Book: Тринадцать ведьм



Тринадцать ведьм

Инна Бачинская

Тринадцать ведьм


Освободите меня

От всех предрассудков.

Пусть моя душа

Будет незапятнана,

Пусть мой ум

Всегда и везде

Будет свободен

От ложных идей.

Пусть я буду привязан

Скорее к истине, чем к вещам.

Когда вещи под ногами шатаются,

Истина остается твердой опорой.

Роман Минаев. Освободите меня.

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Глава 1. Раут в загородном доме. Начало лета. Июнь

И меч занесен был, и бил барабан,

И было предчувствие крика…

Софья Греч. «Ночные призраки»

…Прекрасная июньская ночь, звезды… Звезд, правда, не видно из-за фонариков на деревьях, светильников вокруг бассейна, иллюминации в доме и снопов света из французских, во всю стену, окон.

Стол накрыт в гостиной, десерты на веранде; гости фланируют с бокалами туда-сюда, кружат вокруг клумб, усаживаются или ложатся прямо на траву. Из дома слышится легкая музыка.

Виновница торжества, она же хозяйка дома — красивая женщина средних лет, Виктория Шепель, в белом платье, расшитом хрустальным бисером, с длинными белыми волосами по плечам, полулежит в шезлонге. В тонких красивых пальцах бокал с шампанским; рядом, тоже в шезлонге, подруга, одноклассница — полная брюнетка в красном платье, тоже с бокалом; платье ее попроще, украшения крупные и слишком блестят — даже человеку несведущему видно, что это бижутерия. Она с завистью рассматривает бриллиантовые серьги и колье подруги. Зовут ее Тамара, язычок у нее раздвоенный, и она с удовольствием обсуждает гостей. Хозяйка слушает рассеянно — раздувая ноздри, едва сдерживая злобу, она наблюдает за оживленной парой, сидящей на лужайке у бассейна. Мужчина что-то увлеченно рассказывает небольшой изящной женщине в черном коротком платье. Мужчина — любовник Виктории Анатолий Крамер; женщина — ее близкая подруга Руслана. Руслана громко хохочет, запрокидывая голову, дирижирует рукой с полным бокалом, отпивает, снова хохочет. Мужчина подливает ей из бутылки, стоящей рядом.

— Нет, ты только посмотри, как наш Толик ухлестывает за этой…

Тамара ревнует хозяйку к Руслане и говорит о ней гадости, называя «эта», чувствуя, что Виктория не имеет ничего против и слушает с удовольствием. Она также прекрасно знает, что Анатолий Крамер — любовник Виктории, и не упускает возможности приложить общую подругу.

— И ведь уродка, ни рожи, ни кожи! Что только Камаль в ней находит? Дураки эти мужики!

Камаль, молодой мужчина не то из Египта, не то из Ирака, был другом Русланы и болевой точкой Тамары, в свое время она имела на него виды. Это был смуглый, очень красивый мужчина с длинными волосами, предприниматель, как он себя рекомендовал. Он сидел неподалеку, лицо у него было хмурое. Около часа назад у него состоялся неприятный разговор с Викторией, он попросил денег, она отказала. Дело было в ее спальне — Виктория стояла перед зеркалом, она даже не повернулась, когда он вошел. Говорила, глядя на него в зеркало.

«Извини, дружок, у меня денег нет, это к Андрею, — сказала она, неприятно усмехаясь. — Попроси у него, возможно, он даст. А может, не даст». Самое обидное то, что год назад они были любовниками, и Андрей, муж Виктории, кажется, догадывался, во всяком случае, Камаль напрягался, встретившись с ним взглядом. В деловых кругах Андрей слыл за человека жесткого и решительного. Бычара, называл его Камаль, мысленно, разумеется. С какой, пардон, мордой прикажете просить у него деньги?

Виктория прекрасно знала, что Камаль никакой не предприниматель, а альфонс и, кажется, наркоман… но хорош, паршивец! Она окинула взглядом стройную фигуру Камаля, перевела взгляд на приятельницу, ухмыльнулась. Тамара не сводила с Камаля жадного взгляда. Когда Виктория рассталась с Камалем, она засуетилась, стала приглашать его к себе, делать подарки. Играла роль роковой женщины: вся в черном, вся в серебре, в пальцах тонкая длинная сигарета в мундштуке черненого серебра. На золото она не тянула, и широкой мужской спины, за которой так уютно прятаться, у нее не было. Была когда-то, правда, неширокая и хлипкая, да сплыла. Она любила повторять, что золото вульгарно, для нуворишей, то ли дело серебро… ах, это так благородно! Серебро — ее металл, в нем лунная магия и тайна. Она никогда не забудет, как он с ухмылкой рассматривал дорогой серебряный браслет-цепочку, ее подарок. Она думала, он наденет браслет — Камаль любит побрякушки, готова была помочь с застежкой, но он небрежно сунул плоский футляр в карман. Подарок оказался недостаточно дорогим. Она поняла тогда, что ничего между ними не будет, что Камаль не ее уровень, и все попытки произвести на него впечатление никчемны и напрасны. Такой мужчина, как Камаль, стоит больших денег, а денег у нее нет. А потом Виктория сказала, что Камаль… это самое… с Русланой. Сказала с мерзкой довольной ухмылкой, прекрасно зная, что она, Тамара, имеет на него виды. И словечко нашла гнусное… Виктория никогда не стеснялась в выражениях, даже козыряла этим, красочно описывая сексуальные привычки знакомых мужчин. Тамара хихикала и повторяла: «Ну, ты, Витуля, даешь! Такая юморная, как скажешь, хоть стой, хоть падай!» Дрянь! Думает, если есть деньги, то все можно! Андрей тюфяк, не подозревает о шашнях супруги. Хотя, может, начал прозревать — не явился на юбилей, исчез. Витка злая, как пантера, улыбается, а глаза бешеные. И Толика ревнует к Руслане… Русечке! Вон, вцепилась в ручки шезлонга, даже косточки побелели.

Новая подруга Камаля, Руслана, та еще штучка, глупа, но себе на уме. Тамара сказала, ни рожи, ни кожи, из ревности. Руслана — красотка каких поискать. И молода. И блондинка. И умеет себя подать — профессия такая… публичная. Трудится стриптизершей… ах, нет! Исполнительницей экзотических танцев, вот! Мужики выпадают в осадок, лезут на подиум, суют бумажки, приглашают, а она, почти голая, изгибается как змея… анаконда!

Руслана, заметив, что Виктория и Камаль уединились, помрачнела. Она считала, что Камаль миллионер, и боялась его упустить. С полгода назад она увела его у Виктории, как она думала, и теперь опасалась рецидива их отношений. Она кокетничала с Анатолием Крамером, хохотала, подставляла бокал и поглядывала на Камаля. Бутылка шампанского опустела, и Анатолий отправился в дом за новой.

К ним подошла жена Анатолия Крамера Ида, болезненная, бледная женщина с короткой стрижкой, в жемчужно-сером платье со стразами, присела на свободный шезлонг. Небольшая, изящная, большеглазая, в сверкающем платье, она напоминала куклу и немного стрекозу. Сходство усиливалось удивительной статикой ее облика, скупыми неторопливыми и осторожными движениями — Ида проходила курс химиотерапии после сложной гинекологической операции, была слаба и почти не выходила из дому.

— Как ты, Идочка? — заботливо спросила Тамара. — Получше? Сто лет тебя не видела.

— Получше, спасибо, девочки. Красиво тут у тебя, Виточка, дом как дворец. Воздух, природа… чудо! Я бы с удовольствием переехала за город, но Толя против. А чего ж Андрюши нет? У жены юбилей, а он отсутствует…

— Андрей в командировке, сказал, обязательно будет, — поспешила Тамара. — Попозже. А где твой Толик?

— Вон, на лужайке, с Русей, — ответила бесхитростно Ида, кивая на живописную группу на газоне. — Пусть отвлечется, он со мной намучился. Сколько мужиков бросают жен… после такого.

Виктория и Тамара иронически переглянулись. «Ну, дурища, — было написано на ухмыляющемся лице Тамары. — Ничего вокруг себя не видит!»

Ида заметила их взгляды и улыбнулась кончиками губ. Лицо ее выражало презрение.

Истошный визг и плеск воды привлек их внимание — одна из женщин бросилась в бассейн как была, в платье. Руслана громко вскрикнула и расхохоталась — ее окатило холодной водой.

— Светка чудит! — рассмеялась Тамара. — Шальная девка! А где ейный хахаль? Чего-то не видать, небось шарит в буфете!

— Пойду я, девочки, — сказала Ида, зябко поведя плечами. — Холодно.

— Попроси Толика принести плед, — с фальшивым участием сказала Тамара.

— Да нет, пойду, пожалуй. Сделаю себе чаю… похозяйничаю на твоей кухне, Виточка. Можно?

— Будь как дома, дорогая! — сказала Виктория. Ее высокомерное и небрежное «дорогая» прозвучало почти оскорбительно. Тамара ухмыльнулась. Ида кивнула и поднялась. Виктория и Тамара смотрели ей вслед.

— Не повезло, — сказала Тамара. — Совсем плохая, выглядит ужасно. Лучше бы сидела дома.

— Толя говорит, ей уже лучше, — заметила Виктория. — Он с ней возится как с ребенком.

— Таких мужей поискать, — сказала Тамара. — Большая редкость по теперешним временам. И платье шикарное.

Виктория вдруг поднялась и молча пошла к дому…

Глава 2. Утро после праздника. Начало лета. Июнь

Ида Крамер вернулась в дом и устроилась на диване, закутавшись в плед; ее знобило. Задремала. Разбудили ее взрывы и крики — в саду рвались петарды. Начался салют. Она завороженно смотрела на море разноцветных огней за окном. В черном небе расцветали и осыпались гаснущими искрами изумительно красивые красные, желтые, синие цветы. Вспышки света и залпы перемежались с кромешной темнотой и секундами оглушительной тишины, а потом все повторялось. Пошарив вокруг себя, Ида нащупала мобильный телефон.

Она стояла у окна во всю стену, ее лицо освещалось то синим, то желтым, то красным светом, и, казалось, соответственно менялось его выражение: оно было таинственным, мрачным, оживленным. Гости собрались на лужайке, хлопали и радостно кричали. Комната будто пришла в движение, по стенам метались разноцветные тени. Ида ухватилась за спинку кресла, у нее закружилась голова…

Праздник продолжался почти до рассвета. Однако в шесть утра на лужайке и веранде уже никого не было. Утро было холодное, трава покрылась седой росой; гости разбрелись кто куда, кто-то продолжал пить, кто-то варил на кухне кофе, кто-то спал на одном из больших кожаных диванов в гостиной.

Около десяти Тамара постучала в спальню Виктории. Ей не ответили. Она постучала еще раз, громче и закричала:

— Подруга, спишь? Вставай! Народ оголодал, требует жрать!

Не получив ответа и на этот раз, она приоткрыла дверь и проскользнула в спальню. Минуту спустя раздался ее душераздирающий вопль. Она выскочила из спальни, не переставая кричать, слетела по лестнице в гостиную и наткнулась на Анатолия Крамера.

— Чего орешь? — спросил он, отодвигая ее от себя. — Что случилось?

— Там… Виктория… неживая! — сумела выговорить Тамара, хватая его за руку и оседая на пол.

