгновенно нарисованной его богатым воображением.

— Я говорю, не возьмешь ли ты на себя труд зажечь костер для девочек? — нетерпеливо повторила Беа.

— Да, конечно, — с готовностью ответил он.

Беа выпрямилась. Все решилось без проблем, удивленно подумала она. Обычно было совершенно невозможно заставить Сэма делать то, что он не хотел.

— Спасибо, Сэм, — сказала она, бессознательным жестом опуская подол платья вниз по бедрам, к которым был прикован взгляд Сэма.

— С удовольствием, Беа, — ответил он, постепенно восстанавливая самообладание. — Ты превосходно выглядишь. А куда ты идешь сегодня вечером?

— В паб с друзьями, — нерешительно ответила она.

— Думаю, что ты их всех просто ослепишь, — одобрительно произнес он.

— Благодарю.

— Позаботься, чтобы тебя проводили. Я уверен, что ни один мужчина не сможет сдержаться, увидев такой наряд, — заметил он и ухмыльнулся. Ее лицо залилось румянцем.

— Вот как, Сэм, — пробормотала она, снова опуская подол. — Оно слишком короткое?

— Не слишком короткое, Беа. В сущности, оно слишком длинное, — ответил он, представляя, как она будет смотреться вообще без одежды.

— Ты еще слишком молод, чтобы делать подобные замечания. — Она рассмеялась и быстро вышла из комнаты. — Можете идти, девочки. Сэм разожжет вам костер, — сказала она.

Сэм услышал эту фразу и хмыкнул. Пятьдесят на пятьдесят, что он разожжет и ее костер.

Глава 14

Было уже поздно, когда Беа в полумраке, крадучись, пробиралась в свою комнату. Она боялась разбудить детей, включив свет на лестничной площадке, так что довольствовалась отблесками лунного сияния. Она выпила слишком много вина и напропалую флиртовала с незнакомцами в пабе. Но это было не важно, ведь уик-энды и существуют для того, чтобы развлечься. В конце концов, всю неделю она была привязана к детской, где возилась с мальчиками. Она тихо закрыла дверь и сбросила туфли, расшвыривая их по комнате.

— Ой! — раздался голос в одном из углов, когда летящая туфля попала в тело. Беа затаила дыхание и застыла, как пес, почуявший опасность. Затем дрожащей рукой она стала нащупывать выключатель на стене. — Не включай свет, — продолжил голос, теперь уже такой близкий, что она ощущала на шее дыхание человека, которому он принадлежал.

— Сэм! — облегченно вздохнула она. — Что ты здесь делаешь?

— У меня был кошмар, — сообщил он, и она заметила на его лице улыбку.

— Немедленно отправляйся спать, — скомандовала она, пытаясь возвратиться в трезвое состояние. Сэм провел по ее шее пальцем. Она сбросила его движением плеч. — Ради бога, Сэм. Что ты делаешь?

— Не прикидывайся, что ты не знаешь, — прошептал он.

— Ты еще ребенок, — запротестовала она.

— Тогда научи меня.

— Я не могу, — сказала она и хихикнула при мысли об абсурдности их диалога.

— Почему нет?

— Потому что меня выставят за дверь.

— Этого не будет.

— Будет обязательно.

— А кто расскажет?

— Я не знаю, можно ли тебе доверять, — стеснительно ответила она.

— Значит, это не потому, что ты не хочешь? — обрадовался он и прижался губами к нежной коже в том месте, где шея переходила в предплечье. Она затрепетала от удовольствия, хотя ей и хотелось бы иметь побольше сил для сопротивления.

— Ты еще мальчишка, — нерешительно повторила она.

Он взял ее руку и положил ее на свои трещавшие от напряжения брюки.

— Разве это похоже на поведение мальчишки? — спросил он.

Она ощутила железное доказательство его желания и снова хихикнула, скорее от нервозности, чем от радости.

— Думаю, что нет. — Она тихо засмеялась.

— Я готов для тебя, — дыхнул он ее в ухо.

Беа ничего не могла поделать, кроме как согласиться с тем, что ситуация становится весьма забавной.

— Бьюсь об заклад, что ты не знаешь, что с этим делать, — предположила она, нежно сжимая то, что находилось под ее рукой.

— Я бы хотел, чтобы ты мне показала, — сказал он.

Внезапно Беа почувствовала себя соблазнительницей, и ей понравилось то ощущение власти, которое у нее возникло. Вино сделало ее раскованной и приглушило рассудок. Завтрашнее утро стало казаться совсем другой жизнью, а сегодняшняя ночь — волшебным состоянием неопределенности, сказкой, в которой все возможно. Она повернулась и разрешила ему поцеловать себя. Когда его влажный рот впился в ее губы, она позабыла о том, что перед ней пятнадцатилетний юноша, сын ее работодателей. Он целовался как зрелый мужчина. Только когда они оказались в постели, она вернулась к реальности. Он действовал энергично, но явно слабо представлял себе сложный лабиринт женского тела. После первых поцелуев она сняла его неумелую руку со своей груди и стала учить, как занимаются любовью настоящие мужчины.


Беа была рада, что следующий день был воскресеньем и она может провести все утро в постели. Перед тем как вернуться в свою комнату, Сэм хвастал, что может заниматься этим всю ночь и, возможно, весь уик-энд, и она ему верила. Он оказался хорошим учеником и, как ребенок с новой игрушкой, медлил с уходом. Она улыбнулась себе, пребывая в той блаженной дремоте между сном и реальностью, с гордостью припоминая, как в пять утра ее страстный студент совершенствовал искусство нежного прикосновения и медленного поцелуя, но не слишком преуспел в терпеливой сдержанности. Это придет со временем, подумала она. Затем ее вдруг охватила паника при мысли, что ему всего пятнадцать, и она еще глубже укуталась в одеялах.

Беа проснулась спустя достаточно короткое время от ощущения, что кто-то чувственно облизывает пальцы на ее ногах и стопы. Она снова попыталась заснуть, но приятные ощущения стали перемещаться вверх по ее ногам и к низу живота. Когда прикосновения к бедру влажным ртом стали слишком интенсивными, чтобы быть воображаемыми, она открыла глаза и посмотрела вниз на свое тело.

— Сэм… Только не сейчас, — запротестовала она.

Но он был настойчив.

— Ты не можешь прогнать меня. Я знаю, как тебе это нравится. Ты не сможешь мне противиться, — сказал он, проводя рукой по ее обнаженной ноге.

— Лучше отстань, — ответила она, закрывая голову подушкой. Однако Сэм оказался прав. Он, как примерный ученик, уже знал ее уязвимые места и то, как их следует ублажать. Она была бессильной против реакции своего тела, несмотря на то что сознание подавало ей сигналы о необходимости еще поспать. Ей пришлось позволить ему повернуть ее в исходное положение на спине, в котором она притворилась недовольной, а он продолжил практикум уроков, полученных предыдущей ночью.


Отныне Сэм не мог думать ни о чем, кроме секса. Соблазнение Беа привело к результату, который оказался прямо противоположным ожидаемому. Вместо того чтобы ослабить его вожделение, оно только усилило его. Сейчас он в еще меньшей степени был способен сосредоточиться на занятиях, чем раньше, и проводил большую часть дня, глядя в окно классной комнаты и представляя себе, что будет делать с Беа, когда снова окажется с ней наедине. Тот факт, что это было недозволенным занятием, делал их любовную интрижку неотразимо привлекательной. Он получал огромное удовольствие, сидя за завтраком всего через несколько минут после пребывания в ее постели и разговаривая с ней с обычным безразличием, смакуя то обстоятельство, что ни одна душа даже не подозревает об их ночных забавах.

Он брал ее при малейшей возможности, как только они оставались одни. Позади крытого бассейна, в сарае, под яблонями во фруктовом саду, на побережье или в потайных пещерах, которые еще хранили эхо голосов давно умерших контрабандистов. Днем Беа напряженно работала, присматривая за Люсьеном и Джои, которые нуждались в постоянном уходе и надзоре, а затем обслуживала по ночам их старшего брата. Она была измучена таким образом жизни, но не могла отказать ему, поскольку он доставлял ей слишком большое удовольствие.

Сэм не стал хвастать своими подвигами в школе — он не нуждался в этом. Но он стал другим, и сверстники, почувствовав это, не скрывали своего восхищения им. Ингрид была слишком рассеяна, чтобы обращать внимание на свою измотанную няню или на самодовольное выражение, появившееся на лице старшего сына. Иниго вообще редко покидал кабинет, а девочки были полностью захвачены своими детскими играми, чтобы следить за няней их младших братьев, поскольку сами себя они считали уже достаточно взрослыми, чтобы обходиться без ее услуг.

— Пойдем со мной в сад, — предложил Сэм, водя пальцем по предплечью Беа.

— Я не могу. Я должна прислушиваться на случай, если дети будут меня звать, — ответила она, выдергивая руку.

— Раньше они никогда в тебе в это время не нуждались. Сейчас они спят, — уговаривал он, вдыхая запах ее вспотевшего тела и вновь ощущая приступ желания.

— Это небезопасно. Нас могут поймать на горячем.

— Не говори глупости. Мама рисует на скале, папа, как всегда, засел в кабинете, девочки отправились к Федерике, а Нуньо, ну, какое нам дело до Нуньо. — Он хохотнул.

— Я не хочу, чтобы это зашло слишком далеко, — заявила она, пытаясь говорить благоразумно. — Ты еще мальчик.

— Ты сделала меня мужчиной, — возразил он.

— Мне не следовало этого делать.

— Дело сделано, и теперь ничто меня не остановит. Я хочу тебя.

— Ты хочешь любую, кто носит юбку, а я просто оказалась ближе прочих, — резонно заметила она.

— Это неправда, Беа. Ты мне нравишься. Это на самом деле так, — сказал он, пытаясь увлечь ее в сад.

— Ну да.

— Конечно. Посмотри сюда, — произнес он, кладя ее руку на свои брюки.

Беа вздохнула и нежно посмотрела на него.

— Меня больше волнуют отношения, а не он, — заявила она, мотая головой и снова выдергивая руку.

— Не делай вид, что не хочешь его. Ты научила его, как удовлетворять тебя. Теперь он не может обойтись без тебя. Разве это не заставляет тебя ощущать, что ты желанна?

— Да, — вынуждена была согласиться она. — Но я должна постоянно напоминать себе, что тебе всего пятнадцать лет.

— В действительности почти шестнадцать.

— Это несущественно. Иногда ты бываешь таким взрослым, что мог бы оказаться на месте любого из моих друзей, но ты ведь еще не взрослый.

— Какое это имеет значение? — спросил он.

Беа хотела бы рассказать ему, что влюбилась в него, что по ночам она лежит без сна, вспоминая о десятилетней разнице в возрасте между ними и пытаясь предположить, как будут складываться их взаимоотношения дальше. Разумом она понимала, что он хочет ее только ради секса, но не любит и даже не влюблен. Он вырастет и уйдет, разбивая сердца других девушек, которых будет встречать на своем жизненном пути. Она внимательно посмотрела в его серые глаза, взгляд которых уже был умудрен определенным жизненным опытом, затем на копну рыжеватых волос, свисавших с еще не омраченного тяготами жизни лба. Он улыбнулся ей, продемонстрировав озорное обаяние, но взгляд при этом оставался высокомерным, будто говоря, что его обладатель самый умный и самый красивый среди всех.

Беа вздохнула и погладила его по щеке.

— Я постараюсь доставлять тебе удовольствие, пока смогу, — задумчиво произнесла она. Сэм обнадеживающе подмигнул девушке, провожая ее по лестнице в сад.

Наступил вечер. В прохладном воздухе господствовал аромат сена, а роса рассыпалась бриллиантами по недавно подстриженному газону и окружающим его клумбам. Небо побледнело и, казалось, сжималось, по мере того как солнце удалялось за горизонт, преследуемое нетерпеливой луной. Отдаленный рокот океана и печальные крики чаек погасли где-то позади, когда Сэм открыл калитку в обнесенный стеной фруктовый сад и сжал Беа в своих объятиях, чтобы поцеловать. У нее уже не оставалось времени, чтобы вкусить меланхолию сумерек или вдохнуть аромат зрелых яблок, поскольку Сэм мгновенно прижался к ней, а его рот начал путешествие по ее шее, плечам и затем по грудям, которые он ловким движением пальцев моментально освободил из плена бюстгальтера.

Ему нравились ее груди. Они были большими, тугими и отзывчивыми. Белые с розовыми сосками и дерзкие, они всегда были полны энтузиазма и благодарности за ласку. Он знал, как именно следует ублажить их языком. Ей нравились эти нежные прикосновения. Больше всего, как призналась она Сэму, ей нравились быстрые дразнящие ощущения, заставляющие кровь приливать прямо к низу живота. У Беа были пышные соблазнительные формы, и ее можно было смело назвать женщиной до кончиков ногтей. Он обожал снова и снова исследовать чувствительные женские места, которые не переставали вызывать у него чувственное и зрительное восхищение. Она спустила с него брюки, обнаружив, что его стальное копье, как, впрочем, и всегда, находится в полной готовности и нетерпении. Став на колени, она взяла его в рот в отчаянном порыве женщины, готовой на все, лишь бы удержать своего мужчину. Именно в этот момент Нуньо, как обычно на носочках, появился на другом конце сада. Ни Сэм, ни Беа не заметили его, поскольку его шаги были столь бесшумными, а изумление столь велико, что он не захотел испортить чувственную сцену, которая разыгрывалась на его глазах.

Сэм застыл с дрожащими от удовольствия ресницами, его рот приоткрылся, а челюсть слегка отвисла. Нуньо подумал, что он выглядит совершенно великолепно, как золотой юноша мифических времен, такой как молодой Адонис или Геркулес. Он преднамеренно повернулся к клумбе с кустами роз, пока его внук достигал момент критик, поскольку не желал испортить мальчику удовольствие. В этот момент Нуньо ощущал безмерную гордость от того, что его внук раскрыл для себя радости плоти. Несколько преждевременно, подумал он. Должно быть, сказалось влияние «Нана», недавно прочитанного им романа Золя, разбудившего его многообещающую чувственность.

Сэм издал стон, за которым последовал долгий выдох удовлетворения. Беа хихикнула и поднялась на ноги. Тогда Нуньо повернулся и громко кашлянул.

— Единственный способ избавиться от искушения состоит в том, чтобы уступить ему, — продекламировал он и затем выжидательно поднял свои седые брови, глядя на Сэма.

— Оскар Уайльд, — с готовностью сообщил Сэм.

— Мольто бене, каро. Сейчас, когда ты уже уступил искушению, мисс Осборн, видимо, лучше всего будет вернуться в детскую.

Беа молча кивнула и побежала к калитке, даже не бросив на Сэма прощальный взгляд. Ее лицо пламенело от стыда и унижения, и больше всего в этот момент ей хотелось умереть от смущения. Но Нуньо был чрезвычайно доволен.

— Пойдем со мной, юный Сэмюэль. Думаю, что следует пересмотреть твой список для чтения, — произнес он, выходя из калитки, которую Беа второпях оставила открытой.

Оказавшись в своей библиотеке, Нуньо остановился перед пыльными книжными полками, проводя пальцем по переплетам любимых изданий.

— Это приносит мне большее удовольствие. Мое восхищение женщинами потерпело крах, когда я обнаружил, что они не столь совершенны, как древнегреческие статуи, которые я изучал еще в юношеском возрасте.

— Как это случилось? — поинтересовался Сэм, устраиваясь на кожаном диване деда.

— После того, как я всего один раз занялся любовью с твоей бабушкой.

— Правда? Ты должен был быть весьма силен в этом деле, Нуньо. — Он хмыкнул.

— Так и было, благодаря фортуне или богам. Но, мой дорогой мальчик, когда я узнал, что у женщин есть лобковые волосы, эти прекрасные создания навсегда упали с того небесного пьедестала, на который я в своем неведении их поместил.

Сэм засмеялся.

— И всего-то из-за лобковых волос? Но ты ведь не мог верить тому, что женщины буквально такие же, как эти скульптуры? — удивленно спросил он.

— Именно так и обстояло дело, Сэмюэль. После этого они уже никогда не были для меня такими, как прежде.

— Бедная бабушка.

— Она пожертвовала собой ради меня. Пожертвовала. Ты еще узнаешь, что радости плоти, страстные объятия, стимуляция гениталий, — говорил он, проглатывая слова, — это не более чем иллюзия, дорогой мальчик. Фальшивая любовь. Ты мгновенно теряешь себя в них, а затем они проходят, а ты остаешься с жаждой очередного мимолетного удовольствия. Ты можешь гоняться за ними всю свою жизнь, но никогда не сможешь их удержать. Нет, мой мальчик, любовь — это нечто гораздо более глубокое. Именно так твоя бабушка любила меня. Не так, как животное, а как божественное создание. Да, как божественное создание. Экко, — сказал он, вручая Сэму нужные книги.

Сэм взял их и подозрительно просмотрел заголовки.

— «Мемуары» Казановы и «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, — прочитал он.

— Первая из них расскажет тебе о плотских забавах, а вторая научит не злоупотреблять ими, — мудро сказал Нуньо.

— Спасибо, — поблагодарил за науку Сэм, поднимаясь.

— Сексуальное удовольствие может с равным успехом быть как оружием, так и волшебной палочкой, юный Сэмюэль. Используй его с умом.

— Ты ведь не скажешь маме, да? — спросил Сэм, останавливаясь в нерешительности у двери и шаркая ногой по полу.

— Это твое личное дело, дорогой мальчик, но я бы посоветовал перенести свои любовные игры на ночные часы, когда никто не сможет случайно обнаружить тебя в непотребном виде. — Сказав это, он снова повернулся к своим книгам.

— Любовь перестает быть удовольствием, когда перестает быть тайной, — ответил ему Сэм, хитро улыбаясь.

— Афра Бен, «Часы любовника», — торжественно произнес Нуньо, не поворачиваясь. — Все останется в тайне для остальных домочадцев, мой мальчик. Наслаждайся ею, — добавил он и с гордостью улыбнулся, поскольку сумел научить внука ценить литературу.


Элен стояла у окна спальни и наблюдала за Федерикой, игравшей в саду с Эстер и Молли. Она была рада, что Федерика нашла свое место в их новом доме. Ее первый школьный семестр был весьма успешным. Эстер взяла Федерику под свое крыло и помогла ей почувствовать себя частью их семьи. Это было именно тем, в чем больше всего и нуждалась Федерика, — в большой и шумной семье, позволяющей ей отвлечься от мыслей об отсутствующем отце. После завершения семестра они проводили долгие дни на берегу, занимаясь сооружением замков из песка, устраивали пикники на скалах, исследовали пещеры и слушали бесконечные истории Джейка о контрабандистах былых времен. Дядя Тоби с Джулианом брали ее с собой на лодку и научили ловле рыбы, хотя Тоби по-прежнему отпускал весь улов в море. Ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы причинить страдания любому живому существу. Нежные чувства Федерики к Сэму Эплби по понятным причинам оказались безответными. Новость о том, что ее девочка влюблена, совершенно не удивила Элен, поскольку Сэм был очень красивым молодым человеком. Все, что ни делается, — к лучшему, подумала она, по крайней мере это отвлекло Феде от воспоминаний об отце. А вот как быть ей самой?

Элен была привязана к дому, занимаясь Хэлом. Чтение письма, посланного Рамоном Федерике, глубоко оскорбило ее, но, тем не менее, она поняла, что скучает без него, несмотря на все свои попытки отвлечься. Она поймала себя на том, что уже неоднократно прокручивает в памяти этот странный эпизод в Вине, когда их импульсивная тяга друг к другу победила голос разума и они занялись любовью. Потом она вспомнила, как обнаружила в его постели Эстеллу, и вновь ощутила такой же яростный приступ гнева, как будто все происходило накануне. Она очень надеялась, что оставит все воспоминания о Рамоне в Чили вместе с сентиментальными безделушками, собранными за те счастливые годы, когда они были вместе. Однако вычеркнуть его из своей памяти оказалось не так просто, как она рассчитывала. Он, как клещ, впился в ее сознание и продолжал изнурительно мучить воспоминаниями. Как только она пыталась сбросить с себя это наваждение, перед ее мысленным взором проносился калейдоскоп его образов. Она начинала гадать, где он сейчас может находиться, вспоминает ли о ней, и возможно ли, что в один из дней он снова объявится и скажет, что совершил ошибку, что будет бороться за нее, что постарается стать другим. Но разве может быть так, что он любит ее, но не сражается за эту любовь? Элен не могла этого понять.

И потом, оставались еще и дети. Она не в силах была постичь, как можно любить своих детей и в то же время так мало о них заботиться. Он написал всего один раз, но ни разу не приехал. Уже наступил август. Она часто замечала, как Федерика слушает мелодию своей шкатулки с бабочкой, плавая на гипнотических волнах отцовских рассказов, будто это могло хоть как-то его приблизить. Внезапно ее охватил страх, что с ним могло случиться нечто плохое. До сих пор она не считала такую возможность причиной его молчания, поскольку была слишком занята своими обвинениями в его адрес за то, что он ими пренебрегает. Сраженная ощущением вины и раскаяния, она отпрянула от окна, закурила сигарету и решительно набрала телефонный номер его родителей в Сантьяго.

— Хола, — отозвался далекий голос экономки. Элен постаралась не обращать внимания на длительные паузы и попросила к телефону Мариану. С замиранием сердца ожидала она, когда та подойдет.

— Это я, Элен, — выдавила она, стараясь говорить бодрым голосом.

— Элен. Как я рада тебя слышать, — ответила Мариана, и тональность ее голоса мгновенно выдала накопившуюся обиду. Она так часто вспоминала внучат, волновалась, как они там и счастливы ли в новом доме. Ее очень беспокоило, что они не пишут, и она ждала от них писем со все большим нетерпением и разочарованием. Но Мариане не хотелось, чтобы Элен об этом догадалась, — она боялась, что та может положить трубку и вычеркнуть их из своей жизни навсегда.

— Я ничего не слышала о Рамоне с тех пор, как уехала. С ним все в порядке? — быстро спросила Элен, но по голосу своей свекрови она уже поняла, что ничего плохого не случилось.

— Разве он не звонил тебе? — удивленно спросила Мариана.

— Нет. Он написал Феде, — устало сказала она, стараясь сдерживать эмоции. Ей уже не о чем было беспокоиться.

— И это все?

— Да.

— Ну, он сейчас снова вернулся в Чили и купил здесь, в Сантьяго, квартиру. Он работает над новой книгой, которая выходит в марте. Это занимает все его время.

— Я понимаю.

— Как дети?

— Они счастливы здесь. Конечно, они скучают без вас обоих. Они очень любят вас и Начо. И я тоже, — произнесла она, нервно затянувшись. Внезапно она ощутила болезненный приступ ностальгии, который застал ее врасплох.

— Ты счастлива? — спросила Мариана, почувствовав в голосе своей невестки страдание.

Элен молчала. Ей хотелось бы сказать, что она счастлива, но она и сама не знала, так ли это на самом деле. Сейчас она знала лишь то, что по какой-то непонятной причине скучает по Рамону и хочет его услышать.

— Да, — ответила она безразличным голосом.

— Я рада, — сказала Мариана, вовсе не убежденная ее словами.

— Конечно, потребуется время, чтобы снова привыкнуть к здешней жизни, — пояснила Элен. — Я так одинока, — неожиданно добавила она к собственному удивлению, гадая, откуда, к дьяволу, это попало на язык.

— Ты привыкнешь. Это очень непростое дело — начать все сначала в новой стране. Иногда кажется, что в другом месте и трава зеленее, а потом оказывается, что твои проблемы всюду следуют за тобой по пятам.

— Да, — ответила Элен автоматически. Она вдруг осознала, что Мариана была права. Ее проблемы отправились вместе с ней в Польперро. Она по-прежнему одинока. Она верила, что возвращение домой все изменит, что она сможет снова вернуться в детство, в то идиллическое состояние, в котором пребывала до тех пор, пока ответственность за других и домашние заботы не сделали ее другой.

— Часто не ценишь то, что имеешь, пока не потеряешь, — печально добавила Мариана. — Что мне передать Рамону? — Она все еще надеялась, что они поймут, что нужно сохранить то, что они имели раньше.

— Скажите ему, что дети скучают без него. Пусть он позвонит или напишет, а еще лучше — пусть приедет навестить их, — сказала она, не в силах скрыть горечь своих слов. — Попросите, чтобы он не бросал их, потому что они нуждаются в нем.

— А что насчет тебя, ми амор?

— Ничего. Я звоню только ради детей, — решительно произнесла она.

— Буэно. Я скажу ему, — ответила Мариана. — Пожалуйста, передай детям, что мы их любим и ужасно без них скучаем. Может, они напишут нам, мы будем так рады получить от них весточку.

— Конечно. Мне так жаль. Я об этом и не подумала, — виновато сказала Элен, мысленно сделав себе пометку дать детям задание нарисовать картинки своего нового дома и отправить их старикам.

Положив трубку, Элен обессиленно упала в кресло, почувствовав, что в ее мысли начали вползать сомнения. Может быть, она действительно поступила опрометчиво? Ее терзали воспоминания о Чили. Проклиная эту страну, сейчас она тосковала по ней. Она представляла себе своих друзей, яркое сияние солнца, берег, аромат апельсиновых деревьев в саду, смех детей, игравших на улице, и даже лай пса сеньоры Бараки. Она вспоминала о тех днях, когда Рамон возвращался домой в ее распахнутые объятия, брал ее на руки и нес прямо в спальню, где они часами предавались любви, вновь открывая друг друга после долгих недель разлуки. Это были счастливые времена. Даже когда она возненавидела его, в тот последний приезд, он и то ухитрился дать ей удовлетворение. Такова была сила его натуры. Она вкусила горечь лишь потому, что не смогла постичь его характер и приспособиться к нему. И вот теперь она оказалась на другом конце земли, но, как и прежде, не избавилась от стремления обладать им. Она не смела спросить себя, не потому ли она увезла детей в Англию, что хотела заставить его отреагировать на это решение, поскольку в последнее время он не реагировал так, как она того хотела. Он разрешил ей уехать. И что теперь?

Выключив свет в комнате Федерики, она сообщила ей, что говорила с Абуэлитой, которая шлет ей привет и свою любовь и просит нарисовать их новый дом. Вначале Федерика обрадовалась. Она закрыла глаза и представила картину, которую нарисует, и письмо, которое напишет. Но потом она ощутила, как ее сердце сжала тоска. Она вспомнила доброе лицо бабушки, летний дом в Качагуа, который ей так нравился, синее море и мягкий песок, так непохожий на песок Англии. Она вспомнила деда в его неизменной панаме, прогулки на пони на побережье Папудо и милого ее сердцу Расту. И тут вдруг она вспомнила об обещании матери купить ей щенка и расплакалась. Не потому, что у нее пока не было щенка, а потому, что это обещание было дано, чтобы отвлечь ее от ссоры, которую она подслушала. «Теперь тебе уже никогда больше не понадобится возвращаться домой». Слова матери эхом раздавались в ее голове до тех пор, пока виски не сжала боль. В конце концов, больше не в силах терпеть охватившее ее состояние безутешности, она открыла шкатулку с бабочкой, стоявшую на тумбочке, и позволила своему измученному сознанию умчаться в таинственный мир отцовских рассказов. Боль начала стихать, по мере того как она преодолевала горные вершины Анд, гонялась за львами в Африке и пролетала над равнинами Аргентины на воздушном шаре. Засыпая, она ощутила на лице ласковое солнце, тепло и… любящие руки отца.

Глава 15

Сантьяго, Чили

Когда Мариана сообщила Рамону о своем разговоре с Элен, он почувствовал, как его наполняет ощущение вины. Он написал только один раз и не звонил, хотя, учитывая его доходы, мог позволить себе продолжительный телефонный разговор с абонентом в любой точке земного шара. Он знал, что обязан был это делать. Единственное оправдание, которое он мог найти в свой адрес, заключалось в том, что все это время он постоянно был занят своими путешествиями и завершением работы над новой книгой. В действительности он намеренно потерялся в Индии. Рамон снял хижину на берегу и писал там свой роман, стараясь забыть Элен и детей. Он пытался позабыть и об Эстелле. В первом намерении он преуспел, поскольку его длительные отъезды и приспособленность к одиночеству уже стали привычным состоянием, так что в этом смысле ничего не изменилось. Но с Эстеллой дело обстояло совсем иначе — он тосковал без нее и ничего не мог с этим поделать.

Несмотря на свою внешнюю беззаботность, он прекрасно понимал, как непорядочно с ней поступил. Он ведь просил ее ждать и не сомневался, что она ждала его, работая в кухне, нарезая овощи, выполняя свои повседневные обязанности и плавно проплывая по дому, оставляя за собой шлейф аромата роз. Он не хотел звонить ей или писать, потому что не знал, что говорить. Он не мог сказать то, что она хотела услышать, поскольку знал, что уже никогда не сможет связать себя с кем-либо серьезными отношениями. Он причинил боль Элен и детям и не хотел, чтобы с Эстеллой произошло то же самое. Но, возможно, летом он сможет вернуться обратно и тогда снова займется с ней любовью.

Однако когда он представил себе, что Эстелла влюбилась в кого-то другого, жгучая ревность стала расти в его груди, как вырвавшийся на свободу демон, охвативший его разум и истерзавший его до такой степени, что он чуть было не упаковал свои немногочисленные пожитки, чтобы вернуться в Качагуа и поймать ее с поличным. Но затем его рассудок успокоил чувства. Она любит его, а любящая женщина становится преданной, как собака. Он проводил ночи с незнакомками, которые не приносили ему удовлетворения, представляя на их месте Эстеллу, и демон ревности его больше не тревожил. Он ждал, когда наступит лето, чтобы вернуться и обрести ее снова.


Когда в конце августа он вернулся в Чили, то сразу направился в Сантьяго, где поселился в новой квартире в округе Лас-Кондес. Но у него не возникало ощущения, что он находится дома. В сущности, он скучал по Вине и по своей семье, которой лишился. Теперь, после нескольких месяцев одиночества, проведенных в Индии, он уже не ощущал душевного спокойствия наедине с самим собой. Он не привык к одинокому образу жизни в Чили и по этой причине испытывал определенный дискомфорт. Поэтому он часто жил в доме родителей, старинном особняке в колониальном стиле на Авенида эль Боско. Мать была рада возможности видеть его чаще и взяла на себя все домашние заботы о нем не хуже любящей жены. Отец принял эту ситуацию с меньшим энтузиазмом.

— У него есть жена, женщина. Он слишком стар, чтобы нуждаться в мамочке, — сердито пробурчал он как-то вечером, когда, придя домой, обнаружил, что гостиная захламлена разбросанным повсюду фотографическим оборудованием, пачками снимков и прочими принадлежностями.

— Начо, ми амор, у него были тяжелые времена. И теперь он остался совсем один, — запротестовала она, следуя за ним в кабинет.

— Вот как? Тогда почему он не попросит Элен вернуться к нему? Это ведь очень просто. Но если ты всегда будешь брать заботы о нем на себя, он даже не пошевелится.

— Он не знает, чего хочет, — сказала она жалостливым голосом.

— Он хочет иметь и хлеб, и торт, Мариана. Я не знаю, когда мы ошиблись в его воспитании, но по какой-то причине он не способен серьезно привязаться ни к чему. — Игнасио осуждающе покачал головой. — Он не захотел, чтобы Элен ушла от него окончательно, но не пожелал изменить свой образ жизни или попросить ее остаться. Он хотел бы, чтобы все вокруг него шло своим чередом, вроде как знакомые, но изрядно поднадоевшие часы. Я не осуждаю Элен за то, что она покинула его, хотя подозреваю, что в глубине души она надеялась, что этот шаг на него подействует.

— Что ты этим хочешь сказать? — заинтересованно спросила Мариана, устраиваясь в потертом кресле, которое Игнасио использовал для вечернего чтения после ужина.

— Я думаю, она рассчитывала, что ее решение оставить Рамона заставит его измениться, что он захочет удержать ее. Но он по своей сущности уклонист. Он допустил, чтобы произошло то, что произошло, а затем исчез на несколько месяцев, чтобы сделать вид, что ничего не случилось. Именно по этой причине он вернулся домой и живет с нами, поскольку скучает без них теперь, после возвращения в Чили.

— Я бы тебе не поверила, если бы не этот странный звонок. Полагаю, что Элен тоже тоскует без него. — Она припомнила напряженный голос невестки и с опозданием распознала в нем молчаливый крик о помощи.

— Готов спорить, что так оно и есть.

— Ты думаешь, она сожалеет об отъезде?

— Дома трава всегда зеленее.

— Возможно, не настолько, как она предполагала.

— Видимо, да.