Мгновенно наступила тишина. Гости окаменели, стояли переглядываясь. Руслана бросилась к Тамаре, кто-то побежал за водой. Анатолий рванул вверх по лестнице, за ним бросились остальные. Дверь спальни была распахнута. Они столпились на пороге. На ковре неподвижно лежала Виктория… на блестках белого платья играли разноцветные блики утреннего холодного солнца… белые длинные волосы разметались по ковру…

…Бригада оперативников появилась через час. Гости, мигом протрезвевшие, перепуганные и подавленные, сгрудились в гостиной; Камаль, подданный не то Египта, не то Ирака, вознамерился было ускользнуть под предлогом, что он иностранец, но Анатолий Крамер, взявший командование на себя, приказал ему сидеть тихо и молчать.

Виктория Шепель была задушена желтым шнуром от портьеры — витой, массивный, он до сих пор лежал на ковре как дорогое золотое украшение; стенной сейф зиял раскрытой пастью. Там было пусто: ни денег, ни драгоценностей, лишь жалко белело несколько бумажек.

Муж погибшей, Андрей Шепель, так и не появился на юбилее супруги; его разыскали по мобильному телефону — он пребывал в гостинице в Зареченске. Андрей долго не мог взять в толк, чего от него хотят. Уяснив, что случилось, сказал, что сию минуту выезжает…

Не сговариваясь, не глядя друг на друга, растерянные, отдавшие бы полцарства за то, чтобы оказаться как можно дальше отсюда, гости старались не говорить лишнего. Подробно рассказывая, кто где находился, пил, чокался, разговаривал, они инстинктивно или намеренно подтверждали алиби друг друга. Версия убийства напрашивалась сама собой: ограбление. В подозреваемые попал друг Светланы, той безбашенной, что бросалась в бассейн, — молодой человек без определенных занятий, ранее имевший судимость за торговые аферы, Кирилл Сутков. Правда, было неясно, куда он дел деньги и драгоценности — обыск дома и сада с собаками ничего не дал. Сгоряча решили, что у Суткова был сообщник, который ждал где-то за пределами усадьбы, но эта версия впоследствии не подтвердилась, равно как и версия о его причастности. Кстати, петарды принес именно он, и в те минуты, когда все, разинув рты, глазели на разноцветные каскады огней, должно быть, и свершилось убийство. Это было похоже на продуманный маневр, но впоследствии оказалось случайностью, которая сыграла на руку грабителю и убийце. Скорее всего, сыграла.

Собака крутилась по дому и саду, поочередно подходила к гостям, усаживалась и оглядывалась на кинолога. Похоже, в спальне хозяйки побывали многие. Заплаканная, всхлипывающая Тамара показала, что да, была в спальне вечером, перед приемом, они с Виточкой болтали; Виточка одевалась, а она, Тамара, развлекала ее городскими сплетнями. Иностранный подданный Камаль бурно клялся, перемежая свою речь словами на родном языке, что ошибся дверью и случайно попал в спальню, но там никого не было, и он, смущенный, удалился. После этого в дом больше не заходил, все время был на виду, гулял по газону, рассматривал цветы и пил шампанское. Знакомых мужчин у него в городе почти нет, только женщины, он здесь недавно, привела его знакомая девушка Руслана, с которой он дружит. Никого из присутствующих не знает и раньше не встречал, кроме хозяйки, которую несколько раз видел в городе. В доме впервые, поэтому ошибся дверью.

Анатолий Крамер, побагровев и метнув взгляд на жену, показал, что действительно заходил в спальню Виктории, так как она обещала ему координаты брокера, они с Идочкой давно присматривают дом в пригороде. Ида кивнула: действительно присматривают. Тамара закатила глаза и с трудом удержала негодующее фырканье.

Андрей Шепель примчался под занавес, ни с кем не здороваясь, бросился в спальню жены, упал на колени перед ее телом, схватил руку, растерянно взглянул на следователя, поедавшего его взглядом.

Это был крупный мужчина с грубо вытесанным лицом: массивные надбровные дуги, квадратная челюсть, крупный нос; от него исходило ощущение опасности и силы. В деловых кругах у него было прозвище Кинг-Конг, и репутация была соответствующей, как мы уже упоминали.

Следователь осторожно тронул его за плечо…

У Шепеля было алиби, ночь он провел в компании зареченской экскорт-дивы по имени Лаура. Он пошарил в карманах и предъявил оперативникам самодельную визитную карточку: «Лаура. Экскорт-услуги». Телефон и адрес электронной почты прилагались. Алиби господина Шепеля девушка подтвердила. Машина его всю ночь простояла на платной парковке рядом с гостиницей. Почему был не на празднике, а с девушкой из эскорт-сервиса? Так получилось. Накануне они с женой поссорились, Виктория хотела устроить банкет в Английском клубе, все-таки юбилей, сорокалетие, но он отказал, дела последнее время шли ни шатко ни валко по причине кризиса. Лучше бы согласился! Виктория разозлилась и бросила в него щетку для волос. Последнее время она пила, стала раздражительной. Он хлопнул дверью и ушел, даже подарок не вручил — до сих пор лежит в ящике письменного стола. Глупо получилось, если бы он остался, Виктория была бы жива. Он был бледен, растерян и все повторял, что, если он бы остался… если бы остался… если бы остался…

В итоге его с гипертоническим кризом увезла «Скорая».

Было непонятно, как грабитель и убийца открыл сейф. Одна из версий, выдвинутых следствием, предполагала, что преступник, угрожая жертве, принудил ее открыть сейф; другая, показавшаяся следствию самой проходной, заключалась в том, что грабитель и убийца появился в тот роковой момент, когда жертва, открыв сейф, прятала туда снятые украшения, собираясь отойти ко сну.

Вопросы вызывало появление грабителя на тщательно охраняемой территории, где живут самые-рассамые, но это такое дело… Тем более дом был нараспашку, окна открыты, народ подпил и гулял туда-сюда, и музыка гремела на весь поселок — заходи и грабь, милости просим! Тем более салют, гром и молнии. Жертве просто-напросто не повезло.

Подруга жертвы, заплаканная Тамара, показала, что Виктория внезапно поднялась и ушла… она еще подумала, что ей нужно поправить макияж, но Виктория больше не вернулась, видимо, пошла спать. Просто вдруг поднялась и, ни слова не сказав, ушла. Была ли она расстроенной? Ну что вы! Все было так замечательно! Она просто поднялась и ушла, даже на салют не осталась. Может, устала, решила прилечь отдохнуть, чтобы вернуться попозже. Тамара морщится, она готова снова заплакать, она мнет в руках платочек. Во сколько ушла Виктория? Было уже почти два, и она, Тамара, сама устала до чертиков; чужих не было; они сидели вдвоем на лужайке, к ним многие подходили перекинуться парой слов; минут двадцать с ними сидела Ида Крамер, жена Толика… то есть Анатолия Крамера. Потом она ушла, так как озябла — ночь была прохладная; сказала, что хочет горячего чаю.



Ида Крамер показала, что сначала была с девушками, потом ушла в дом, где сидела на диване в гостиной, укрывшись пледом; даже задремала. Разбудил ее салют; она подошла к окну… очень было красиво, все стояли на лужайке… кажется, все, она больше смотрела на огни, чем на лужайку, просто отметила, что там стояла толпа, аплодировала и кричала. Сколько это продолжалось? Минут десять, наверное. Или чуть меньше. В доме никого не было. То есть она никого не видела, правда, на миг ей почудилось, что там еще кто-то был, в коридоре будто тень мелькнула, она постояла, всматриваясь, но никто так и не появился. Потом пришли Руслана и Камаль, и он стал варить на кухне кофе. Они разговаривали и смеялись. На втором этаже, в спальне, наверное, была Вита… Виктория Шепель, но она, Ида, ее не видела. А больше никого не было. Потом она тоже пошла на кухню и сделала себе чай — Руслана и Камаль к тому времени уже ушли. Потом с чашкой пошла в кабинет и прилегла — там диван и подушки, — так как едва держалась на ногах и вообще чувствовала себя в тот вечер нездоровой. В кабинете сразу уснула и проспала до утра.

В доме работали две женщины — экономка и ее невестка, они накрыли стол в гостиной, потом вынесли на веранду десерты; еду привезли из ресторана «Прадо»; в половине двенадцатого Виктория их отпустила, и они уехали на своей машине.

Через несколько часов присутствующим наконец разрешили уехать, и они, обменявшись скорым «Ну, ты давай звони, не пропадай», торопливо расселись по машинам и отбыли.

…В машине стояла тягостная тишина. Уже в городе Анатолий покаянно сказал:

— Я свинья, прости меня, малыш, ладно? Сам не знаю, как это получилось. Чувствую себя последней сволочью. Простишь?

Он нащупал руку жены, поднес к губам, и она руки не отняла. Сидела с прямой спиной, смотрела на пролетавшие мимо домики пригорода и не видела их, старалась не расплакаться. Ей хотелось вырвать руку и закричать:

«Пошел вон! Ненавижу! Обоих! Тебя и твою… драную кошку! Мерзкая подлая баба, она же знала, что я умираю! Не могли подождать?»

Ей вдруг пришло в голову, что пышная и здоровая Виктория Шепель мертва, а она, полудохлая Ида Крамер, все еще жива. Эта мысль так поразила ее, что она на миг прикрыла глаза, пытаясь вникнуть в некое тайное ее значение. И еще она подумала — что, интересно, должен чувствовать мужчина, чья любовница только что была убита? Скорбь? Горе? Сожаление? Или страх, что могут заподозрить? О чем он сейчас думает? Вспоминает их свидания? Ее руки, близость, тепло коленей… Раздув ноздри, Ида искоса взглянула на мужа. Лицо его ровным счетом ничего не выражало, глаза не отрывались от дороги. Он не был похож на убитого горем любовника, не могла она не признать, и ей стало немного легче.

О безвременно погибшей Виктории Шепель Ида не думала вовсе…

…Их всех вызывали на допросы все реже и реже. Потрепали нервы иностранному подданному, не то из Египта, не то из Ирака, но отпустили с миром. Отпустили в конце концов и Кирилла Суткова, судимого ранее за мошенничество, также прилично потрепав ему нервы.

Остальные отделались сравнительно легко.

В итоге следствие зависло…

Глава 3. Премьера. Середина осени. Ноябрь

«…Ведьмы, хотят они того или нет, тяготеют к крайностям, где сталкиваются друг с другом две стороны, два состояния. Их тянет к дверям, окружностям, границам, воротам, зеркалам, маскам…

…И к сценам».

Терри Пратчетт. «Маскарад»

— И самое главное, не люблю я этой пьесы! — Монах поскреб в бороде. — Слишком много крови.

Олег Христофорович Монахов, Монах для своих, путешественник, экстрасенс, психолог и просто бывалый человек, и его друг, Алексей Генрихович Добродеев, «желтоватый» репортер скандальной хроники и ведущий городской специалист-эзотерик по всяким паранормальным явлениям, сидели в первом ряду Красного зала Молодежного театра. Билеты достал Добродеев, у которого все везде схвачено, а кроме того, он дружит с режиссером Виталием Вербицким. Давали «Макбет», что было «мощным культурным протуберанцем на местном театральном горизонте», как заметил Леша Добродеев в одной из своих статей, предварявших премьеру. Каким боком протуберанец к горизонту — оставим на совести автора. В дальнейшем журналист собирался тиснуть материалец о спектакле в «Вечерней лошади», причем наметки, написанные в свойственной журналисту напористой и восторженной манере, были готовы еще вчера, оставалось вставить «оживляжи» с места событий, вроде: «зал взорвался бурей аплодисментов», «ужас сковал присутствующих», «публика замерла, не в силах противиться…», а также всякие новаторские стилистические находки вроде «протуберанца». Много замечательных слов посвящалось выдающемуся режиссеру Виталию Вербицкому, который сумел донести до аудитории суть и дух самой кровавой шекспировской трагедии.

«Признаться, — нагнетал Добродеев, притворяясь простачком, — поначалу я воспринял скептически намерение Виталия, уж очень высоко он замахнулся, но, просидев, затаив дыхание, все три часа спектакля, я понял, как сильно ошибался! Вербицкий потряс меня в очередной раз! Ему удалось ухватить и передать… — Тут был пропуск, так как Добродеев пока не придумал, что именно удалось ухватить и передать Вербицкому. — Чем доказал, что…»

— Не люблю этой пьесы, слышишь? — перебил поток мыслей журналиста Монах.

— Ты не любишь «Макбет»? — поразился Добродеев.

— Ш-ш-ш! — зашипел Монах. — Не повторяй названия, не к добру. Можешь сказать «проклятая пьеса» или «та пьеса», но никаких названий. А что, должен любить?

— Не смеши меня! — хихикнул Леша Добродеев. — Ты веришь в эту галиматью? Любой культурный человек должен.

— Верь не верь, а факты вещь упрямая, как любят повторять все уважающие себя следователи из криминальных романов. Насчет «должен» в корне не согласен. Пьеса незаурядная, не спорю, но любить или не любить — дело вкуса. Вообще мне трудно представить себе особь, которой это может понравиться. А ходят в основном из-за личности актеров. Я, например, никогда не видел на сцене нашу местную знаменитость… этого… как его? Потому и поддался.

— Как его! — фыркнул Добродеев. — Петр Звягильский! Корифей и классный мужик. Факты… Какие еще факты? Ты веришь в проклятье? Ха! Трижды ха. Не ожидал. Ну, читал! Все актеры, игравшие леди Макбет, рано или поздно умерли. Это вроде проклятия фараонов — все археологи тоже умерли. Рано или поздно. А ты, Монах, доверчив, как…

— Для репортера, который пишет о летающих тарелках, ты, Леша, удивительно бескрыл, — перебил Монах. — На премьере пьесы в «Глобусе»… если память мне не изменяет, в одна тысяча шестьсот каком-то году, внезапно скончался актер, игравший леди Эм… не к ночи будь помянута эта славная женщина. Тогда женские роли играли мужчины, как тебе известно… должно быть. Спектакль хотели отменить, но автор не позволил и сыграл сам. Артисты, как ты знаешь, народ суеверный, вся труппа была страшно перепугана, тряслась от ужаса и играла как на похоронах. Тем более сплошные проклятья, предательства и реки крови. Как признался один из них, он все время ожидал: то ли подмостки рухнут, то ли пожар, то ли еще какая напасть. Публика затаила дыхание и готова была удариться в панику. А начало помнишь?

— Не припоминаю, — наморщил лоб Добродеев. — Какие-то ведьмы…

— Какие-то ведьмы! — фыркнул Монах. — Для гуманитария и любителя наследия великого барда более чем скромно. В чем там дело, хоть знаешь?

— Ну… в общих чертах. После битвы с кем-то там король Дункан остановился в замке Макбета, а тот его убил, потому что леди Макбет хотела стать королевой. И многих других тоже.

— С кем-то там… С норвежцами! Ладно, живи пока. Ведьмы, Леша! Ведьмы — это серьезно. В те времена их было немерено, гадили, как могли, и народ старался держаться от них подальше. Представляешь себе настрой публики — внезапная смерть актера, ведьмовские проклятья, море трупов. Тем более считается… только это между нами!

— Сейчас не меньше, — пробормотал Добродеев. — Ведьм…

Монах понизил голос, и журналист наклонился к нему, чтобы не пропустить ни слова. В проклятья он, разумеется, не верил, но тема была перспективной, и он уже прикидывал, как изменить угол подачи и всунуть эту чертовщину в статью, шестеренки в голове резво закрутились… Ну, там, набуровить мистики, колдовства, всяких страшилок, личные впечатления от премьеры, от которых мороз по коже, не забыть предчувствия, тоску в сердце, кошмарный сон накануне премьеры, разлитый кофе, рассыпанную соль и вой соседской сучки… дрянная все-таки собака! Встряхнуть читателя и подарить ему праздник. Поменять акценты и углы! Как сказал один известный писатель романов-ужасов: «Что может быть прекраснее доброго смачного ужастика на ночь!» Как-то так. Публика любит, когда ее пугают. Молодец Монах!

Первые строчки вылупились с ходу: «Вечер премьеры «Той пьесы» не предвещал ничего худого. Светила полная луна. К ночи похолодало и прояснилось. Все было как обычно… если бы не крайне неприятный эпизод в самом начале, у входа в Молодежный…» Или наоборот: «Все словно предвещало несчастье — и кроваво-красная полная луна, проплывающая в черном небе, и вой беспризорной собаки, и ледяной ветер, пронизывающий до самых костей. Кроме того, крайне неприятный эпизод…»

Тут надо придумать нечто, решил Добродеев. Хорошо бы, неизвестная страшная старуха, потрясающая клюкой, прокляла Молодежный в целом и режиссера Виталия Вербицкого в частности за… Тут надо снова подумать. Может, режиссер соблазнил ее внучку. За разврат, допустим. Призвала кару небес, так сказать. Или за увлечение порно в перепевах классики, что вызывало как горячий интерес публики, так и горячее неприятие всяких ретроградов-литературоведов. И голос визгливый, и руку подняла и грозит кривым черным пальцем. Вполне возможно, учительница литературы на пенсии. И луна вдруг спряталась за тучу. И упала тьма кромешная… тут можно провести аналогию с преисподней — темень как в преисподней! Тут бы не помешал раскат грома… чтоб рявкнуло от души!

«Публика, преисполненная дурных предчувствий, замерла, не в силах пошевелиться, неприятный ледяной холодок пробежал по спинам присутствующих…»

Шестеренки в голове Леши Добродеева крутились все резвее, мысли наталкивались друг на друга и кружились как в водовороте. Леша замер и уставился на пустую еще сцену.

— Шекспир увлекался оккультизмом и вставил в текст реальные сатанинские приговоры, что доказано, — продолжал Монах, не подозревая, что журналист впал в транс. — Каждый спектакль сопровождался какой-нибудь пакостью — то внезапной смертью актера, то бурей, то падением в оркестровую яму директора театра во время приветственной речи. Ее сто лет не ставили, а музыку, написанную для пьесы, с тех пор не исполняют, боятся, а некоторые сцены вообще переписаны…

— Виталий Вербицкий тоже кое-что переписал, он это любит, — очнулся Добродеев. — Он всегда переписывает классику, в смысле, осовременивает.

— Ага, Вербицкий и Шекспир. Звучит. Зачем переписывать классику? На то она и классика.

— Ты думаешь, это правда? — невпопад спросил Добродеев. — Насчет проклятья?

— Черт его знает! «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», как сказал тот же Шекспир устами принца Гамлета. Как волхв — верю, как физик — сомневаюсь. А сомнения, к твоему сведению, есть рабочее состояние всякой креативной личности. Толчок к познанию, образно выражаясь.

Они замолчали, так как на сцену стремительно вышел режиссер Виталий Вербицкий. Раздались аплодисменты, захлопали стулья — публика начала вставать. Он стоял на сцене — высокий, сильный, похожий на викинга со своей белой косичкой и бородой, в кожаных штанах и расшитой бисером кожаной тунике. Стоял спокойно, склонив голову, словно смирившись с бременем славы. Потом протянул в зал руки, призывая к тишине, и сказал звучным басом:

— Спасибо, что вы здесь, друзья. Это честь для меня. Сегодня у нас не обычный спектакль, а премьера. После долгих споров мы решились и сделали эту пьесу. И сегодня выставляем наше детище на ваш суд.

— Интересно, скажет «Макбет» или нет? — подумал Добродеев.

Режиссер говорил «пьеса» или «та пьеса», ни разу не выговорив ее названия.

— Ну, жук! — восхитился Добродеев. — Интриган тот еще! Манипулятор. С самого начала создает настрой.

Конечно, знают о том, что пьеса «проклятая», единицы, остальные не обратят внимания… но тем не менее тем не менее. Хорошо бы еще он свалился в оркестровую яму, чтобы поддержать реноме, но не с нашим счастьем. Тем более оркестровой ямы в Молодежном нет. Можно, правда, просто упасть со сцены… Черт, надо было подсказать — Виталя любит всякие сомнительные спецэффекты и фокусы, штукарь еще тот и способен на все. Добродеев закрыл глаза и представил, как режиссер падает со сцены…

Виталий Вербицкий! Кто в городе не знает Виталия Вербицкого? Низвергателя канонов, мастера эпатажа, героя скандалов! Любимца города, между прочим. Примерно раз в год театр закрывают на неделю, снимают уже готовый спектакль, как правило, за порнографию, режиссер подает в суд и разражается циклом статей в желтоватой «Вечерней лошади» насчет лицемеров и филистеров. В городе оживление; представляет Виталю в суде самый известный и самый бессовестный городской адвокат мэтр Рыдаев; поклонницы рвут на себе волосы и на руках выносят Виталю из зала суда. Причем загадка и интрига — кто платит за удовольствие: у мэтра баснословные гонорары, а у Вербицкого денег кот наплакал. Добродеев подозревал, что никто — Пашка Рыдаев работает за так, для рекламы. Возможно, из любви к искусству. Последнее, правда, сомнительно.

Вербицкий меж тем закончил спич, поклонился в пояс и, печатая шаг, удалился со сцены.

Занавес дернулся и пополз в стороны, открывая три отвратительные фигуры в тряпье — трех ведьм, трех «пузырей земли», — трепещущие на сквозняке ленточки кумача, имитирующие пламя, казан с «варевом». Одна из ведьм, самая страшная, седая и горбатая, мешает черпаком в котле и бормочет заклинания.

Глухая ночь вокруг, тревожно шумят деревья, покачивается казан на треноге, горит костер, скрежещет о дно черпак; раскаты грома и блики молнии…

В зале гробовая тишина, публика затаила дыхание.

— Когда нам вновь сойтись втроем в дождь, под молнию и гром?[1]— начинает, завывая, ведьма в колпаке, тряся головой, отбрасывая назад седые космы.

— Сейчас! Зло станет правдой, правда — злом! — вторит товарка с черпаком. — Взовьемся в воздухе гнилом!

Третья вздымает руки, и тут же ослепительно сверкает молния и раздается оглушительный раскат грома.

Леша Добродеев смотрел на сцену, мысленно сочиняя статью, а Монах от нечего делать рассматривал публику. Пьеса вгоняла его в депрессию, кроме того, ведьмы были ненатуральны, декоративны и слишком орали. Да и грим… любительский. У той, что с черпаком, перекосился парик. Хотя, не мог он не признать, с перекошенным париком выразительнее. Лица вокруг Монаха были серьезны и сосредоточены, руки дам судорожно сжимали сумочки. Монах косил взглядом вправо и влево, так как вообще любил рассматривать лица и определять, что именно они выражают в данный момент и как: то ли раскрыв рот, то ли нахмурив брови, то ли кусая себя за палец. Он заметил капельки испарины на лбу Леши Добродеева и подумал, вишь, как того проняло… искусством. Ему было невдомек, что журналист весь в сочинительстве, а потому слабо воспринимает окружающую действительность.