— Мы должны заставить его подумать над тем, что он наделал. Надо привести его в чувство. Похоже, что он не вполне осознает серьезность ситуации. Нельзя относиться к другим людям так, как он себе позволяет. Кто-то же должен научить его ценить человеческие чувства.

— Ты прав, — сказала она, опуская глаза. — Что я должна делать, Начо? Прогнать его?

— Так было бы лучше. Пока ты будешь кружить вокруг него, как заботливая пчелка, он не будет скучать без жены. — Заметив в серых глазах жены загнанное выражение, он вздохнул и снова покачал головой. — Я не буду настаивать, чтобы ты это сделала. Как я могу? Ты ведь его мать.

— Я хочу для него только лучшего.

— Тогда скажи, чтобы он больше к нам не возвращался.

Мариана горько засмеялась:

— О нет, Начо. Этого я ему не скажу. Твоя идея — ты и говори. — С этими словами она вышла из комнаты.

* * *

Рамон приехал на обед вовремя. Игнасио многозначительно посмотрел на жену, как бы молчаливо выражая свое недовольство все более продолжительным присутствием сына в их доме. Мариана сделала вид, что ничего не заметила, и налила Рамону стаканчик виски со льдом.

— Как дела, Рамон? Жаркий был денек? — добродушно спросила она. Но Игнасио не дал Рамону и рта раскрыть.

— Сын, ты уже решил, что будешь делать с Элен? — Игнасио опустился в легкое кресло напротив Рамона, ухитрившегося своими длинными ногами и руками занять почти весь диван. Тот отхлебнул виски, чтобы потянуть время. Еще с детства он побаивался таких вот лобовых вопросов отца и ощущал собственную слабость каждый раз, когда тот допрашивал его как нашкодившего школяра.

— Думаю, что мое следующее путешествие будет в Англию, папа, — сказал он, стараясь уступать не слишком быстро.

— Когда ты едешь? — настаивал отец.

— Ну, не знаю. Возможно, через пару месяцев.

— Через пару месяцев? А почему ты не можешь поехать раньше?

— Рамон очень занят своей работой, — выступила Мариана в защиту сына.

— Я тебя не спрашиваю, женщина, — отрезал Игнасио. — Рамон уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно отвечать на вопросы. Ради бога, тебе ведь уже сорок лет.

— Сорок один, — поправил его Рамон и улыбнулся матери.

— Точно. Ты давно уже взрослый мужчина. Пора остепениться и осесть на месте, а не болтаться по всему земному шару, как цыган.

Рамону очень хотелось сказать отцу, что это не его дело, но затем он вспомнил, что временно проживает в их доме, а следовательно, тот имеет право знать о его планах.

— Я хотел бы какое-то время побыть в Качагуа, начать работу над новыми проектами. Сейчас погода улучшается…

— Ты можешь пользоваться домом, — брюзгливо произнес Игнасио. — Он твой, когда ты захочешь, — добавил он, избегая взгляда Марианы, на лице которой было написано смущение.

— Но там нет никого, чтобы присмотреть за ним, — запротестовала Мариана, нахмурясь.

— А как насчет Эстеллы? — быстро спросил Рамон, тщательно контролируя свой голос, чтобы не выдать себя. Он очень хорошо знал, что отец заметит и проанализирует малейшее изменение в тональности его голоса.

— Ох, бедная, дорогая Эстелла, — вздохнула Мариана, опуская плечи. — Бедняжка, она была такой хорошей девочкой. Никто так не следил за домом, как она. Не знаю, как мы сможем без нее обойтись. — Она с видом обвинителя посмотрела на Игнасио. Взгляд Рамона перебегал с матери на отца, и он ощущал, как сердце уходит в пятки, оставляя за собой мучительную тревогу.

— Я должен был это сделать, женщина. Она не может одновременно обслуживать нас и заниматься ребенком, — ответил он, отметая все обвинения. — Рамон, она беременна.

— Беременна? — машинально повторил Рамон.

— Беременна, — подтвердила Мариана. — Бедное дитя. Ты знаком с тем молодым человеком, с которым она встречалась прошлым летом в Качагуа? — Рамон мрачно кивнул. — Так вот, негодяй ее обрюхатил и сбежал.

— Такое постоянно случается, Мариана, — устало возразил Игнасио.

— Но она мне нравилась, и эта девушка не заслуживает такого обращения. Она была совсем не такой, как эти женщины легкого поведения, которые слоняются вокруг порта в Вальпараисо. Эстелла была очень ответственной. Я скрутила бы этому мерзавцу шею собственными руками, если бы такая возможность представилась.

— И где же она сейчас? — спросил Рамон, ощущая тошноту в желудке и головокружение. Он опустошил стакан и сглотнул, чувствуя полнейший дискомфорт.

— Игнасио отправил ее обратно в Запаллар, — произнесла Мариана сдавленным голосом.

— Я сказал, что она может вернуться, когда родится ребенок. Возможно, ее мать сможет присматривать за ним в течение дня, пока она будет работать, — пояснил Игнасио деланно спокойным голосом.

— Я знаю, но она была просто в отчаянии. Знаешь, Рамон, она верила, что он вернется. Он сказал ей, чтобы она ждала, и бедная девочка поверила. Я не хотела разрушать ее надежды, поэтому сделала вид, что тоже в это верю. Но, насколько мне известно, о нем ничего не слышно. Диос мио, какая низость. — Она снова вздохнула.

— Она сообщила его имя? — осторожно спросил Рамон.

— Нет, она не сказала. Безусловно, ей было слишком стыдно.

— Ну хватит, женщина, у меня уже голова кружится, — раздраженно отрезал Игнасио. — Рамон может пользоваться домом. Если ему нужна прислуга, пусть нанимает.

— Временно, конечно, Эстелла может вернуться, и я хотела бы, чтобы эта работа оставалась за ней, — озабоченно повторила Мариана.

— Я не возражаю, — сказал Игнасио. — Когда ты хочешь поехать?

— Завтра утром, — автоматически ответил Рамон. В его голове все крутилось и жужжало, как многочисленные шестеренки в механизме часов. — Я сейчас, только схожу вымою руки перед едой. — Когда он посмотрел на себя в зеркало, то увидел, что его лицо почти полностью потеряло цвет, став серовато-желтым. Он начал поколачивать пальцами по щекам, чтобы вызвать прилив крови, но это было бесполезно, лицо сохраняло потрясенное выражение.

— Зачем ты разрешил ему пользоваться домом? — спросила Мариана у мужа, когда Рамон вышел из комнаты. — Я думала, ты скажешь, чтобы он больше у нас не жил.

— По той простой причине, что жизнь в летнем доме в одиночестве напомнит ему о жене и детях. Возможно, что там, на берегу, он найдет свои потерянные чувства. Не знаю. Я хватаюсь за соломинку, но, может быть, море напомнит ему о тех счастливых былых временах, когда он был с Элен, прежде чем все пришло к такому финалу.

Мариана с любовью положила ладонь на руку мужа и ободряюще улыбнулась ему.

— Похоже, что мы страдаем от этого больше, чем он, — сказала она, с тоской вспоминая Федерику и Хэла.

— Безусловно, мы страдаем больше, чем он. Проблема в том, что он вообще не страдает, — уточнил Игнасио. — А теперь тихо, я слышу его шаги.


Когда Рамон вернулся в гостиную, родители уже встали и не спеша переходили в столовую. Мариана посмотрела на него и сочувственно улыбнулась. Игнасио был менее тактичен.

— С тобой все в порядке, сын? Ты что-то побледнел.

— Ничего, со мной все в порядке, — уныло ответил Рамон.

— Послушай, я понимаю, что у тебя были не лучшие времена. Я только подумал, что ты избегаешь проблем.

— Нет, папа. Я постоянно думаю об Элен и детях, — соврал он.

— Так почему же ты не едешь, чтобы увидеться с ними? Чего ты боишься?

— Я не боюсь. Просто Элен нужно побыть одной, — начал он.

— Ради бога, сын, в этом и состоит проблема — Элен слишком долго была одна, — резко перебил его Игнасио.

— Ей потребуется время, чтобы устроиться в Польперро. Она вовсе не нуждается в том, чтобы я ей как-то помешал.

— Тогда пиши детям, звони им время от времени, будь отцом, Рамон. Не избегай своей ответственности.

— Я думаю о нашей дорогой маленькой Федерике и о том, как она любит тебя, ми амор. Твой отец прав. Ты не должен пренебрегать ими, — поддержала мужа Мариана, взяв сына за локоть и ласково похлопывая его по руке.


Когда Рамон на следующее утро отправился в Качагуа, Элен, Федерика и Хэл уже не занимали его мысли. Все, о чем он мог думать, было связано с Эстеллой. Он провел мучительную ночь, сражаясь с демонами вины и раскаяния, парившими у его постели и терроризирующими его совесть, что сделало сон практически невозможным. Он попытался прогнать их, стараясь сосредоточиться на новой книге, которую задумал написать, но Эстелла продолжала держаться на поверхности его сознания, как розовый бутон в водоеме, никак не желающий тонуть.

Вначале он пытался убедить себя, что ребенок не его, но это было бесполезной попыткой принять желаемое за действительное. Не было никаких сомнений, что именно он, и никто другой, отец ребенка, не только по времени, которое соответствовало их летнему роману, но и потому, что он успел хорошо узнать Эстеллу. Она была не из тех, кто спит с кем попало. Это обстоятельство постоянно заставляло его испытывать угрызения совести. Он соблазнил ее и покинул, что само по себе уже было плохо, но к тому же он бросил ее с ребенком. Рамон осуждал собственное поведение и с нетерпением ждал, когда наступит утро, но каждый взгляд на часы убеждал его в том, что прошло всего несколько минут. Он бы уже давно уехал, если бы не комендантский час, запрещавший кому бы то ни было покидать дома в период с двух часов ночи до шести. Наконец, когда рассвет разорвал покрывало ночи, он схватил свой чемодан, сел в машину и отправился в путь. Было ровно шесть утра.

Только взглянув на себя в зеркало заднего вида, он осознал, что не побрился и даже не умылся. Со своими длинными спутанными черными волосами, тенями под глазами и усталыми, налитыми кровью глазами он выглядел в точности как бездомный бродяга. Ему следовало бы остановиться по дороге, выпить чашку кофе или лимонада, а затем освежить лицо водой и привести в порядок прическу, но у него не было на это времени. Он не хотел оставлять Эстеллу в одиночестве даже на одну лишнюю минуту. Нажав до упора педаль газа, он стал набирать предельную скорость, с которой можно было ехать без риска быть пойманным полицией за ее превышение. Добравшись наконец до Запаллара, он быстро припарковал автомобиль и выскочил из него навстречу яркому утреннему солнцу.

Он не знал, где следует искать Эстеллу. Он даже не знал ее фамилию, чтобы спросить о ней, но в любом случае не хотел, чтобы об этом знала вся деревня. Наверняка кто-нибудь его узнает. Он слонялся по берегу, надеясь, что она может там оказаться, ходил по ближайшей улице в надежде встретить ее, когда она пойдет за хлебом или просто на прогулку. Но вокруг вообще никого не было. Ранняя весна наполнила новой жизненной силой деревья и кусты, воздух стал ощутимо теплее. Опьяненный этими запахами пробуждающейся природы, Рамон дошел до того, что втайне ожидал ощутить присущий только ей аромат роз и следовать за ним, пока не найдет ее. Но это было скорее романтической идеей для одного из его новых романов и не имело никакого отношения к реальности. Потоптавшись по берегу в течение некоторого времени, он понял, что все-таки следует кого-то спросить. Он должен был описать ее и рисковал, что об этом узнают все. Но у него не было другого вывода.

Увидев старика, сидевшего на скамье и смотревшего на море, он поборол свое замешательство и подошел к нему.

— Доброе утро, сеньор. Я ищу молодую женщину, которую зовут Эстелла. Она беременна, у нее длинные черные волосы до пояса, и она примерно такого роста, — сказал он, показав рукой уровень ее роста. Мужчина уныло уставился на него маленькими черными слезившимися глазами и вяло заморгал. Он опирался своими темными морщинистыми руками об узловатую деревянную палку и шевелил беззубыми деснами. — Она живет с родителями, ей около двадцати лет. Она обычно работает в Качагуа. Она очень красивая, — продолжил Рамон и затем разочарованно вздохнул. — Если вы знакомы с ней, то узнаете ее по этому описанию, — добавил он и повернулся, собираясь уже уходить. Мужчина продолжал беззвучно жевать челюстями. Внезапно что-то подтолкнуло Рамона добавить, что она пахнет розами. Неожиданно жизнь вернулась к старику, и он стал бормотать что-то по поводу того, что ее запах напоминает ему о похоронах его матери.

— Они похоронили ее в могиле, полной розовых лепестков, — задумчиво произнес он. — Они сказали, что это успокоит ее, если она вдруг проснется и не будет знать, где находится. — Он повернулся к Рамону, который, неожиданно ощутив надежду, застыл в тени эвкалиптового дерева. — Ваша Эстелла живет примерно в полумиле по этой дороге, на холме у моря. Вы узнаете дом, поскольку он желтого цвета, — дополнил он, кивая себе головой. — Каждый раз, когда я хожу на кладбище, я ощущаю этот запах. Однажды я отправлюсь туда, чтобы уже никогда не вернуться.

— Когда-нибудь мы все отправимся туда и не вернемся, — произнес Рамон к удивлению старика. Тот не ожидал, что молодой человек еще здесь, поэтому терпеливо дождался его ухода, прежде чем вернуться к своему монологу о мертвых.


Рамон быстрым шагом шел по холму. Было еще достаточно рано. Легкий туман маскировал линию слияния моря и неба, превращая ее в единый мерцающий голубой горизонт. Оглядываясь вокруг в поисках желтого дома, он вспоминал те беззаботные летние дни, когда любил Эстеллу, не отягощенный ощущением отчаяния, вины, угрызений совести и подсознательного страха оказаться в ловушке, из которой нет выхода.

Увидев дом, он остановился на пыльной дороге и стал наблюдать. В тени деревьев, только начавших наряжаться в почти прозрачную зелень новой листвы, царил покой и прохлада. Дом представлял собой небольшое бунгало с двумя или тремя комнатами. Строение было окружено маленьким садом, за которым явно тщательно ухаживали. Он слышал отдаленный лай собаки и высокий голос женщины, с пулеметной скоростью ругавшей своего провинившегося ребенка — звуки, которые вносили элемент суматохи в сонную атмосферу деревни. Рамон продолжал свою визуальную разведку, но все вокруг было совершенно неподвижно. В конце концов нетерпение подтолкнуло его к двери, в которую он постучал, а затем застыл в тревожном ожидании. Он услышал приближавшиеся звуки легких шагов. На какое-то мгновение его охватило паническое сомнение в правильности адреса, но потом он явственно ощутил сильный запах роз, просочившийся из открытого окна, и понял, что она здесь. Сердце в его груди радостно затрепетало.

Когда Эстелла открыла дверь и увидела Рамона, возвышавшегося на пороге, как башня, и полностью закрывшего собой дверной проем, ее лицо побледнело и она замерла, чувствуя, что может сейчас потерять сознание. Ее хотелось закричать, но от волнения она потеряла дар речи. Она стояла неподвижно и только моргала, не веря своим глазам. Когда она наконец убедилась, что перед ней появился Рамон, а не видение, вызванное употреблением травяных настоев для нормального течения беременности, которыми снабжала ее мать, она бросилась ему на шею и позволила подхватить себя и внести в прохладный полумрак дома.

Он нежно опустил ее на маленькую кровать и любовался милым лицом, светившимся счастьем.

— Я знала, что ты обязательно вернешься, — выдохнула она, проводя своей нежной рукой по его заросшему жесткой щетиной лицу. Вглядываясь в ее прекрасные черты, он внезапно ощутил смущение и задал себе вопрос, что же заставило его покинуть ее. Что заставило бояться ее? Целуя благодарные губы Эстеллы, он искренне поверил, что никогда не оставит ее снова. Он вдыхал свойственный только ей запах и ощущал соль на ее коже. Потом он опустил руку под ее белоснежную ночную рубашку и погладил округлую выпуклость обнаженного живота.

— Это мой сын, — произнес он и уверился, что чувствует там биение жизни. Эстелла улыбалась ему особой улыбкой, свойственной беременным женщинам, нежной, но горделивой и в то же время мудрой и снисходительной.

— Если будет мальчик, мы назовем его Рамоном, — сказала она.

— А если девочка — то Эстеллитой, — предложил он и прижался лицом к ее шее.

— Значит, ты не сердишься? — спросила она, робко взглянув на него.

— Нет, что ты, я очень счастлив, — искренне заявил он, удивленный собственной реакцией. — Мне очень жаль, что я…

— Не извиняйся, любовь моя, — прервала она его излияния, прижав пальцем губы Рамона. — Ты вернулся, как и обещал, и большего мне не надо.

Он поцеловал этот палец, затем ладонь, потом руку и, наконец, ее налившиеся груди.

— Я хочу увидеть тебя обнаженной, — внезапно произнес он, потрясенный чувственностью ее располневшего тела. Он расстегнул пуговицы на ее ночной рубашке и снял ее через голову млеющей от счастья Эстеллы. Затем он снова уселся на место, чтобы насладиться созерцанием ее нового облика.

Эстелла горделиво позировала ему лежа, наблюдая, как его глаза жадно изучают пышные формы ее нового тела. Она стала слегка похожа на сияющего здоровьем упитанного тюленя. Ее кожа была чистой и гладкой и словно светилась изнутри. Он хотел раствориться в ней, но не смел из страха нанести вред ей или своему ребенку. Поэтому он ограничился лишь тем, что покрывал поцелуями ее плечи, грудь, живот и ноги.

— Я заберу тебя отсюда, Эстелла, — прошептал он, снова целуя ее в губы.

— Я не хочу покидать Запаллар, Рамон. По крайней мере, до рождения ребенка.

— Тогда поехали со мной в Качагуа, и там мы сможем обдумать, что делать дальше.

— А как быть с твоими родителями? — спросила она, вздрагивая.

— Они не приедут до октября. Мы будем вдвоем — только ты и я.

Эстеллу не нужно было уговаривать, за последние шесть месяцев она обдумала все возможные варианты. А этот был именно тем, которого она жаждала больше всего.

— Только ты и я, — повторила она и радостно улыбнулась.

Глава 16

За последние шесть месяцев, после того как ее уволил дон Игнасио, Эстелла стала сильнее. Она вернулась к родителям в Запаллар и рассказала им о темноволосом красавце — мужчине, укравшем ее сердце и оставившем частицу себя, которая сейчас растет в ее чреве. Услышав такую весть, мать залилась слезами, а отец так стукнул кулаком в стену, что образовалась большая дыра в штукатурке, которая так и осталась на долгие месяцы, поскольку у них не было ни денег, ни времени для ремонта. Он поклялся, что если когда-нибудь увидит этого негодяя, то своими руками отрежет ему пенис. «Если он не умеет им пользоваться как следует, то не должен иметь его вовсе», — ревел он, потирая ушибленную руку. Эстелла пыталась убедить их, что ее возлюбленный обязательно к ней вернется. Она уверяла, что он обещал, и она ему верит. Но они смотрели на нее мудрыми глазами людей, много повидавших на своем веку, и лишь сокрушенно качали головами.

Пабло и Мария Рега были несколько староваты для двадцатидвухлетней дочери. Они поженились совсем юными и много лет пытались обзавестись детьми. Но после семи выкидышей супруги практически потеряли надежду. Было пролито море слез и в отчаянии нанесено множество ударов кулаком по всем подвернувшимся поверхностям, однако в итоге они отказались от этой мысли, устав от бесконечных неудач. Пабло погрузился в работу, занимаясь благоустройством кладбища неподалеку от моря и изливая неизвестным бедолагам, лежавшим под его ногами, свои печали. «Они не могут помочь мне, — говорил он жене, — но они хорошие слушатели». Мария продолжала работать в большом доме дона Карлоса Оливоса и его жены сеньоры Пилар, с утра до вечера убирая помещения и хлопоча в кухне. Естественно, что она всегда питалась продуктами из запасов хозяев. Однако окончательно осознав, что просто не в состоянии выносить ребенка, она стала постоянно что-то жевать, чтобы приглушить душевные страдания и заполнить часы, проведенные в раздумьях о своих нерожденных детях. Раньше, когда она была еще молода, ее дразнили «спагетти», за то, что она была тоненькая и хрупкая, как всем известное мучное изделие. Но потом она увлеклась едой и уже не сумела остановиться. Невзгоды трансформировались в ее теле в мощные наслоения жира, пока она не стала такой крупной, что едва могла вскарабкаться по лестнице дома дона Карлоса без одышки и использования перил, за которые приходилось держаться руками. Как ни странно, Пабло она в таком виде нравилась гораздо больше. Он мог забираться на нее и с упоением погружаться в колышущиеся волны ее тела. Теперь для любви ее было гораздо больше.

Когда одним прекрасным утром Мария собиралась преодолеть верхнюю ступеньку после долгого восхождения по лестнице, во время которого ей приходилось останавливаться после каждого шага, чтобы перевести дыхание, она внезапно потеряла сознание и упала на пол, где ее и обнаружила любовница дона Карлоса Серенидад, украдкой, на цыпочках, покидавшая его спальню. Серенидад предпочла бы проигнорировать женщину, распростершуюся на деревянных досках, подобно коровьей туше, но совесть заставила ее преодолеть отвращение и позвать своего любовника, одновременно обмахивая Марию пачкой банкнот, которыми снабдил ее дон Карлос для уплаты долгов. Дон Карлос был весьма смущен тем, что его застали с любовницей, и немедленно отослал Марию в частную клинику в Вальпараисо, где учтивый доктор сообщил, что у нее начинаются роды. Шофер дона Карлоса специально отвез Пабло в Вальпараисо, чтобы он мог находиться рядом с женой. Они держались за руки, когда у Марии начались схватки, но она не ощущала ни боли, ни дискомфорта. Их ребенок выскользнул из утробы матери как новорожденный тюлень с шелковистой смуглой кожей, блестящими черными волосами и нужным количеством маленьких пальчиков на руках и ногах. Мария и Пабло были настолько поражены свершившимся чудом, что даже не плакали. Они смотрели на свое дитя так, как если бы оно было первым младенцем, родившимся в этом мире. «Мы назовем ее Эстелла, — с благоговением произнесла Мария, — поскольку она звездочка, которую даровали нам небеса».

Мария резко похудела. Это произошло буквально в течение месяца. Ее больше никогда не дразнили «спагетти», как в юности, но такой она тоже понравилась Пабло. Теперь у него было двое любимых людей.

* * *

Пабло всегда испытывал трудности в общении с другими людьми, даже с собственной женой. Поэтому он предпочитал разговаривать со все возраставшей молчаливой аудиторией подземных постояльцев кладбища с той плавностью речи, которая покидала его, когда он обращался к живым. Он похлопал рукой по своему излюбленному надгробному камню, стоявшему на могиле Освальдо Гарсия Сегундо, умершего в 1896 году от единственного выстрела, сделанного человеком, с женой которого он собирался бежать. Позже эта женщина тоже застрелилась из того же оружия. Но муж отказался хоронить ее где-либо поблизости от любовника и бросил ее тело в море. Пабло не был уверен, видит ли ее Освальдо Гарсия Сегундо с этого места, расположенного высоко на скале. Он надеялся, что да. Эта история всегда волновала его, и поэтому именно здесь, на этом месте, он сейчас высказывал свои тревоги о дочери и мужчине, укравшем в короткой и бессмысленной интрижке не только ее сердце, но и будущее, поскольку чувствовал, что Освальдо его поймет.

— Теперь она никогда не сможет выйти замуж, — делился он, постукивая пальцами по могильному камню. — Теперь уже никогда… Кто захочет ее взять? Она довольно привлекательна, но ее живот разгонит всех претендентов. Кому нужен чужой ребенок? Она верит, что этот мужчина вернется, но ты ведь знаешь, как оно бывает в действительности. Не понимаю, кто внушил ей эти романтические мысли, но ни к чему хорошему это не приведет. Попомни мои слова. Ни к чему хорошему. Я не знаю, что делать. Мария уже залила весь дом своими слезами, а я кулаком пробил стену. Что теперь с нами будет? — вздохнул он, припоминая, каким замечательным ребенком была его девочка и сколько радости она им доставила. — Ты даешь им все, что имеешь, свое имущество, свои заработки, свою любовь, свои мечты, и что получаешь взамен? Ничего, кроме неблагодарности, — продолжал он, глядя в морскую даль. — Кроме черной неблагодарности.

Эстелла сумела стать сильной. Временно погрузившись в отчаяние после увольнения с работы, в дальнейшем она заставила себя сосредоточиться на двух важных вещах в ее жизни — Рамоне и ребенке. Поскольку она по-прежнему верила в его возвращение, у нее оказалось достаточно силы воли, чтобы забыть о работе и сконцентрироваться только на будущем. Не обращая никакого внимания на упреки и мрачные предсказания родителей, она ждала, как и просил ее дон Рамон, и одновременно трезво оценивала свои мечты, как фармацевт, взвешивающий лекарства. Дон Рамон должен вернуться — в этом она даже не сомневалась, но что же будет с ней? Он до сих пор оставался женатым. Да и у нее не было желания уезжать и жить в городе — она не стремилась к светской жизни. В равной степени она не испытывала и желания увидеть мир. Но она также не хотела привязывать Рамона к жизни, которая его не устраивала. Она просто хотела дышать тем же воздухом, что и он, заниматься с ним любовью под размеренный рокот океана и с заботой и нежностью растить их ребенка. Она так ждала его возвращения, что могла сказать со всей искренностью, что большего от него и не ожидает.

Она разработала свои условия, основываясь на подслушанных разговорах между доном Игнасио и сеньорой Марианой, когда те обсуждали своего «безответственного» сына. Сеньора Мариана оправдывалась, объясняя мужу, что у Рамона свободная душа, что он является личностью, наделенной необычайными творческими способностями. Это вполне объясняет, почему он не может слишком долго оставаться на одном месте и почему он неспособен быть нормальным мужем и отцом для жены и детей. Уши дона Игнасио налились краской, и он грохнул кулаком по столу, отрезав, что уже давно наступило время Рамону повзрослеть и перестать вести себя как испорченный, раздражительный и эгоистичный ребенок. — Мир будет продолжать вращаться и без помощи его горящих жаждой бродяжничества пяток, — прорычал он, — а вот страдания Элен и его детей не возместить ничем. Эстелла поклялась тогда, что не будет уподобляться Элен. Она даст ему свободу взамен на его любовь.


Эстелла уехала из Запаллара с Рамоном, оставив родителям записку о том, что ее любимый вернулся, в чем она никогда и не сомневалась. Рамон не испытывал никакого желания с ними встречаться, а Эстелла не настаивала, поскольку побаивалась, что отец попытается выполнить свою угрозу. Таким образом, они вернулись в летний дом в Качагуа, где стены еще хранили эхо их любовной истории, напоминая им, как все было, когда они предавались своей ночной страсти, наслаждаясь друг другом без всяких мыслей о будущем. Сейчас перед ними предстало это будущее, которое нужно было выстроить из настоящего, и прежде всего предстояло решить, что же делать дальше.

Они спустились к океану. Солнце уже село, оставив холодный берег наедине с шумным прибоем. Взявшись за руки, влюбленные погрузились в воспоминания о прошлом лете.

— Я наблюдала, как ты плавал в ту ночь, когда не мог заснуть, — призналась Эстелла улыбаясь. — Я тогда тоже не спала и следила за тобой, прячась в тени.

— Правда?

— Да, я видела, как ты голый шел по берегу. Я так захотела тебя в тот момент, что просто не знала, что с собой делать, — хрипло произнесла она.

— Что мы с тобой будем делать дальше? — спросил он, и в его голосе прозвучала неуверенность.

Эстелла вздохнула.

— Я провела последние шесть месяцев, занимаясь подготовкой речей, с которыми буду обращаться к тебе. Я планировала, что скажу, когда ты вернешься, но пока ничего из этого не высказала, — тихо произнесла она, глядя на свои голые ноги, ритмично погружавшиеся в мелкий песок.

— Полагаю, я знаю, что ты хочешь мне сказать, — заявил Рамон, сжимая ее руку.

— Не думаю, что это так.

— Все женщины хотят одного и того же, — произнес он таким тоном, что это можно было принять за обвинение.

— Итак, чего же хотят все женщины?

— Они хотят защищенности. Они хотят брака, детей и защищенности, — вяло ответил он.

— Ты, пожалуй, прав. Именно этого я и хотела для себя раньше. Но потом я встретила тебя, и ты оказался не похож на других мужчин. Поэтому я решила, что это не то, что мне нужно.

— Тогда что же тебе нужно? — с удивлением спросил он.

Эстелла остановилась напротив, пристально глядя на него в сумеречном свете. Она засунула руки в карманы своего шерстяного кардигана и переминалась с ноги на ногу, готовясь к речи, которую уже давно отрепетировала.

— Я нуждаюсь в твоей любви и в твоей защите, — начала она. — Я хочу этого для себя и для своего ребенка. Я хочу, чтобы он знал отца и рос, ощущая его любовь и мудрую опеку. Но я не хочу привязывать тебя к дому. Путешествуй по миру и пиши свои рассказы, но только обещай, что будешь возвращаться к нам домой как сейчас, так и впредь. Я буду хранить в сердце твои поцелуи, но когда их останется мало, ты должен будешь вернуться, чтобы пополнить запасы. Я не хочу когда-нибудь обнаружить, что там совсем пусто. — Она улыбнулась ему, поскольку понимала его лучше, чем он понимал себя сам.

Рамон буквально опешил, не зная, что сказать. Он ожидал, что она будет умолять его остаться с ней и не уезжать, как это сделала Элен при рождении Федерики. Но Эстелла смотрела на него уверенно, и он знал, что она говорит совершенно искренне.

Обняв, он целовал ее виски и щеки, вдыхая запах роз и ощущая свою близость с ней, как никогда раньше. Он попытался найти в себе признаки знакомого ощущения клаустрофобии, но не смог их обнаружить. Эстелла любила его настолько беззаветно, что подарила ему свободу. Но никто из них не был готов испытать на себе гнев Пабло Реги.


Пабло и Мария вернулись домой на закате и обнаружили аккуратно написанную записку Эстеллы.


Он приехал за мной, как я вам и обещала. Пожалуйста, не сердитесь. Я скоро вернусь.


Пабло уже готов был колотить кулаками в стену, если бы не жена, которая бросилась между ним и дырой в стене, оставленной в прошлый раз, заклиная его остыть и попытаться мыслить разумно.

— Это божье благословение, что он приехал за ней, — настаивала она, молитвенно сложив руки на груди. — Ведь она больше никому не нужна.

— Можно ли ему доверять? — яростно возражал он. — Он даже не изволил попросить ее руки, чтобы жениться.

— Жениться? — запинаясь, пробормотала Мария.

— Конечно. Он не смеет орошать ее чрево своим семенем и не жениться на ней.

— Возможно, именно по этой причине он не захотел с нами встретиться.

— Он женится на ней. Клянусь Богом, он женится на ней, или я отправлю его в преисподнюю.

— Куда ты собрался? — закричала Мария, беспомощно наблюдая, как муж выскочил из дома.

— Хочу найти их, — ответил он, забираясь в свой ржавый грузовик и съезжая с холма в облаке дорожной пыли.


Пабло Рега не знал, с чего начать поиски, но был абсолютно уверен, что должен это сделать, чтобы не сойти с ума. Он поехал по берегу в направлении Качагуа. Солнце повисло почти над самым горизонтом, как сверкающий персик, заставляя морские волны мерцать теплым розовым светом. Он думал о дочери и о чуде ее рождения, не желая, чтобы какой-то безответственный негодяй сейчас все разрушил. Этого нельзя было допустить после того кровавого пота, который был пролит, чтобы вырастить ее. Подъезжая к деревне Качагуа, он решил узнать адрес дома, где жили ее предыдущие наниматели, дон Игнасио и сеньора Кампионе. Он не знал, где следует искать, поэтому вполне разумно было начать именно с этого дома.

Он въехал в деревню, дремавшую в тусклом вечернем свете. Вокруг было безлюдно, и только трехногая дворняжка с энтузиазмом обнюхивала землю. Когда он увидел автомобиль, припаркованный на въезде в дом дона Игнасио, сердце дрогнуло в его груди — по крайней мере кто-то был дома. Если Эстелле понадобится какая-либо помощь, она наверняка обратится к сеньоре Мариане, которую очень любила. Он посмотрел на свое отражение в зеркале, лизнул руку и провел ею по своим жидким волосам, пытаясь придать себе более респектабельный вид. Затем Пабло спрыгнул из кабины грузовика, отряхнул пыль с рубашки и брюк и застегнул все пуговицы на груди, кроме верхних, чтобы был виден серебряный медальон с изображением Девы Марии, который он носил на счастье и для защиты от злых духов, проклинавших его на кладбище. Потом он глубоко вздохнул, вспоминая, что живот следует втянуть, а плечи расправить, и направился к парадной двери.

Прежде чем нажать на звонок, он какое-то время колебался. Высокие акации окружали его, как часовые, а дом был огромным, как крепость. Внезапно он ощутил робость и растерянность оттого, что вообще сюда приехал. Он уже собирался повернуться и уйти, как вдруг услышал голоса, раздававшиеся из дальней части дома. Не могло быть никакой ошибки — он явственно различил смех Эстеллы. У нее был очень необычный смех, похожий на веселое журчание ручья. Пабло любил этот звук больше всего на свете и ощутил, как его горло душит приступ ярости. Он сжал кулаки и стиснул зубы, ощущая себя в роли быка, учуявшего ненавистного тореро, и решительно позвонил.

Смех мгновенно стих, растворившись в быстром перешептывании и легком шуме шагов. Пабло снова нажал на звонок, а затем застыл на месте, сохраняя всю свою энергию для схватки. После долгой паузы дверь открылась и в дверном проеме появился дон Рамон Кампионе.

— Чем я могу вам помочь? — учтиво спросил он. Пабло стал подыскивать подходящие слова, но он никогда не был силен в общении с людьми, поэтому просто отвел руку и затем двинул кулаком прямо в самодовольную физиономию своего гораздо более крупного противника, заставив того отшатнуться внутрь дома и затем упасть на пол, откуда он ошеломленно взирал на Пабло Регу.

— Хийо де пута! — воскликнул Рамон, вытирая рукой окровавленный подбородок и изучая кровь, оставшуюся на ладони. — За что это, черт возьми? — Но он прекрасно понимал, за что.

— Папа! — закричала Эстелла. — Что ты наделал? — в ужасе всхлипнула она, увидев, как Рамон, покачиваясь, с кровью на лице, поднимается на ноги.

— Как ты посмел украсть мою маленькую девочку? — запинаясь, прорычал Пабло, готовясь к повторной атаке.

— Он не украл меня, папа, я пошла с ним добровольно. Разве ты не читал мою записку? — гневно прервала его Эстелла, храбро закрывая собой любовника от отца. — Хватит, папа, — приказала она. — Ты уже достаточно натворил!

— Вы обязаны жениться на ней, сеньор, — Пабло угрожающим жестом указал пальцем на Рамона, который с неприязнью смотрел вниз на взбешенного коротышку.

— Есть небольшая проблема — я уже женат, — дерзко сообщил Рамон.

Лицо Пабло стало пунцовым, а губы задрожали.

— И как же вы намерены поступить? — хрипло произнес он, скептически качая головой и едва сдерживаясь.

— Папа, прошу тебя, зайди в дом, и мы спокойно все обсудим, — сказала Эстелла, взяв отца за руку и заходя с ним в дом. Рамон увидел, что они прошли через холл и гостиную на террасу. Он обратил внимание, что уверенность в себе растет у Эстеллы вместе с ребенком, и этот факт заставил его в очередной раз восхититься своей возлюбленной. Он припомнил застенчивую маленькую девчонку, которую соблазнил, и улыбнулся, несмотря на саднящую боль в челюсти.

Пабло плюхнулся в кресло и смотрел на дочь с усталой покорностью. Эстелла уселась напротив, положив руки на свой большой живот. Рамон прислонился к двери со скрещенными на груди руками. Он предоставил Эстелле инициативу разговора, не испытывая никакого желания вести душеспасительные беседы с престарелым папашей. Рамон вообще полагал, что его любовные отношения с Эстеллой — это их личное дело, которое никого больше не должно касаться.

— Папа, я люблю Рамона. Он — отец моего ребенка, и я хочу быть с ним. Замужество меня не интересует. Рамон купит нам дом в Качагуа и позаботится о нас. Только об этом я и мечтаю, — спокойно сообщила она.

— Твоя бабушка перевернулась бы в гробу, — пробурчал он, глядя на дочь водянистыми глазами.

— Значит, ей придется это сделать, папа, — решительно ответила Эстелла.

— Ты совершила адюльтер. Бог тебя накажет, — заявил он, инстинктивно касаясь своего серебряного медальона с изображением Девы Марии. — Он накажет вас обоих.

— Бог все поймет, — возразил Рамон, который ненавидел способы, которыми церковь держала людей в узде, вселяя в их сердца страх неминуемого возмездия.

— Вы безбожник, дон Рамон.

— Вовсе нет, сеньор. Я верующий. Но только я не собираюсь слепо верить той неубедительной чепухе, которую говорят мне эти смертные, именующие себя священнослужителями и утверждающие, что постоянно ведут диалог с Богом. Они не более святы, чем я сам.

— Папа, Рамон хороший человек.

— Пусть радуется, что он не мертвый человек, — отрезал Пабло, поднимаясь. — Ну что же. Давай, продолжай жить в грехе. Я тебя больше знать не хочу.

— Папа, пожалуйста! — со слезами взмолилась Эстелла, протягивая к нему руки. — Прошу, не отворачивайся от меня.

— Пока ты будешь оставаться с этим себялюбивым безбожником, я не желаю тебя видеть, — с горечью отрезал он. Эстелла следовала за ним до самого грузовика. Она попыталась уговорить его дать Рамону шанс, но Пабло отказался слушать. — И это после всего, что мы для тебя сделали, — сказал он напоследок, поворачивая в машине ключ зажигания.

— Папа, пожалуйста, не уходи вот так, с камнем на сердце, — всхлипывала Эстелла.

Но он уехал, даже не бросив на нее последний взгляд в зеркало заднего вида.


Эстелла родила мальчика в той же клинике Вальпараисо, где двадцать два года назад родилась сама. Рамон был горд, как и любой отец новорожденного, и, взяв крошечное создание в свои руки, провозгласил, что ребенок нарекается Рамоном. Он поцеловал сына в лобик.

— Рамон Кампионе, — произнес он и улыбнулся Эстелле. — Нам нет нужды жениться, когда у нас есть Рамонсито, который связывает нас еще крепче.

Эстелла ужасно скучала без матери. Без ее трав и ласковых слов роды были очень болезненными. Она нуждалась в общении с ней, но боялась оказаться отвергнутой. Суровые слова отца нанесли ей глубокую душевную рану и оставили ее в одиночестве и в еще большей зависимости от Рамона, чем раньше. Через месяц после рождения малыша они переехали в прелестный домик на берегу, который Рамон купил на окраине Запаллара, так что она оказалась совсем близко от родителей и друзей, с которыми выросла. Он постарался заверить Эстеллу, что со временем отец одумается и простит ее.

— Время все лечит, — уверенно говорил он. — Даже мой отец когда-нибудь сможет простить меня за то, я что разрешил Элен уехать.


В конце октября Игнасио и Мариана переехали на летний сезон в свой дом в Качагуа. Мариана наняла новую служанку, Гертруду, угрюмую старую женщину, которая ни о ком ничего хорошего не говорила и постоянно жаловалась на плохое здоровье. Игнасио она понравилась, поскольку была так несговорчива, что ему не было никакой нужды изображать свое хорошее к ней отношение. В сущности, она гораздо лучше реагировала на придирки, свойственные его характеру, чем на попытки Марианы смягчить ее добрыми словами и улыбками. Сама Гертруда никогда не улыбалась. Когда Мариана к слову упомянула Эстеллу, Гертруда сочла своим долгом сообщить ей о слухах, что Эстелла родила обезьянку, что является прямым следствием ее внебрачной беременности.

— Вот что случается с теми, кто нарушает заповеди Божьи, — злорадно прокаркала она.

Игнасио и Мариане даже в голову не могло прийти, что их сын может оказаться отцом ребенка Эстеллы.

— А я скучаю без Эстеллы, — сообщила Мариана мужу.

— Понимаю, — ответил он, раскладывая элементы огромного пазла на карточном столе в гостиной.

— Как может Гертруда быть такой недоброй? Надо же такое выдумать, обезьянку, — она безнадежно вздохнула. — И как люди могут болтать подобные глупости?

— Это народный фольклор, женщина, — ответил Игнасио, поправляя очки.

— Но ведь любой образованный человек должен знать, что это неправда.

— Ты ведь веришь в Бога, разве не так?

— Да.

— Но у тебя нет никаких доказательств, что он существует.

— Начо!

— Это всего лишь пример, женщина.

— Но на совершенно ином уровне.

— Ну, как хочешь, — ответил он, втайне надеясь, что жена оставит его в покое и позволит сосредоточиться на пазле.

— Знаешь, я хочу попробовать разыскать, где она живет, и навестить ее. Просто чтобы убедиться, что у нее все в порядке.

— Комо куэрас, мухер, — раздраженно произнес он. Мариана покачала головой и оставила его наедине с головоломкой. — Подробности, присущие миру моей жены, никогда не перестанут изумлять меня, — вздохнул он после того, как она ушла, и с азартом продолжил свое занятие.


Рамон наблюдал за сыном, спавшим в колыбели. Ребенок не двигался, даже не шевелился. Его охватила паника, что сын мог умереть. Он наклонился к кроватке, чтобы послушать его дыхание. Ничего не услышав, он прижался к младенцу лицом, чтобы ощутить его дыхание на щеке.

— Ми амор, ты снова беспокоишься? Рамонсито жив и здоров, — прошептала Эстелла, выкладывая чистое белье на комод.

— Я просто хотел убедиться. — Он застенчиво улыбнулся.

— Ты просто забыл, как это бывает, — хихикнула Эстелла, нежно целуя его в щеку.

— Верно, так и есть.

— Тогда поезжай к ним, — неожиданно сказала она.

— Что?

— Поезжай и навести своих детей, Рамон, — уточнила она.

— Но зачем?

— Потому что ты нужен им.

— Я не могу.

— Нет, ты можешь. Если ты покинешь меня и начнешь жить с другой женщиной, я хотела бы надеяться, что ты останешься хорошим отцом для Рамонсито.

— Я не намерен покидать тебя, Эстелла, — твердо заявил он.

— Я вовсе не это имела в виду. Эти дети нуждаются в том, чтобы ты оставался для них отцом. То, что у вас не сложилось с Элен, не имеет к ним ровным счетом никакого отношения. Если ты не объявишься, они будут обвинять себя. Они, должно быть, очень скучают без тебя. Я присмотрю за Рамонсито, он такой уязвимый и невинный. Он нуждается в нас обоих.

— Я поеду, но позже, — сказал он неопределенно.

* * *

Эстелла оказалась первой из всех его женщин, которая не просила остаться с ней. Он был удивлен, что она предложила ему уехать. Внезапно его встревожила мысль, что она начинает уставать от него. Не стоило забывать, что она была на двадцать лет моложе. Возможно, она нуждается в мужчине своего возраста. Потом он убедил себя, что она никак не может думать о ком-либо еще. Он был отцом ее ребенка. Кроме того, она обещала, что никогда не станет возражать, если он надумает уезжать, при условии, что затем время от времени будет возвращаться. Ирония ситуации состояла в том, что сейчас у него не было никакого желания уезжать куда бы то ни было. Он мог работать в их доме на берегу, совершать долгие прогулки под солнцем, плавать в море, заниматься любовью в послеполуденные часы и радоваться, наблюдая, как день за днем растет его малыш. Он обнаружил, что его стихи с какой-то особой легкостью стали выходить из-под пера. У него не было нужды находить нужные слова в путешествиях по дальним странам, они появлялись прямо здесь, в их доме. Эстелла читала их и плакала, когда они затрагивали ее сердце. Она никогда не спрашивала, когда он собирается уезжать, и никогда больше не предлагала ему это сама. Но ее слова нашли почву в его душе и принесли свои плоды. Рамон понимал, что Эстелла права, и знал, что должен поехать и увидеть детей, но каждый раз откладывал это на завтра. Завтра стало долгой дорогой в прошлое…

Глава 17

Польперро

Федерика катила на велосипеде к почте в компании Эстер, чтобы отослать картину, которую она нарисовала для Абуэлиты. На ней был изображен ее новый дом и новые друзья в лице Молли и Эстер. Сюда же был помещен и Сэм, нарисованный крупнее всех, даже большим, чем ее мать и бабушка с дедушкой. Эстер была восхищена.

— Тебе следует стать художницей, как моя мама, — сказала она. — Но мама не может рисовать людей, у нее они всегда похожи на птиц.

— Ну что ты. Я думаю, что она рисует превосходно.

— Если бы ты лучше знала мою маму, то не стеснялась бы говорить то, что думаешь. — Она рассмеялась.

У Федерики было еще одно письмо, адресованное отцу. Матери она ничего не сказала и, поскольку не знала новый адрес отца, положила его в письмо, посылаемое бабушке. Она знала, что Абуэлита обязательно его передаст. Она писала ему, что тоскует и вспоминает его каждый день, когда встает, и каждую ночь, когда ложится спать, поскольку именно в такие моменты она обращалась к своей шкатулке с бабочкой. Она сообщала ему, что он был прав, — шкатулка оказалась волшебной, потому что каждый раз, когда она открывала крышку, ее сознание отправлялось в путешествие в дальние страны, где она летала на облаках, ловила розовых рыб в серебряных реках и ела восхитительные фрукты, которые никогда раньше не видела. Дальше она просила его приехать и увидеться с ними, поскольку она быстро растет, и если он в ближайшее время не приедет, то потом просто не узнает ее. Довольная тем обстоятельством, что теперь-то он обязательно приедет, Федерика заклеила конверт и опустила его в почтовый ящик.


Почти все лето Федерика провела с семейством Эплби, предоставив матери возможность сосредоточить свое внимание на Хэле. Полли готовила, стирала и заботилась об Элен так, будто та снова стала ребенком, и удовлетворяла любые ее запросы. Джейк только закатывал глаза, наблюдая, как жена кружит вокруг дочери, словно последних десяти лет жизни вовсе не было. Полли доказывала, что она делает лишь то, что любая другая мать сделала бы для своего ребенка. Джейк не мог не согласиться, поскольку не знал, как поступают другие матери, но то, как Элен возилась с Хэлом, убедило его, что в оправданиях жены есть доля правды.

Хэл не мог совершать плохих поступков, по крайней мере в глазах своей матери. У него были блестящие черные волосы и темные большие глаза, как у отца, в которые Элен могла глядеть часами, растворяясь в них. В такие периоды мало что могло отвлечь ее внимание. Она могла смеяться в ответ на его эксцентричные высказывания, играть в любые игры, которые только он предлагал, и хвалила его даже в том случае, когда он не делал ничего достойного похвалы. Элен была уверена, что в свои четыре года он был самым смышленым и самым очаровательным ребенком, которого она когда-либо видела. Однако она отказывалась замечать то обстоятельство, что его настроение могло без всякой видимой причины меняться от абсолютной привязанности до слепой ярости и ненависти.

Когда Хэла охватывала злость, даже Элен старалась держаться от него подальше. Конечно, она находила какие-то объяснения таким вспышкам раздражения и, если об этом кто-то упоминал, тут же вставала на защиту сына. Федерика инстинктивно чувствовала, когда следует оставить мать и Хэла одних и заниматься своими делами без их участия. Она понимала, что мать не стала меньше любить ее, просто Хэл нуждался в материнской опеке в гораздо большей степени, чем она сама. В конце концов, у Хэла не было таких друзей, как Молли и Эстер. Правда, Люсьен и Джои приглашали его на чаепития, но Хэл не был, подобно Федерике, уважаемым членом семейства Эплби. Он был для этого еще слишком мал.

Федерика хотела встретить Рождество с Эстер, но Элен настояла, чтобы она осталась дома, со своей семьей. «Ты ведь не Эплби, ты — Кампионе», — напомнила она к большому разочарованию Федерики, которая с каждым днем все больше проникалась духом клана Эплби. Ингрид приступила к праздничному оформлению усадьбы уже в октябре. Вместо мишуры она изготовила гирлянды цветов, сделанных из креповой ткани, которые развесила на перилах лестниц и вокруг карнизов в холле и гостиной. На елке висели большие гусиные яйца, раскрашенные лично ею в праздничные цвета, а также большая рождественская гирлянда с лампочками. На верхушке елки она устроила гнездо для Блэки. К изумлению Федерики, Блэки оказался вполне доволен своим новым насестом. Однако это обстоятельство ничуть не удивило никого из Эплби, поскольку в отношении всего, что касалось животных, Ингрид явно получила благословение самого святого Франциска. Но что касается эксцентричности поступков, всех, как и следовало ожидать, перещеголял Нуньо. Существовала традиция, в соответствии с которой приготовлением рождественского пудинга занимался лично Нуньо. Это был подлинный церемониал, отношение к которому было самым что ни на есть серьезным. Вся кухня должна была быть очищена от посторонних лиц на целый день. Никто, за исключением Сэма, туда не допускался, так что всем остальным членам семейства приходилось питаться в пабе, в то время как Нуньо, охваченный кулинарным экстазом, буквально летал по кухне. Даже Иниго был вынужден оторваться от своих философских книг и мрачного настроения и присоединиться к общему веселью. Нуньо свято верил, что обладает совершенно непревзойденными поварскими способностями.

— Не так существенно точное количество ингредиентов, мой мальчик, как важен способ перемешивания и соблюдение нужного режима, — поучал он Сэма.

— Я не вижу особого смысла в стряпне, — отвечал Сэм. — Слишком много времени занимает процесс приготовления и слишком мало — собственно процесс еды.

— Поцелуй мимолетен, а стряпня — это целая вечность! — важно продекламировал Нуньо со своим специфическим итальянским акцентом.

— Не могу вспомнить, — после некоторых раздумий раздраженно признался Сэм.

Нуньо сделал большие глаза и забарабанил деревянной поварешкой по разделочному столу.

— Давай, давай, дорогой мальчик, думай.

— Извини, Нуньо, не могу, — ответил тот, признавая свое поражение.

— Мередит Мидлтон.

— Ну конечно. Речь — это лишь небольшое изменение тишины, — вздохнул Сэм, от досады качая головой. — Это ведь было так просто.

— Все и всегда оказывается достаточно простым, но проблема в том, что узнаем мы об этом слишком поздно.


Для Федерики Рождество с родителями матери оказалось достаточно унылым по сравнению с тем, что происходило у Эплби. Полли и Элен украсили дом традиционными ленточками, а елку — блестками и игрушками. Федерика могла принять в этом процессе посильное участие, но предпочла помогать Эстер готовить подарки для всех животных, обитавших в доме. Джейк считал, что Рождеству придают слишком уж большое значение, и занялся строительством новой модели, оставляя, к недовольству Полли, по всему дому клей и куски дерева. Элен посчитала ежедневные увеселительные прогулки дочери излишними и, решив, что Хэл и Федерика должны приступить к рисованию картин в качестве подарков для стариков, усадила их работать за кухонным столом. «Мне нужны самые лучшие рисунки, которые вы только в состоянии изобразить. Если это займет у вас меньше недели, то мне будет понятно, что вы не желаете стараться», — предупредила она, адресуя свои комментарии в основном Федерике, которая едва слушала ее. Она приступила к выполнению поставленной задачи без всякого энтузиазма, постоянно размышляя над тем, чем сейчас занимается Эстер в Пиквистл Мэнор.


Тоби сообщил родителям, что намерен провести Рождество с семьей Джулиана в Шропшире. Они были уязвлены, хотя и не в большей степени, чем это было на прошлое Рождество или на позапрошлое. Но Тоби хотел, чтобы они почувствовали свою вину. Пока отец отказывался принимать Джулиана в доме, он заставлял их страдать из-за своего отсутствия в этот чисто семейный праздник.

Элен очень злилась и яростно спорила по этому поводу с отцом. «Он мой брат, и я не могу просто так стоять в стороне и спокойно наблюдать, как ты с ним обращаешься. Ты ведь знаешь, что он вовсе не прокаженный, он просто любит мужчину. Ну и что?» — раздраженно твердила она. Но Джейк устранялся от разговора, не желая обсуждать эту тему с дочерью. Он вообще не мог обсуждать тему гомосексуальности сына с кем бы то ни было, даже с женой, поскольку чувствовал себя слишком опозоренным. Но Элен не сдавалась и продолжала упоминать о Джулиане при каждой возможности, «Сегодня я с Хэлом ходила к Тоби. Джулиан был так мил с малышом. Он оставался с ним, пока мы с Тоби прогуливались. Трудно представить себе более надежного человека. Я без колебаний доверила бы ему даже свою жизнь», — убеждала она, но Джейк игнорировал ее пламенные речи, демонстративно уходя из комнаты, или погружался в изготовление деталей для своих любимых моделей. Тем не менее Элен была решительно настроена на то, чтобы не допустить раскола их семьи из-за старомодного, иррационального и глупого заблуждения отца. Она еще не знала как именно, но была уверена, что со временем сможет исправить положение.


Накануне Рождества плотное снежное покрывало превратило Польперро в ледяное королевство. Небо побледнело, а солнце превратилось в блестящий туманный шар, повисший низко над горизонтом. Деревья заснули мертвым сном, оставив свои окоченевшие от холода ветви сражаться с колючим ветром. Тем не менее в этих оголенных ветвях нашли свое убежище несколько грачей и малиновка. Федерика и Хэл были зачарованы снегом. Они вставали пораньше и прижимались носами к промерзшим окнам, чтобы повосхищаться белоснежным садом, молчаливо застывшим в лучах рассвета. Они были настолько увлечены этим удивительным зрелищем, что даже не заметили на своих постелях толстые пакеты с подарками. Забравшись на кровать вместе с Элен, Хэл и Федерика стали возбужденно разрывать бумагу на каждом из аккуратно упакованных подарков.

— Но как же Санта-Клаус сумел найти нас в Англии? — спросила Федерика у матери и восторженно взвизгнула, обнаружив новый набор красок для рисования.

— Он очень умный, — ответила та, наблюдая, как Федерика аккуратно складывает в кучку обрывки упаковочной бумаги, в то время как Хэл разбросал все по полу, предоставляя другим возможность заняться последующей уборкой.

— Надеюсь, что он нашел и папу в Сантьяго, — сказала Федерика, вспоминая, что родители также получали подарки на Рождество. — Как хочется, чтобы он оказался с нами, — произнесла она с тоской, задумчиво поворачивая в руках один из подарков. Она мечтала о том, чтобы он увидел, как она разворачивает свои подарки, хотя и знала, что никакой подарок никогда не сравнится с волшебной шкатулкой, которую он ей привез. — А где твои, мама? — спросила она, заметив, что у Элен ничего нет.

— Санта-Клаус по ошибке оставил их не в вашей комнате, — сообщила Полли, появившаяся на пороге в платье, комнатных туфлях и с рассыпавшимися по плечам седеющими волосами. Она подошла к дочери и вручила ей завернутую в бумагу шкатулку.

— Спасибо, мама, — улыбнулась Элен, освобождая место на краю кровати.

Полли присела и коснулась щеки дочери своей большой рукой.

— Не благодари меня, скажи спасибо Санта-Клаусу, — сказала она и подмигнула.


Федерика молча ела свой завтрак. Подарки ей понравились, особенно собака Снупи с множеством различного снаряжения, в которое ее можно было бы облачать на каждый отдельный случай. Бабушка тоже приготовила небольшие подарки, которые положила у их мест за столом, а дед зажег елочные огни, которые сразу же внесли в дом атмосферу праздника. Ей очень понравился снег, и возникло желание выбежать наружу и поиграть с ним, но никакие забавы не могли заменить ей отсутствие отца. Она старалась не думать о нем, поскольку вовсе не хотела грустить на Рождество и испортить праздник матери своим дурным настроением, но, несмотря на свои улыбки, так скучала без него, что хотелось заплакать.

Элен заметила ее увлажнившиеся глаза и мгновенно поняла, что к чему.

— Почему бы вам с Хэлом не пойти сейчас поиграть на воздухе? Если хотите, можете слепить снеговика, — предложила она, надеясь, что это отвлечет дочь. Но ничего подобного, к сожалению, не случилось.

Федерика не хотела даже идти в церковь, хотя и знала, что там будут Эплби. Она не желала видеть, как все дети придут туда вместе с отцами, будут смотреть на нее и задавать себе вопрос, почему с ней нет ее отца. Больше всего ей сейчас хотелось спрятаться. Но мать этого не допустила и сказала, что хочет пойти в церковь, чтобы поблагодарить Бога за все то, что Он ей дал в течение года, и выразить Ему благодарность за то, что Он подарил миру младенца Иисуса. По дороге в церковь Федерика размышляла над словами матери. Бог дал ей много прекрасных вещей, например знакомство с Эстер, и ей нравился Польперро. Но она ничего не могла поделать и ощущала глубокую депрессию. Если Бог подарил ей Эстер, почему же он не мог вернуть ей отца? Она приняла решение просить Его об этом в своих молитвах.

Церковь была настолько древней, что достойна была быть упомянутой в книге дня Страшного Суда. Тоби привел ее сюда, когда она впервые оказалась в Польперро, чтобы показать могилу старухи Хэтти Броуни, сожженной крестьянами за чародейство в 1508 году. Тоби мрачно заметил, что в ясные ночи ее часто замечали во дворе, собирающей травы для своих снадобий, с помощью которых она помогала облегчить страдания умерших.

Сама церковь была маленькой и несколько необычной, с наклонной крышей и шаткой папертью, окруженной могилами, скрытыми под снеговыми шапками, и низкой кирпичной стеной, защищающей ее от нашествия собачьего племени. По какой-то необъяснимой причине псы просто обожали задирать свои задние лапы именно возле могильных плит. Нуньо пояснял это резким запахом покойников, привлекавшим собак к этим местам, а Иниго обвинял их в недостатке уважения к людям и говорил, что им доставляет удовольствие «мочиться на покойников, поскольку они не могут мочиться на живых». Неф[7] и балконы позволяли разместиться здесь не более полусотне прихожан, но благодаря невероятной харизме преподобного Бойбла редко пустовало хотя бы одно место. Элен воспитывала детей в духе католицизма, поскольку Рамон был католиком. Но теперь, когда она вернулась в Англию и была предоставлена самой себе, то вновь возвратилась в лоно протестантской веры, которую исповедовала с детства. Это давало ей ощущение сопричастности к жизни окружающих ее людей.

Все присутствующие были одеты в свои лучшие пальто и шляпы. Федерику втиснули в старомодное твидовое пальто, принадлежавшее в детстве ее матери, которое Полли сохранила в большом белом сундуке со старыми вещами. Пальто Федерике не понравилось, поскольку оказалось колючим и маловатым, но Элен пришла к выводу, что она выглядит весьма мило, и не позволила ей снять его. Испытывая невероятный дискомфорт, Федерика во время всей службы была вынуждена дергать себя за ворот. Церковь была наполнена смесью ароматов сосен, духов и восковых свечей. Старая миссис Хэммонд играла на органе с некоторой неуверенностью, а ее сморщенное лицо почти уткнулось в сборник церковных гимнов, поскольку она была слишком высокомерна, чтобы осознать необходимость использования очков. Когда в церковь вошло семейство Эплби, заняв свои позиции в ее передней части, среди паствы пронеслась волна перешептываний. Первым на носочках шествовал Нуньо, с благочестивым выражением лица и высоко задранным носом.

— Девочки, вы ведь вовсе не пара набожных пингвинов. Держите руки перед собой, как подобает целомудренным девам, — прошипел он Молли и Эстер, плечи которых напряглись и дрожали от усилий, предпринимаемых с тем, чтобы сдержать хихиканье.

Эстер поймала взгляд Федерики и подмигнула ей. Федерика заставила себя натянуто улыбнуться, хотя ей было вовсе не до веселья. Ингрид нарядилась в вельветовый тюрбан и длинное зеленое вельветовое пальто, низ которого волочился за ней, придавая сходство с не первой свежести невестой. Она приветствовала всех изящным наклоном своей аристократической головы, совершенно не замечая лиц, поскольку ее взгляд был затуманен очарованием органной музыки. Далее шаркающей походкой двигался Иниго, одетый в поношенное коричневое пальто из бобрика и фетровую шляпу, низко надвинутую на его брюзгливую физиономию. За ним следовали Сэм, который уже явно заскучал, Беа в короткой юбке, Люсьен и Джои.

После того как семейство Эплби заняло свои места, преподобный Бойбл бодро вспорхнул в центр нефа. Взгляд его выпуклых карих глаз весело пробежал по застывшим в ожидании лицам прихожан, а лицо расплылось в широкой благожелательной улыбке.

— Добро пожаловать, — восторженно провозгласил он неожиданно высоким и тонким голосом. — Добро пожаловать всем. Сегодня совершенно необычный день, ведь это день рождения Иисуса.

Сэм зевнул, широко разинув рот, словно бегемот. Отец Бойбл мгновенно заметил это бесцеремонное действие и радостно захихикал.

— Я смотрю, что некоторые из вас предпочли бы в это знаменательное утро поваляться в постели, или, возможно, вы устали, разворачивая упаковки своих рождественских подарков. Поэтому я благодарю вас за то, что вы все-таки нашли в себе силы прийти. — Сэм замер на месте и постарался избежать румянца на щеках, сосредоточившись на распятии, висевшем над алтарем. — Усилия… гм-м… — задумчиво пробормотал отец Бойбл, потирая большими пальцами рук поверхность своего молитвенника. — Усилия — это добродетельная вещь. Очень легко позволить лености повести нас по пути зла. Не знаю, всем ли вам известна история двух лягушек, попавших в банку с молоком. — Он окинул взглядом лица присутствующих, уставившихся на него в ожидании. — Они застряли там и не могли выбраться. Для более сильной лягушки проще всего было вскочить на спину своей слабой напарницы и допытаться выпрыгнуть. Но более сильная лягушка не выбрала такой, казалось бы, легкий путь. Вместо этого она продолжала энергично работать лапками вместе со своей слабой соседкой. Их усилия были вознаграждены. Они действовали так эффективно и так долго, что молоко превратилось в масло, что позволило им просто выпрыгнуть наружу. Вот что значат усилия, мои добрые друзья. Они приносят нам ту награду, которую мы, благодаря им, заслужили. — По аудитории прошелестел шепот одобрения. — Сегодня день рождения Иисуса, поэтому давайте восславим его первым гимном в нашем списке для службы «Давным-давно, в яслях».

Федерика знала некоторые из гимнов, поскольку ей приходилось петь их в школе в Чили, хотя и на испанском языке. Уже прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз говорила на испанском, грустно подумала она, и попробовала потихоньку спеть так, как ее учили в Вине. Внезапно все ее ностальгические мысли и устремления, от которых она так долго страдала в молчании, восстали против ее ослабевшей воли и клещами сжали горло, заставив глаза увлажниться, а подбородок задрожать. Мысленным зрением она увидела череду сцен из прошлой жизни, прошедших перед ней как видения потерянного мира. Ее сердце остановилось, когда она увидела всплывшее из темноты смуглое лицо отца во всем его великолепии, и, как она ни старалась удержать слезы, они ручьями полились по ее щекам, когда она пыталась найти в его глазах любовь, но увидела только безразличие. В одно мгновение к ней пришло ощущение отчаянной пустоты и печали. Вспоминая все напрасно потраченные в ожидании его приезда бесчисленные часы, она осознала, насколько наивной оказалась. Было совершенно очевидно, что он позабыл о них, поскольку Рождество уже наступило, а он так и не приехал, хотя раньше делал это всегда. Теперь она точно знала, что он больше никогда не приедет, и совсем упала духом. Почувствовав состояние дочери, Элен положила руку ей на плечо. Она тоже тосковала без Чили и без Рамона, хотя и в несколько странной форме. Однако у нее был накоплен значительно больший опыт по части сокрытия своей меланхолии, и пела она как никогда от души.

Продолжая службу, преподобный Бойбл говорил о значении Рождества со все возрастающим энтузиазмом.

— Рождество — это время для любви и прощения, — проповедовал он.

Федерика слушала его, но не ощущала в своем сердце ни любви, ни прощения, а только ноющую рану, которая не поддавалась лечению. Когда вся чудовищность предательства отца достигла ее сознания, взгляд девочки затуманился, так что свечи стали светить как маленькие двойники солнца, отец Бойбл уменьшился до размеров черной кляксы, а его голос стал похож на отдаленное жужжание. Она сделала еще одну, последнюю попытку сдержать рыдания, но ее грудь была слишком мала, чтобы выдержать столь сильное испытание. Она встала и, как слепая, еле волоча ноги, прошла мимо деда и бабушки, которые удивленно посмотрели друг на друга. Затем она пробежала по боковому проходу, толкнула тяжелую дубовую дверь, выскочила на снег, где царил морозный воздух, и, наконец дав себе волю, разрыдалась.

Держась за живот, она согнулась и оплакивала несправедливость этого мира. Она ненавидела Рождество и ненавидела Англию. Внезапно она ощутила на спине прикосновение тяжелой руки. Прекратив плакать, она выпрямилась, вытерла лицо рукавичкой и подняла глаза, встретившись взглядом с темными глазами отца, глядевшего на нее с любовью и сожалением. Она судорожно сглотнула и заморгала от неожиданности.