На сцене меж тем появляются новые персонажи. Входят Макбет и Банко. Монах заглянул в программку. В роли Макбета заслуженный артист, тот самый, местная знаменитость, Петр Звягильский. Артист немолод, с изрядным животом любителя пива; на голове его рогатый шлем с плюмажем, на плечах полосатая тигровая шкура; хвост ее волочится по земле. Шкура заметно бита молью. Видимо, шкура — одна из новаторских идей режиссера. Зал взрывается аплодисментами. Некоторые встают. Актер кланяется.

— Не помню дня суровей и прекрасней! — говорит Макбет звучным сильным голосом, дождавшись тишины.

Ведьмы взвывают дикими голосами. Макбет отступает, требуя ответить, кто они.

— Будь здрав, Макбет! — вопит первая ведьма.

— Будь здрав, Макбет! Будь здрав! — вторит ей другая.

— Будь здрав, будь здрав, Макбет, король в грядущем!

Третья простирается у ног Макбета, прижимается лицом к сапогу. Тот, брезгливо кривясь, отталкивает ее. Ведьма отползает, опрокидывается на спину и грозит корявым пальцем. Две другие хихикают и бормочут заклинания.

Монах наконец заинтересовался происходящим. Потом ему казалось, что он почувствовал нечто, витавшее в воздухе. Некий холодный сквознячок предчувствия. Он подался вперед и уставился на сцену, пытаясь понять, что вызвало ощущение зла. На сцене Макбет, Банко и три хихикающие старухи. Одна грозит пальцем — кривым черным пальцем протыкает пустоту — и бормочет проклятия.



Макбет подходит к краю сцены, волоча за собой тигровый хвост, вздымает руку. Тишина в зале стоит гробовая. Неприятно жужжит тусклая лампочка в одном из светильников.

Добродеев нагибается за упавшей программкой. Монах оглядывается и привстает, подавляя острое желание вскочить и прыгнуть на сцену, переживая одно из тех состояний, когда ему открывается… нечто. Когда-то это спасло ему жизнь.

Макбет вздымает руку, другой поправляет на груди застежки тигровой шкуры, снимает рогатый шлем; держит его в руке; видно, как покачиваются от сквознячка перья плюмажа. Пауза. И вдруг… Макбет вспыхивает как факел! Ведьмы вопят в ужасе; Банко бросается к товарищу и пытается стащить с него шкуру; сбрасывает камзол, пытается сбить пламя. С треском сгорают перья на шлеме. Макбет кричит и падает, взмахнув руками. Его фигура объята огнем; он больше не кричит. Монах лезет на сцену, стаскивая с себя свитер; бросается к Макбету, набрасывает на него свитер; в лицо ему полыхает пламя. Он отступает, кричит: «Леша, огнетушитель!» На сцену выскакивает человек в синем комбинезоне, в руках его огнетушитель. Из огнетушителя с шипением вырывается пенная струя…

Никто ничего не понимает, публика растерянно поднимается с кресел. Минутное замешательство, затем визг, крики и хлопанье сидений. То, что происходит на сцене, не похоже на новаторский прием культового режиссера; по залу расползается отвратительная вонь горящих тряпок.

Пламя уступает и гаснет; через пару минут на сцене лежит неподвижная обгоревшая груда, покрытая белой банной пеной; растерянно стоят три ведьмы, Банко, Монах и человек в синем комбинезоне. На сцену выскакивает Виталий Вербицкий, кричит:

— Петя! Петя! — бросается на колени перед страшной грудой, трясет ее.

Публика меж тем пришла в себя и рванула из зала. Кто-то закричал: «Пожар!» У выхода началась давка, кого-то придавили, кого сбили на пол; крики, натиск, рукопашная. Вторую половину массивной двери, остававшуюся закрытой, снесли в секунды. Народ слетал со ступенек, вне себя от ужаса; раздевалку взяли приступом…

Спустя несколько минут в зале остались лишь Добродеев, растерянно топтавшийся у сцены, пытаясь рассмотреть, что случилось, да несколько фигур на сцене.

— Он что, загорелся? — Вербицкий повернулся к Банко. — Каким образом? Откуда огонь? Как это случилось?

— Не знаю! — закричал Банко. — Он снял шлем, подошел к краю и вдруг загорелся! Это было как… не знаю! Сразу! Он загорелся, как сноп! Так и вспыхнул! Сразу после пророчества. Надо «Скорую» и полицию! Может, он еще жив…

— Проклятая пьеса, — пробормотал Добродеев. — Все-таки проклятая…

— Он мертв, — сказал Монах, поднимаясь с колен.

Глава 4. Детективный клуб толстых и красивых любителей пива

Монах явился на сходку первым. Приветствовал бармена Митрича — он же хозяин «Тутси» — и уселся за столик в углу. Митрич бросил пост и подбежал. Спросил тревожно:

— Олежка, ты в курсе насчет Молодежного? Что там случилось? Говорят, актер сгорел прямо на сцене? Говорят, пьеса нехорошая… в смысле, чертовщина какая-то. Весь город как с ума сошел! Сплетни, слухи, городят такое, уму непостижимо! У Виталика Вербицкого всегда какие-то вывихи, вечно его то в суд таскают, то закрывают. Так что я не удивляюсь…

— В курсе, — ответил Монах сдержанно, оглаживая бороду. — Я там был. Я думаю, Вербицкий ни при чем.

— Ты? В театре? — поразился Митрич. — Ты был в театре и сам все видел?

— Был и видел. У них была премьера «проклятой пьесы»…

— Так и называется?

— Нет, называется «Макбет». Считается проклятой, потому что во время спектакля вечно что-то случалось — то актер скоропостижно умирал, то декорации падали. А теперь вот… тоже не избежали.

— А что случилось? Пожар?

— Нет, Митрич, не пожар. Актер, игравший Макбета, загорелся и погиб.

— Как это загорелся? Как это можно вдруг загореться? Спичку бросили или зажигалкой?

— Нет. Ты про самопроизвольное возгорание слышал? Самовозгорание?

— Самовозгорание? — Митрич наморщил лоб. — Нет вроде. А что, и такое бывает?

— Говорят, бывает. Я лично не видел. Но химики говорят, бывает. Правда, официальная наука этот феномен не признает и относит к паранормальным. Вроде полтергейста.

— И человек вот так, за здорово живешь, сгорает?

— Говорят, сгорает.

— Что значит, говорят? Ты же видел!

— Я-то видел, но трудно сказать, что именно. Актер вдруг загорелся…

— Петя Звягильский! Бывал у меня, вон на фотке, — Митрич махнул рукой в сторону фотографий на стене. — С автографом. Царствие ему небесное. Нормальный мужик был. Бедняга! Аж не верится… Олежка, а может, шаровая молния?

— Нет, Митрич. Не молния. Там работают криминалисты, пока ничего не известно. Нас продержали в театре два часа, допрашивали, что да как. Сейчас подгребет Леша Добродеев, может, чего просочилось. У него везде свои люди.

— А отчего оно бывает, это самовозгорание?

Монах пожал плечами:

— Мнения на сей счет расходятся. Летописные источники свидетельствуют, что самовозгорание имело место быть на протяжении всей истории человечества, называлось дьявольским огнем и постигало грешников. Существует также версия, что самовозгораются курящие алкоголики, проспиртованные и прокуренные. Так что разброс мнений достаточно широк, на все вкусы — для верующих и агностиков.

— Леша! — закричал вдруг Митрич. — Леша пришел!

Журналист Алексей Добродеев неторопливо подошел, уселся. Лицо его было мрачным.

— Ну что, Леша? Что нового? — нетерпеливо спросил Митрич. — Что-нибудь уже известно?

— Ну, кое-что… есть предположения, — сказал Добродеев загадочно.

— Какие? — спросил Митрич, умирая от любопытства.

— Ну… — Добродеев, напуская туману, пошевелил пальцами.

— Это белый фосфор? — спросил Монах.

— Откуда ты знаешь? — остолбенел Добродеев.

— Не вижу другого объяснения, Леша. Белый фосфор на воздухе самопроизвольно воспламеняется, поэтому его хранят в определенных жидкостях. Например в сероуглероде. Когда жидкость испаряется, фосфор вспыхивает. Это элементарно доказывается, мы, помню, валяли дурака на уроках химии в старших классах, воспламеняли свечу. Ничего другого я себе не могу представить. Я прав?

— Ты, Христофорыч, всегда прав, — разочарованно сказал Добродеев.

— Ты же сказал, самовозгорание! — напомнил Митрич. — Тогда… что же это получается? Его облили этой жидкостью?

— Я предположил, чисто гипотетически. Но я не верю в самовозгорание, Митрич. Думаю, его облили этой жидкостью, а когда она испарилась, он загорелся.

— То есть это… что? Убийство? Господи! — Митрич перекрестился.

— Как ты догадался? — спросил Добродеев.

— Я не догадался, я с самого начала предположил. Самовозгорание, в которое я не верю, или фосфор. Больше ничего путного я не придумал.

— И ничего не сказал!

— Нужно было подумать, Леша, я ведь мог ошибаться.

— А где его взять, этот сероуглерод? — спросил Митрич.

— Да где угодно. Можно даже получить в домашних условиях — пары серы пропускаются через раскаленные угли, но это трудоемкий процесс. Тем более он ядовитый. В Интернете даже картинка есть, как построить перегонный аппарат. Но лично я купил бы, чтобы не заморачиваться. В аптеке должны продавать. Кстати, это хороший растворитель.

— В аптеке?

— В аптеке. Знающие люди говорят, сероуглеродом можно лечить алкоголизм. Но побочные эффекты таковы, что лично я продолжал бы пить.

— А фосфор?

— Набери в Интернете «купить фосфор» и получишь. Было бы желание, Митрич, сам знаешь.

…Олег Христофорович Монахов, Монах для близких и друзей, был необычной личностью. Даже внешность у него была необычной. Он был толст, большеголов, с длинными русыми волосами, скрученными в узел на затылке, и рыжей окладистой бородой. С голубыми пытливыми глазами, которые видели собеседника насквозь. Бабульки крестились при виде Монаха, принимая за служителя культа, а он серьезно кивал и осенял их мановением длани. Весь его облик излучал такое вселенское спокойствие и безмятежность, что всякому хотелось его потрогать в надежде, что и на него перейдет кусочек благости.

В свое время он практиковал как экстрасенс и целитель, и от страждущих не было отбоя. А еще он преподавал физику в местном педвузе, защитил кандидатскую. Потом перекинулся на психологию, стремясь разобраться в душе как собственной, так и страждущих. Он был женат три раза, и жены его были красавицами и умницами, и дружеские отношения сохранялись после разводов…

Почему был, спросите вы? Почему в прошлом времени? Да по одной-единственной причине — Монах склонен к перемене мест, он бродяга по натуре, он счастлив, когда топает куда-то вдаль с неподъемным рюкзаком за плечами. И рано или поздно в его жизни наступает момент, когда он все бросает — и жен, и насиженное место, и друзей, и летит «за туманом и за запахом тайги» на Алтай, в Монголию или в Непал.

И там, затерявшись в непроходимых дебрях, сидит неподвижно на большом валуне, смотрит на заснеженные горные пики и любуется цветущими белыми и красными олеандрами; в прищуренных его глазах отражается серебряный рассвет. Безмятежность, покой, сложенные на коленях руки… Он похож на Будду.

Бродит по бездорожью, спит в палатке под развесистым кедром или орешником, варит на костре пойманную рыбу, а то и добытого некрупного зверя, погружен в разные интересные мысли. Там классно думается, под развесистым кедром, — ни тебе голосящего мобильника, ни Интернета, ни скайпа, ни докучливого трепливого соседа, ни надоевших звуков цивилизации. Думается о чем, спросите вы? Да мало ли! О судьбах мира, загадках истории, физических парадоксах вроде путешествий во времени и версиях о происхождении человека. Неважно о чем. Можно еще попытаться доказать мысленно теорему какого-нибудь выдающегося математика, до сих пор никем не доказанную. Круг интересов Монаха глобален. Он смотрит на огонь и выстраивает свои мысли в некий логический ряд, пытаясь уразуметь, с нетерпением ожидая пронзительного чувства озарения. Пошумливают верхушки деревьев, всплескивает ручей, посверкивают низкие большие звезды, и воздух хрустально прозрачен, холоден и чист; Монах размышляет. Он уравновешен с окружающей средой — наверное, это называется счастьем.

Он понимает в травах, ему сварить снадобье раз плюнуть. Он чувствует, что нужно смешать… и куда намазать, и сколько принять внутрь, чтобы не простудиться. И спишь после них как младенец, и видишь сны. Правда, потом их трудно, почти невозможно вспомнить — только и остается чувство, что обмыслилась и доказалась некая суперзадача, а вот какая — увы. Зато наутро принявший накануне индивидуум свеж и бодр, мыслительные шестеренки крутятся будь здоров, мысль бежит вприпрыжку, голова варит и всякая проблема, непосильная вчера, разрешается на счет раз-два. И никакого похмельного синдрома.

Иногда, очень редко правда, Монах видит картинки. Всего два раза в жизни, если быть честным. Один раз он увидел себя, вынесенного волнами на берег, бездыханного, разбитого о камни. Это случилось за пару минут примерно до того, как он сунулся форсировать вброд незнакомую речонку. Картинка была настолько жизненна, что он сразу поверил, так как считает себя волхвом и ясновидящим и убежден, что открыто ему нечто, скрытое за семью печатями. Во второй раз он увидел бездыханное тело старой дамы с распущенными седыми волосами и, по его собственным словам, чуть не помер со страху. Ну, да это долгая история, о ней как-нибудь в другой раз[2].

А еще бывают у него предчувствия. Назовите это инстинктом самосохранения, богатым воображением, жизненным опытом… не суть. Как в Молодежном, за минуту до трагического события. Словно ветерок пролетел, оставляя после себя ощущение тоски и жути.

С журналистом Алексеем Генриховичем Добродеевым Монах познакомился, можно сказать, случайно. Что называется, судьба свела. Его попросили разобраться с убийствами девушек по вызову…[3] С какого перепугу, спрашивается? В смысле, с какого перепугу попросили. Он что, частный сыщик? Оперативник в прошлом? Нет, нет и нет. Монах не частный сыщик и не оперативник в прошлом, а попросили его по той простой причине, что пару лет назад он открыл в Сети сайт под названием «Бюро случайных находок» — то ли припадок любви к ближнему накатил, то ли соскучился по людям, скитаясь в тайге, — а только захотелось Монаху новых прекрасных жизненных смыслов. И там он обещал помощь бывалого человека и путешественника под девизом: «Не бывает безвыходных ситуаций» — всем попавшим в некрасивую историю. Нельзя сказать, что от желающих отбоя не было, за весь отчетный период позвонили и попросили о помощи всего-навсего двое. В итоге Монах раскрутил два красивых дела из тех, что называется, резонансных, обскакав оперативников, в результате чего уверовал в свой детективный гений. Нет, не так. Он подтвердил свой детективный гений, в котором никогда не сомневался, просто руки не доходили попробовать.

В ходе расследований Монах вышел на местного журналюгу Лео Глюка, который бойко писал об убийствах, причем напускал туману с намеком, что ему якобы известно нечто. Недолго думая, Монах позвонил журналюге, и встреча состоялась. Вопреки ожиданиям Монаха, Лео Глюк оказался не прытким глистоперым вьюношем, как ему ожидалось, а солидным на вид толстым мужчиной, но при этом подвижным, болтливым и любопытным, к тому же от избытка воображения привирающим по любому поводу и без, как, впрочем, и полагается всякому уважающему себя репортеру скандальной хроники. Звали его Алексей Генрихович Добродеев. Имя Лео Глюк было одним из псевдонимов журналиста.

Они сразу нашли общий язык, заключили союз о творческой взаимопомощи и нарекли свое детище Детективным клубом толстых и красивых любителей пива. Монах был интеллектуальным двигателем и аналитиком, а Добродеев добытчиком информации из самых достоверных источников, так как у него везде все схвачено; он также подставлял плечо и разделял самые странные идеи Монаха… по причине некоторой склонности к аферам и мистификациям. Бар «Тутси» стал явочной квартирой клуба. Тот самый, где барменом добряк Митрич, он же хозяин заведения. Добавьте сюда фирменные бутерброды с маринованным огурчиком и пиво! И девушку, которая поет по субботам. Не дешевую попсу, а настоящие старинные романсы, а также из бардов. И вам сразу станет ясно, что «Тутси» — бар для понимающих: без криков, скандалов и мордобоя, с теплой, почти семейной атмосферой…

— Виталю уже арестовали? — озабоченно спросил Митрич.

— На свободе пока, — сказал Добродеев. — За что его арестовывать?

— Ну как же! Его же театр… да и репутация у него мама не горюй! А если это он придумал с фосфором, для пущего эффекта, а все пошло не так? Нет, я ничего не хочу сказать, но ведь это Виталя!

Добродеев и Монах переглянулись.

— Вряд ли, — сказал Добродеев с сомнением. — Не дурак же он полный…

Фраза осталась неоконченной и повисла в воздухе. Репутация у режиссера была подмоченной и печально известной, и никто не поручился бы, что до такой степени не дурак. Кто способен измерить степень дурости?

— А помнишь, как он ходил по городу босиком в венке и ночной рубашке?

— В тоге, а не рубашке. Тогда их оштрафовали за драку на премьере «Нерона» и сняли спектакль.

— А дудел в трубу на площади?

— Ну да, изображал глашатая, зазывал на «Двенадцатую ночь». Было.

— Можно, я скажу, — встрял в поток воспоминаний Монах. — Фосфор — это серьезно, это смертельный номер. Вербицкий — хулиган и творческая натура, но не идиот, и я никогда не поверю, что он устроил факел из собственного актера. Фосфор — это отвратительная вонючая дрянь, которая воспламеняется на воздухе, и черта с два потушишь. Хорошо, что выскочил тот парень с огнетушителем, а то были бы еще жертвы. Мы с тобой, Леша, в том числе.

— Ты считаешь, что это была не случайность?

— Если я прав и это все-таки фосфор… Господи, да какая случайность! Его нужно было где-то достать, развести, облить… тигриную шкуру или что там… не знаю, рассчитать, чтобы полыхнуло на публике. Понимаешь, что страшно: тот, кто это придумал, устроил зрелище! И какова ирония: идет «проклятая пьеса», а по ходу врезан другой спектакль, тоже проклятый, поставленный психом-убийцей. Театр в театре… кстати, любимый драматургический прием во времена Шекспира.

— Подожди, Христофорыч, ты хочешь сказать, что это заранее спланированное убийство?

— Хотел бы я ошибаться, — мрачно ответил Монах.

— Как-то не верится… — покрутил головой Добродеев. — Кому он мешал?

— Петя Звягильский был хорошим человеком, я знал его лет двадцать. Общительный, сердечный… пил, правда. А голос какой! — Митрич промокнул глаза полотенцем. — Горе-то какое, вот так сгореть почем зря…

— Он не сгорел, — сказал Добродеев, — у него случился обширный инфаркт, и вряд ли он понял, что происходит.

Митрич снова перекрестился.

Глава 5. Тайная вечеря

Митрич убежал обслуживать новых клиентов, Монах и Добродеев остались одни.

— И знаешь, что самое интересное, Христофорыч? Ты не поверишь!

— Что?

— Виталя собирается повторить премьеру! — выпалил Добродеев. — Через две недели.

— А кто же будет Макбетом?

— А как, по-твоему? Ни один актер не согласился, сам понимаешь.

— Вербицкий? Отчаянный парень. Как Шекспир в свое время.

— Вот именно! Я ему сказал, что он искушает судьбу, а он говорит, что всегда держал судьбу за хвост и посмотрим, кто кого. Мол, не привык отступать.

— Достойно уважения. А коллектив не взбунтуется?

— Да они на него молятся, он для них гуру. А вообще, он везунчик, ему все сходит с рук.

— Связи?

— Дамы-функционеры питают к нему слабость… Ты же его видел! Спонсоры подкидывают. Он каменным лбом прошибает рутину, скандалит, валяет дурака, опошляет классику, но личность! Личность, Христофорыч. Безбашенная, но творческая. Знакомством с ним страшно гордятся.

— В каких вы отношениях?

— В самых. Что надо? — На лице Добродеева определилось выражение настороженности и любопытства.

— Я хотел бы посмотреть гримерку Звягильского. Можешь устроить?

— Она опечатана. — Монах выразительно шевельнул бровью, и Добродеев сказал после легкой заминки: — Решим, Христофорыч. Кстати, я дал в «Лошадь» материалец о Молодежном, хочешь взглянуть? — Он вытащил из папки листки с машинописным текстом.

Монах углубился в чтение. Статья была подписана уже известным читателю псевдонимом Лео Глюк, и там было намешано всего, разве только на сей раз обошлось без пришельцев. Другими словами, там было всякой твари по паре, как любит говорить друг детства Монаха Жорик Шумейко. А именно: история «проклятой пьесы», начиная с премьеры в семнадцатом веке; подробный перечень жертв среди актеров, посмевших покуситься; ведьмовство, мистика, «дьяволов огонь»; гром небесный, а также невидимая шаровая молния из параллельного пространства. А также много хороших слов о Пете Звягильском, которого автор хорошо знал, мир праху его. Материал был, что называется, пальчики оближешь. Он взрывал серые будни, бил в набат, заставлял вспомнить всякие дикие истории, имевшие место в жизни каждого горожанина — из тех, что пересказывают шепотом, оглядываясь при этом на темные окна.

— Хорошо, Леша. Красиво, — похвалил Монах и положил листки на стол.

Добродеев сделал вид, что смутился, махнул рукой.

— Да ладно тебе… А вообще, Христофорыч, что ты об этом думаешь?

— Это убийство, Леша. Однозначно. Тут скорее вопрос в том, зачем так демонстративно? На публике? Убийца прекрасно знал, что существует риск пожара со многими жертвами. Зачем?

— Ты уверен, что это убийство?

— Уверен. Я не вижу другого объяснения, случайность совершенно исключена.

— Ну и зачем так сложно?