— Папа? — прохрипела она, пытаясь восстановить дыхание.

— Феде… Мне так жаль. — Он подхватил ее, брыкающуюся и вскрикивающую, в свои объятия.

— Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя! — всхлипывала она, а он крепко держал ее своей медвежьей хваткой, прижавшись лицом к ее горячей шейке и шепча слова нежности и ободрения. Погрузившись в знакомый запах его тела, она закрыла глаза и прекратила сопротивление, поддаваясь надежности его рук и своей любви к нему. Наконец он опустил ее на землю и обнял за хрупкие плечи.

— Я скучал без тебя, — говорил он, искренне сожалея, что не приехал гораздо раньше. — Я получил твое письмо, — добавил он, нерешительно улыбаясь ей.

— Ты из-за этого приехал?

— Нет, конечно нет. Я постоянно хотел приехать и повидать тебя, но был очень занят. Твое письмо помогло мне осознать, что я не смогу больше ждать удобного случая.

— Я рада, что ты здесь, — сказала она и мягко улыбнулась.

— Ну вот, так лучше. — Большими пальцами он вытер ее лицо. — Ты должна мне так много рассказать. Ты ведь пережила большое приключение. Я хочу услышать все. Тебе нравится Англия?

— Вроде бы да. У меня появилась лучшая подруга по имени Эстер. — Развеселившись, она фыркнула.

— А как насчет собаки, которую мама собиралась тебе купить? — спросил он.

— Пока никак.

Рамон удивленно округлил глаза.

— О, дорогая. Хочешь, я куплю тебе щенка в качестве рождественского подарка?

— Нет, спасибо. Ты сам — мой рождественский подарок, и мне больше ничего не нужно.

Рамон только сейчас понял, что почти забыл, насколько любит свою дочь. Казалось, что забыть легко. Но теперь, когда он прижимал ее к груди, его сердце переполняла нежность.

Внезапно дверь распахнулась с низким скрипом и появилась Элен. Увидев Федерику в объятиях странного мужчины, она готова была высказать свое негодование, но потом, узнав широкие плечи и сильную спину мужа, ощутила, как ее сознание охватывает нерешительность. Когда он повернулся к ней лицом, она стояла, моргая ресницами и приоткрыв от удивления рот, не зная, что сказать, и борясь с желанием съездить ему по физиономии и высказать все, что она думает по поводу его поведения.

— Элен, — произнес он и улыбнулся ей.

Ее лицо в голубом зимнем свете казалось бледным, губы дрожали, лихорадочно пытаясь выговорить нужные слова.

— Рамон, — произнесла она смущенно и тут же задала нелепый вопрос: — А что ты здесь делаешь?

— Дома никого не оказалось, и я предположил, что вы все ушли в церковь, — легкомысленно ответил он, будто все это время просто ненадолго отлучался.

— Да, мы пошли в церковь, — сухо подтвердила она. — А сейчас, если ты отпустишь Феде, то мы хотели бы дослушать службу, — напряженно сказала она, взяв Федерику за руку.

— Я не оставлю его! — выкрикнула Федерика, хватая отца за руку.

— Феде, он будет здесь, когда мы вернемся.

— Я не оставлю его, — повторила Федерика и снова ударилась в слезы.

— Похоже, мне придется к вам присоединиться, — с улыбкой сказал Рамон, пожимая руку дочери.

Элен поджала губы и страдальчески вздохнула.

— Там очень мало места, — возразила она, не желая привлекать любопытство прихожан, появившись во время службы в сопровождении Рамона.

— Я где-нибудь пристроюсь, — заверил он, пожимая своими могучими плечами.

— Как хочешь, — закончила разговор Элен, с неохотой открывая дверь.

Рамон последовал за ней в церковь, наполняя помещение энергией своей харизмы. Пока они шли по проходу, Элен ощущала несметное количество инквизиторских взглядов, впившихся в ее мужа и жаждущих выяснить, кто же этот необычный темноволосый чужеземец. Но поскольку Федерика с видом собственника держала его за руку, ни у кого не было сомнений, что это был ее отец.

Глаза Джейка и Полли едва не вылезли из орбит от удивления, когда Элен попросила их подвинуться, чтобы освободить место для Рамона. Они сидели, уставившись на него с разинутыми ртами. К счастью, преподобный Бойбл с тем же радостным настроем еще продолжал свою речь о значении и смысле Рождества, так что у них не было возможности задавать вопросы или как-то озвучить постигший их шок. Федерика улыбалась отцу и двумя руками Держала его теплую руку, чтобы не дать ему исчезнуть. Хэл еще сильнее прижался к матери, ощущая ее нерешительность и даже страх, но не понимая причин этой перемены. Элен хотелось бы не проявлять такого явного недружелюбия, но она была слишком шокирована его внезапным появлением. Он обязан был предупредить ее заранее. Письмо или телефонный звонок были бы совершенно уместны. Она сидела, уткнувшись в свой молитвенник, пытаясь извлечь успокоение из слов, напечатанных на его страницах, лишь бы только не смотреть в его сторону. Она боролась со своей гордостью, призывавшей ее предстать перед ним счастливой и уверенной в себе, чтобы он сожалел о том, что позволил ей уйти. Вместе с тем ее сердце страдало от тяжести воспоминаний и все еще рвалось к нему. Рамон уселся и взглянул на окружающие его незнакомые лица. Потом он перевел глаза на дочь, заплаканное лицо которой светилось от любви и гордости. Она была счастлива — к ней приехал отец.

Глава 18

После окончания службы то, что происходило в церкви; напоминало приходскую вечеринку, поскольку все поздравляли друг друга и желали счастливого Рождества. Рамон обменялся рукопожатиями с Джейком и поцеловал Полли в холодную щеку с таким видом, будто виделся с ними всего неделю назад. Взяв на руки сопротивлявшегося Хэла, он поцеловал его, прежде чем вернуть Элен.

— Разве тебя удивляет, что он тебя не узнал? — прошипела она.

Рамон опустил глаза и покачал головой.

— Мне очень жаль. Я не собирался отсутствовать так долго, — ответил он пристыженно.

— Как, впрочем, и всегда, — отрезала она.

Федерика взяла его за руку и повела сквозь толпу незнакомцев знакомиться с Эплби.

— Это мой папа, — гордо заявила она Ингрид, которая изящным жестом подала ему руку.

— Очень рада знакомству. Феде там много рассказывала о вас, — проворковала она и широко улыбнулась.

— Вы, должно быть, мать Эстер, — высказал он предположение.

На лице Ингрид появилось удивление.

— Да, это так, — подтвердила она, гадая, как он смог догадаться.

— Феде очень повезло, что у нее есть такая подруга, как Эстер, — сказал он. Федерика дернула его за руку, поскольку ему ничего не было известно об Эстер, кроме того, что она сообщила ему на улице.

Ингрид вставила в глаз монокль, чтобы получше его разглядеть. Он был сногсшибательно красив, с отсутствующим взглядом мистических волчьих глаз. Она также сочла очаровательным и его акцент, поскольку у этого мужчины он был естественным, а у Нуньо — нет.

— Пойдемте со мной, я хочу представить вас остальным членам нашей семьи, — предложила она, делая жест в сторону мужа и отца, которые были поглощены беседой друг с другом, находя деревенскую болтовню после посещения церкви слишком поверхностной и утомительной. Оба только и мечтали о том, чтобы снова очутиться дома наедине со своими книгами. — Па, Иниго, мне доставляет большое удовольствие представить вам Рамона Кампионе, — сообщила она и приветливо улыбнулась. — Разве он не самый красивый мужчина, которого когда-либо видел Польперро?

Рамон хмыкнул, чтобы скрыть свое смущение, но улыбка Федерики становилась все шире и шире, пока не возникла опасность, что за ней исчезнет ее лицо.

— Ну что ты, дорогая. Не стоит судить о людях только по наружности. Я прошу прощения за свою жену, — сказал Иниго, крепко пожимая руку Рамона.

— Только ограниченные люди не судят по наружности, — произнес Нуньо, отвешивая Рамону поклон.

— О, да вы, оказывается, поклонник Оскара Уайльда, — ответил Рамон, возвращая поклон.

В глазах Нуньо мелькнуло одобрение.

— Так же, как и вы. Я даю вам высшую оценку. Когда вы сможете прийти к нам на ланч? Я хотел бы показать вам свою библиотеку, — сказал Нуньо, поворачиваясь к дочери и поднимая бровь. — Могу засвидетельствовать, что юная Федерика пришла к нам из образованной семьи.

— Рамон — известный писатель, — доложила Ингрид, которая знала о нем все от Элен. — Его очень ценят в Чили.

— Как я понимаю, вы взяли мою дочь под свою опеку, — сказал Рамон. — За это я вам очень признателен.

Ингрид потрепала Федерику по голове, как будто она была собачкой, заслужившей похвалу за хорошее поведение.

— Это для меня удовольствие. Мои дочери просто обожают ее. Отец прав, Рамон, вы должны прийти к нам на ланч. Сколько вы собираетесь здесь пробыть? — спросила она, надеясь, что он намерен задержаться надолго. Больше всего на свете ей нравились яркие люди.

— Пока еще не знаю.

— Превосходно! Я люблю людей, которые принимают каждый день, когда он наступает, и ничего не планируют заранее. Пожалуй, это наилучший способ прожить жизнь. Так она кажется более длинной, — сказала Ингрид и засмеялась. Затем она наклонилась к нему и прошептала: — Сегодня мы пригласили на ланч приходского священника, поэтому, думаю, нам пора возвращаться в Пиквистл Мэнор. Вы ведь нанесете нам визит, правда? — добавила она. — Скажем, завтра?

— Конечно. Для меня это будет удовольствием, — ответил он с вежливым наклоном головы.

— Хорошо. Значит, завтра. Возьмите с собой Элен и детей. Мы всегда рады видеть вашу жену.


Элен была в ярости.

— Ты намерен таскаться по гостям, изображая из всех нас счастливую семью? — злобно выкрикнула она. — Как ты посмел появиться здесь и перевернуть все с ног на голову?

— Я не собираюсь ничего здесь менять. Я приехал только для того, чтобы повидать детей. Ты ведь именно этого хотела?

— Ты объявился без единого слова извинения за то, что не писал, не звонил и не приезжал, когда дети в тебе так нуждались.

— Но я ведь сейчас здесь, — попытался возразить он.

— Сегодня ты здесь, а завтра снова исчезнешь. Я порвала с тобой, потому что так было лучше. Сейчас ты вернулся, и я больше не знаю, каково мое истинное положение, — возмущенно произнесла она, скрестив руки на груди.

Рамон пожал плечами и вздохнул. Спорить, собственно, было не о чем. Он смотрел на ее резкие черты, горькую линию рта, ледяные глаза и вспоминал, почему позволил ей уйти.

— Что мне еще сказать? Мне очень жаль, — попытался он изменить ее настроение.

Ее губы подергивались, пока она обдумывала следующий ход.

— Я не хочу, чтобы Феде снова услышала, как мы спорим, — заявила она. — Давай пройдемся и обсудим все спокойно.

Они прошли по лужайке через старые деревянные ворота и вышли к полю, за которым находился лес. Элен закурила и выпустила струйку дыма в морозный воздух, где та повисла на холоде туманным облачком. Рамон был обеспокоен тем, что за прошедшие несколько месяцев, пока они жили порознь, Элен совершенно не изменилась и сейчас выглядела такой же несчастной, как и прежде. Она даже не удосужилась вымыть волосы перед тем, как идти в церковь. Это почти испугало его, и он почувствовал странное ощущение дежа вю и те же знакомые спазмы в животе, призывавшие его снова отправляться в путь.

— Итак, сколько ты собираешься здесь оставаться? — спросила она, пока они прохаживались по полю, хрустя ботинками по снегу.

— Пока не знаю, — ответил Рамон, борясь с желанием как можно быстрее возвратиться в мирную домашнюю обстановку, которую создала для него Эстелла.

— Ничего не изменилось, не так ли? — вздохнула она. — Ладно, тогда я сообщу тебе, сколько ты здесь пробудешь — неделю, возможно, десять дней, а затем мы начнем тебе надоедать и ты снова испаришься.

— Ты и дети никогда мне не надоедали, — совершенно серьезно возразил Рамон.

— Вот как? — едко спросила она. — Во всяком случае, впечатление было именно такое.

— Послушай, Элен. Я сожалею, что не позвонил, но я хотел сделать тебе сюрприз, — мягко сказал он, положив ей на плечо свою большую руку, которую она тут же резко сбросила. — Феде была рада видеть меня, — добавил он и слегка улыбнулся, но улыбка получилась печальной.

— Ну, еще бы. Не тебе ведь приходилось в течение одиннадцати месяцев вытирать ее слезы. Не проходило и дня, чтобы она не думала о том, что, возможно, именно сегодня папа, наконец, объявится. Что же это за детство, Рамон? Если бы ты хотя бы регулярно писал, поддерживал контакт, посвящал ее в свои планы, то она не жила бы в такой неопределенности. Девочка ощущает себя очень незащищенной, понимаешь? И я страдаю вместе с ней. — В ее голосе прозвучала горькая нотка.

— Я постараюсь исправиться, — отозвался он.

— А как насчет Хэла? — продолжила она. — Все обстоит так, будто он вообще не существует. Ты написал Феде, но не ему. Он ведь твой сын, и он, так же как и Феде, нуждается в тебе. Может быть, даже в большей степени, поскольку никогда не общался с тобой так близко, как дочь.

— Ты права, — просто ответил он. — Ты права во всем. Я приехал сюда совсем не для того, чтобы спорить с тобой.

Элен удивленно заморгала и уставилась на засыпанные снегом деревья, стоявшие перед ними. Она совершенно не ожидала, что он окажется таким покладистым.


Они шли по дороге, пока не добрались до высоких скал, резко обрывавшихся к морю. Элен привела его к маленькой железной скамье, где она часто сидела в одиночестве, любуясь морским пейзажем. Открывавшийся здесь вид уходил в туман бесконечности, возвращая ее душу в сладкие дни прошлого до тех пор, пока не появлялась раздражительность, вызванная настоящим, и приятные видения не исчезали. Сейчас она сидела и смотрела на замерзшее небо и льдистые облака рядом с мужчиной, любовь которого когда-то согревала ее как солнце. Еще раз горизонт поманил ее душу из сумерек несчастья, и она вспомнила, как это тогда было. Она чувствовала, как ее сердце оттаивает среди великолепия этих ярких воспоминаний. Дрожащей рукой она вытащила из кармана зажигалку и зажгла сигарету. Ее угнетало довлеющее над ней присутствие Рамона и желание заплакать. Как же все могло так ужасно закончиться?

— Как твои родители? — спросила она после паузы, прижимая руку к ноющему виску.

— Хорошо. Они сейчас в Качагуа.

— Мне не хватает Качагуа, — тихо произнесла она, будто разговаривая сама с собой. Она не смотрела на него, продолжая вглядываться в собственные воспоминания. — Я скучаю по теплу, по морю, по южным ароматам. Я никогда не думала, что мне их будет не хватать, но случилось именно так.

— Когда любишь сразу две страны, это создает проблему, ведь всегда хочется быть там, где сейчас отсутствуешь, — сказал он. — Иногда лучше не иметь выбора.

— У тебя, должно быть, действительно тяжелая жизнь, поскольку у тебя для выбора есть весь мир, — обиженно заметила она.

— Но у тебя всего два варианта, а иногда такой выбор более труден.

— О, я здесь очень счастлива. Очень, очень счастлива, — повторила она, но интонация, с которой это было сказано, не убедила ни Рамона, ни ее саму.

— Твои мигрени так и не прекратились? — спросил он, заметив, что она потирает пальцами висок.

— Нет, но со мной все в порядке. Они приходят и уходят, — ответила она, давая понять, что эта тема исчерпана.

— Иди сюда, — сказал он, поворачивая ее так, что она оказалась спиной к нему. Она попыталась возразить, но он своими уверенными жестами заставил ее замолчать, положил руки ей на голову и приступил к массажу.

— Правда, Рамон. Со мной все в порядке, — она еще раз попыталась вяло поспорить, в то время как его прикосновения заставили ее кожу почувствовать приятное покалывание, вызванное ностальгическими ощущениями.

— С тобой не все в порядке, но я приведу тебя в норму, — произнес он и рассмеялся.

Ее возмутила его неуместная жизнерадостность, и она стала гадать, почему для него всегда и все обстоит так просто и понятно.

Пальцы Рамона, растиравшие ее голову, давали слишком приятные ощущения, чтобы им сопротивляться, поэтому она прекратила борьбу и откинулась назад, задерживая дыхание. По мере того как она расслаблялась, его руки опустились вниз по ее плечам, двигаясь под пальто и свитером прямо по коже.

— Расскажи мне, как обстоят дела у детей? — спросил он, и она поведала ему об увлечении Федерики семейством Эплби, ее влюбленности в Сэма и успехах в школе.

— Она просто обожает этих Эплби, — сказала она. — У нее никогда не было много друзей в школе в Вине, но Эплби стали для нее второй семьей. Это здорово повысило ее уверенность в себе.

— Это очень хорошо.

— Да, это прекрасно. Вначале Англия пугала ее. Здесь было так холодно и уныло, совсем не так, как под синим небом Чили. Хорошо, что мы живем у моря, по крайней мере для нее хоть это знакомо.

Затем она рассказывала ему о Хэле, и ее плечи постепенно расслаблялись, а спазм в горле исчезал, пока она не начала смеяться, уже не чувствуя ни горечи, ни обиды.

— Как бы то ни было, здесь они счастливы, — сказал он.

— Похоже, что так. — Она закрыла глаза, вспоминая восхитительное ощущение от прикосновений его пальцев, возвращавших энергию в ее усталые мышцы.

— А как дела у тебя?

— О, Рамон. У меня все хорошо.

— Я спрашиваю как друг, а не как твой муж.

— Ты все еще мой муж, — сдавленно произнесла она и усмехнулась, вспоминая безвозвратно ушедшее время, когда их взаимное счастье затмевало все невзгоды.

— Хорошо, я спрашиваю тебя как муж.

— Я не знаю, — помедлив, ответила она, качая головой.

— Чем ты занимаешься в течение дня?

— Я занимаюсь Хэлом.

— А что ты делаешь для себя?

— Для себя?

— Для тебя, — повторил он.

Она немного подумала, поскольку действительно не знала, что делает для себя. Иногда она сопровождала Федерику к Эплби на чай или водила Хэла на побережье. Изредка навещала Тоби и Джулиана, болтала с матерью. Но ей не удалось вспомнить ничего, что бы она делала для своего личного удовольствия.

— Не знаю, Рамон. Я не могу ни о чем думать, — вяло сказала она и снова почувствовала, как ее горло сдавили неприятные ощущения. — Дети доставляют мне огромное удовольствие.

— Безусловно, это так. Но все это домашние дела, а я говорю о твоих собственных желаниях. Об эгоистическом удовольствии, которое ни с кем не нужно делить.

Элен задумалась над его вопросом. Рамон был мастером по части потворства своим эгоистическим желаниям, а она оказалась их жертвой. Именно поэтому все и закончилось так плачевно.

— Каждый человек нуждается в личном времени, — продолжал он. — Скажем, длительный прием ванны с пеной, визит к парикмахеру. Ну, я не знаю, что именно заставляет тебя испытывать ощущение счастья.

— Боюсь, что я потеряла контакт сама с собой, — вздохнула она, — потому что я этого не знаю.

— Может быть, тебе следует начать думать о себе. Я даю тебе достаточно денег? — спросил он.

— Более чем достаточно.

— Тогда пойди и потрать их, ради бога. Я не знаю, что именно нужно вам, женщинам, но купи себе новую одежду, сходи к косметологу, доставь себе удовольствие. Не приковывай себя к детской, ты ведь не домработница. Если тебе нужна прислуга, найми ее. Видишь ли, у тебя на лице постоянно страдальческое выражение, и это его не красит.

Элен была просто ошеломлена. Она даже вспомнить не могла, когда они в последний раз беседовали настолько откровенно. В равной степени ей не удавалось вспомнить, когда она в последний раз думала о себе и о собственном счастье. Она ощутила, как сжалась грудь при воспоминании о том, как это выглядело, когда они еще были друзьями. Они говорили без перерыва обо всем на свете, смеялись по малейшему поводу и общались без слов по невидимым каналам любви. Трудно было понять, когда и почему высох радостный ручеек их общения. Она сидела, не смея повернуться, поскольку знала, что если посмотрит в его глаза, то ее снова одолеет состояние неопределенности. Поэтому Элен просто прикрыла веки в попытке продлить текущий момент.

— Я привезла детей в Англию в большей степени ради себя, но, по иронии судьбы, именно им понравилось здесь жить. Но не мне. Мне кажется… не знаю, мне кажется, что… — Она замолчала в нерешительности.

— Что? — тихо спросил он.

— Я думаю, о Боже, Рамон, я едва ли смогу это вымолвить.

— Говори. Тебе станет легче, когда скажешь.

— Может быть, я совершила большую ошибку?

Рамон прекратил массировать ее плечи. Она села прямо и повернулась к нему лицом. Он смотрел на нее темными непроницаемыми глазами, и она вновь ощутила, как ее одолевают заторможенность мыслей и стыд.

— Совершила ли ты ошибку? — произнес он серьезно, думая в этот момент об Эстелле и надеясь, что Элен не собирается внезапно изменить свое решение.

— Не знаю, совершила ли я ошибку, уехав из Чили. Я скучаю без этой страны, но, возможно, это не более чем ностальгия, — добавила она неуверенно.

— Может быть, — задумчиво согласился он.

— Я не знаю.

— Я думаю, что тебе нужен шанс в этой новой жизни, — сказал он. — Тебе нужно броситься в нее без оглядки, как Феде.

— Детям гораздо легче так поступать. Они воспринимают мир в целом, особо не размышляя над частностями.

— Послушай, — сказал он. — Это был твой выбор, Элен. Я никогда не просил тебя уехать. Я этого не хотел. Но я понимаю, почему ты это сделала, и поддерживаю твой выбор. Я думаю, что здесь ты столкнулась с теми же проблемами, которые были у тебя в Чили. Ты — мать-одиночка, посвятившая свою жизнь детям. Полагаю, что если ты часть этого времени потратишь на себя, то твои чувства могут измениться. Ты молода и красива. — Она покраснела и отвернулась. — Тебе нужно найти себе хобби, нечто, отвлекающее тебя от собственных проблем и от дома.

— Возможно, ты прав, — согласилась она, чувствуя себя немного счастливее. — Знаешь, мы так откровенно не говорили уже очень давно.

— Я знаю. Мы были чересчур поглощены обидами друг на друга, но зато теперь знаем, что к чему.

Она взглянула на его отчужденный профиль, в то время как он смотрел на море, и затем опустила глаза.

— Да, — печально произнесла она. — Теперь мы знаем.


Федерика была настолько счастлива в связи с возвращением отца, что не могла заснуть. Родители спали в разных комнатах, но это ее не смущало. Она была благодарна уже за то, что отец находился в доме. Джейк и Полли приняли его внезапное появление, поскольку увидели, что отношения Рамона с Элен складываются значительно лучше, чем можно было предположить. Не было противостояния, вспышек раздражения, язвительных комментариев и слез. Элен вымыла волосы, наложила макияж и даже купила себе в городе несколько новых предметов одежды. Каждый день они уходили вместе как обычная семья. Они отправлялись на прогулки вдоль берега вместе с детьми, исследовали разрушенные замки и тайные пещеры. В сущности, они проводили время совершенно так же, как в те времена, когда встретились впервые. Единственное различие состояло в том, что они не целовались и не смеялись так много, как тогда. Элен выглядела менее обиженной, чем обычно, а Рамон был подчеркнуто внимателен к ее нуждам. Она уже не ощущала состояния внутреннего оцепенения и постепенно стала восстанавливать свой интерес к окружающему миру. В конце концов, ее безразличие было не чем иным, как смятением чувств, сердечной вялостью. Когда же злость испарилась, она обнаружила, что начинает снова открывать для себя мужчину, которого любила раньше, и ее душа вновь потянулась к нему.


Ингрид была совершенно очарована импозантным иностранцем, который внезапно появился в ее окружении. Он пришел на ланч во время святок вместе с Элен и детьми и стал развлекать ее своими рассказами, которые излагал с сильным акцентом и свойственной чужестранцам интонацией. Она сожалела, что не знает испанского языка, потому что ей ужасно захотелось купить и прочитать все его книги. Однако он в не меньшей степени позабавил ее историями, сочиненными на ходу, и хрониками его приключений, приукрашенными богатым воображением. В итоге он полностью завладел вниманием всех присутствующих за столом, даже высокомерного Сэма, которому обычно быстро наскучивали гости, на которых его мать любила неожиданно обращать свою благосклонность.

Прошедшие недели были отмечены частыми приглашениями в Пиквистл Мэнор. Элен чувствовала, как ее охватывает гордость, когда Рамон поражал окружающих своей уникальностью. Там, где он находился, атмосфера заряжалась какой-то особой энергией, и никто не ощущал это в большей степени, чем его жена.

— Как вы ухитрились уехать на другой конец мира от этого восхитительного молодого человека — это просто выше моего понимания, — как-то после ланча сказал Элен Нуньо.

— О, Нуньо, все не так просто. Вам ведь не приходится с ним жить, — рассмеялась она.

— Я не могу жить ни с кем, кроме Ингрид, так что это не вариант, — ответил он, глядя на нее умными голубыми глазами. — Некоторые люди осознают величину своей потери лишь тогда, когда уже слишком поздно. Надеюсь, на вас это не распространяется.

— Он здесь ради детей, а не ради меня, — холодно сообщила она, но, глядя через стол на оживленное лицо Рамона, подумала, что хотела бы, чтобы это было не так. Она мечтала о том, чтобы он забыл о своей гордости и попросил ее вернуться. Она хотела бы, чтобы он изменился ради нее. Но ее сердце сжимала грусть, потому что она знала его истинный характер. Он был как ветер и навсегда таким и останется — он никогда не знает, в какую сторону повернет.

— Рамон всегда такой, Нуньо. Когда он рядом, вам кажется, что никто в мире, кроме вас, его не интересует. Возьмем, к примеру, Федерику. — Они оба посмотрели на маленькую девочку, которая жадно впитывала каждое слово, сказанное отцом. Все, что она делала, предназначалось для отца — ее смех, ее шутки, ее рассказы, ее комментарии, ее улыбки. Она просто боготворила его. — Федерика верит, что он любит ее больше всех на свете. В данный момент так оно и есть, и я тоже готова в это поверить. Он полон раскаяния за то, что не приехал раньше, за то, что не писал и не звонил. Его одолевает чувство вины и желание ее искупить. Но скоро он уедет, и мы снова месяцами, а может, и годами, ничего о нем не услышим. Боюсь, что Рамон абсолютно соответствует пословице «с глаз долой — из сердца вон».

— Любовь состоит в том, чтобы понять недостатки другого человека и принять их, несмотря на то что они есть, — философски заметил Нуньо.

— Это цитата? — усмехнулась она.

— Нет. Это мое суждение, но, к сожалению, совершенно не оригинальное. Тем не менее это истина.

— Мы с Рамоном потратили годы, чтобы понять друг друга, пока, наконец, не осознали, что все наши попытки были напрасными.

— Но ведь не поздно попробовать еще раз.

— Не знаю. Похоже, у нас никогда не было настоящего взаимопонимания.

— Быть великим — значит быть непонятым, — процитировал Нуньо. — Ральф Вальдо Эмерсон. Весьма проницательный господин.

— Да, с этим я согласна.

— Он также высказал еще одну очень глубокую мысль, моя дорогая.

— Какую же именно?

Нуньо наклонился и прошептал ей на ухо:

— Мы всегда готовы жить, но никогда не живем.

Эта фраза настолько глубоко запала в душу Элен, что она размышляла над ней на протяжении всего ланча, а затем целый день. По какой-то странной причине она не способна была думать ни о чем другом…


— Феде? — сказал Хэл, занимаясь чисткой зубов над умывальником.

— Да?

— Как ты думаешь, папа собирается остаться?

Федерика повесила мокрое полотенце на батарею.

— Не знаю, — ответила она, не желая озвучивать свои надежды.

— Может, он заберет нас обратно в Вину, — добавил он, сплевывая пасту под струйку воды.

— Не думаю, что он возьмет нас в Вину, Хэл, — осторожно ответила она.

— Почему нет?

— Потому что сейчас мы живем здесь.

— Я бы предпочел жить в Вине, — решительно произнес он.

— Но здесь тебя любят бабушка и дед.

— Я скучаю по Абуэлито. — Он сделал печальное лицо.

— И я тоже, Хэл.

— Дед не носит меня на плечах и не крутит меня вокруг себя, — пожаловался он.

— Я знаю.

— И не катает меня на пони.

— Он очень занят.

— Я хочу вернуться в Вину. Я думаю, что Абуэлито тоже скучает без меня.

— Конечно, так и есть. Я уверена, что они с Абуэлитой скучают без нас, — с тоской произнесла она. — Уже пора в постель, Хэл. Почитать тебе книжку?

— А где мама? — спросил он, шлепая босыми ногами по полу ванной комнаты.

— В доме, где живут Люсьен и Джои.

— Она всегда там сидит.

— Знаю. Ей нравится у Эплби.

— А мне не нравится.

— Нет, нравится.

— Нет, не нравится.

— Но ты постоянно играешь с Джои.

— Мне не нравится Джои.

Федерика вздохнула, предвидя ссору.

— Пойдем. Я прочитаю тебе рассказ, — с показным энтузиазмом воскликнула она, чтобы переключить его внимание.

— Я хочу, чтобы мне читала мама, — настаивал он. — Я не буду спать, пока она не придет.

— А как насчет бабушки?

— Я хочу маму, — захныкал он и упрямо скрестил на груди руки.

— Ладно, — вздохнула она. — Ложись в постель и жди возвращения мамы, она надолго не задержится, — уверенно сказала Федерика, прекрасно зная, что к ее возвращению они оба уже давно будут спать.


Было уже поздно, когда Федерика услышала за окном шуршание колес автомобиля по гравию. На мгновение в спальне мелькнул отблеск света, и она снова погрузилась во тьму, когда выключили двигатель. Она прислушалась к голосам родителей, спешивших поскорее попасть с холода в дом. Они смеялись, но толком ничего расслышать не удалось. Мама давно так радостно не смеялась, значит, возможно, отец не уедет. Федерика села в кровати и напрягла слух, стремясь услышать другие подтверждения своих выводов. Однако их приглушенные голоса не свидетельствовали ни о чем большем, чем дружеские отношения.

— Я действительно сегодня вечером получила удовольствие, — произнесла Элен, поднимаясь по лестнице. Федерика затаилась в темноте, наблюдая за появлением матери сквозь щелку в двери.

— Я тоже, — согласился Рамон, следуя за ней.

Элен остановилась у двери Федерики.

— Я рада, что тебе понравились Эплби, — тихо, чтобы не разбудить детей, сказала она.

— Нуньо — большой оригинал, — хохотнул он. — И Иниго тоже.

— Ты единственный из всех, кого я знаю, кто понял рассуждения Иниго. Он практически ни с кем не разговаривает и все время сидит, запершись в своем кабинете. Наверное, это просто изводит Ингрид.

— Должен сказать, что я нашел его очаровательным.

— Не представляю, о чем вы могли говорить.

— Обо всем.

— Неужели?

— Он человек образованный и мудрый. Нужно только преодолеть его разочарование в людях.

— Разочарование? — она нахмурилась.

— Он не обладает способностью Нуньо возвышаться над мирской суетой.

— Как Ингрид.

— Точно. Он проводит свое время, размышляя о жизни и сосредотачиваясь только на негативном. Если мы будем достаточно подробно искать, то обнаружим уродство в чем угодно. Фокус состоит в том, чтобы не делать этого.

— Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, — сказала она и хихикнула, чтобы скрыть свое невежество. — Кстати, я хотела бы поблагодарить тебя за внимание к Хэлу в последние несколько дней.

— Он чудесный ребенок, — ответил Рамон.

— Да, но с ним никогда не знаешь, что последует дальше. Для него важно чувствовать твое внимание. Я знаю, что тебе интереснее с Федерикой. Она старше и более явно проявляет свою любовь к тебе. Но Хэл тоже тебя любит, хотя еще не совсем это понимает.


— Мне было приятно пообщаться с ними. — Он кивнул, а затем зевнул.

— И мне было приятно, — сказала она и пристально посмотрела на него.

Он поймал ее взгляд и печально улыбнулся.

— Да, было приятно, — произнес он так тихо, что Федерика едва услышала его.