— А затем, что здесь главное — не столько личность актера, сколько имевшая место публичность, понимаешь? Антураж! «Проклятая пьеса», Макбет — убийца короля, проклятия, ведьмы… то есть внушается мысль, что иначе и быть не могло, что-то должно было произойти. Предчувствие и нагнетание беды, понимаешь? Пьеса в пьесе. Таинственный режиссер хотел сказать нечто… передать некий месседж, как ты говоришь.

— Какой месседж?

Монах пожал плечами и не ответил.

— Ты сказал, пьеса в пьесе… по-твоему, он актер?

— Необязательно, Леша. Я бы смог, ты бы смог.

— Я? — удивился Добродеев.

— Ты. Равно как и любой человек, Леша, который поставил себе задачу. Который больше думает о том, что он выиграет, чем о том, что его поймают, и тогда будет больно. Что оперативники? Нарыли что-нибудь?

— Выворачивают наизнанку всю труппу, провели обыски. Запечатали Петину гримерку…

— Театр закрыли?

— Официально нет, но, сам понимаешь, спектакли до конца месяца отменили, объявили траур. У меня в голове не укладывается, кто мог… и как.

— «Как» мы уже знаем. Кто? Кто-то, кто был у него незадолго до выхода на сцену, кто проник незамеченным, облил шкуру и вышел. Возможно, чужой. Возможно, свой зашел поздороваться перед спектак-лем, пообщаться и пожелать счастливой премьеры. Вернее, сделал вид, что пообщаться, а сам выбрал момент, когда там никого не было. Облил, вышел и смешался с публикой. Сидел и смотрел. Где-нибудь поближе к выходу. Если знал расположение помещений, то, однозначно, бывал раньше.

— Не принято желать счастливой премьеры, Христофорыч. Это к несчастью. Ты не представляешь себе, какие они суеверные. А теперь вообще с катушек слетят. Ты говоришь, свой или кто-то, кто бывал раньше? Ты хочешь сказать, кто-то из знакомых и друзей? Там всегда шляется прорва народу.

— Возможно, но не обязательно. Любой служивый мог зайти: слесарь, электрик, грузчик…

— Ты веришь, что грузчик придумал бы такую схему?

Монах задумался, огладил бороду, пожевал губами, почесал темечко.

— Я рассуждаю гипотетически, Леша. Тут нужен ай-кью повыше среднего, мозги нужны с извилинами. Грузчик вряд ли. Но человек в костюме грузчика, сам понимаешь… Сможешь устроить визит на завтра?

— Поговорю с Виталей.

— Я бы хотел также встретиться с актерами. Это можно?

— Если Виталя прикажет, они придут. — Добродеев помолчал немного; потом сказал: — Христофорыч, ты как насчет перекусить? Чего-то я проголодался. И Петю заодно помянем, хороший был человек.

Монах кивнул — принимается.

* * *

Монах временно квартировал у друга детства Жорика Шумейко и его супруги Анжелики. Семейство Жорика было слегка разгильдяйским и… Да что там слегка! Не слегка, а очень-таки разгильдяйским и расслабленным насчет дисциплины и порядка. Всякий, кто попадал в гостеприимную обитель Шумейко, чувствовал себя как дома, не в смысле, что у них в доме царил такой же, с позволения сказать, вечный кавардак, а в том, что встречали его тепло и душевно, так как любили гостей. Детишки, а их было трое, лезли к гостю на колени, дружелюбные домашние любимцы, вроде кошки Зуси и щенка Гоги, терлись об ноги и щедро оставляли шерсть на брюках и юбках. А на обеденном столе между тарелками уютно дремал хомяк Шарик. Младшенький, Олежка, был крестником Монаха. Это был смышленый хитрован четырех лет от роду с луженой глоткой, которая очень помогала ему в жизни.

— Господи! — кричала Анжелика, расхаживающая за полдень в задрипанном халате и тапочках с собачьими мордами. — На, на, горе мое, только не ори! — Она тыкала сыну шоколадку, кусок торта или папин мобильник, неосторожно забытый на тумбочке в прихожей. — Смотри не сломай!

Надо ли упоминать, что мобильник бесследно исчезал в недрах квартиры, а Жорик, шаря по карманам и углам, сокрушался, куда он мог деться.

— Сына, ты не видел папин телефончик, — спрашивал он. — Анжелика! Ты не видела мой мобильник, — добивался Жорик. — Прямо черная дыра какая-то, ничего нельзя оставить!

— А ты не оставляй где попало, — отвечала Анжелика. — Если бы ты клал свои вещи на место, то… — Она зевала и умолкала, закончить фразу ей было лень.

— Ага, на место! — демонически хохотал тощий Жорик. — Можно подумать! А кто трогает мои инструменты? А кто тыкает гвоздем в телевизор?

— При чем тут телевизор? — удивлялась Анжелика. — Ты мобильник ищешь или гвоздик?

Жорик только рукой махал. Он прекрасно понимал, что с женой ему повезло. Анжелика была жизнерадостной и добродушной, никогда его не пилила, охотно смеялась незатейливым шуткам, как могла, воспитывала детишек, смотрела сериалы и читала детективы. Она бродила по квартире нечесаная, с лицом в маске из желтка и лимона, в халате, распихивая ногами домашних любимцев, в вечных поисках то очков, то кошелька, то щетки для волос, которые находились в самых неожиданных местах или не находились вовсе.

Набегавшись на воле, Монах возвращался домой и останавливался у Жорика и Анжелики, так как своего жилья у него не было. У них с Жориком была фабричка пищевых добавок, травяных чаев и настоев, называлась «Зеленый лист». Фабричка худо-бедно пыхтела и даже приносила доход. Монах обеспечивал поставки трав из мест странствий, Жорик отвечал за технологии, а руководила финансами старинная знакомая Монаха, славная женщина по имени Кира, у которой с Монахом когда-то что-то намечалось, но в итоге не срослось. «Дурак ты, Монах, — говорил Жорик. — Такая женщина!» «Дурак», — не спорил Монах…

Он был женат три раза, как уже упоминалось ранее, и лезть в петлю в четвертый раз пока не собирался. Насчет петли — фигура речи, для красного словца, так сказать. Браки его были нормальными, даже хорошими, без скандалов и драк, а разбивались они по одной-единственной причине — сидел в Монахе зуд странствий, который гнал его по весне куда подальше. Он становился рассеянным, начинал тосковать, подолгу лежал, уставившись в потолок, видя себя у костерка на берегу быстрой речки, а в котелке булькает уха и пахнет лавровым листом. И какая женщина, спрашивается, это выдержит? Он дружил со своими бывшими, и они с радостью приняли бы его обратно, черт с ним, пусть сбегает по весне, все-таки хорошо было, с Монахом не соскучишься, но он никогда не возвращался к своим женщинам. Пережито, забыто, ворошить ни к чему, как сказала одна поэтесса. Единственное место, куда он возвращался, был дом Шумейко. Монах мог купить себе квартиру, фабричка позволяла, да и стояло это в его жизненных планах под номером один, да и выдержать Жориково семейство в больших дозах было затруднительно. Мог-то мог, да все руки не доходили. Сначала он грелся у семейного очага Шумейко, общался, рассказывал, где был и как его чуть не схарчил дикий медведь, выслушивал городские сплетни, а потом настрой уходил, Монах расслаблялся и думал, а на кой это все нужно, эта суета сует, забегаешься по брокерам, все равно скоро весна, труба зовет… а там посмотрим. Лежал часами на раздолбанном диване, рассматривая трещины на потолке.

…Монах отпер дверь своим ключом.

— Олежка, ты? — закричала из недр квартиры Анжелика. — Кушать хочешь?

— Привет, Анжелика! Пока не хочу. Жорик дома?

— Сейчас прибудет, забежал купить хлеба.

Анжелика выплыла в прихожую.

— А кофе?

— Кофе давай, — согласился Монах. — Как детишки?

— Нормально. Марка получила двойку, стоит в углу. Куся делает уроки.

Марка, или Маша часто стояла в углу и особенно по этому поводу не заморачивалась. Ей было восемь, и характер у нее был мамин, добродушный. Куся — личный ребенок Анжелики, приданое, так сказать, зовут ее Кристина, и ей двенадцать. Девочка-дюймовочка, называл ее Монах за дробность и изящество. Она была старательной, хорошо училась и переживала из-за всякой мелочи. Не бери в голову, поучала ее Анжелика, подумаешь, тетрадку забыла! Подумаешь, замечание, подумаешь, за косичку дернули, а ты не реви, а дай сдачи! Мне бы твои заботы!

— Олежка, ты в курсе, что сгорел Молодежный театр? — спросила Анжелика, поставив перед Монахом литровую кружку отвратительного кофе. — В городе только и разговоров! Ожоговое отделение переполнено, сгорели насмерть три артиста. Ужас! Один заслуженный.

— Кое-что слышал, — осторожно отозвался Монах. — Что значит сгорел? Пожар?

— Бомба! — выпалила Анжелика. — Хотят Виталия Вербицкого извести. Он всем им поперек горла…

— Кто хочет извести?

— Ну, всякие чиновники и директор Драматического, они на ножах, зависть, все такое.

— Зависть? Чему завидовать-то?

— Ну как же! — вскричала Анжелика. — Драматический пустой, а в Молодежный билетики за три квартала из рук рвут! Вот тебе и зависть. Вербицкий — гений!

— То есть директор Драматического подложил бомбу под Молодежный? — уточнил Монах. — Чтобы извести гения Вербицкого?

— Ну… говорят, — сбавила тон Анжелика. — Знаешь, люди даром не скажут.

У Монаха было собственное мнение насчет правоты людей, но он оставил его при себе. Вместо этого он спросил:

— А что еще говорят люди?

— Ой, да разное! Ты же знаешь людей! — непоследовательно сказала Анжелика. — Вербицкий, кстати, тоже в больнице. А еще говорят, что пьеса проклятая… забыла, как называется, вроде проклятия фараонов. Лео Глюк в «Лошади» все расписал чин чинарем. Читаешь, и аж волосы дыбом! Чтобы в нашем городе такое… Ужас! Про колдовство и всякую черную магию… между прочим, ни одна ведьма не сгорела. В смысле, не сгорели актрисы, которые играли ведьм. Ни одна! Думаешь, совпадение? Пожарники тушили чуть не до утра, а огонь все горел и горел! Один пожарник упал с крыши. В смысле, обвалился вместе с крышей. Тоже теперь в ожоговом.

Анжелика раскраснелась, говорила бурно, размахивала руками и все время повторяла:

— Ужас!

Монах кивал, отхлебывая кофе. С кофе он, конечно, подставился — вечно забывает, что кофевар из Анжелики никудышный. Кофе, сваренный Анжеликой, мало что некрепкий, так еще и воняет жжеными перьями. Жорик такой любит, высыпает туда полсахарницы и сливок немерено. Монах смотрел на раковину, переводил взгляд на Анжелику, прикидывая, заметит ли, если он выльет туда кофе. Дверной звонок заставил его вздрогнуть. Анжелика побежала открывать, и Монах опрокинул кофе в раковину. Это был Жорик.

— Олежка, привет! — обрадовался Жорик, появляясь на пороге кухни. — Ты уже дома? Слышал новость? Молодежный вчера погорел! Говорят, шаровая молния врезала. А я ключ потерял.

— Какая еще молния?! — возмутилась Анжелика. — Бомба! Это третий ключ за год! Олежка, представляешь, он все время теряет ключи!