— Я рада, что ты приехал.

— Я тоже.

Они немного постояли в неловкой тишине, прежде чем Рамон двинулся по коридору.

— Спокойной ночи, Элен.

— Спи спокойно, Рамон. — Она смотрела, как он уходил, испытывая теплое ощущение, а затем и сама скрылась из виду.

Федерика почувствовала, как дрожь предвосхищения заставила ее кожу покрыться мурашками. Но ей было жарко, и она была очень возбуждена. Она закрыла глаза и вдохновилась надеждой на то, что развернувшаяся перед ней сцена явилась началом новой любви между ее родителями. Теперь она уверилась, что отец намерен остаться.


Элен лежала в постели и думала о Рамоне. Потом она вспомнила, как Нуньо сказал: «Мы всегда готовы жить, но никогда не живем». Она мысленно повторяла эту фразу снова и снова, раздумывая над ее смыслом и тем, насколько это применимо к ней лично. Нуньо был чертовски прав. Рамон всегда жил. Он не заботился о приготовлениях, а просто окунался в поток жизни так, как мог, зато она постоянно занималась приготовлениями к жизни. Рамон жил как большая птица — для него не существовало границ, и он летел туда, куда хотел и когда хотел. Она завидовала стихийности его поведения, но ненавидела его безответственность. Он не желал отвечать ни за что, даже когда речь шла о просьбах его детей, не говоря уже о мольбах жены. Но зато он действительно жил. Ральф Вальдо Эмерсон безусловно одобрил бы его образ жизни.

Она лежала так в одиночестве, но в эту ночь ее привычное одиночество ощущалось тяжелее и было более неприятным, чем обычно. Она уставилась в темноту и вспомнила их первые, совместно прожитые с Рамоном дни, когда она нежилась в теплом кольце его объятий и спала, не зная тревог. Она постоянно чувствовала его присутствие в доме, поскольку оно было плотным, как дым, и горячим, как огонь. Элен была бессильна продолжать игнорировать его и неспособна больше к сопротивлению. Вспомнив Ральфа Вальдо Эмерсона, она решительно поднялась с постели.

Накинув пеньюар, она открыла дверь спальни и, крадучись, направилась по коридору к комнате Рамона. Она уже не колебалась у его двери, как в ту ужасную январскую ночь прошлого года, а тихо открыла ее и шагнула в темноту.

— Рамон, — прошептала она. Он пошевелился под одеялом. — Рамон, — повторила она. Он снова зашевелился. Она подошла к кровати и тронула его за плечо. — Рамон.

Он проснулся.

— Элен? — пробормотал он. — С тобой все в порядке?

— Мне холодно, — пожаловалась она, поскольку не могла придумать ничего лучше. Ее тело сотрясала дрожь охватившей ее страсти. — Можно к тебе?

Рамон подвинулся, чтобы освободить ей место. Она легла рядом с ним и натянула на себя одеяло.

— Чего ты хочешь, Элен? — спросил он. Но она проигнорировала раздраженный тон его голоса и решительно думала о своем.

— Я хочу, чтобы ты остался, — промолвила она.

Он вздохнул и привлек ее к своему теплому телу, обхватив руками и дыша ей в волосы.

— Я не могу.

— Но почему?

— Потому что мой дом — Чили.

— Разве ты не можешь задержаться подольше? Ты вполне можешь писать здесь. Для этого нет необходимости находиться в Чили. Преимущество твоей работы состоит в том, что ее можно делать где угодно.

Он снова вздохнул.

— Я не в силах стать другим, — просто сказал он.

— Но почему, Рамон? Потому, что не хочешь?

— Потому, что не могу.

— Но мы ведь снова стали друзьями. Мы уже многие годы не получали такого удовольствия от нашего общения. Мы снова начинаем узнавать друг друга. Нет, дай мне закончить, — сказала она, когда он попытался ее прервать. — Я думала, что уже не испытываю к тебе былых чувств, хотя и продолжаю тебя любить. Я ощущала только ледяное равнодушие, и это меня путало. Я полагала, что от наших отношений уже ничего не осталось. Поэтому я вернулась домой. Я думала, что это единственный исход, но ошибалась. Теперь я это ясно понимаю и молюсь, чтобы не оказалось слишком поздно. Я надеюсь и верю, что все еще можно вернуть.

— Но мы столкнемся с теми же проблемами, что и раньше. И где бы мы ни оказались, наши проблемы будут следовать за нами.

— Ты мне нужен, — взмолилась она, ощущая спазм в горле, поскольку услышала в своем голосе отчаяние, и это ее испугало.

— Тебе нужен не я, Элен. Тебе нужна жизнь.

— Но ведь ты не прогонял меня раньше. А сейчас говоришь, что не хочешь, чтобы я вернулась?

— Я вообще ничего не говорю. Я только хочу сказать, что нам обоим нужно пожить отдельно.

— Ты меня больше не хочешь, — тихо сказала она, стыдясь, что так беспечно выдает свои чувства.

— Я хочу тебя, Элен, — сказал он и поцеловал ее в лоб. — Я бы с радостью сейчас занялся с тобой любовью. Я всегда тобой наслаждался.

— Тогда почему ты этого не делаешь?

— Потому что я не собираюсь оставаться.

— Потому что больше не испытываешь ко мне желания, — констатировала она, ощутив горечь поражения.

— Потому что дыры, зиявшие в нашем браке, остались на своих местах, Элен.

— Дыры, в которых я виновата. Я тогда запуталась, я страдала. У меня была депрессия.

— Ты была права. У тебя было подавленное настроение. Но ничего не изменилось. Вообще ничего не изменилось.

— Тогда ты говорил, что любишь меня, — сдавленным голосом произнесла она.

— Я и сейчас тебя люблю, но не так, как тебе хотелось бы. Тебе нужен мужчина, который любил бы тебя каждый день. Но я скоро уеду, а ты останешься одна и снова поддашься депрессии. Тут я ничего не могу поделать.

— Значит, шансов больше нет?

— Для чего?

— Чтобы попробовать начать снова, — сказала она, почти теряя голос от унижения.

Рамон погладил ее волосы и молча уставился в темноту. Он думал об Эстелле и о той уверенности, с которой она его любит. Элен вызывала у него жалость, и его снова одолело старое, до боли знакомое ощущение клаустрофобии. Он все еще любил ее, но не мог заставить измениться. Пока она пыталась охватить его своей любовью, вызванной потребностью в любви вообще, он не мог любить ее так, как она хотела бы быть любимой. Он уже чувствовал, как за окном дует ветер перемен и что наступило время отправляться в путь.


На следующее утро Рамон спустился к завтраку с упакованными чемоданами.

— Ты уезжаешь? — напряженно спросила Элен. К охватившему ее стыду добавилась вновь возвратившаяся головная боль. Как бы ей хотелось перемотать пленку назад и стереть события прошлой ночи. Она зашла слишком далеко и все разрушила.

— Да, уезжаю, — ответил он и сел возле Федерики.

— Ты уезжаешь? — запинаясь, пролепетала та. — Прямо сейчас?

Она увидела, как отец мрачно кивнул ей, подтверждая сказанное. Неужели ей привиделось, как прошлой ночью они так нежно между собой разговаривали? Она была совершенно уверена, что они снова влюблены. Как могло все так ужасно измениться всего за одну ночь? Она не могла этого постичь.

— Не печалься, ми амор. — Он прикоснулся к ее несчастному личику. — Я хочу, чтобы ты писала мне и рассказывала, как у тебя дела и чем ты занимаешься. Не пропускай даже малейших подробностей. — Большим пальцем он вытер слезу с ее щеки. — Будь хорошей девочкой и не плачь. Я скоро вернусь, чтобы снова увидеться с тобой.

Но лицо Федерики сморщилось от отчаяния, она обвила руками его шею и зарыдала.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — всхлипывала она. — Пожалуйста, не уезжай.

— Я не могу остаться навсегда, ми амор. Но я вернусь, я обещаю, — уверял он. — Не забывай мне писать, — добавил он и поцеловал ее.

Когда он взял на руки Хэла, тот стал извиваться и звать мать. Элен успокоила его ласковыми словами и взяла к себе, а он вцепился в нее как напуганная обезьянка. Рамон не пытался этому препятствовать. Говорить больше было не о чем. Он поцеловал каменное лицо Элен и ушел, оставив в их сердцах ощущение пустоты и горестное чувство утраты. Элен оставалось только гадать, когда он вернется. У нее было предчувствие, что это случится только через много лет.


Федерика опрометью взбежала по лестнице и захлопнула за собой дверь спальни. Она бросилась на свое пуховое одеяло и разрыдалась. Как мог он сбежать без всякого предупреждения? Она связывала с ним все свои надежды и была уверена, что он намерен остаться. Кроме того, ему ведь понравилось жить в Польперро. Здесь было так весело. Ему понравились Эплби, но, что самое главное, казалось, что он снова любит маму. Они стали друзьями. Что же произошло? Устав плакать, она положила на колени шкатулку с бабочкой и открыла крышку. Глядя на сверкающие кристаллы, она наблюдала за тем, как бабочка расправляет крылья, меняя свой цвет с красных оттенков на голубые. В гипнотизирующих переливах древних камней она спряталась от своих горестей и внезапного ощущения отторжения, сжимавшего сердце холодными когтями. Медленно погрузившись в воспоминания, которые, казалось, отражались в каждом из крошечных самоцветов, она увидела родителей отца, стоявших на балконе в Качагуа, и Расту, мчавшегося по берегу Калета Абарка. Она увидела дом, в котором раньше жила, и широкий простор открытого океана, ощутила аромат лаванды и солнечное тепло на щеке. Потрясенная нашествием лавины воспоминаний, она закрыла глаза и поплыла им навстречу на волне отцовской любви.

Глава 19

Качагуа

Только накануне Рождества Мариана наконец решилась навестить Эстеллу. Это должен был быть рождественский визит доброй воли. Она собиралась подарить девушке серебряное ожерелье, которое купила в Сантьяго. В конце концов, ведь не она была инициатором увольнения Эстеллы. Напротив, Мариана сделала все, что было в ее силах, чтобы убедить Игнасио оставить девушку. Она ей нравилась, да и вообще, оказалась первой служанкой из всех, которые у нее когда-либо работали, которая делала все, что требуется, без указаний и проявляла инициативу без всяких напоминаний. Эстелла была достаточно толковой, чтобы ограничивать свои таланты приготовлением еды и уборкой, но, похоже, и это она делала с удовольствием.

Чтобы выяснить, где сейчас проживает Эстелла, Мариана была вынуждена обратиться к сварливой Гертруде. Самостоятельно сделать это она не могла, особенно теперь, когда прошел слух, что Эстелла уже не живет с родителями. Гертруда выяснила все довольно быстро. Она также радостно добавила, что, как сообщили ее родственники, живущие в той же деревне, что и супруги Рега, даже родители не знают, где находится дом их дочери.

Поэтому Мариана поехала к дому Эстеллы на берегу, следуя указаниям, которыми снабдила ее Гертруда. Старая служанка вызвалась сопровождать ее в поездке, но Мариана вежливо отклонила ее предложение, содрогаясь от одной только мысли, что ей придется провести полдня в обществе этой сварливой женщины. Она едва ли могла находиться больше пяти минут в ее компании в собственном доме, а не то что в замкнутом пространстве автомобиля. Мало того что Гертруда была нахальной, вдобавок к этому от нее постоянно исходил сильный запах аниса. Мариана, будучи в определенных вопросах старомодной, любила, чтобы отношения между хозяином и наемным работником были четко определены. Гертруда же, не задумываясь, всячески игнорировала эти рамки и постоянно совершала различные проступки. Игнасио действовал с ней жестко, прикрикивая на нее, чтобы «знала свое место», на что служанка только сердито огрызалась. Однако такой нагоняй позволял восстановить у нее чувство ответственности и определенное усердие в работе.

Когда Мариана впервые увидела дом Эстеллы, то была поражена его размерами и великолепием. Ее охватило желание узнать, как могла женщина с ее положением стать обладательницей подобной роскоши. Строение находилось на возвышении, с которого открывался прекрасный вид на море, и имело, среди прочих, то преимущество, что вокруг на определенном расстоянии не было никаких других построек. К дому, покрытому тростниковой крышей, была пристроена веранда в американском стиле, окрашенная в белый цвет, а окна закрывали большие зеленые ставни, позволяющие сохранять прохладу в летнее время. Мариана никогда не думала, что странствующий любовник Эстеллы может оказаться таким богатым. Она логично предполагала, что он уроженец того же мира, что и ее бывшая служанка, но, как выяснилось, ошибалась.

Дверь оказалась открытой, и Мариана могла слышать пение Эстеллы и радостное гуканье малыша. Она вспомнила злобные комментарии Гертруды насчет обезьяны и удовлетворенно улыбнулась. Совершенно точно, что такие звуки обезьянка издавать никак не могла. Она немного помедлила, прежде чем позвать Эстеллу, поскольку заметила свидетельство присутствия в доме мужчины. На спинке кресла, стоявшего на веранде, висела мужская рубашка, а у двери стояла пара мокасин. Ладно, подумала она, если он здесь, я смогу с ним познакомиться. Поэтому она крикнула: «Эстелла!» — и стала ждать.

Эстелла мгновенно узнала этот голос и застыла, охваченная паникой. Рамон находился в Англии, но его вещи были разбросаны по всему дому. Прежде чем ответить, она попыталась припомнить, что именно из вещей Рамона здесь было и какие из них могут его выдать. Наконец она положила Рамонсито в кроватку и вышла в коридор к двери, где стояла Мариана, с любопытством ожидающая возможности осмотреть дом.

— Сеньора Мариана, какой сюрприз, — произнесла Эстелла, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе. — Давайте побеседуем на воздухе, здесь очень жарко, — сказала она, провожая свою бывшую работодательницу на веранду. Мариана была разочарована. Она хотела бы осмотреть дом, но ее хорошие манеры не позволяли напрашиваться на экскурсию.

— Извини, что я появилась без предупреждения. Ты одна? — спросила она.

Эстелла заметила, что ее взгляд остановился на паре обуви, стоявшей у двери.

— Да, одна, — ответила она, тщательно контролируя свой голос. — Прошу вас, присаживайтесь и устраивайтесь поудобнее. — Она сделала жест в сторону кресла со свисавшей с него рубашкой. От глаз Марианы не укрылось нервозное поведение девушки, и она стала гадать, чем вызвано ее замешательство. Неожиданно ей в голову пришла мысль о том, что мужчина, с которым она живет, не является отцом ребенка.

— Я вижу, ты совершенно счастлива, — тактично заметила Мариана. — У тебя прекрасный дом.

— Спасибо, сеньора Мариана.

Мариана решила, что ее нервозность вполне естественна, после того как Игнасио так жестоко лишил ее работы.

— Мне очень жаль, что ты осталась без работы, — сказала Мариана, делая отчаянные попытки разрядить возникшую напряженность. — Игнасио порой бывает таким бесчувственным. Но, поверь, он это сделал не специально, просто такой он человек. Никто его не знает так, как я. А о тебе заботятся? — Это был неуклюжий вопрос, но Мариана не могла справиться с искушением. Эстелла замерла и опустила глаза, будто стыдилась встретиться взглядом с Марианой.

— Я очень довольна, — просто ответила она.

— У тебя появился ребенок. Мальчик? — Эстелла утвердительно кивнула и улыбнулась. — Очевидно, что он доставляет тебе массу удовольствия. Я обожаю своих восьмерых детей и всех внучат. Внучата возвращают мне ощущение своей нужности и невероятное наслаждение. — Она тут же вспомнила о Федерике и Хэле, и ее глаза затуманились. — Как его назвали? — спросила Мариана, намеренно сбрасывая охватившую ее меланхолию.

Щеки Эстеллы зарделись от чувства вины. Она могла сказать правду с риском вызвать подозрения или же соврать. Подняв глаза на Мариану, она подумала, что ложь в данном случае является единственным разумным вариантом.

— Я пока не решила, — сказала она, твердо глядя на собеседницу и пытаясь не выглядеть лгуньей.

Мариана выразила удивление:

— Ты еще не определилась?

— Да.

— Но ты же должна его как-то звать!

— Пока я зову его Ангелито. Мой маленький ангелочек, — быстро сказала она.

Мариана улыбнулась.

— Ангел. Это хорошее имя, — согласилась она, но интуиция подсказывала ей, что тут что-то не так.

— Я рада, что у тебя все хорошо. Прошлым летом я очень за тебя беспокоилась.

— Я тоже.

— Но теперь у тебя прелестный дом, чудесный малыш и… — она заколебалась, но потом отбросила все сомнения и закончила без обиняков, — у тебя есть мужчина, который заботится о тебе. — Она заметила, как лицо Эстеллы снова вспыхнуло, а в глазах застыло выражение испытываемой ею неловкости. — Не беспокойся, дорогая, — стала она уверять девушку, думая о Гертруде и о том, как хорошо, что та сюда не добралась. — Я не собираюсь выяснять, кто он. Я просто рада, что и ты наконец обрела свое счастье. Я очень горжусь тобой, Эстелла, и мне тяжело видеть, когда ты страдаешь. Ты хорошая девушка и не заслужила, чтобы с тобой обращались так бессердечно. Многие девицы этого вполне заслуживают, но только не ты, ты гораздо выше их. Я хочу сказать, что, если вдруг тебе что-нибудь понадобится, ты можешь смело обращаться ко мне. Я всегда буду рада помочь всем, чем только смогу. Если нужно будет что-то выяснить, например, или тебе вдруг понадобится совет человека не из твоей семьи, а постороннего. Я буду только счастлива.

Она увидела, что лицо Эстеллы расслабилось, нервозный румянец ушел, состояние замешательства сменилось выражением благодарности.

— Вы очень добры, сеньора Мариана. Такая девушка, как я, должна быть счастлива, имея в вашем лице такого защитника. Я очень польщена и благодарю вас, — сказала она, размышляя, что ощутила бы Мариана, узнав, что в коридоре стоит обувь Рамона, а его рубашка висит на кресле. Эстелла сомневалась, предложила бы ей тогда Мариана свою защиту, если бы выяснила, что именно ее сын совершил адюльтер со скромной служанкой.

Мариана встала, собираясь уходить. Она подавила собственное любопытство и сдержалась, чтобы не попросить разрешения осмотреть дом. Но перед уходом она подумала, что вполне резонно попросить о чем-то другом.

— Эстелла, я бы очень хотела взглянуть на Ангелито, — сказала она.

Эстелла побледнела.

— Ангелито, — механически повторила она.

— Да. Если это не слишком затруднительно. Я так понимаю, что он хороший ребенок и совсем не кричит.

— Он хороший малыш, но, возможно, он спит, — предположила Эстелла, лихорадочно изыскивая повод не допустить Мариану в дом.

— Тогда я могу тихонько зайти и взглянуть на него. Я его не разбужу, — настаивала та.

У Эстеллы не было выбора. Если Мариана войдет в дом, то, без всяких сомнений, узнает вещи своего сына.

— Нет, лучше я пойду и принесу его сюда, — быстро произнесла она, скрываясь в доме.

Мариане ее поведение показалось крайне странным. Если бы ее сын действительно оказался обезьянкой, она реагировала бы точно так же. В какое-то мгновение Мариане подумалось, что, возможно, у ребенка действительно есть проблемы. Если у малыша имеются дефекты, то с ее стороны крайне некрасиво настаивать на том, чтобы его увидеть. Но прежде чем она успела крикнуть Эстелле, чтобы та не беспокоилась, молодая женщина вынырнула из тени, держа в руках маленький сверток. Мариана ощутила, как по коже прошел жаркий зуд, и приготовилась к худшему.

Эстелла надеялась, что Мариана не узнает черты своего сына в карих глазах Рамонсито и его смешном детском выражении лица. Когда Мариана увидела, как младенец радостно ей моргает, ей лицо расцвело в широкой улыбке, выражая крайнюю степень удовольствия.

— Какой прекрасный малыш, Эстелла. Можно, я подержу его? — воскликнула она, в восхищении прижимая руки к щекам. — Прелесть, просто прелесть, — ахнула она, беря ребенка из рук матери и прижимая его к груди. Эстелла тоже улыбнулась, ощущая огромное облегчение оттого, что бабушка не узнала внука и она может вздохнуть спокойно.

Мариана снова уселась в кресло, а ребенок продолжал весело улыбаться бабушке. Эстелла принесла на подносе лимонад со льдом, и обе женщины, сидя под раскидистым деревом, заговорили о малыше.

— Он похож на тебя, Эстелла. Какой красивый ребенок. Только посмотри на его длинные ресницы и темные глаза. Когда он вырастет, то, похоже, разобьет не одно женское сердце. — Да, Ангелито? — кудахтала она, нежно качая его.

— Он хороший ребенок и редко плачет, — с гордостью заявила Эстелла.

— Готова спорить, что он и кушает хорошо.

— Так и есть. Он очень быстро растет.

— Я вижу.

— Мне нравится быть матерью. Сейчас у меня появилась цель в жизни. Я ощущаю свою нужность, — задумчиво сказала Эстелла.

— Материнство — это замечательная вещь. Оно меняет жизнь женщины навсегда. Вдруг появляется это маленькое существо, которое нуждается в тебе больше всех на свете. Оно — твоя плоть от плоти. Только представь себе эту связь — насколько она сильна. Он — частица тебя, и даже когда он вырастет и уйдет, то все равно будет привязан к тебе, потому что ты дала ему жизнь и выкормила его.

— Вы так правы, — согласилась Эстелла и стала рассказывать Мариане о своих ощущениях, когда он рос внутри нее.

Обе женщины заговорили на равных, затронув тему об обязанностях матери, о радостях и печалях, являвшихся непременными атрибутами привилегии материнства.

— Мы ощущаем их боль и их удовольствие. И не можем ничего с этим поделать, это наш удел, — сказала Мариана, вспоминая Рамона и разрыв его брака. — Но они — самостоятельные личности и должны сделать свой собственный выбор. Мы можем только советовать и находиться рядом, когда им плохо. Материнство — это самый прекрасный дар жизни, и я очень счастлива быть женщиной, — закончила она и улыбнулась Эстелле.

— Я тоже, — откликнулась Эстелла, улыбаясь ей в ответ.

Когда наконец Мариана встала, собираясь уходить, полуденное солнце уже взобралось высоко в небо. Она взглянула на часы и поняла, что просидела здесь больше полутора часов.

— О Господи, только посмотри на часы! — воскликнула она, отдавая ребенка матери. — Ангелито, должно быть, голоден.

— Он всегда голоден. Думаю, что он станет крупным мальчиком, — сказала она, нежно целуя его.

— Спасибо, что разрешила мне полюбоваться им, — с благодарностью произнесла Мариана. — Он действительно очень славный.

— Для меня это было удовольствие, — ответила Эстелла. — Спасибо, что навестили.

Мариана отошла не более чем на десять шагов от дома, размышляя о восхитительном младенце по имени Ангелито, когда, сунув руку в карман, нащупала в нем серебряное ожерелье, купленное для Эстеллы. Она вздохнула, расстроенная собственной забывчивостью, и повернула обратно. Эстелла уже зашла в дом, и Мариана, остановившись у дверного проема, не знала, следует ли ей постучать или просто войти. Она нежно улыбнулась, услышав радостно возбужденный голос Эстеллы, играющей со своим ребенком.

— Рамонсито, мой маленький ангел Рамонсито, — смеялась она, а ребенок пищал и гукал ей в ответ.

Улыбка стала медленно сползать с лица Марианы. Она затаила дыхание, чувствуя, что кровь отливает от головы к пяткам, заставляя ее застыть на месте, в то время как единственным ее желанием было бежать со всей скоростью, на которую способны ее старые ноги. Когда Эстелла еще раз назвала ребенка по имени, у Марианы не осталось никаких сомнений, что она все точно расслышала и сделала правильный вывод. С большим усилием она развернулась, как можно быстрее и как можно тише, и поспешила к машине, чувствуя стук в висках, сопровождаемый внезапным спонтанным потоком множества неприятных мысленных образов.

Оказавшись в автомобиле, она вцепилась в руль, ощущая, что сердце бьется в груди обезумевшим мотыльком, будто она только что стала свидетелем преступления. Дрожащей рукой она повернула ключ зажигания. Только выбравшись на открытую дорогу, смогла она перевести дыхание. Отцом ребенка Эстеллы оказался не кто иной, как ее собственный сын, Рамон. В этом не было никаких сомнений. В ее мыслях тут же сложилась цельная картинка происшедшего. Камера в голове снова сфокусировалась, и она смогла ясно увидеть события предыдущего лета. Таинственным любовником Эстеллы оказался Рамон. Он соблазнил ее и покинул беременной. Подобное жестокое, безответственное поведение вовсе не было свойственно представителям лишь низших классов, как утверждал Игнасио, на это оказался способен и их собственный сын, их плоть и кровь. Мариане была отвратительна сама мысль об адюльтере. Очевидно, что они живут вместе, ведь Эстелла никак не могла быть единственной владелицей такого роскошного дома. Теперь-то она понимала, почему девушка не решалась показать ей ребенка и выглядела такой смущенной. Понятно, что вещи Рамона разбросаны по всему дому. Мариана вспомнила Элен, внуков, и ее накрыла волна обиды и сожаления. Когда горькие слезы затуманили ее старые глаза, она вынуждена была остановить машину на обочине и дать волю слезам. Она не могла понять Рамона, но любила сына и отчаянно пыталась как-то оправдать его действия. Она винила Элен за то, что та бросила его в объятия Эстеллы, и Эстеллу, за то, что та оказалась слишком красивой и он не смог устоять. Но ее рассудок противился принять все эти жалкие аргументы, подсознательно крича ей, что Рамон виновен. Он стал жертвой собственного эгоизма. Он преднамеренно жертвовал всеми, кого любил, ради эфемерной свободы, которая неизбежно оставит его одиноким и полным раскаяния. А Эстелла окажется всего лишь очередной жертвой, которую он тоже потом покинет.

Глава 20

Польперро, весна 1989 г.

Федерика отчаянно крутила педали велосипеда, взбираясь на холм и ощущая, как от усилий перехватывает дыхание. Она едва видела дорогу из-за слез, затуманивших ее глаза. Теплое майское солнце украсило деревья и кустарники листьями и бутонами, а от небывалых апрельских снегопадов остались только воспоминания. Но Федерику не трогали красоты природы. Она даже не замечала чудесные лесные поляны, усыпанные подснежниками, не чувствовала крепкий аромат земли, пробудившейся после зимней спячки. У нее было ощущение, будто кто-то грубо вырвал сердце из ее груди, избил его, а потом беспечно забросил на место.

Поездка по лугам к Пиквистл Мэнор казалась более долгой, чем обычно. Ее лицо раскраснелось и покрылось потом от прилагаемых усилий, а глаза распухли, как два печеных яблока. Подъехав к особняку, она поприветствовала Троцкого, надменного датского дога, подаренного Ингрид Иниго, чтобы утешить ее после смерти любимого пса Пушкина. Троцкий имел медово-коричневый окрас, напоминавший вельвет, и интеллигентную физиономию, смахивающую на выпускника Кембриджа. Его глаза очерчивали темные круги, создававшие впечатление, что он пользуется маленькими круглыми очками. Свое знаменитое имя Троцкий носил с гордостью и достоинством. Проходя мимо, Федерика с отсутствующим видом потрепала его по загривку. Он почувствовал ее настроение и лениво затрусил за ней следом.

Федерика бросила велосипед прямо на гравий и вошла в дом, громко зовя Эстер. Затаив дыхание, она прислушалась, но ответа не последовало. Единственными звуками в доме были аккорды классической музыки, прорывавшиеся из-под двери кабинета Иниго и расплывавшиеся по дому. В ее намерения вовсе не входило беспокоить Иниго, который, очевидно, был занят работой. Она прошлась по комнатам, надеясь обнаружить кого-нибудь из девочек. К ее величайшей досаде, дом был совершенно пуст, если не считать Сэма, сидевшего за кухонным столом с большим сэндвичем, намазанным арахисовым маслом, и поглощенного чтением субботних газет. Увидев ее, неловко стоящую в дверном проеме, он отложил газету и спросил, что случилось.

— Я ищу Эстер, — тихо ответила она, вытирая лицо руками и надеясь, что он не заметит следов слез. Глубоко вздохнув, она попыталась выдавить из себя улыбку, но обмануть Сэма не удалось.

— Девочки с мамой отправились за покупками, а мальчики устроили пикник с чаем на берегу, — доложил он, приветливо улыбаясь.

— О… — протянула Федерика, не зная, что еще сказать. Она всегда чувствовала себя неловко, оставаясь наедине с Сэмом. Он был слишком красив, чтобы на него смотреть, слишком умен, чтобы с ним беседовать, и слишком взрослым, чтобы проявлять к ней интерес. Поэтому она стала пятиться к двери, бормоча, что поищет Эстер позже.

— Почему бы тебе ни угоститься сэндвичами с арахисовым маслом? — спросил он, держа в руке кружку. — Они удивительно хороши. Мама называет такую еду «комфортной пищей», а ты сейчас выглядишь так, что, я думаю, тебе это не помешает.

— Нет, правда, я не голодна, — запинаясь, пролепетала она, смущенная собственным неумением поддержать разговор.

— Я знаю. Но ты расстроена, — заметил он и снова улыбнулся. — Съешь хотя бы один сэндвич, чтобы почувствовать себя немного лучше. — Он взял пару ломтиков хлеба и начал сооружать для нее угощение. У Федерики не осталось выбора. Она подошла к столу и села на стул, который он для нее выдвинул. — Боюсь, что я не выношу, когда женщины плачут, — сообщил он. Федерика рассмеялась, хотя слезы мешали ей видеть. В возрасте тринадцати лет без одного месяца она едва ли могла считаться женщиной, даже при очень богатой фантазии. Она опустила глаза и откусила маленький кусочек сэндвича. — Я знаю, — продолжил Сэм, — что женские слезы являются их секретным оружием. Я понимаю, что не одинок в этом. Большинство мужчин теряются при виде их или же не знают, как их остановить, и таким образом становятся беззащитными для всякого рода манипуляций. Они готовы на все, чтобы вызвать улыбку на лице леди. Что мне сделать, чтобы вернуть улыбку на твое лицо?

— Тебе ничего не надо делать. Я сейчас уже буду в порядке, — ответила она, уставившись на сэндвич, чтобы только не смотреть на него.

— Знаешь, нет ничего хуже, чем сидеть в помещении со своим плохим настроением в такой чудесный солнечный день, как сегодня. Почему бы тебе не составить мне компанию для прогулки? Я думаю, подснежники смогут немного утешить тебя, а к тому времени, когда мы вернемся, девочки наверняка уже будут дома. Что ты на это скажешь?

— У тебя, наверное, есть более важные дела, — ответила она, не желая быть навязчивой.

— Сейчас ты говоришь, как Иа-Иа. Постарайся быть похожей на Винни-Пуха или на Тигру. Хотя, — он улыбнулся, — ты больше походишь на Пятачка.

— Это что — комплимент?

— Безусловно. Пятачок — отличный парень. Так как насчет променада в соседний лесок?


Федерика редко видела Сэма. Он окончил школу и в течение года путешествовал, прежде чем поступить в Кембридж. Долгие каникулы он обычно проводил в путешествиях, а уик-энды — в Лондоне на вечеринках. Приезжая домой, он задерживался здесь не более чем на пару дней, запершись в библиотеке Нуньо или проводя время в жарких дискуссиях с отцом. В такие периоды Федерика мчалась по дороге на велосипеде с трепетом ожидания в сердце, надеясь, что его бело-зеленый автомобиль окажется припаркованным у дома, указывая, что он приехал. Когда это место пустовало, она не теряла надежды и рассчитывала, что он может появиться во время ее визита и этим приятно всех удивить. Но такое случалось крайне редко.

За предшествующие семь лет влюбленность Федерики в Сэма не исчезла и не уменьшилась. В сущности, она даже стала сильнее в связи с тем обстоятельством, что ей так редко удавалось его видеть. Она понимала, что он слишком взрослый, что он видит в ней лишь близкую подругу своей младшей сестры, но, несмотря на это, продолжала мечтать о нем. Молли и Эстер были полностью в курсе этой ситуации. Впрочем, об этом была осведомлена вся семья, и все они находили такую привязанность очаровательной, даже сам Сэм, самомнение которого вовсе не было равнодушно к румянцу, вспыхивавшему на щеках тринадцатилетней девочки. Но никто и никогда не говорил на эту тему в присутствии Федерики. Она была слишком застенчивой и беззащитной для свойственного их семье особого типа юмора.

Было тепло. Подснежники заполонили землю, как фиолетовая река, мерцающая на ветру, прорывая покрывало прошлогодних листьев и торжественно провозглашая возвращение весны. Сэм стащил с себя свитер, обвязал его вокруг пояса и остался в одной рубашке с расстегнутыми манжетами, беспечно болтавшимися на руках. С ними на прогулку увязался и Троцкий, вальяжно обнюхивавший кусты и задиравший ногу везде, где только было можно.

— Я обожаю это время года: ароматы такие насыщенные, деревья распускаются. Только взгляни на эту зелень, она ведь кажется просто нереальной, правда? — сказал он, потянув цветущую ветку дерева и вдыхая ее запах.

— Это прекрасно, — ответила она, следуя за ним по тропинке, петлявшей среди деревьев.

— Я помню, когда ты появилась у нас, — сказал он.

— Я тоже. Я тогда чуть не утонула в озере.

— Не слишком вдохновляющее начало, — усмехнулся он.

— Но потом было лучше. Все стало лучше, но сейчас все снова плохо.

— Тебе не хватает Чили? — спросил он, замедляя шаг, чтобы она могла догнать его, поскольку тропа расширилась и теперь им можно было идти рядом.

— Мне не хватает отца, — искренне ответила она, подавляя рыдания. — А Чили — это не более чем стершееся из памяти воспоминание. Но, думая о Чили, я думаю о своем отце.

Сэм сочувственно улыбнулся. Он прекрасно знал, что она никогда не говорит об отце. Нуньо считал его бессердечным, а Иниго — безответственным. Только Ингрид была на стороне Рамона и верила, что нельзя говорить о нем, основываясь только на том тривиальном факте, что он недостойный отец, предавший свою семью.


Когда семь лет назад Рамон покинул Польперро, все остались буквально наэлектризованными его внезапным визитом. Федерика гордо говорила о нем при каждой возможности, уверенно ожидая его следующего появления. Она рассчитывала, что, возможно, наступит день, когда он приедет, чтобы остаться навсегда. Она писала ему длинные письма, подписанные с любовью и отправленные с надеждой. Он написал для нее поэмы и роман, посвященный «моей дочери», о девушке Топакуай, жившей в Перу, но никто из Эплби не мог ничего из этого прочитать, кроме Нуньо, имевшего базовое знание испанского, благодаря тому, что он свободно владел итальянским. Потом письма стали приходить все реже, а затем их поток практически иссяк. Не было ни внезапных визитов, ни телефонных звонков. Федерика хранила его письма в шкатулке с бабочкой, которую прятала под кроватью. Почти бессознательно она стала окутывать образ отца покрывалом тайны. Она перестала упоминать о нем и уже никому не показывала свою любимую шкатулку. Она спрятала память о нем в молчаливых лабиринтах своих воспоминаний, где только она одна могла его навещать. Единственной персоной, для которой было сделано исключение, являлась Эстер, честно хранившая все ее секреты. Она даже ухитрилась утаить их от Молли, всячески пытавшейся выведать их у сестры. Но Эстер была непреклонна и очень гордилась верностью данному подруге слову.

Проходили годы, и Федерике становилось все более стыдно. У всех были отцы. Ее сверстники гадали, куда подевался отец Федерики, и шептались об этом за ее спиной. Она постоянно размышляла, не сделала ли нечто дурного, за что он разлюбил ее. Ведь если он по-прежнему любит ее, то должен захотеть увидеть. Если он по-прежнему любит ее, то скучает так же, как она без него. Она вспомнила его слова о сеньоре Бараке, поскольку помнила все, что когда-то он говорил ей: «Иногда лучше идти вперед, чем утонуть в прошлом. Нужно извлечь из прошлого уроки и затем забыть его». Он сделал выбор и ушел от них, значит ли это, что он предпочитает, чтобы о нем забыли?


— Мне очень понравился твой отец, — осторожно сказал Сэм. Он увидел, что ее губы приняли горестное выражение, а глаза снова заблестели от слез. — Извини, я не хотел затрагивать эту тему. Это, должно быть, очень болезненно для тебя, — оправдывался он, прикоснувшись к ее руке.

— Я тоскую без него, и это все, — всхлипнула она.

— Конечно, тебе очень трудно, — согласился Сэм, поправляя очки на носу жестом, к которому прибегал каждый раз, когда ощущал неловкость.

— Иногда все бывает хорошо. А потом вдруг, без всякой причины, я думаю о нем, и меня охватывает грусть.

— Это вполне естественно.

— Я знаю. А то, что у мамы появился серьезный друг сердца, — это тоже естественно? — неожиданно спросила она, и большая слеза, передохнув на ее верхней губе, полетела в объятия подснежников.

Сэм остановился и инстинктивно прижал рыдающую девочку к своей груди.

— Вот оно в чем дело, — произнес он понимающе, крепко сжимая ее в своих объятиях. Она кивнула, но не могла говорить, поскольку ее горло сдавил спазм. — Так всегда случается, Феде. Слушай, давай сядем и обсудим это дело, — предложил он, нежно поглаживая ее по спине, прежде чем разжать руки.

Они устроились на солнце среди цветочного моря. Федерика сидела, скрестив ноги, а Сэм вытянул свои длинные ноги перед собой, опершись спиной о ствол дерева. Она до сих пор не могла поверить, что всего мгновение назад побывала в его объятиях. К ее стыду, слезы мгновенно испарились, и она смотрела на своего кумира с горящими щеками.

— У нее уже был бойфренд, но Артур хочет жениться на ней, — сообщила она огорченно.

— А что за типаж этот Артур?

— Думаю, у него все в порядке. Хотя он не производит впечатления особо интересной личности. Я полагаю, что он, в сущности, глуповат. Внешне он довольно толстый и лысый, но с готовностью отвечает смехом на все мамины шутки и постоянно твердит, как она прекрасна.

— А чем он занимается?

— Он торгует вином. Старый специалист по вину. Ему, должно быть, не меньше пятидесяти. Мама говорит, что он весьма умен и у него очень хорошая работа. Он надежный и заслуживает доверия, и вообще милый. Что это за слово такое — милый? Милый, милый, милый.

— Но ведь он — не твой отец, — напомнил Сэм.

— Нет! — вскрикнула она. — Он не папа и никогда им не станет!

— Полагаю, твои родители до сих пор состоят в браке?

— Так и есть.

— Тогда твоей маме нужно будет получить развод, чтобы выйти замуж за этого зануду Артура, — сообщил Сэм.

— Да, ей придется это сделать.

— Но на это могут потребоваться годы.

— Да.

— А твоя мама уже согласилась выйти за него?

— Нет, пока нет. Я только подслушала их разговор.

— Что она сказала, когда он сделал ей предложение?

— Ну, Артур начал так: «Ты нежный цветок, нуждающийся в защите», — произнесла Федерика низким голосом. Сэм от души рассмеялся ее вхождению в образ. На губах Федерики показалась легкая улыбка. — Потом мама сказала: «Я мечтала бы быть похожей на прекрасный цветок». На что Артур ответил: «При заботливом уходе ты быстро расцветешь. Выходи за меня, Элен». — Федерика скорчила рожицу, смахивая ресницами слезы, которые сейчас казались совершенно неуместными на фоне ее юмористического изложения событий. — Я чуть было не выдала себя. Маму можно сравнивать с чем угодно, но она вовсе не цветок. И что подумает папа?

Сэм хмыкнул. Он никогда раньше не снисходил до разговора с Федерикой, поскольку считал ее глуповатой и тихой, но теперь увидел в ней такие качества, о которых даже не мог предположить. Теперь он начал понимать, почему она так нравится его сестрам.

— Очевидно, что она наслаждается вниманием расположенного к ней мужчины. Ты ведь не совсем представляешь, как развивались отношения твоих родителей. Пока твой отец вечно отсутствовал, твоя мама постоянно ощущала пренебрежение собой. Скучный Артур заставил ее вновь ощутить свою привлекательность. Она просто купается в его заботе, — объяснил Сэм, резонно полагая, что сумел четко изложить имеющую место ситуацию. Затем он снял очки и стал протирать стекла, используя рубашку.

— Но, если она выйдет за него, нам придется уехать из Польперро, — сказала Федерика, чувствуя приступ паники.

— Да, а вот это уже проблема, — согласился он.

Лицо Федерики снова вытянулось в унынии.

— Я не вынесу отъезда. Я полюбила это место, — хрипло выдавила она.

— Насколько мне известно, Молли и Эстер тоже не захотят, чтобы ты уезжала.

— Что же мне делать?

— Ты ничего не сможешь поделать. Но, будь я на твоем месте, — высокомерно заявил он, — я бы поговорил с мамой и прямо спросил о ее намерениях.

— Но я не могу признаться, что подслушивала.

— Почему нет? Я постоянно этим делом развлекаюсь. Тут нет ничего плохого. Если люди не желают, чтобы их услышали, они должны принять соответствующие меры предосторожности, чтобы никто их не подслушал. Так что это их собственная ошибка. Артур не только скучный, но и тупой, — сказал Сэм, не переносивший ограниченных людей в принципе.

— Думаю, что я смогу с ней поговорить.

— Конечно, ты сможешь.

— Но проблема в том, что ее интересуют только разговоры о Хэле. Не уверена, что мне удастся на нее повлиять.

— О Боже, — возмутился Сэм, укоризненно качая головой. — Некоторые матери обожают сыновей в ущерб прочим членам семьи.

— Но только не в вашей семье.

— Разумеется, нет. Наша мама слишком высоко витает в облаках, чтобы отдавать кому-то предпочтение. Ты ведь знаешь, она не совсем от мира сего и каждый раз выглядит несколько удивленной тем фактом, что мы все у нее есть. Я иногда думаю, что если бы ей сообщили, будто нас доставил в этот мир аист, то она бы поверила. Она вообще не помнит о том, как мы родились. Так что мы не перестаем изумлять ее.

— Ваша семья — самая замечательная из всех, которые я встречала. Я бы очень хотела иметь такую семью, — с тоской в голосе произнесла она.

— Свои собственные проблемы всегда кажутся сложнее, чем у других, поскольку ничего не знаешь о прошлом других людей. Поверь мне, у каждой семьи припрятан свой скелет в шкафу. Я уверен, что ты бы очень удивилась, узнав о некоторых из наших проблем, — сообщил он и рассмеялся.

Но Федерика ему не поверила. Она усомнилась даже в том, что они вообще имеют представление о проблемах.

— Полагаю, что желание мамы выйти замуж вполне естественно, — сказала Федерика, срывая подснежник и вертя его между пальцами.

— Каждому человеку нужен кто-то, — философски заметил Сэм.

— Кроме папы. Ему вообще никто не нужен.

— Ты никогда не говоришь об отце. Это потому, что тебе стыдно за него?

Федерика не стала бы отвечать на такой сугубо личный вопрос никому другому, но она доверяла Сэму.

— Да, — ответила она, разрывая цветок на мелкие кусочки. — Я так хотела бы, чтобы у нас была нормальная семья. Такая, как ваша. Когда я была маленькой и мы жили в Чили, папа обычно гулял со мной по берегу, или мы отправлялись в Вину, чтобы полакомиться сэндвичами с палта и погреться на солнышке. Мы ездили в гости к родителям отца в Качагуа. Было так хорошо. Хотя он и нечасто появлялся дома, но каждый его приезд заставлял меня буквально парить в облаках, и еще я всегда знала, что, уехав, он обязательно вернется. В шкафах отца висели его вещи, а на полках в гостиной стояли его книги. Повсюду в доме находились свидетельства его незримого присутствия. А сейчас нет ничего. Видишь ли, в Вине каждый знал Рамона Кампионе. Он широко известен в Чили как знаменитый писатель, поэт, и все считают его очень умным и талантливым. Я так гордилась им. А здесь никто даже не слышал о нем. Если бы не его письма, я сама могла бы подумать, что все это выдумала.

— О Феде, — вздохнул он. — Мне так жаль. Это просто ужасно. Ты никогда не выдавала своих чувств и не говорила о нем, поэтому мы полагали, что с тобой все в порядке. Что же тебе теперь делать? С его стороны было просто чудовищно так предать тебя.

— Неужели на самом деле можно все так легко забыть?

— Он забыл, поскольку, вероятно, его мучает чувство вины, когда он вспоминает о своем проступке. В этом смысле это легкий выбор в виде тотального уклонения от воспоминаний.

— Я всегда возводила его на пьедестал! — воскликнула она.

— Никто не застрахован от падения, Феде. Даже Рамон.

— Но семь лет — это нечто большее, чем просто беспечность, — возразила она.

— Неужели действительно так долго? — спросил Сэм, испытывая по отношению к ней глубокое сочувствие. Сейчас она напомнила ему одного из раненых питомцев его матери.

— Да. Обычно он регулярно писал. Но вот уже шесть месяцев я не получаю от него писем, хотя продолжаю постоянно ему писать. Боюсь, что однажды я тоже его забуду. Но мне не хочется, чтобы я не узнала его, когда в один прекрасный день он появится. — Ее голос снова задрожал, когда горло сжалось от печали. Пытаясь сдержать слезы, она очень широко открыла глаза. — Мне следует злиться на него, но я не могу. Я хочу только одного — чтобы он вернулся домой.

— Ты можешь поговорить об этом со своей мамой? — спросил Сэм, подвигаясь ближе к ней и обнимая ее.

— Смогу. Но мама очень ранима. Она ненавидит папу, поэтому я не могу упоминать его имя в доме. Хэл его вообще не помнит. Артур сейчас для него стал отцом в большей степени, чем папа раньше. Но для меня он никогда не будет отцом, никогда, — всхлипнула она, и слезы наконец прорвали ее оборону и потекли по щекам.

Сэм старался успокоить ее, обнимая за плечи, а также дал ей самый лучший совет, который только мог придумать.

— Поговори с мамой. Нет ничего хуже неопределенности. Ты не знаешь наверняка, собирается ли она сказать «да» занудному Артуру, и ты не можешь знать, если она даст согласие на брак, что это будет означать для тебя лично. Ты обязана это выяснить. Возможно, в ее планы вовсе не входит отъезд из Польперро.

Федерика утвердительно кивнула головой и засопела.

— Я спрошу у нее.

— Хорошо. Обязательно дай мне знать, что она скажет.

— Я это сделаю.

— Ты должна запомнить, что можешь приходить и говорить со мной в любое время, — сказал он. — Эстер — хорошая подруга, но иногда полезней совет взрослого человека. Особенно если тебе не удастся поговорить с мамой. Каждому человеку нужен кто-то, с кем можно откровенно поговорить.

— А с кем ты советуешься?

— С Нуньо или с отцом. В основном с Нуньо.

— А он разве не слегка с приветом?

Сэм улыбнулся.

— Он эксцентричный, но вовсе не сумасшедший. В сущности, он самый умный человек из всех, кого я встречал. Он научил меня значительно большему, чем я получил в школе. Он гораздо мудрее, чем может показаться со стороны.

— Хотела бы я стать мудрой.

— Когда-нибудь так и случится. Но никто не сможет научить тебя мудрости. Тебе могут дать знания и предупредить, чтобы ты не повторяла чужих ошибок, но в общем, чтобы набраться мудрости, нужно накопить жизненный опыт. «Считается, что горе делает нас мудрее», как сказал лорд Альфред Теннисон.

— Тогда я сейчас должна быть очень мудрой, — грустно улыбнулась Федерика.

— И не отдавай свое счастье в руки других.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не надейся, что другие сделают тебя счастливой, иначе всегда будешь несчастной. Люди обязательно разочаруют тебя, — сказал он. — Давай на этой оптимистической ноте отправимся домой. Уверен, что Эстер уже вернулась с ворохом новых вещей, которые она жаждет тебе продемонстрировать, — улыбнулся он, поднимаясь с земли. — Тебе стало легче?

Она кивнула.

— Спасибо тебе, — произнесла она голосом, полным благодарности. Наконец-то Сэм обратил на нее внимание. Несмотря на тяжесть в сердце, она ощутила радость бытия.

Он похлопал ее по спине.

— Пойдем. И ты тоже, Троцкий, — обратился он к псу, который мирно проспал весь их разговор. Тот поднялся на ноги и вальяжно потянулся, прежде чем затрусить по дорожке, которую они протоптали среди россыпи подснежников. Лес был наполнен мелодичными голосами птиц, которые иногда прерывало резкое покашливание фазана. Солнечные лучи окутали деревья сверкающим туманом, и Федерике казалось, что она очутилась в земном раю. Она смотрела на уверенно шагавшего впереди высокого и стройного Сэма и твердо знала, что никогда не покинет Польперро, поскольку Эплби стали ее семьей и она просто не сможет без них жить.

Глава 21

Когда семь лет назад Элен смотрела, как уходит Рамон, она уже знала, что распрощалась с ним навсегда. Она попыталась выразить сожаление и открылась ему, но только для того, чтобы в очередной раз убедиться в его безразличии. Она надеялась, что он изменился, но сердцем понимала, что никогда этот человек не станет другим. Он всегда был слишком эгоцентричным, чтобы думать о ком-либо еще, кроме себя. Поэтому она в очередной раз проглотила унижение и позволила ему уехать, решив наладить свою спокойную жизнь в Польперро без его участия.

Элен искренне полагала, что избавила себя от влияния мужа, но, неведомо для нее самой, слова Рамона проникли в ее подсознание, пустили там корни и стали расти. Она начала отводить в своей жизни определенное время для себя лично и своих собственных нужд. Она стала больше рассчитывать на свою мать в отношении Хэла, а за Федерикой присматривать особо и не было нужно: та была ответственной и самостоятельной. Федерика не только обслуживала себя, но и помогала матери. Поэтому старшая дочь не беспокоила Элен, ее беспокоил Хэл.

Ее сын был зависимым и нуждающимся в матери, и к тому же эгоистичным. У него также необычайно быстро менялось настроение — в какой-то момент улучшалось, а в следующий — резко ухудшалось без всяких видимых причин. Он постоянно барахтался в болоте собственной неудовлетворенности. Полли была рада снова оказаться востребованной и с удовольствием стала совмещать роли бабушки и матери. Джейк еще глубже погрузился в любимое хобби и самозабвенно моделировал миниатюрные суда, стараясь игнорировать прочих домочадцев, суетившихся в попытках удовлетворить требования его дочери и внука.

Итак, Элен перешла к активным действиям. Она стала ходить на свидания и даже переспала с несколькими из мужчин, с которыми встречалась, и почти ухитрилась убедить себя, что ей это понравилось, но ни один из них не занимался с ней любовью так, как это делал Рамон. Хотя она и понимала, что фактически уже не состоит в браке и вправе встречаться с кем угодно, но все равно потом ее мучило ощущение вины. Так продолжалось до тех пор, пока все не изменила ее встреча с Артуром Куки.


Полли заметила, что Артур был выделен среди прочих поклонников, поскольку Элен подстригла волосы, накрасила ногти, обновила гардероб и вообще стала уделять больше внимания своей внешности. В ее походке появилась упругость, плечи развернулись, а голову она стала держать прямо, как в годы юности. В результате она снова выглядела в соответствии со своим возрастом, на тридцать семь лет, а не как пожилая женщина со стареющей кожей, на которую потихоньку начала было походить.

Артур Куки в возрасте сорока девяти лет был отцом троих взрослых детей. Он гордился своей способностью сохранять хорошие отношения с бывшей женой, снова вышедшей замуж, и с детьми, не обижавшимися на него за распад их семьи. Когда Элен впервые встретила его на унылой до слез вечеринке с выпивкой, устроенной одним из ее поклонников, она подумала, что он выглядит в точности как яйцо. Улыбающееся яйцо. Он был не высок, не слишком обременен шевелюрой, не особо хорошо одет и не имел никаких привлекательных для нее физических качеств. Но слишком скоропалительно оценив то, чего у него не было, Элен не заметила того, чем он обладал. Она обнаружила это значительно позже.

Артур был милым, остроумным, энергичным и щедрым. Поняв, что разговаривает с ним по простой причине отсутствия более приличного собеседника, она обратила внимание на острый взгляд его карих глаз, замечавших все вокруг, улыбку, постоянно присутствующую на веселом лице, и заразительный раскатистый смех. Рука, прикоснувшаяся к ее локтю, была мягкой и нежной; когда он говорил, его голос был полон понимания, а когда слушал, то делал это так внимательно, будто она была самой замечательной женщиной из всех, которых он когда-либо встречал. К концу вечера она уже ни с кем больше не говорила и полностью игнорировала мужчину, с которым приехала. Артур пригласил ее выпить где-нибудь в другом месте, и она покинула кавалера, с которым пришла, без всяких объяснений, зная, что тот не представляет больше для нее никакого интереса.

Они отправились в тихий бар с видом на залив и сидели там при свете свечей, слушая сентиментальную музыку, сопровождаемую наркотическим шумом прибоя, и разговаривали в течение нескольких часов. К тому времени, когда Артур привез ее домой, он знал уже почти все о Рамоне, Федерике и Хэле. Она предоставила ему возможность «раздеть» ее душу с помощью нескольких бокалов вина, пока не осталась перед ним совсем обнаженной, одинокой и несчастной. Затем он снова помог ей «одеться» с помощью комплиментов и слов ободрения и сочувствия. Проснувшись на следующее утро, она посмотрела в зеркало и увидела удивленно глядевшую на нее изможденную старую женщину. Ошеломленная этим зрелищем, она поручила матери присмотреть за детьми и на полдня исчезла в городе, чтобы избавиться от статуса брошенной жены Рамона и появиться в качестве совершенно другой личности. Когда помолодевшая Элен вернулась домой, мать сказала ей, что звонил мужчина по имени Артур. Услышав эту весть, она улыбнулась так, как, насколько помнила Полли, не улыбалась уже очень давно.

Артур вселил в нее веру в себя. Похоже было, что он сумел понять как ее саму, так и ее нужды. Он держал ее за руку, когда та начинала предательски дрожать, и учил глубокому дыханию, когда она ощущала нервозность. Он постоянно звонил ей, порой безо всякой причины, чтобы только услышать ее голос и убедиться, что с ней все в порядке. Он дал ей ощущение защищенности и заставил ее легкомысленно смеяться до колик в животе, как в те ее первые благословенные годы, прожитые с Рамоном. Он помог ей осознать, что ничто в этом мире не достойно сожаления, и она вдруг поняла, почему Ингрид всегда счастлива — просто потому, что всегда витает в призрачном мире, где нет забот, постоянно досаждающих более приземленным людям. Она никогда не смогла бы стать такой, как Ингрид, но теперь, по крайней мере, способна была увидеть ее мир и двигаться в нужном для себя направлении. По мере того как Артур постепенно приучал ее к тому, что он всегда рядом и очень привязан к ней, она с ужасом ожидала перспективы перехода их отношений в физическую плоскость. Секс с Рамоном был чем-то неземным, и никто не мог с ним здесь сравниться, а тем более Артур. Он уж никак не являл собой воплощение мужественности, не занимался спортом и выглядел неуклюжим. Ему нравилась хорошая еда, хорошее вино и хорошая компания, но она совершенно не могла представить его в постели и боялась, что сексуальный опыт разрушит их взаимоотношения. Поэтому, когда он попытался поцеловать ее, она дала отпор его поползновениям. Но зоркие карие глаза Артура замечали любую мелочь. Он не принадлежал к тому типу людей, которых отказ смущает и заставляет погружаться в горестные размышления. Если уж он собирался что-то сказать, то просто это озвучивал.

— Элен, — начал он в один из зимних вечеров, когда они с удовольствием потягивали вино из бокалов, сидя у камина в его гостиной.

— Да, Артур, — нервозно ответила она, опасаясь, что он предложит ей остаться на ночь.

— Твоя рука снова дрожит. Дай мне свой бокал, — сказал он. Она выполнила его просьбу и выжидательно улыбнулась. — Закрой глаза, — попросил он, взяв ее руку в свою. — Сделай глубокий вдох, насыщая воздухом самые глубокие места легких. Так, хорошо. Теперь гони все прочь. Все свои страхи и не определенности. Молодец. А сейчас повтори все снова. — Он попросил ее трижды повторить упражнение. — Теперь ты должна чувствовать себя лучше, — сказал он, но у нее ничего не изменилось. — А сейчас я хочу, чтобы ты закрыла глаза и позволила мне поцеловать себя.

— Нет, Артур… — запротестовала она.

— Ты этого хочешь, но боишься. Ты спала с мужчинами после расставания с мужем, но ни один из них не удовлетворил тебя. Ты страшишься того, что я тоже разочарую тебя. Могу уверить, что этого не будет. — Элен нерешительно закрыла глаза в надежде, что вино сгладит ее ощущения. Она почувствовала, как его губы слегка прошлись вдоль ее губ, но это могло с таким же успехом быть дуновение теплого воздуха от пылавшего в камине огня. Мгновением позже все повторилось, сопровождаясь знакомым покалыванием в животе, оживляющим воспоминания о прикосновениях Рамона. Она хотела открыть глаза, но оставила их крепко зажмуренными, опасаясь, что лицезрение его серьезной физиономии окажет на ее издерганную нервную систему неблагоприятное воздействие. Потом она почувствовала, как его губы окунулись в ее озабоченный неопределенностью ожиданий рот. К удивлению Элен, ощущение было явно приятным. Затем его ладонь опустилась на ее спину. Уверенная рука притянула ее к нему, его губы открылись и нежно поцеловали ее. Несмотря на страхи, ее чувства взбунтовались против логики очевидности, и она стала ощущать только вопли своих нервов, призывавших его лелеять и любить ее.

Артур взял ее за руку и повел наверх. Там он приступил к занятиям любовью с каждым дюймом ее тела с энтузиазмом и внимательностью мужчины, единственной целью которого является подарить наслаждение, поскольку только в этом он может обрести собственное удовлетворение. Элен предоставила ему себя в качестве объекта поклонения, не ощущая никакой вины или сожаления. После того как один раз она получила свидетельство его мужской удали, он стал давать ей второй урок любви, но уже в несколько юмористическом аспекте, до тех пор, пока оба они не покатились по кровати в приступе неконтролируемого смеха.

Его нельзя было сравнивать с Рамоном, он был совсем другим. Сексуальная квалификация Артура была его козырной картой и явилась для Элен полной неожиданностью. Обнаружив ее, она никак не могла вдоволь насладиться своим открытием. С Артуром она вновь обрела в себе женщину и почувствовала, что живет полнокровной жизнью. Она покинула стадию подготовки к жизни, о которой упоминал когда-то Рамон, и горькая память о сказанных им когда-то словах уже не тревожила ее. Артур заполнил собой все ее настоящее, и уже просто не оставалось времени, чтобы обращаться к прошлому.

Так продолжалось до тех пор, пока Артур не сделал ей предложение, и вот тогда Рамон снова появился в ее мыслях.

Она ответила Артуру, что должна все хорошо обдумать. Проблема состояла в том, что следовало учитывать и чувства ее детей. Ей было известно, что Федерика не любит Артура, несмотря на ее настойчивые попытки их подружить. Дочь отвечала на его вопросы односложно и со скучающим лицом. Но хуже всего был ее печальный угнетенный взгляд, который Элен не могла просто проигнорировать. Хэлу Артур нравился, но он хотел бы, чтобы внимание матери принадлежало только ему одному. Пока она уделяла ему достаточно времени, он благосклонно воспринимал Артура. Если она стремится к счастью, то не сможет достичь его без Артура. С другой стороны, она все еще являлась женой Рамона, и нечто внутри нее, не поддающееся объяснению, никак не решалось отправить его в окончательную отставку.

Когда Федерика проскользнула в спальню матери, та ждала к обеду Артура. Федерика прилегла на кровати и наблюдала, как мать перед зеркалом сушит волосы. Она вспомнила былые дни в Чили, когда Элен совершенно не интересовалась своей прической. Теперь же она просиживала у зеркала часами, нанося на волосы гель, расчесывая их щетками и гребнями. Она снова казалась веселой и счастливой. Федерика понимала, что тоже должна быть счастливой, но не могла. Артур не сделал мать менее эгоистичной. Фактически он во всем ей потворствовал, позволив превратиться в центр его мира. Сама же Элен редко интересовалась тем, что заботит его самого. Федерика замечала это более наглядно, когда мать беседовала с ним по телефону. «Я, я, я…», мрачно отмечала Федерика в своих мыслях.

— Как я выгляжу? — спросила Элен, постукивая по щекам кончиками пальцев.

— Превосходно, мама, — ответила Федерика, не кривя душой.

— Постарайся быть поласковее с Артуром, Феде. Он делает все, чтобы стать твоим другом.

— Он может быть моим другом, — сказала Федерика, сердце которой учащенно забилось в ожидании озвучивания следующей фразы, — но не моим отцом. — Она заморгала, дивясь собственной смелости.

Элен медленно повернулась и уставилась на дочь. Улыбка сползла с ее лица, оставив на месте рта прямую линию.

— Так, значит, ты подслушивала нас днем? — задала она риторический вопрос.

Федерика кивнула. Она вспомнила наставления Сэма и не чувствовала себя виновной.

— Ты не имела права слушать наш разговор, — раздраженно заявила Элен, хватаясь за пачку сигарет.

— Я ничего не могла поделать. Я не собиралась подслушивать, но вы оба говорили слишком громко, — пояснила Федерика.

Элен нервно зажала сигарету накрашенными губами и зажгла ее. Федерика вздрогнула, когда она выдохнула дым в комнату. Этот запах вызывал у нее приступ тошноты.

— Тогда мне не нужно пояснять тебе то, что он сказал, — с сарказмом заметила Элен.

— Он попросил твоей руки, — сказала Федерика, но ее голос прозвучал очень хрипло.

Элен смягчилась.

— Послушай, дорогая. Он никогда не станет твоим отцом. Он и не хочет этого — у него трое своих детей. Артур всего лишь хочет стать твоим другом.

— Он желает стать твоим мужем, но ты все еще замужем за папой.

— Только номинально. Развод можно оформить без особых проблем, — беспечно заметила Элен, и глаза Федерики снова затуманило несчастье. Пока родители состояли в браке, в ее душе оставалась какая-то призрачная надежда. — Твой отец и я не были вместе очень, очень долго. Ты ведь не можешь рассчитывать на восстановление наших отношений?

Нижняя губа Федерики задрожала. Она покачала головой, хотя в глубине своего сердца не желала ничего больше, чем этого.

— Ты собираешься ответить «да»?

— Я думаю об этом, — Элен снова повернулась к зеркалу.

— А что думает Хэл?

— Он желает мне счастья, — ответила Элен почти обвинительным тоном, будто желая добавить «в отличие от тебя».

— Я тоже хочу, чтобы ты была счастливой, — сказала Федерика, чувствуя, что не права.

— Тогда позволь мне поступить так, как будет лучше для меня. Ради вас с Хэлом я пожертвовала всем. Тебе уже почти тринадцать. Скоро ты станешь взрослой. Разве я не заслужила немного счастья?

Федерика кивнула утвердительно.

— Нам нужно будет уехать из Польперро, если ты выйдешь за него? — спросила она.

— Нам придется это сделать, — сказала Элен, вынимая изо рта сигарету. — Артур работает в городе.

— Тогда я не хочу, чтобы ты стала его женой, — выкрикнула она, внезапно охваченная эмоциями и не в силах их контролировать.

— Знаешь что, Феде… — раздраженно начала Элен.

— Нет. Я никуда не поеду. Я не хочу! — резко перебила Федерика, что было для нее совершенно нехарактерно.

— Нам нет необходимости уезжать далеко. Ты по-прежнему сможешь видеться с Эплби столько, сколько пожелаешь.

— Я желаю остаться здесь, с дедом и бабушкой, — всхлипнула дочь.

— Мы поговорим об этом позже, когда ты успокоишься, — процедила Элен, сжимая губы, чтобы сохранить терпение.

— Я не хочу ехать. Я не поеду, — повторила она.

Элен была обескуражена бунтом дочери. Обычно та была такой тихой и послушной.

— Ладно, успокойся, дорогая, — осторожно произнесла она, присаживаясь рядом и обнимая ее за плечи. — Я еще не согласилась на брак с Артуром и пока остаюсь женой твоего отца, поэтому давай не будем делать слишком поспешных выводов и не принимать скоропалительных решений. Высуши свои слезы и спускайся вниз. Артур будет здесь через минуту, и я не хочу, чтобы он застал тебя в таком состоянии. Он будет обижен, а ведь он такой милый человек.


Полли и Джейку Артур очень понравился, поскольку он извлек их дочь из мрака прозябания и заставил ее снова улыбаться. Они заметили заплаканное лицо Федерики за обедом и обратили внимание на ее односложные ответы, когда претендент на руку и сердце ее матери пытался с ней заговорить. Они понимали ее, но надеялись, что со временем внучка подружится с Артуром, поскольку счастье Элен было их общей заботой. А Федерика чувствовала себя так, как будто оказалась проглоченной большим серым облаком, в котором никто не может увидеть ее или услышать ее крики о помощи.