— Ты, Анжелка, думай, чего говоришь! Какая, к черту, бомба? Террористы? Ты бы за своим сыном следила, может, он и вытащил. Все из карманов тянет, ничего нельзя оставить.

— Нет, это Вербицкого хотят извести. Он в реанимации, неизвестно, выживет ли. Ага, давай гони на ребенка!

— Кому он на фиг нужен, твой Вербицкий? Еще бомбу на него тратить!

Пока супруги препирались, Монах вытряхнул в кофеварку полпачки кофе, налил воды и щелкнул кнопкой…

Глава 6. Встреча. Дела давно минувших дней…

Невысокая женщина в серебристой норковой шубке стояла перед новогодней витриной шикарного бутичка в мегацентре. Там было всего: елка, красивая пара — мужчина во фраке, женщина в вечернем платье, оба с бокалами, — блестки снега, Дед Мороз, всякие зверушки, гора подарков, луна и звезды. Красочно, пестро, празднично. Тонкое бледное лицо женщины отражалось в зеркальном стекле витрины; узкая рука придерживала ворот шубки. Слабо улыбаясь, она рассматривала платье женщины, ее прическу, мужчину с глупой приклеенной улыбкой, радостного Деда Мороза с посохом, Снегурочку в пышном белом паричке.

Рядом с ней остановился крупный мужчина в распахнутой дубленке. Женщина увидела его отражение в стекле витрины и отодвинулась.

— Ида, ты? — вдруг сказал мужчина. — Сколько лет, сколько зим!

Женщина оглянулась.

— Андрей! Я думала, ты уехал.

Мужчина — это был Андрей Шепель — прижал ее к себе, поцеловал руку, потом в щеку.

— Как видишь, все еще в городе. Как ты? Как Толя? Как вы, ребята? Выглядишь прекрасно, такая же красавица.

— Да ладно тебе… Ты тоже!

— Идочка, пошли посидим где-нибудь. Поговорим. Не спешишь?

— С удовольствием, Андрюша. Не спешу.

Они устроились за столиком в углу маленького полупустого кафе с видом на фонтан, где неторопливо ворочались медленные красно-золотые рыбины. Назвать их рыбками не поворачивался язык, любой хватило бы на приличный обед.

— Смотри, какие громадные рыбы, — заметила Ида. — Рыбищи! Интересно, они настоящие или выведенные искусственно?

— Да они вообще ненастоящие, из пластика. Разве природа способна создать такой китч! — сказал Шепель. — Смотри, даже не шевелятся, наверное, батарейки сели.

— Из пластика? — Ида на минуту растерялась, не зная, как расценить его слова. Она даже привстала, рассматривая рыб. — Они живые! Смотри, вон та, здоровая, рот открыла, дышит!

Шепель рассмеялся, грубое его лицо стало мягче.

— Действительно, живая. Ты что будешь, Идочка? Кофе? Чай? Рыбу здесь не подают, наверное.

Ида тоже рассмеялась.

— Точно не подают. Мне кофе.

— Ты как? — спросил Шепель, с улыбкой рассматривая ее. — Выглядишь прекрасно, похудела… да? Вы, девушки, по-моему, слишком увлекаетесь диетами. Запомни, от них портится характер. Женщина, сидящая на диете, вечно недовольна, ворчит и думает о куске жареного мяса.

Ида снова рассмеялась.

— Я нормально, на диете не сижу, о куске жареного мяса не думаю. А ты как? Как следствие?

— Следствие зависло. Никого не нашли. Меня вызывали несколько раз, а теперь тишина.

Они помолчали. Ида, опустив глаза, помешивала в чашке крошечной ложечкой.

— Ты кого-нибудь видишь? — спросил Шепель.

— Никого. Как-то звонила Тамара Сотник, еще летом. Спрашивала, как дела, предложила встретиться…

— Но ты отказалась, так?

— Но я отказалась. Я всегда ее побаивалась, у нее неприятный взгляд. Да и вообще…

— Ни с кем из нас тебе встречаться не хочется, — закончил он. — Разбежались и забыли.

Ида улыбнулась.

— А еще я столкнулась со Светой Решетниковой, помнишь ее? Давно уже, кажется, в конце лета.

— Парикмахерша?

— Визажистка. Жаловалась на жизнь — ее друг, Кирюша Сутков, подсел на два года. Говорит, ни за что, страшная несправедливость, им лишь бы посадить. Правда, он лопух редкий.

Шепель рассмеялся.

— Да уж, невинно пострадавший! Помню я этого Кирюшу, на нем клейма негде ставить. Пытался втереться в мой бизнес, обещал инвестиции, сыпал идеями, ходил, звонил… едва отвязался.

— Света неплохая, я все время удивлялась, зачем он ей, — заметила Ида. — Она заводная, смешливая и незлая. Бросилась в бассейн, прямо в платье! С визгом, хохотом! Все так и шарахнулись.

— Любовь зла, Идочка.

— Зла, — согласилась Ида. — А ты… один?

— Один. Как-то не тянет больше на семейную жизнь. Сначала хорошо, а потом все идет под откос. Как Толя? Я никого с тех пор не видел…

— Ты имеешь в виду, как он пережил гибель Виты?

Долгую минуту они смотрели друг дружке в глаза.

— Ты знала, что твой Толя и моя Вита любовники? — спросил Шепель.

— Узнала на празднике. Наверное, я одна не знала.

— Я тоже не знал. Я остановился на Камале… видел их как-то в городе. Знаешь, любовников отличить нетрудно, то, как они смотрят друг на друга, прикасаются… Удивился — типичный жиголо, смазливый гибкий восточный красавчик. Я все ожидал, что он попросит у меня денег. — Андрей рассмеялся. — И как в воду смотрел. Говорят, скажи, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Та же история с любовником! Покажи мне любовника, и я многое пойму о женщине. Где он, кстати? Не подсел? Тот еще аферист, обещал связи в Египте, в Эмиратах. Деньги, разумеется, не вернул. Вита нас представила, он отрекомендовался бизнесменом. Одалживать деньги у мужа любовницы дурной тон, я считаю. Правда, я человек старомодный и несовременный.

Ида рассмеялась.

— У тебя такие строгие правила, Андрюша. Мир сейчас живет проще, мы все одна семья. Света сказала, что он уехал в Германию. Еще летом, как только ему разрешили уехать, так сразу и рванул. Он и его последняя подруга, Руслана. Ты должен ее знать, такая славная блондиночка с кукольной физиономией, страшно глупая. А Камаль, оказывается, наркоман.

— На что, интересно, они живут, — сказал Шепель без особого интереса.

— Руся — экзотическая танцовщица, она тут была нарасхват. Наверное, и там не теряется. А Камаль, должно быть, при ней, типичный альфонс.

— Экзотическая танцовщица — это стриптизерша?

— Ты что, никогда ее не видел? В «Белой сове»? У твоей Виты были интересные знакомства.

— Может, и видел, не помню. А ты с Толей… — Он замялся.

— Тебя интересует, как я отношусь к его похождениям? Никак. Я очень болела, ты, наверное, знаешь. Он делал все, чтобы меня вытащить. Я ему благодарна. А его женщины… — Ида пожала плечами; фраза повисла в воздухе.

— … приходят и уходят, — закончил Шепель. — Ты мудрая женщина, Идочка.

— Ты тоже мудрый, ты ведь знал про Камаля.

— Туше! — рассмеялся Шепель. — Знал. Мне было все равно, если честно. Мы расходились все дальше, я даже на юбилее не был. Знаешь, я иногда думаю, если бы я не уехал… Накануне был страшный скандал, Вита хотела праздновать в Английском клубе… Я отказал, там же обдерут как липку, а мои дела не очень последнее время. Кризис, ничего не поделаешь. Кроме того, некоторые риски не оправдываются. — Он усмехнулся. — Вита и слышать ни о чем не хотела, Английский клуб, и баста. Ну, я хлопнул дверью, вроде пошел на принцип. Сейчас думаю, что был не прав, надо было согласиться, черт с ними, с деньгами. Забыл золотое правило: никогда не опускайся до ссоры с женщиной. Если бы я тогда не уехал, не было бы ни ограбления, ни убийства…

— Может, да, а может, нет. Я помню, очень удивилась, что тебя не было. Даже подумала, что ты сидишь в кабинете с бумагами, увлекся, обо всем забыл. Или не хочешь никого видеть…

— Меня не было, Идочка. Ты хочешь сказать, что веришь в судьбу?

— Как тебе сказать… Судьба, как я ее понимаю, — это черновик, набросок, а выбор все-таки за нами. Тут скорее несчастный случай. Несчастный непредвиденный слепой случай.

— Иногда выбора нет, — заметил Андрей.

— Иногда нет. А тот, что все-таки есть, нас не устраивает, и мы начинаем искать другой. Хотя, иногда я думаю, что не нужно барахтаться…

— Очень сложно для меня. Я человек простой — есть проблема, есть решение, желательно все сразу и крупными купюрами. Точка.

Ида улыбнулась.

— Вам, бизнесменам, лишь бы крупными купюрами. А если решений несколько? Разве не выбор?

— Сдаюсь! — Андрей поднял руки. — Выбор так выбор.

— Ты сказал, дело зависло?

— Похоже на то. Я звонил несколько раз следователю, ничего нового.

Ида покивала.

— Нелепая история, полон дом людей, всюду свет, все на виду… не понимаю! Ты не думал, что убийца кто-то свой? Кто-то, кто знал расположение комнат, знал, где сейф… Говорили, что он влез через окно на втором этаже в спальню, там невысоко. А может, просто поднялся по лестнице, и на него никто не обратил внимания.

— Следователь рассчитал по минутам, кто где был… не вижу никого убийцей. Твой Толя? Вряд ли, нет мотива. Наоборот, любовь! — Последнее слово он произнес с издевкой. Словно извиняясь, накрыл ее руку своей. — Камаль? Слабак, тут нужен сильный характер. Да и зачем? Он тянул из Виты деньги. Кирилл Сутков — мелкий жулик, убийства не его профиль. Разве что убийство было случайным — Вита застала его за ограблением сейфа. Вряд ли, сейф запросто не откроешь. Я думаю, следователь из кожи лез, чтобы прихватить его на чем-то, да не вышло. Разве что ты, Идочка? Мотив у тебя был сильный — ревность, любовь, страсти-мордасти. Могла? — Он, любуясь, смотрел на Иду.

— Еще как могла! Я женщина коварная и решительная, ты меня еще плохо знаешь. И сейфы люблю грабить. — Она улыбнулась в ответ, давая понять, что приняла шутку. Осторожно высвободила руку…

— Остальные женщины… вряд ли, — продолжал Шепель. — Не вижу мотива.

— Сколько угодно! — Ида рассмеялась. — Тамара была не против прибрать тебя к рукам, ненавидела Виту и страшно ей завидовала. Дурочка Руслана ревновала ее к Камалю, боялась, что он к ней вернется. Только у Светки не было мотива, наоборот, Вита была ее клиенткой, она делала на ней деньги. И Кирюшу она не ревновала, ему никогда бы не обломилось — Вита открыто над ним издевалась. Он был вроде шута — простой как грабли парень из пригорода.

— Значит, все-таки ищи женщину? — кивнул Шепель. — Я так и знал, всегда одно и то же. Ох уж эти мне женщины! С вами страшно иметь дело.