В ту же ночь она написала срочное письмо отцу, сообщив ему, что мать собирается выйти замуж за ужасного мерзкого типа по имени Артур, который намерен забрать их из Польперро в какой-то гадкий город. Она добавила, что если ее увезут ото всех, кого она любит, и от того, к чему привыкла, то она покончит с собой. Заклеивая письмо, она была уверена, что он примчится так быстро, как только сможет, и спасет ее от угрозы гибели. Потом она легла в постель в комнате, освещаемой весенней луной, и открыла шкатулку с бабочкой. Федерика слушала перезвон колокольчиков и следила за трепетанием крыльев бабочки в призрачном свете, придававшем ей необычную, неземную красоту. Она думала об отце и гадала, чем он сейчас занят и вспоминает ли о ней. Поддавшись чарам волшебной шкатулки, она закрыла глаза и снова встретилась с ним на знакомых берегах Чили, где солнце было таким теплым, а песок — белым, как мука Лидии. Она сконцентрировалась на его рассказах так, будто от этого зависела ее жизнь, и медленно уплыла в тайные залы своей памяти, где никто, кроме отца, не мог добраться до нее.


На следующий день Элен оставила Федерику в доме одну, а сама отправилась в церковь с матерью и одиннадцатилетним Хэлом.

— Ей нужно побыть одной, — пояснила Элен своей матери, когда они вышли на улицу.

— Ее проблема состоит в том, что она не может принять Артура, не правда ли? — спросила Полли, поглаживая Хэла по голове. — В отличие от этой юной обезьянки.

Хэл посмотрел на нее и ухмыльнулся. Если бы у него появился хвост, то в этот момент он непременно бы им повилял.

— Полагаю, это вполне понятно, но мы с Рамоном не виделись долгие годы. Подумать только, что она до сих пор не может его забыть.

— Ну, все дети разные. Кроме того, она всегда была очень привязана к отцу.

— Ей нужно избавиться от прошлого и двигаться вперед. Мы с Хэлом это сделали. Я люблю Артура и не собираюсь расставаться с ним. Ни за что, — мелодраматическим голосом вещала Элен.

— Мне нравится Артур, — заявил Хэл, прекрасно зная, что его слова осчастливят мать.

— Я это знаю, и ты тоже нравишься Артуру, — сообщила Элен.

— А разве Артуру не нравится Феде? — спросил он.

— Конечно, нравится, и он очень старается, чтобы понравиться ей. Но Феде чересчур упряма. Бедный Артур.

— Бедный Артур, — согласился Хэл. — Надеюсь, мы в нем не разочаруемся. Он сделает тебя счастливой, мама. Это все, о чем я беспокоюсь.

Элен была тронута.

— Ты такой добрый, Хэл. Что бы я без тебя делала? — патетически воскликнула расчувствовавшаяся мать.

— Думаю, что не многое, — рассмеялся Хэл, откидывая со лба густые черные волосы. — Если ты позволишь мне высказать свое мнение, то папа, бросив тебя, оказался полным идиотом, а Артур — человеком очень удачливым.


В течение всей службы Элен размышляла об Артуре и о его предложении. Она пока не рассказала об этом матери, поскольку хотела спокойно все обдумать самостоятельно, прежде чем будет готова выслушать мнение других. С Артуром ей было спокойно: она ощущала его заботу и чувствовала защищенность. Он взял на себя все ее проблемы и страхи. Рамон думал только о себе, а ее нужды для него всегда были второстепенными. Для Артура она во всем была на первом месте. Его жизнь теперь вращалась вокруг ее счастья, и он делал все необходимое, чтобы она была довольна. Когда преподобный Бойбл заговорил о достоинстве доброжелательности и заботе в первую очередь не о себе, а о других, Элен подумала об Артуре и удовлетворенно улыбнулась, будто заслужив хвалу за его положительные качества. Она старалась не думать о Рамоне. В этом не было смысла: он ушел и не собирался возвращаться. Она сделала свой выбор, а он сделал свой и не пожелал вернуть ее назад. Она вспомнила спокойное лицо Артура и стала убеждать себя, что вовсе и не хотела бы снова быть с Рамоном. Но, тем не менее, какое-то необъяснимое сомнение все еще не покидало ее, и к концу службы ее мысли не стали яснее, чем раньше. Элен не знала, что делать. Развод по-прежнему страшил ее как окончательный приговор.


Федерика встретилась с Эстер в их пещере, затерянной среди скал, где строили свои гнезда чайки, а прилив, проникавший сюда каждую ночь, уносил с собой все их тайны. Они устроились в прохладной тени скалы, и Федерика рассказала ей все об Артуре.

— Если мне придется уехать из Польперро, то я умру, — решительно заявила Федерика.

— Как ты можешь покинуть Польперро? Значит, ты будешь ходить в другую школу? — озабоченно спросила Эстер.

— Все будет по-другому, — удрученно вздохнула Федерика. — Все изменится. Я просто не представляю, что мне делать.

— Ты должна отказаться уезжать. Никто не может тебя заставить. Как она сможет? — наивно предложила Эстер. — Просто стой на своем и отказывайся.

— Я не смогу жить в городе.

— А я ненавижу жить в городе.

— Я не хочу жить с Артуром, он занудный, толстый, потливый и скучный. Я не могу смотреть на то, как мама с ним встречается. А папа такой красивый…

— Твой папа — самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Моя мама его просто обожает, ты ведь знаешь, — хихикнула Эстер.

— Неужели?

— Конечно. И мы с Молли тоже.

— У всех вас исключительно хороший вкус, — с гордостью сказала Федерика. — Знаешь, а ведь я послала ему письмо.

— Да ты что?

— Да. Я сообщила ему про Артура и что мама намерена выйти за него. А еще я написала, что, если они поженятся и заберут меня из Польперро, я убью себя.

Эстер шумно вздохнула:

— О Боже! Я уверена, что он приедет.

— Я тоже так думаю. Он вытащит нас из этого болота, вот увидишь. Он никогда не допустит, чтобы это случилось.


Федерика вернулась домой во время ланча и обнаружила автомобиль Артура, припаркованный на площадке у дома. Она закатила глаза и решительно сжала губы, прежде чем войти в холл и встретиться с ним. Он сидел на диване в гостиной, беседуя с Хэлом и Джейком, пока Полли с Элен в кухне проводили последние приготовления к ланчу.

— А, Федерика, — сказал Артур, когда она появилась в комнате. — Очень кстати. У меня кое-что для тебя есть. — Он дружески хохотнул, вставая. Федерика заметила его вспотевший лоб, и ее лицо начала искажать неприветливая гримаса. Она увидела, как он исчез в маленькой комнате, которую Джейк использовал как кладовую для напитков. Она посмотрела на деда и недоуменно подняла бровь, но тот только усмехнулся ей в ответ. Артур быстро вернулся, держа в руках большую картонную коробку, которая, судя по тому, как он пыхтел, казалась довольно тяжелой, хотя он и пытался улыбаться, поставив ее на пол перед Федерикой.

— Что это еще такое? — спросила она, уставившись на странный подарок.

— Открой ее, — предложил Артур.

— Давай, Феде, — подбодрил ее Хэл. — Я знаю, что там находится, — добавил он, — и я уверен, что тебе это понравится.

Федерика открыла коробку. К своему облегчению и изумлению, она обнаружила там два сверкающих глаза, печально смотревших на нее.

— Собака! — воскликнула она. — Настоящая собака! — Она запустила руки внутрь, вытащила толстого маленького щенка и покрыла его белую шерстку восторженными поцелуями.

— Прочитай, что написано на ошейнике, — посоветовал Хэл, присаживаясь рядом с ней на диван и тоже заигрывая со щенком.

— Раста, — взяв в руки серебряный диск, прочитала Федерика. Внезапно она абсолютно четко вспомнила пса сеньоры Бараки и обещание матери, данное в Качагуа. — Спасибо, — застенчиво произнесла она, ощущая некоторую вину за то, что была так недружелюбна к Артуру. — Он действительно мой?

— Действительно твой, — подтвердил Артур, облегченно вздыхая. Поймав взгляд Джейка, он слегка кивнул. Все они оказались правы, и фокус со щенком блестяще удался. Раста вилял своим маленьким хвостиком с таким воодушевлением, что, казалось, сейчас взлетит, как вертолет. Но Федерика крепко держала его в руках, позволяя ему лизать свое лицо и обнюхивать кожу. Она подумала о Троцком и о том, как будет их друг другу представлять. Они наверняка станут близкими друзьями. Ингрид тоже полюбит его, так же, как и Сэм. Она решила взять его в Пиквистл Мэнор сразу же после ланча, чтобы показать всем.

Элен и Полли услышали радостные крики и помчались в комнату, где обнаружили Хэла и Федерику, лежащих на полу в компании собаки.

— Ах, он такой миленький, — сказала Полли, подмигивая Артуру. — Ты теперь счастливая девочка, Феде.

— Он наполовину лабрадор, а наполовину кто-то еще, но мы с Артуром точно не выяснили этого, — сообщила Элен. Федерика увидела, что мать села на диван рядом с Артуром, и заметила, как тот взял ее руку в свою и сжал. Очевидно, он был уверен, что купил ее своим подарком вместе с тапочками, но он ошибался. Она улыбнулась про себя. Скоро приедет папа, и все изменится.

Глава 22

— Смотри в камеру, дорогая. Так, замечательно. Выглядишь шикарно. Хорошо, теперь немного открой грудь. Нет, это много, слишком много. Теперь лучше, а сейчас глаза — в камеру. Лето, дорогуша, лето. Отлично. — Джулиан с пулеметной скоростью сделал серию снимков молодой женщины, развалившейся на диване с грацией лощеной лесной кошки. Ее зеленые миндалевидные глаза украшали длинные черные ресницы. Она была красива, уверена в себе и соблазнительна. И все эти достоинства только подчеркивались ее юным возрастом — ей было всего лишь восемнадцать.

Джулиан встретил Лючию Сарафину в лондонском клубе и узнал, что она мечтает стать знаменитой певицей.

— У меня привлекательные внешность и тело, проблема состоит только в разработке голоса, — спокойно говорила она с сильным итальянским акцентом.

Джулиан, будучи художником в душе и ценивший эстетику красивых женщин, пригласил ее к себе в коттедж, который делил с Тоби, чтобы сделать серию фотографий для ее портфолио. Она мгновенно согласилась, используя шанс извлечь пользу из очередного мужчины, ослепленного ее прелестями. Она смотрела на него пристально, как пантера на свою потенциальную жертву. На нем были надеты только выцветшие джинсы и сандалии, а тело было крепким и поджарым. Она была уверена, что он втайне горел желанием возвратиться в мир гетеросексуалов.

День выдался влажным. На горизонте пенились пурпурные тучи, обещая послеобеденный дождь с грозой. Но, пока свет еще держался в неуловимом переходном состоянии между солнечной погодой и ненастьем, Джулиан спешил закончить съемку до того, как солнце исчезнет в мрачных красках надвигающейся бури.

На Лючии было надето короткое белое платье с глубоким вырезом, позволяющее видеть ее покрытые бронзовым загаром бедра. В каждой позе она старалась показать себя с самой выгодной стороны и при этом смотрела в камеру с самоуверенностью профессиональной модели.

— Сейчас можешь расслабиться. Я сменю пленку, а потом, возможно, мы попробуем снять тебя под цветущим деревом или где-нибудь еще, — сообщил он, поворачиваясь, чтобы достать из сумки новую пленку. — Хочешь выпить? — спросил он, разрывая фольгу, в которую была завернута пленка.

— Не думаю, что пойду в таком виде куда бы то ни было, — заявила она и засмеялась.

— Почему нет? — спросил он, поворачиваясь к ней.

Она улыбнулась ему и, вопросительно подняв брови, с коварной улыбкой сбросила платье на траву.

— Если твой бойфренд вернется домой, он меня испугается? — спросила она, проводя рукой по своему обнаженному телу. Джулиан был удивлен, но не шокирован. Он занимался своим бизнесом достаточно давно, чтобы привыкнуть к любым сюрпризам. В сущности, он уже устал с ними бороться. Прелестницы едва могли поверить, что он их не хочет, хотя и знали о его откровенной гомосексуальности. Все они были уверены, что смогут соблазнить его, и сильно обижались, когда обнаруживали, что это вовсе не так. Джулиан вставил пленку и перекрутил ее с таким видом, будто совсем не замечает девушку.

— А теперь, милочка, — сказал он весело, — давай сменим твою диспозицию. Этот диван уже намозолил глаза. — Он обвел взглядом сад. — Вот — стул под цветущим деревом. Ты смотришься как лесная нимфа, очень впечатляюще, — заверил он, скрываясь в доме. Лючия тяжко вздохнула, но не сдалась. Она была твердо уверена в своих чарах.

Джулиан установил стул под деревом с бело-розовыми цветами и стал регулировать треножник и камеру. Обнаженная Лючия подошла к стулу, перевернула его спинкой к камере, села сверху, положив голову на сложенные руки, и, не мигая, уставилась на Джулиана.

— Ну нет, дорогуша. Я действительно не думаю, что это хорошая идея. Ты ведь, кажется, певица, а не порнозвезда, — произнес он, регулируя фокусное расстояние.

— Это только для тебя, — сказала она и нежно улыбнулась, ожидая ответной благодарности.

Но ничего подобного не случилось.

— Боюсь, что это пойдет в мой архив и там затеряется. Когда, ты говоришь, звонил твой дружок? Давай сделаем снимок для него, — предложил Джулиан, возвращаясь к фотоаппарату.

— Его зовут Торквилл.

— Значит, это будет для Торквилла, — сказал он, заряжая пленку в поляроид.

— Он будет весьма удивлен, — сообщила она, выпрямившись и самодовольно ухмыляясь. — Мы вручим ему поляроидный снимок в качестве подарка, когда он за мной заедет.

— Согласен, если это именно то, что тебе нужно, — ответил он, вглядываясь в полученную фотографию. — Очень хорошо, Лючия. Люди из «Плейбоя» за подобный снимок убили бы кого угодно. Может, тебе стоит подумать о карьере фотомодели — тут особые усилия не нужны, и у тебя хорошо получается.

— Нет, не могу так позировать для кого попало, — хрипло отказалась она, глядя на него глазами самки оленя.

— Значит, тебе удалось меня обмануть, — ответил он, снова щелкая затвором. — А сейчас будь страстной, я не хочу, чтобы ты улыбалась. Больше огня, соблазнительности, может, даже жертвенности. Вот так лучше. Так, немного вверх, да, выше, и в сторону, меньше, так, глаза на камеру, сверкай ими на меня. Хорошо. — И так он отщелкал целую пленку.

— А теперь давай одевайся, и мы сделаем несколько менее интимных снимков, — предложил он, меняя пленку.

— Я уже устала позировать и к тому же мне больше нравится быть нагой. А как тебе?

— Иногда да, но не тогда, когда я работаю.

— Сейчас я не работаю, я играю.

— Ладно, тогда сделаем перерыв на чай. — Он начал складывать свое оборудование. Взглянув на небо, он обнаружил, что буря уже совсем близко. — Мы неплохо использовали лучшую часть дня, — констатировал он, складывая треногу.

— О нет, лучшая часть дня еще впереди, — возразила она, поднимаясь со стула и направляясь к нему.

Джулиан устало вздохнул.

— В самом деле, Лючия, это вовсе не то, что ты думаешь.

— Нет, именно то, — решительно произнесла она, останавливаясь возле него и проводя своим длинным ногтем вниз между его грудными мышцами. — А ты следишь за собой, разве нет?

Джулиан схватил ее руку и отвел от своего тела.

— Лючия, я гей. Мне нравятся мальчики, а ты типичная девочка. Это очень просто, — серьезно произнес он.

— Да ладно тебе, давай. Не говори мне, что ты иногда об этом не думаешь, — сказала она и надула губы.

Джулиан начал испытывать к ней неприязнь.

— Никогда, — отрезал он.

Она положила руку на его брюки спереди.

— Я чувствую, что ты меня хочешь.

— Значит, ты не настолько опытна, как я думал, потому что сейчас я далек от возбуждения.

По крайней мере, у нее хватило благопристойности, чтобы покраснеть.

— Ты просто боишься, что может появиться Торквилл. Уверяю, что этого не будет — еще слишком рано. Я сказала ему, что проведу здесь весь день.

— Давай пойдем и выпьем чаю, — снова предложил он, проходя мимо нее.

Внезапно облака оказались прямо над ними, над землей раздался оглушительный раскат грома, и на них обрушился дождевой поток. Хихикая, Лючия бросилась прятаться в дом, а следом за ней побежал Джулиан. В полумраке дома она вцепилась в него, целуя и расстегивая джинсы.

— Прошу прощения. Надеюсь, я никому не помешал, — тихо произнес Тоби, застывший в дверном проеме. Он видел, как они спасались от дождя, и, хотя его одолевали неприятные ощущения, он знал, что Джулиану постоянно приходится обороняться от слишком назойливых девиц, поскольку это была часть его работы.

Лючия отпрянула и вытерла тыльной стороной ладони мокрое лицо.

— Ты, должно быть, Тоби, — догадалась она. — Как насчет небольшой смены ощущений? Мы можем поразвлечься втроем.

— Извини, но я в такие игры не играю, — сухо ответил Тоби, — лучше я поставлю греться чайник, чтобы избавить вас от простуды.

— Мне нечего надеть. Мое платье, должно быть, совсем промокло, — пожаловалась она, опираясь на стену и ухмыляясь Джулиану. — Фотограф, спасенный дождем. — Она захихикала.

— Я одолжу тебе рубашку, — произнес тот со вздохом. — Тоби, я бы выпил кофе, и, пожалуйста, покрепче. Пойдем, Лючия.

Пока Джулиан находился с Лючией наверху, Тоби караулил у чайника и пытался подавить приступ ревности, который охватил его, вытесняя хорошее настроение, с которым он приехал. Он уставился на свое отражение на серебряной поверхности чайника, но, как бы ненавистна ему сейчас не была собственная гримаса, он ничего не мог сделать, чтобы убрать ее с лица.

Неожиданно отворилась дверь и вбежала Федерика, едва переводя дыхание от езды на велосипеде и держа в руках пушистого белого щенка.

— Мой Бог! — воскликнул он. — Чей он?

— Он мой, дядя Тоби, — она осторожно опустила свое живое сокровище на плитки кухонного пола.

— Он очаровательный.

— Да.

— Как его зовут?

— Раста, — сказала она. — Потому что я знала пса Расту в Чили. Смотри, его имя даже написано на ошейнике.

Тоби присел и погладил мягкую шерстку.

— Приятная маленькая штучка, — задумчиво сказал он. — Полагаю, ты позволишь ему спать в постели вместе с тобой.

— Если мама разрешит.

— Сложный вопрос, — заметил он, зная характер Элен.

— Вовсе нет. Она хочет, чтобы я подружилась с ее нудным бойфрендом, и он подарил мне собаку. Так что, подозреваю, она разрешит мне все, что я захочу.

— А, — кивнул Тоби, поднимаясь. — Артур.

— Он тебе нравится?

— Да, конечно, — дипломатично ответил Тоби.

— Как ты думаешь, они поженятся? — спросила она.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

— Нет. Но все-таки?

— Ну, я не думаю, что Элен готова снова выйти замуж, — ответил он, вынимая из шкафа чашки и наливая в них кипяток.

— А я думаю, что это случится. Они постоянно вместе, держатся за руки и целуются. Я считаю, что он уродец, а папа такой красивый.

— Внешняя красота — это еще не все, Феде. Артур — добрый, мягкий человек, и он заботится о твоей матери. Думаю, это важнее, чем красота.

— Он мне не нравится, — упорствовала Федерика, садясь на пол и кладя щенка на колени.

— Это вполне естественно. Если бы у него не было романа с твоей мамой, ты, вероятно, относилась бы к нему гораздо лучше.

— Я не хочу уезжать из Польперро, — серьезно заявила она.

— Но зачем же тебе уезжать отсюда?

— Потому что, если мама выйдет за него, мне придется уехать и жить с ними в городе.

— Ого. Это уже второе «если».

— Но я не хочу уезжать, — твердила свое Федерика.

— Можешь жить у нас. Я лично никогда не собираюсь уезжать из Польперро, — легкомысленно заявил он, не заметив семян, посеянных в голове племянницы. А в мозгу Федерики тем временем лихорадочно заработали шестеренки.

— Ты говоришь серьезно? — в изумлении спросила она.

— Что именно? — уточнил он, доставая пакетики с чаем из чашек.

— Что я могу жить у тебя, если мама выйдет за Артура?

— Ну конечно. Да, дорогая, ты можешь жить со мной и Джулианом. Совершенно точно.


Когда Лючия вернулась в кухню, одетая только в большую рубашку Джулиана, она не обратила никакого внимания на белолицую девочку с блестящей кожей и длинными светлыми волосами, сидевшую на полу и игравшую со щенком. Джулиан представил их друг другу, но Лючия не интересовалась детьми и не любила собак, поскольку считала последних слишком волосатыми и специфически пахнувшими. Поэтому она ограничилась легкой улыбкой, обходя их на пути к чашке горячего чая, который сделал для нее Тоби. Она наклонилась над плитой, чтобы согреться, и сделала глоток.

— Где этот поляроидный снимок, Джули? Я хочу показать его Тоби, — веселилась она, скрещивая голые ноги, чтобы удержать тепло.

— Не знаю, куда я его дел, — вяло ответил Джулиан.

— Нет, знаешь. Давай, не лишай меня удовольствия. У меня там шикарный вид.

— Красота существует лишь в глазах зрителя, Лючия, а я видел тебя и в лучшем виде, — ответил он, роясь в своей сумке. Наконец он извлек оттуда фотографию и вручил ее нетерпеливо ожидающей фотомодели. Она посмотрела и с гордостью улыбнулась.

— Торквиллу это понравится. А ты можешь сделать ее для меня в большом формате? Тогда я смогу подарить ее ему на день рождения, — сообщила она, показывая снимок Тоби.

Тоби улыбнулся, чтобы скрыть свое отвращение.

— Боюсь, что из голых кошечек меня интересуют только четвероногие, — отрезал он.

Лючия глотнула чая, чтобы сдержать свое негодование, а затем не придумала ничего умнее, чем предложить полюбоваться своим фото застенчивой девочке, сидевшей на полу.

Федерика смущенно посмотрела на дядю. Ни Джулиан, ни Тоби не сочли шутку Лючии забавной и мечтали только о том, чтобы поскорее появился ухажер распутной девицы и забрал ее с собой.

Когда Торквилл наконец заявился, рев двигателя его «Порше» разогнал гнездившихся вокруг голубей и ласточек. Он уверенно, без звонка, вошел в дом.

— Вот ты где, Лючия, — сказал он, обнаружив всю компанию в кухне. Проигнорировав Джулиана и Тоби, он обошел их с выражением превосходства на лице и подозрительно сверху донизу осмотрел свою подругу. — А где твоя одежда? — спросил он. Она вручила ему фотографию, наблюдая, как от ярости наливались краской его щеки и шея.

— Что это, черт возьми, значит? Я думал, ты делаешь обычные снимки, а не порно, — прорычал он, отбрасывая волосы со своей смазливой физиономии.

— Это особый снимок лично для тебя, дорогой, — проворковала она, целуя его.

— Если этот фотограф не гей, то я убью его, — пообещал он без тени улыбки.

— О, он гей. Натуральнейший гей, — доложила она. — Правда, Джулиан?

Джулиан снова почувствовал приступ отвращения. Он хотел лишь одного — чтобы они побыстрее убирались из его дома.

— Я вышлю тебе снимки, когда напечатаю их. Это займет несколько дней, — произнес он в пространство, игнорируя ее слова. Это была парочка самых неприятных и самодовольных персонажей из всех людей, которых он когда-либо встречал.

— Тогда нечего тут торчать. Мы должны успеть в Лондон к семи на премьеру «Безумных сердец», и тебе, дорогая, нужно время, чтобы привести себя в порядок.

— Думаю, это существенно зависит от того, что она наденет, — заметил Тоби, подмигивая Джулиану.

— Пойдем, — повторил Торквилл, демонстративно игнорируя Тоби, и вышел с Лючией из кухни.

Федерика наблюдала за их уходом. «Он очень красивый», подумала она и стала гадать, как такие мужчины, как он, могут влюбляться в таких вульгарных девиц, как Лючия. Она даже не удосужилась погладить Расту.

— Я верну тебе рубашку при случае, я не забуду, — крикнула Лючия из холла.

— Не беспокойся, — крикнул в ответ Джулиан, испытывая от их ухода большое облегчение. — Можешь оставить ее себе.

Рев мощного двигателя снова распугал всех окрестных птиц и животных, стремительно спасавшихся бегством. Когда все стихло, воцарилась почти звенящая тишина. Джулиан и Тоби тяжело вздохнули.

— Слава Господу, они убрались, — сказал Джулиан, крепко обнимая Тоби. — Это было вовсе не то, что тебе могло показаться, — добавил он, оправдываясь.

— Я знаю, — сказал Тоби. — И я знаю тебя.

— Хорошо. — Он еще раз тяжко вздохнул и положил голову на плечо Тоби. — И где мой крепкий кофе?

— А может, заменим его виски?

— Ты прав. Это звучит гораздо веселее. После такого цирка мне придется неделю приходить в себя. Как все-таки ужасны порой бывают женщины. Надеюсь, они не собираются размножаться.

— Этого нельзя допустить.

— Трагедия состоит в том, что они именно это и сделают, — сказал Джулиан.

— А наша — в том, что мы этого не можем, — засмеялся Джулиан, похлопывая друга по спине.

— Когда я перееду и буду жить здесь, могу я взять с собой Расту? — спросила Федерика, продолжавшая тихо сидеть на полу.

Тоби и Джулиан одновременно повернулись и посмотрели на нее.

— Боже мой, я совсем забыл, что ты здесь, — удивленно произнес Тоби.

— Конечно, ты можешь привезти Расту, — заверил ее Джулиан, глядя на Тоби. — Когда она собирается переезжать?

Глава 23

Именно в тот момент, когда Элен подумала, что никогда не сможет принять решение о том, следует ли выходить замуж за Артура, раздался телефонный звонок, окончательно определивший ее будущее.

— Элен, это Рамон. Я в Лондоне.

Услышав его голос, в котором звучало эхо слишком многих воспоминаний, Элен ощутила слабость в животе. Она замерла, не зная, что сказать и желая разозлиться, но у нее не оставалось для этого времени.

— Элен? — В наступившей тишине снова прозвучал его голос.

— Что тебе нужно? — наконец холодно спросила она, пытаясь выиграть время, чтобы прийти в себя.

— Я хочу увидеть своих детей, — ответил Он.

— Этого не будет, — отрезала она, хватаясь за сигарету и вспоминая совет Артура делать глубокие вдохи, когда нервничает. Она не могла допустить, чтобы он снова вызвал депрессию у Федерики, которая только начала от нее избавляться.

— Элен, ты не можешь запретить мне увидеть моих детей, — повторил он. — Я получил письмо от Феде. Я ей нужен.

— Как дырка в голове, Рамон, — произнесла она с сарказмом, вставляя в рот сигарету и зажигая ее дрожащей рукой.

— Ты злишься.

— Разумеется, я злюсь, Рамон. Мы с тобой не виделись уже семь лет, — выпалила она, выпуская дым в микрофон трубки. — Черт возьми, Рамон! Что ты вообще о себе возомнил?

— Остынь, — сказал он и глубоко вздохнул. В его голосе появилось раздражение.

— Ради бога. Ты никуда не годный отец. Я удивлена, что Феде еще не забыла о твоем существовании. А ей чертовски необходимо было это сделать. Мой брат стал для нее лучшим отцом, чем ты когда-либо был. Ты не можешь заявиться сюда через семь лет и ожидать, что мы все бросимся в твои объятия. Ты снова оставил нас и решил не возвращаться. Если теперь ты сожалеешь о случившемся, то это твои проблемы.

— Ладно, кто такой Артур?

Она сделала глубокую затяжку.

— Мой жених.

— Именно этого Феде и боялась.

— Значит, ты прибыл из-за этого? Рыцарь Феде в сверкающих доспехах, вот так шутка.

— Я приезжаю, хочешь ты этого или нет, — сообщил он.

— Отлично, но я не позволю тебе увидеться с детьми.

— Если ты желаешь лишить своих детей отца, то это твое дело, но я приеду в любом случае, — сказал он и повесил трубку.


Рамон положил чемодан в багажник черного «Мерседеса» и дал указание водителю ехать в Польперро. Затем он уселся на заднем сиденье и погрузился в размышления. Как легко было позволить им уйти из его жизни. И как случилось, что прошедшие годы пролетели так быстро, что он совсем не заметил неумолимого течения времени? Он был слишком счастлив с Эстеллой и Рамонсито, чтобы вспоминать о тех, кого оставил за океаном. Элен и дети стали чем-то вроде камешков, попавших в обувь и причинявших неудобство. Он постоянно знал, что они есть, но ничего не делал, чтобы поддерживать с ними связь.

Эстелла любила его безоглядно, как ребенок, нежно, как мать, и, не предъявляя на него никаких собственнических прав, как друг. С ней у него не возникала постоянная потребность уезжать из дома. Наоборот, во время своих путешествий он считал дни, чтобы снова оказаться в ее теплых объятиях. Порой, когда он был далеко, наедине со своими мыслями, он ощущал запах роз и верил, что это пришла она, чтобы облегчить монотонное течение его одиноких странствий. В другие моменты, услышав шепот моря или веселое журчание ручья, он останавливался, чтобы вспомнить медовый голос Эстеллы и ее радостный смех. По мере того как изящные черты Эстеллы вытесняли в его памяти лица Элен, Федерики и Хэла, ему начинало казаться, что они вообще никогда не существовали. Как легко оказалось забыть…


Мариана писала Федерике и Хэлу часто, поскольку она их не забывала. Элен прислала ей их фотографии, которые Мариана увеличила, вставила в рамки и постоянно смотрела на них. Она боялась, что если не станет этого делать хотя бы раз в день, то, проснувшись однажды утром, может обнаружить, что не думает о них уже годами. В ее сознании внуки оставались теми же маленькими детьми, какими были в то последнее лето в Качагуа, несмотря на фотографии, где они были запечатлены уже ставшими взрослее. Другие ее внучата постоянно навещали их дом. Сейчас их было уже двадцать четыре, что делало все более трудной задачу помнить о тех двоих, которых она любила больше, чем остальных.

Мариана тогда ничего не сказала Игнасио о своем визите в дом Эстеллы на берегу. Она знала, что подобное известие заставит его уши побагроветь от ярости. Он бы не только разозлился, но и испытал бы глубокое разочарование. Она не была уверена, что его сердце сможет выдержать такое эмоциональное потрясение. Но она не смогла и забыть о своем новом внуке. Проводя в раздумьях долгие вечера, прогуливаясь вдоль берега и глядя на море, она не знала, что ей делать. Она была уверена, что Эстеллу начинает мучить одиночество, что Рамон проводит все больше и больше времени в путешествиях, оставив сына расти без отца, так же, как когда-то он поступил с Хэлом и Федерикой. Возвратившись в тот день в Качагуа, после визита к Эстелле, она была так зла на Рамона за его безответственное поведение, что отослала Гертруду домой, а сама начала яростно драить полы и натирать до блеска мебель в доме. В конце концов она, обессилев, свалилась на кровать и проснулась только на следующий день к ланчу, чем безмерно удивила не только Игнасио, не сумевшего ее разбудить, но и саму себя. Тревожные вечера, которые она проводила в гнетущих размышлениях, прогуливаясь по берегу океана, привели к тому, что она настолько похудела, что пришлось после возвращения в Сантьяго сменить весь гардероб. Игнасио полагал, что жена страдает из-за Элен и внучат, и делал все, чтобы ее утешить. Но она не могла найти себе покоя.

В итоге в конце января она снова приехала к дому Эстеллы, не зная, что собирается сказать, но убежденная в том, что найдет нужные слова. Эстелла, стоя на веранде, мгновенно заметила подавленное состояние Марианы и бросилась в слезы.

— Что-то с Рамоном? — импульсивно произнесла она, пошатываясь от волнения. В ее глазах застыло отчаяние. — С ним все в порядке?

Мариана была настолько тронута слезами Эстеллы, что обняла ее.

— У Рамона все в порядке, Эстелла. Я беспокоюсь за тебя и своего внука, — сказала она, разжимая объятия.

Эстелла уставилась на нее остекленевшими глазами.

— Простите, — пролепетала она. — Я сама не своя.

— Мне все известно, — ласково ответила ей Мариана.

— Тогда вам лучше зайти в дом.

Мариану уже не интересовал интерьер дома и не удивляли его размеры. Она узнала пишущую машинку Рамона на столе и первые страницы рукописи, аккуратно сложенные стопкой рядом. Рамон никогда не отличался аккуратностью, так же, как и Элен, но Эстелла содержала дом в том же порядке, что и дом Марианы, когда служила у нее. Эстелла пригласила ее в светлую просторную гостиную с полуопущенными венецианскими шторами, висевшими на французских дверях, чтобы сохранить прохладу. Мариана была восхищена вкусом Эстеллы. На полу лежали пестрые шерстяные ковры из Индии, а сама комната была уставлена большими цветочными горшками с геранью и розами. На книжных полках была размещена библиотека европейских писателей, философов и биографов. Мариана обратила внимание, что Рамон отобрал лучшие фотографии Эстеллы и их сына и, вставив их в серебряные рамки, развесил во всех возможных местах. Повсюду здесь она узнавала следы путешествий ее сына по всему миру — бразильская баланганда в серебре, способствующая изобилию, греческая икона святого Франциска, подаренная монахом на горе Атос, и копье, преподнесенное вождем племени, с которым он подружился в дебрях Африки. Мариана отметила, что вместе Рамон и Эстелла создали для себя теплый и уютный дом.

Эстелла села напротив, глядя на Мариану ясными глазами.

— Я здесь не для того, чтобы осуждать тебя, Эстелла, — высказала Мариана то, что было у нее на сердце. — Я беспокоюсь о тебе, и это все.

— Но как вы догадались? — смело спросила Эстелла.

— На Рождество, когда я приходила к тебе, то забыла вручить подарок, который принесла, поэтому мне пришлось вернуться.

— О, — произнесла Эстелла, понимающе кивая.

— Я услышала, как ты называешь своего ребенка Рамонсито, и все вдруг стало ясно.

— Да.

Мариана встала и подошла к Эстелле, неудобно устроившейся на краю дивана. Она села рядом и посмотрела на нее понимающим взглядом.

— Я ведь тоже женщина, и знаю, что значит любить мужчину. Я люблю Игнасио. Он, мягко говоря, человек трудный. Но я люблю мужа, несмотря на его иногда раздражающий характер. Я достаточно хорошо знаю Рамона, чтобы быть уверенной в том, что именно он тебя соблазнил. Тебя я не осуждаю и, наоборот, сочувствую тебе. Я наблюдала, как разрушался его брак. Элен не смогла выдержать его бродяжничества. А ты?

Лицо Эстеллы налилось румянцем, как розовое яблоко, и она улыбнулась улыбкой женщины, довольной своей судьбой.

— Я люблю Рамона, а он любит меня. Это все, что мне нужно. Я не стремлюсь запереть его в стенах дома и хочу от него только любви. Я счастлива, сеньора. Более счастлива, чем когда бы то ни было.

— Я тебе верю, — сказала Мариана, касаясь руки молодой женщины. — Но что думают об этом твои родители? Он ведь пока еще женат на Элен.

Счастливое отражение душевной весны мгновенно сбежало с лица Эстеллы, и оно приобрело оттенок осенней печали.

— Они отреклись от меня, — произнесла она равнодушно, как будто заранее выстроила внутренний барьер безразличия, чтобы защитить себя от дальнейших страданий.

— Мне так жаль, — сказала Мариана. — Если я могу чем-то помочь…

— Нет-нет, — ответила Мариана. — Тут никто и ничем помочь не сможет.

— Они видели твоего ребенка?

— Нет.

— Если бы они его увидели…

— Они не собираются здесь появляться.

— Они знают, кто отец?

— Да, но им все равно. Отец хочет, чтобы Рамон на мне женился…

— Понимаю.

— Я счастлива. Они должны были быть счастливы, если счастлива я, но ведь я опозорила семью, — сказала она, и ее глаза увлажнились помимо воли.

— Почему ты не покажешь им Рамонсито? Их сердца смягчатся, я уверена. Он такой очаровательный. Просто маленький ангелочек. Можно, я снова на него взгляну?

Эстелла проводила Мариану в маленькую комнату, где в прохладном полумраке спокойно спал Рамонсито. Мариана провела пальцем по мягкой щечке и почувствовала, как эмоции сдавливают ее горло и туманят глаза, в которых заблестели слезы.

— Возьми Рамонсито и покажи его им, — повторила она.

— Должна ли я сообщить Рамону, что вы приходили?

— Нет, — твердо ответила Мариана. — Пусть это будет нашей тайной. Когда придет время, он сам даст мне знать. Но все-таки, если я смогу что-то для тебя сделать, не бойся и смело мне звони. Ты знаешь, где меня найти. Я больше не хочу тебе надоедать.

Эстелла прикоснулась к руке Марианы и улыбнулась.

— Я хочу, чтобы вы приходили. Хочу, чтобы Рамонсито познакомился со своей бабушкой, — сказала она, и ее губы задрожали.

Мариана была слишком взволнована, чтобы ответить. Она кивнула, тяжело сглотнула и с молчаливой благодарностью посмотрела на Эстеллу.


На следующий вечер Эстелла собралась с силами для решения самой трудной в ее жизни задачи. Она завернула Рамонсито в шерстяной платок, упаковала еду и одежду в количестве, достаточном для ребенка на неделю, и оставила его на пороге дома родителей с запиской, где можно было прочитать простые слова: «Мне нужна ваша любовь». Затем она повернулась и отправилась в обратный путь. Дойдя до поворота, она почти раскаялась в содеянном и уже было собралась вернуться, чтобы забрать его, но вспомнила слова Марианы, набралась храбрости и продолжала идти, хотя и с камнем на сердце. Проведя изнурительные два часа, во время которых беспокойство терзало ее сознание, она уже не могла больше терпеть и стремительно бросилась бежать по берегу к тому месту, где у склона холма приютился родительский дом.

Рамонсито на пороге уже не было. Охваченная страхом, что его могла забрать бродячая собака или вор, она подкралась к окну дома, задержав дыхание, чтобы не выдать себя. Заглянув в окно, она не увидела ничего, кроме пустой комнаты. Но в тот момент, как к ее горлу стали уже подступать рыдания, в комнату вошла Мария с аккуратно спеленутым ребенком на руках. Она широко улыбалась, и слезы скатывались с ее старых щек ручейками радости и счастья.


Пабло Рега уселся на траве у последнего приюта своего старого приятеля Освальдо Гарсия Сегундо и начал свою речь, как обычно, с поэтическим подъемом и блеском.

— Мое старое сердце растаяло, Освальдо. Си, сеньор, именно так и случилось. Мария пришла домой и обнаружила у дверей внебрачного ребенка Эстеллы. Она оставила его там одного. Правда, с запиской. Можно подумать, у нас возникли бы сомнения, чей это младенец. — Он хмыкнул и покачал головой, поигрывая медальоном с изображением святой Девы, висевшим на его груди. — Он очень маленький, и я боялся прикоснуться к нему, пока Мария не положила его мне в руки. Ради Бога, Мария, сказал я, если я его уроню, то его унесет дьявол. Но она только рассмеялась, а потом заплакала. У него моя улыбка, поэтому Мария сказала мне, что, если малыш похож на меня, значит, его благословил Бог. Ты прав, спрашивая, как же я поступил. Мне следовало бы отослать его обратно к его матери, но Мария об этом и слышать не хотела. Она не расставалась с ребенком ни на миг, лелеяла его, как своего собственного, и по ее лицу текли слезы удовольствия. Если бы я его отослал, то оказался бы чудовищем. Но я вовсе не монстр, а всего лишь усталый старый человек, которому осталось доживать свой век. Рамонсито — это еще одна новая жизнь, назначение которой страдать и умереть на этой земле. Для какого дьявола это все нужно? Ты ведь знаешь, Освальдо, си, сеньор, ты знаешь. Если бы ты мог говорить из своей могилы, то, вероятно, дал бы мне несколько советов. Но, видимо, мои старые уши слишком забиты земными проблемами, чтобы слышать тебя.


Рамон сидел в автомобиле и следил за тем, как городской пейзаж постепенно сменялся зеленым ландшафтом английской деревни. Он думал о Рамонсито, которому сейчас было шесть лет — почти столько же, сколько было Федерике, когда он с ней попрощался в то жаркое январское утро уже так много лет назад. Бросив мысленный взгляд на прошедшие годы, он вспоминал, как Рамонсито восстановил отношения между ним и его матерью, и Эстеллой и ее родителями. Хотя Пабло Рега до сих пор относится к нему с подозрением. Пабло завел привычку нервно теребить медальон на своей шее с таким видом, будто встретился с вампиром, но, по крайней мере, он полюбил внука и снова вернул дочь в свои объятия. Его собственный отец не знал о существовании внука, гулявшего всего в четырех милях от их летнего дома, хотя в жилах ребенка текла та же кровь, и наступит день, когда он станет отцом нового поколения, ведущего свое происхождение от Игнасио, Однако Мариана настаивала на том, что ему говорить об этом нельзя. Это была общая тайна для них троих.

— Еще наступит подходящий момент, — говорила она Рамону, — но позволь, я сама скажу ему, когда он будет готов узнать правду.

Прошло уже шесть лет, но она так и не призналась ему. Рамон думал, что вряд ли это вообще когда-либо случится.


Элен отправила детей в коттедж к Тоби.

— Рамон объявился. Я не хочу, чтобы он их увидел, — объяснила она брату по телефону.

— Что? Рамон в Англии?

— Да.

— Мой Бог, — воскликнул Тоби, присаживаясь. — Зачем это ему понадобилось приезжать через столько лет?

— Как он сказал, чтобы увидеть детей.

— Вот так просто — прямо как с небес?

— Я не желаю, чтобы он видел детей, — озабоченно повторила она.

— Разве это умно? — взволнованно спросил Тоби. — В конце концов, ведь он их отец.

— Только биологически. Я не могу допустить, чтобы он их снова расстроил. Феде сейчас вполне счастлива. И ей совсем не нужно, чтобы опять появился Рамон и в очередной раз пообещал ей все блага мира.

— Пожалуй, в этом ты права.

— Я знаю, что права.

— Как ты намерена от него избавиться? — спросил Тоби, предвидя, что Рамон может задержаться до их возвращения.

— Не беспокойся, я знаю как.

— Не думаю, что Артур сможет потягаться с Рамоном.

— Артур здесь ни при чем. Я смогу избавиться от него сама. Убью его своей доброжелательностью, — уточнила она и нервно рассмеялась.

— Тебе нужно быть очень хладнокровной, Элен, и очень сильной, — произнес он, чтобы поднять ее боевой дух. — Не злись и не давай ему обойти себя. Теперь ты независимая женщина, и он тебе не нужен. Ты превосходно без него обходишься. Покажи ему, что стала другой. Ты уже не та женщина, которую он привык в тебе видеть, понимаешь?

Элен кивнула своим мыслям.

— Ты прав. Если выказать слабость, он сможет использовать ее против меня.

— Именно так. Теперь ты — сила, с которой придется считаться. Постарайся укротить его пыл, в конце концов, он всего лишь человек.


Отправив детей на велосипедах к Тоби, она приняла ванну и оделась, стараясь убедить себя, что макияж и ухоженный внешний вид — это просто желание показать Рамону, насколько она изменилась. Но в глубине души она знала истинную причину своей суеты, и ее бесило, что она все еще испытывает потребность произвести на него впечатление.

Она ожидала его на скамейке в саду под вишневым деревом, где обычно восседала Полли, наблюдая за своими цветочными клумбами. Как быстро оно выросло. Почти так же быстро, как и ее дети. В этот момент, почти как Рамон, Элен тоже удивилась быстротечности времени. Пребывание в Чили уже казалось далеким воспоминанием о другой жизни — жизни, окутанной покровом тени. Она слишком долго отгоняла от себя эти воспоминания, страшась ощутить ностальгию. Она сделала свой выбор и начала новую главу, навсегда закрыв страницы былого. Когда она услышала звук приближающейся машины, ее сердце учащенно забилось. Прошлое в очередной раз вернулось, чтобы снова причинить ей страдания. Она поднялась, борясь с острой потребностью закурить сигарету, и демонстративно медленно направилась к воротам.

Рамон едва узнал Элен. Она коротко подстригла волосы. Они стали светлее и гуще, а ее кожа восстановила свою прежнюю красоту, которая так очаровала его при их первой встрече. Голубые глаза сияли здоровьем, а сама она беззаботно улыбалась. Он ожидал, что она потребует его немедленного отъезда, но вместо этого она приветствовала его с любезностью старинного друга, чем застала врасплох и спутала все планы. Элен сразу заметила, что он с трудом подыскивает слова. Это укрепило ее веру в свои силы, и она пригласила его присоединиться к ней в саду и что-нибудь выпить.

— Ты превосходно выглядишь, — заметил он, когда они уселись под вишневым деревом со стаканами фруктового сока собственноручного приготовления Полли.

Элен поблагодарила его и обратила внимание на его покрытое морщинами лицо и седеющие волосы. Рамон стал напоминать стареющего льва: он все еще вселяет ужас и подчиняет себе и пока еще остается королем джунглей, но вовсе не тех, где обитает она. Его нерешительность выдавала слабость. Она мгновенно это почувствовала и ухватилась за возможность завладеть инициативой. К собственному удивлению, она его уже не боялась.

— Ты тоже неплохо выглядишь. Немного постарел, — произнесла она со злой улыбкой, — но красив, как и прежде.

— Спасибо, — кивнул он и нахмурился. — Извини, что так долго не появлялся.

— Так долго — это явное преуменьшение, — рассмеялась она, соблюдая осторожность, чтобы скрыть в своем голосе оттенок горечи. — Ты просто не предназначен для отцовства, Рамон. Но не стоить корить себя. В сущности, я должна поблагодарить тебя. Ты освободил нас из ямы, в которой мы прозябали в Чили. А здесь мы нашли свое счастье, — сообщила она, внимательно наблюдая за ним.

Мимо его внимания не ускользнуло, что она не курит и руки у нее не дрожат. Ее слова вызвали у него дискомфорт.

— Я оказался плохим отцом, — согласился он. — Но я люблю их.

— Уверена, что это так, хотя и странной любовью. Они тоже тебя любят, точнее, любят память о тебе. Но они сумели выжить и без тебя.

— Понимаю, — произнес он голосом, прозвучавшим скорее как глубокий стон. Он наклонился и положил руки на колени. — Феде не хочет, чтобы ты выходила замуж за Артура.

— Знаю, — ответила она. — Она не желает, чтобы кто бы то ни было заменил тебя.

— Она написала мне и просила, чтобы я этому помешал.

— И как ты намерен это сделать? — спросила она, и на ее губах заиграла уверенная улыбка, будто она принимала его миротворческую миссию как нечто забавное.

— Не знаю. Я приехал поговорить с тобой, и это все, — сказал он, снова откидываясь назад и пристально глядя на нее. Его стакан уже был пуст.

— Послушай. Я очень ценю Артура. Он очень добр ко мне. И он всегда со мной, Рамон, в отличие от тебя. Но я тебя не виню. Я выбрала тебя, а потом сама выбрала уход от тебя. Все очень просто. Сейчас я хочу выйти за Артура, и Феде придется с этим смириться.

— Она не хочет покидать Польперро, — сказал он.

— Знаю, но мы не можем всегда иметь то, что хотим.

— Но разве это не значит вырвать ее с корнем?

— Заметь, ты сейчас сам это сказал, — резко возразила она, сдерживая нараставший гнев. — Если бы не ты, нас не надо было бы вырывать с корнем в первый раз.

— Насколько мне помнится, я не хотел, чтобы ты уезжала.

— Но ты отказался изменить своим привычкам. — Щеки Элен стали пунцовыми, на мгновение выдав бушевавшую внутри нее злость. Она отвернулась и налила еще сока, понимая, что если проявит хоть малейший намек на слабость, то он бросится в атаку, и тогда ей конец.

— Ты любишь Артура? — спросил он.

— Он мне очень дорог, — ответила она.

— Это не то, что я спрашиваю.

— Только не говори, что у тебя нет какой-нибудь несчастной, заброшенной женщины, которую ты оставил где-нибудь в Чили, — парировала она, избегая прямого ответа на его вопрос.

Он ухмыльнулся и утвердительно кивнул.

— Да, есть.

Элен была ошеломлена его честным ответом, несмотря на ее уверенность в том, что за семь лет раздельной жизни у него кто-то появился. Это было очевидно. Она хотела спросить, что это за женщина, но подавила искушение.

— Ну что ж, тогда ты знаешь, как это бывает. Когда ты заботишься о ком-то, — сказала она, подавив свое замешательство, и улыбнулась.

Рамон, конечно, обратил внимание на ее непроницаемую холодность, и ему оставалось лишь гадать, является ли подобная самоуверенность плодом трудов Артура. Такой он видел ее только во время их первых встреч, когда он в нее влюбился. Неужели он действительно попользовался ею, а потом отбросил, как прекрасный, но уже истертый ковер?

— Так, значит, ты желаешь развода? — спросил он, тревожно покусывая свои щеки изнутри.

— Да, — ответила она, игнорируя почти неслышный голос в своей голове, умолявший ее не порывать с ним окончательно.

— В таком случае ты его получишь.

Она сухо кивнула:

— Благодарю тебя.

— Как ты намерена поступить с Феде?

— Почему это тебя волнует? — выпалила она в раздражении, внезапно теряя свое так тщательно культивируемое хладнокровие. — Ты пренебрегал ею в течение семи лет, а теперь внезапно появляешься из-за ее письма, написанного тебе! Ты даже не имеешь права спрашивать, как у нее или у Хэла дела. Теперь они для тебя никто. Они тебе уже не принадлежат. Если бы ты заботился о ней, то должен был приехать, когда Феде упала с велосипеда, когда ее дразнили в школе только потому, что у нее нет отца или… или… когда Хэл просыпался от ночных кошмаров и сомнений, от которых так страдают дети. Но ты этого не сделал. Ты знаешь, что ничего не сделал. Почему бы тебе не вернуться к своей женщине в Чили и не забыть о нас? У тебя ведь не было проблем с тем, чтобы ни разу не вспомнить о нас за эти семь лет. Ради Бога, Рамон! — воскликнула она, повышая голос до тех пор, пока он не задрожал от злости и боли. — Ты заставил всех нас страдать. Очень сильно страдать. Я хочу, чтобы ты ушел.

Рамон не хотел оставлять ее. Она изменилась. Исчезла нервная слабая женщина, цеплявшаяся за него как плющ и не дававшая ему возможности вздохнуть полной грудью. Элен превратилась в женщину, которая знает чего хочет и обладает силой характера, чтобы реализовать свои желания. Он понимал, что за ней стоит Артур, и его охватило любопытство увидеть мужчину, преуспевшего там, где он сам потерпел неудачу. Но Элен пристально смотрела на него окаменевшим взглядом. Ее доводы были неоспоримыми, и он знал, что уже не в силах манипулировать ею, как делал это всегда в прошлом. Она его уже не боялась.

Он нерешительно поднялся.

— Значит, так?

— Значит, так, — подтвердила она, тоже поднимаясь.

— Мы свяжемся через адвокатов.

— Хорошо.

— Я не думаю, что смогу уехать навсегда, не увидев своих детей.

— Дай мне время, — сказала она, внезапно ощущая грусть от бесповоротности их решения о разводе. — Я хочу замуж за Артура. Если Феде узнает, что ты вернулся, у меня возникнет куча проблем. Тебя ждали семь лет, так что лишний год не имеет значения, по крайней мере для Феде.

Рамон опустил глаза.

— Ты действительно хочешь пойти за него? — спросил он и тут же подумал, почему это его так интересует.

— Да, — ответила она, с трудом сохраняя самообладание.

— Хорошо, тогда желаю счастья.

— Спасибо.

Рамон наклонился и поцеловал ее в щеку. Элен быстро отпрянула, боясь, что поцелуй может затянуться, и страшась того, что не найдет в себе сил сопротивляться. Но он повернулся и ушел. Она рухнула на скамью и дождалась, пока не стихнет звук двигателя автомобиля. Затем, закрыв лицо руками, она дала волю сдерживаемым чувствам и зарыдала.


Федерика катила на велосипеде по дороге. Она оставила Хэла под присмотром Тоби и Джулиана, которые согласились с тем, что после такого количества выпитого чая ему будет трудно ехать на велосипеде домой. Договорились, что они привезут его позже. Федерика была довольна таким решением — по крайней мере, в одиночку она могла позволить себе ехать так быстро, как захочет, не беспокоясь, что из-за угла выскочит машина и напугает ее брата. Она убрала ноги с педалей и свободно поехала вниз. Солнце светило сзади, весенний ветер теребил ее волосы, и она чувствовала себя превосходно.

Внезапно из-за поворота вылетел блестящий черный «Мерседес», заставив ее резко нажать на тормоза в панической попытке удержать управление и избежать столкновения с автомобилем. С замершим сердцем она ощутила поток горячего воздуха, пронесшийся в опасной близости, а затем услышала позади визг шин при торможении. Она с трудом остановила велосипед, тормозя туфлями по бетону. Затем, встав на свои дрожащие ноги, она обернулась. Солнце было таким ярким, что пришлось приложить к глазам ладонь, чтобы защитить их от слепящих лучей. Она посмотрела на машину, но из нее никто не вышел. Пришлось напрягать зрение, чтобы разглядеть, кто там находится, но отражение от стекол не давало такой возможности. Оставалось стоять неподвижно, гадая, что мешает водителю выйти и извиниться перед ней за то, что он подверг ее жизнь такому риску. Ей действительно пришлось перенести потрясение, все ее тело дрожало от пережитого, но из машины так никто и не появился. Затем, к изумлению Федерики, двигатель снова заработал и автомобиль исчез так же внезапно, как и появился, оставив дорогу в том же безмятежно спокойном состоянии, что и до его появления, будто ничего не случилось.

От странного незнакомца остались лишь черные следы на бетонке.

Глава 24

Осень 1990 г.

Федерика настаивала на том, что она слишком взрослая для роли младшей подружки невесты на свадьбе матери.

— Тебе всего четырнадцать, — урезонивала ее Элен, — и, кроме того, ты маленького роста для своих лет.

Федерика вышла из комнаты, покинула дом и отправилась к скалам в сопровождении своего верного друга Расты, превратившегося во взрослого лабрадора с огромными когтями и большим черным пятном на носу, которым он неустанно обнюхивал всех встречных.

Элен устало вздохнула и решила, что единственным пажом будет Хэл — в свои двенадцать лет он уже не выражал по этому поводу особого энтузиазма, но согласился, поскольку в его голове существовал секретный механизм, делавший невозможным для него отказ матери в чем бы то ни было.


После краткого визита Рамона Элен приняла окончательное решение выйти замуж за Артура. Для оформления развода понадобилось восемнадцать месяцев. Увидев вещественное доказательство расторжения ее брака с Рамоном, Элен не смогла удержать обильных слез. Она держала в руке этот листок бумаги и думала о том, действительно ли брачный союз с Артуром это то, чего она, в конце концов, хочет. Но потом она заставила себя вспомнить, каким несчастливым оказалось замужество за Рамоном и то, как добр к ней Артур. Элен спрятала документ и упорно продолжала воплощать в жизнь свой план, вопреки зову сердца, молчаливо голосовавшего за Рамона.

В этот период времени она почти ежедневно проводила баталии с дочерью, которая не оставляла надежды, что отец вернется и спасет ее от ужасного Артура.

— Артур никогда не станет для меня отцом! — кричала она матери во время одного из участившихся в последнее время приступов истерии. — И я никогда не уеду из Польперро. Папа такой красивый, ну скажи, что ты нашла в этом Артуре?

Элен игнорировала ее протестующие заявления, рассчитывая, что со временем дочь привыкнет к Артуру, но этого не случилось.

Федерика вскарабкалась на скалы и завороженно посмотрела вниз, залюбовавшись яростной атакой прибоя. Ее гипнотизировали взлеты и падения холодных волн океана, который в своей ярости, казалось, отображал бурю, бушевавшую в ее груди. Раста сидел рядом с прижатыми от ветра ушами, которые слились воедино с песочной шерстью его шеи. Он прикрыл ее, чтобы согреть, и, несомненно, ощущал ее боль, выражая солидарность и симпатию на свой, собачий лад.

Федерика не могла объяснить себе причину отцовского молчания. Она молила его о помощи, а он позабыл о ней. Она ощутила, как внутри нее что-то сломалось. Мысленно она взывала о сострадании, но никто ее не услышал. Иногда ее отчаяние выливалось наружу, и она яростно сражалась с матерью, но Элен никогда не интересовалась тем, что скрывается за внешним выражением печали. Она, как, впрочем, и все остальные, даже не подозревала, насколько глубока душевная рана ее дочери. Федерика доверяла Эстер, но та была всего лишь ребенком, как и она сама, и не могла сделать большего, чем просто выслушать и выразить свое сочувствие. Ведь у нее был отец, и этим все сказано.

Федерика рада была бы открыть душу Сэму, но он редко бывал в особняке, а когда приезжал, она обнаруживала, что слова в ее голове испаряются и она не может общаться с ним иначе, как с помощью улыбок. Она понимала, что он насквозь видит фальшь этих улыбок, и слишком умен, чтобы не распознать за ними ее горестное состояние. Он часто дружески обнимал ее безо всякой явной причины или сочувственно осведомлялся о ее настроении. Эстер уверяла ее, что слышала, как Сэм говорил матери, что питает слабость к Федерике, но это только увеличивало ее застенчивость и неспособность поддерживать с ним беседу. Однако втайне она была довольна и чувствовала особую связь между ними, возникшую после той памятной прогулки в весеннем лесу. Он уже не игнорировал ее как раньше. Хотя во многом она еще была ребенком, он ее, по крайней мере, уже замечал. Федерика была настолько охвачена своей влюбленностью, что не могла больше ни на чем сосредоточиться.


Наступил день свадьбы Элен, и Федерика проснулась с тем же ощущением обреченности, которое преследовало ее на протяжении последних нескольких месяцев. Она выглянула в окно и задержала взгляд на унылом пейзаже прохладного октябрьского утра. Укутанное облаками небо проглядывало сквозь позолоченные листья и серебряные капли росы, рассыпанные повсюду, как воплощение пролитых слез. Она обвела взглядом комнату и подумала, что этот дом стал для нее родным, и сейчас, перед предстоящей разлукой, она полюбила его еще больше.

«Как хорошо повзрослеть, — подумала она, — тогда, по крайней мере, я смогу принимать собственные решения». Но пока ей было только четырнадцать, и нужно было подчиняться матери. В задумчивости она сидела за завтраком, в то время как мать металась по дому, охваченная предсвадебной лихорадкой в поисках туфель, затем косметики и, наконец, самого подвенечного платья, которое она забыла в шкафу у Полли, где было менее сыро. К собственной досаде, Федерика вдруг обнаружила, что занимается уборкой разбросанных матерью вещей, наливает ей бесконечные стаканчики вина и стоит возле нее, как невольный ассистент, принимая букеты цветов, свадебные подарки и отвечая на телефонные звонки. Полли сидела с дочерью в спальне, пока стилист занимался волосами Элен, и старалась не дать ей слишком много выпить.

Хэл лежал на кровати, играя в компьютерную игру, всем своим видом демонстрируя абсолютное равнодушие к хаосу, который царил вокруг.

Во время свадьбы матери Федерика пребывала в мрачном настроении, но не позволила себе заплакать. В тот момент, когда она подумала, что хуже всего происходящего уже ничего быть не может, в церкви появился Сэм с новой подружкой, картинно повисшей на его руке. Девушка была высокой, с длинными темными волосами и длинными ногами, уверенно вышагивавшими под очень короткой розовой юбочкой. Федерике захотелось уползти за ближайший могильный камень и умереть.

Свадебную церемонию в деревенской церкви проводил преподобный Бойбл, который специально для этого случая отдал в химчистку свои парадные одеяния и так начистил туфли, что они сияли под подолом его рясы, как парочка серебряных рыбок.

Отец на церемонии не присутствовал, поскольку Элен настояла на том, что в числе приглашенных обязательно будет Джулиан. Полли просила его не дурить.

— Ну правда, Джейк, ты ведешь себя как ребенок, — сказала она и оставила его в кухне среди армады игрушечных кораблей. — Эта глупая вражда слишком затянулась! Честно говоря, тебе следовало бы забыть о ней хотя бы ради свадьбы дочери.

Тоби, исполнявший роль шафера, в тревожном ожидании стоял в конце прохода рядом с Артуром, лоб которого от волнения усеяли капли пота, а пуговицы на пиджаке были расстегнуты из-за охватившего его жара. Тоби подмигнул Федерике, которая, несмотря на свое жалкое состояние, умудрилась выдавить из себя слабую ответную улыбку. Он не был до конца уверен, что не согласен с мнением племянницы о недостатках Артура как супруга Элен. Потом он взглянул на гостей, приглашенных Артуром, и подумал, что если бы был косоглазым, то вместо них увидел бы сплошное серое пятно. Федерика уставилась на свои ярко-красные туфли и захотела трижды пристукнуть каблуками и, вымолвив заклинание, снова оказаться в Чили.

В тот момент, когда должна была появиться невеста, перешептывания присутствующих прекратились и воцарилась выжидательная тишина. Преподобный Бойбл важно поднялся на неф, и металлический перестук его каблуков заглушил последние обрывки шепота. Все повернулись лицом к двери, но, когда она распахнулась, вместо невесты появились Молли и Эстер, которые стремительно промчались по проходу, зажав рты руками, чтобы сдержать душивший их смех.

— Вот дряни, — прошипел Сэм своей подружке. — Они снова добрались до моих запасов. Черт бы их побрал. — Действительно, Молли пронюхала, где брат хранит свою «травку», и знала, как набить косячок. Ингрид поймала взгляд Сэма и укоризненно склонила голову набок, но он только пожал плечами, снимая с себя всякую ответственность. Эстер помахала Федерике, мрачно посмотревшей на них, но ей было слишком весело, чтобы заметить упадническое настроение подруги.

Когда наконец появилась Элен, одетая в сногсшибательно украшенное платье цвета слоновой кости, по рядам присутствующих пронесся вздох восхищения, за которым последовал приступ удушья, вызванный изумлением. Невесту вел не кто иной, как Нуньо.

— О Господи! — воскликнула Ингрид. — Что это папа делает?

Обычно хмурое выражение лица Иниго смягчилось, а уголки его рта тронула улыбка.

— А вот теперь это просто замечательно. Великолепно, — воодушевленно произнес он, потирая руки.

— Что ты хочешь этим сказать, дорогой? — спросила Ингрид, толкая его локтем.

— Представляешь, это слепой ведет слепого. — Он тихо засмеялся.

— Элен вовсе не слепая.

— Но ведь она выходит замуж за эту репу, — пояснил он и снова негромко, но от души захохотал.

— Ну, в этом, полагаю, ты прав, — согласилась Ингрид. — После брака с восхитительным Рамоном это напоминает деловое соглашение, — добавила она, вспоминая красавца из Чили, доставившего им своим общением так много удовольствия, прежде чем исчезнуть, едва появившись.

— А где дедушка? — шепотом спросила Федерика у своей бабушки, временно выныривая из темной пещеры жалости к собственной персоне. Полли пожала плечами и посмотрела на Тоби, который, в свою очередь, беспомощно смотрел на нее.

— О, дорогая, — печально вздохнула Полли. — Мне жаль, но Джейк не сумел побороть себя.


Элен уже десять минут ждала отца у церкви. Она понимала, что существует большая вероятность, что он вообще не появится, и приготовилась войти в церковь без него в сопровождении только Хэла. Она не рассердилась, хотя и опечалилась. Если его предрассудок не смогла смягчить даже свадьба дочери, то она не представляла себе, какое событие могло бы заставить его отступить от своих принципов. Когда преподобный Бойбл начал нервно теребить свой молитвенник и кривить рот, Элен поняла, что уже не может оттягивать начало церемонии, даже с учетом того, что речь шла о ее собственной свадьбе. Джулиан, занимавшийся свадебными фотографиями, сделал последний снимок взволнованной невесты, и молча скрылся в церкви. Элен кивнула священнику, чтобы начинал, и подмигнула Хэлу, который красовался в матросском костюме и горделиво улыбнулся ей в ответ.

Внезапно у самой двери ее остановили отрывистые слова Нуньо.

— Моя дорогая, а где же ваш посаженный отец? — спросил он, двигаясь по дорожке рысцой, как на воскресной прогулке.

— Нуньо, — обрадовалась она, поворачиваясь.

— Боюсь, что я опоздал, — сказал он, глядя на свои золотые часы, висевшие на цепочке.

— А я подумала, что вы собираетесь сказать мне, что «пунктуальность — это то, что ворует наше время».

— Нет, дорогая, это время ворует наш возраст, а заодно крадет у нас различные способности, включая и способность помнить о важных событиях, таких, например, как ваша свадьба. Я вспомнил о ней только потому, что завязал узелок на носовом платке, но еще пятнадцать минут у меня ушло на то, чтобы вспомнить, по какому поводу я это сделал. Как видите, дорогая моя девочка, годы и возраст крадут у нас