— То-то. А эти домработницы… что они? Они могли навести.

— Нет вроде. Их вывернули наизнанку. Тем более Даша с нами лет десять. Да и невестку ее мы хорошо знали. Я считаю, версия следствия про грабителя, который случайно нарвался на хозяйку дома, самая проходная. Роковая случайность. Во всяком случае, ничего другого я себе не представляю. Убийца влез в полный дом по одной-единственной причине — все двери нараспашку и сигнализация отключена. Если бы его заметили, то приняли бы за гостя. Знаешь, я даже допускаю, что кто-то из вас его видел. Я так и сказал следователю. Знаешь, мне почти все, кто был тогда, прислали соболезнования и фотки, все такие счастливые, подшофе, Вита в белом, как невеста, с бокалом, там и ты есть, и все остальные. Помню, какая-то женщина плавает в бассейне, одетая… ты говоришь, это визажистка… как ее? Света! Что такое визажистка, кстати?

— Косметика, макияж… что такое макияж, знаешь? Делает нас красивыми.

— Понятно. Я их часто рассматриваю, сначала думал уничтожить, а потом как-то так получилось, стал рассматривать. А вдруг, думаю, замечу что-нибудь… У тебя, наверное, тоже остались фотографии, я бы не отказался взглянуть. Чувствую, не надо бы, а поделать ничего не могу, так и тянет. Одна радость, времени мало, все на бегу. Вечное движение.

— Я давно уже не фотографирую, Андрюша, неинтересно. Мне никто ничего не присылал, и поверь, мне вряд ли захотелось бы их рассматривать. Наоборот, хочется все забыть, как страшный сон…

— Понимаю. Вас держали там несколько часов, допрашивали… Я примчался через три часа, гнал вовсю, повторял себе: не может быть, не верю, этого просто не может быть! Вы все были такие растерянные, перепуганные, друг на дружку не смотрите, полно оперов, всюду ходят… Чудовищная нелепость! Насколько же мы все зависим от случая и как мало значим с нашими планами, самоуверенностью, высокомерием. Жалкие создания, от которых ничего не зависит. Я помню, как мы были счастливы с Витой! Когда мы познакомились, она работала учительницей музыки, была такая скромная, страшно стеснялась. Мы много говорили… обо всем: литература, кино, музыка, в которой я профан; она играла на пианино, пела… У нее был «маленький» голос, теплый, необычного тембра, чуть вибрирующий… как будто дрожащий, я любил ее слушать. Я не знаю, когда все пошло вкривь и вкось. Она решила, что будет певицей, записала диск, разослала каким-то жуликам-продюсерам, которые наобещали с три короба — славу, признание, — стала раздражительной, обливала грязью нашу местную диву Стеллу Онищенко, у которой, оказывается, ни слуха, ни голоса, а вся карьера через постель. Растратила кучу денег. Я пытался урезонить, куда там! Стелла — враг номер один, с ней просыпалась, с ней засыпала. Ты ее защищаешь? Может, у тебя с ней шашни, может, она и с тобой, эта дрянь, потаскуха, уродка! Я хотел ребенка… какой ребенок? О чем ты? А карьера великой певицы, а слава? Говорить стало не о чем. Певица не состоялась, пришли злоба и разочарование, и появились любовники. Все разговоры сводились к деньгам… деньги, деньги, деньги! Она словно мстила мне за что-то. Я не идеальный муж, я пошел по линии наименьшего сопротивления. Слава богу, у меня была моя работа. Я старался меньше бывать дома, вот и в ее день рождения…

Он замолчал. Ида тоже молчала.

— Извини, что я так… расклеился, сам не ожидал. Ни с кем никогда не говорил о своей семейной жизни. Извини. Ненавижу нытиков. Мне всегда казалось, что между нами искра… маленькая такая искорка. Я могу сказать тебе… почти все.

Ида кивнула, не поднимая глаз.

— Ты устала? Отвезти тебя? — спросил Шепель после паузы.

— Не нужно, Андрюша. Просто вызови такси. Мне пора принимать лекарство, после него нужно полежать. Рада была тебя видеть, звони, не пропадай. Я как-то подрастеряла друзей в последнее время, тут и проблемы со здоровьем, и… то, что случилось летом. Никто никого не хочет видеть, мы как будто стали бояться друг друга… Почему, не знаешь?

— Думаешь, мы подозреваем друг друга? Кто-то что-то знает?

Ида пожала плечами и улыбнулась. Она еще больше побледнела, поникла и выглядела уставшей; под глазами наметились густая синева. Андрей подумал, что она похожа на больного ангела.

— Я позвоню тебе, девочка, — сказал Шепель, снова накрывая рукой ее руку. — Пообедаем вместе, не против? Поговорим о золотых рыбках.

Ида кивнула.

…Он усадил ее в такси, сунул водителю несколько бумажек. Стоял и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом вернулся в кафе, спросил еще кофе. Сидел, неторопливо отпивал и перебирал в памяти их разговор, разглядывая неподвижных золотых рыб в бассейне. Пытался вспомнить что-то сказанное Идой, какие-то оброненные вскользь слова или слово, истолковать и расставить по полочкам…

…Вечером за ужином Ида вспомнила:

— Толя, я сегодня видела Андрея Шепеля. Мы даже пили кофе в мегацентре.

— Андрея? — рассеянно отозвался муж, не выказывая особого интереса. — Как он? Как следствие? Нашли убийцу?

— Не нашли. Он говорит, время от времени позванивает следователю, спрашивает, но они ничего не знают. Я думаю, никого не найдут. Если до сих пор не нашли…

— Андрей в любом случае выйдет сухим из воды. Порода такая.

— Он тебе не нравится? — спросила Ида.

— Он мне безразличен. Надутый высокомерный тип… мы вели как-то одно дело, он нечестно играет. Прет, как бульдозер.

— Ты же говорил, что хочешь предложить ему совместный бизнес…

— Игорь отговорил, узнал кое-что о нем и отговорил. Он жесткий и неприятный тип, я думаю, Вита была с ним несчастна. — Игорь Костин был компаньоном Крамера.

«Жаловалась?» — чуть не слетело с языка Иды, но в последний момент она удержалась.

— Он к тебе приставал? — шутливо спросил Анатолий.

— Ко мне? — Ида рассмеялась. — Конечно! Приглашал поужинать в Английском клубе.

— А ты что?

— Обещала подумать. Сказала, спрошу мужа.

— Смотри у меня, — сказал Анатолий. — А то придется вызывать его на дуэль.

Глава 7. Монах в театре

Монах с торбой из «Магнолии» и Леша Добродеев переступили порог театра. Навстречу им уже спешил Виталий Вербицкий в черном фраке с бабочкой, похожий на директора дома ритуальных услуг. Лицо его было мрачным. Он троекратно облобызался с Лешей Добродеевым, протянул руку Монаху, которого помнил по печальной премьере, и сказал:

— Спасибо, что пришли, ребята! Наши все в Малом зале.

Они вошли в Малый зал. Гомон стих, все с любопытством уставились на Монаха. Артистов было человек сорок, они занимали первые ряды. Горели неяркие боковые бра, создавая эффект грота; было холодно и пахло кладовкой.

— Господа, позвольте представить нашего гостя, Монахова Олега Христофоровича, экстрасенса, целителя, парапсихолога и путешественника.

По залу пробежал шумок; народ привстал, чтобы рассмотреть Монаха.

— Экстрасенса и парапсихолога! — с нажимом повторил Вербицкий. — Лешу Добродеева, известного всем журналиста и старинного друга Молодежного, я думаю, можно не представлять, в нашем городе Лешу знает каждая собака.

Раздались жидкие аплодисменты; кто-то фыркнул. Добродеев поклонился, прижав руки к сердцу.

— Будет допрос третьей степени? — брякнул мужчина с бородой, сидевший на первом ряду. — Пара-психологическое давление на свидетелей?

Артисты захихикали.

— Арик, заткнись! — зашипел сосед мужчины с бородой, тощий парень в зеленом свитере.

— Ребята, ведите себя прилично! — одернула их хорошенькая девушка в норковой шубке, накинутой на плечи.

— Ляля Бо! — шепнул Добродеев на ухо Монаху, расплываясь в улыбке. — Инженю!

— Объясняю еще раз! — повысил голос Вербицкий. — Господин Монахов проведет…

— …сеанс одновременной игры в великого детектива Ниро Вульфа! — заявил неугомонный с бородой.

Артисты снова захихикали. Виталий Вербицкий поднял руку, призывая к порядку.

— Позвольте мне, — сказал Монах, выступая вперед.

Он уселся на край сцены напротив аудитории, поставил рядом торбу из «Магнолии».

— А что у вас в сумочке? — спросил тощий в зеленом свитере. — Орудия пытки?

— Сейчас расскажу, — сказал благодушно Монах.

— Кто вы вообще такой? — пискнул кто-то из глубины зала.

— Меня зовут Олег Монахов…

— Христофорович ваш псевдоним?

— Нет, Христофором звали его папу!

— А фамилия Колумб?

Монах рассматривал зал, сохраняя на лице самое благодушное выражение. Шумок постепенно стих, записные шутники исчерпались; напоследок Ляля Бо восторженно выдохнула:

— Держит паузу!

Монах сунул руку в торбу. Тишина наступила такая, что стало слышно, как тонко, по-комариному, звенит крайний от сцены светильник. Монах подумал, что светильник точно так звенел и в прошлый раз…

Взгляды всех были прикованы к торбе в его руках. Монах не торопясь, вытащил из торбы литровую бутыль «Абсолюта» и пакет с пластиковыми стаканчиками.

— Ни фига себе! Водяра! — восхитился тощий в зеленом свитере.

— Заряжать будет!

Монах поднялся, расчесал бороду пятерней и сказал негромко:

— Господа, я хочу помянуть вашего собрата, замечательного артиста, прекрасного человека и верного друга Петра Звягильского. Я не имел чести знать его лично, но много о нем слышал. Трагическая его смерть загадочна, мистична, если хотите, и ни у кого нет точного ответа на вопрос, что это было.

— Самовозгорание! Я читал! — выкрикнул Арик.

— Возможно, господа, возможно. Но ведь возможно и другое…

— Что?

— А вот об этом мы с вами поговорим после… — Монах кивнул на бутылку. Неторопливо распечатал пластиковые стаканчики, свинтил пробку на бутылке и сказал: — Прошу вас, господа!

Захлопали сиденья, народ стал подтягиваться к сцене.

— Правильный чувак, — прошептал Вербицкий сидевшему рядом Леше Добродееву. — Как он их уделал!

— А то! — отозвался Добродеев, поднимаясь. — Ты его еще не знаешь, он настоящий волхв. Пошли, примем за упокой Пети.

Вербицкий несколько удивился, но отнес «волхва» за счет излишней эмоциональности журналиста. Он и сам часто ляпал несусветное ради красного словца, и ляпы его не лезли ни в какие ворота. Но, не поверив, тем не менее стал присматриваться к Монаху.

Они подошли к сцене, и Монах протянул им стаканчики с водкой.

— Мир праху твоему, Петя! — сказал Вербицкий, задрав голову к потолку. — Ты был нашим товарищем, ты был лицедеем, ты привык к сцене и славе, ты жил в пестром мире балагана. И смерть твоя была такой же яркой и балаганной, как и жизнь — в свете софитов, на публике… о чем еще может мечтать артист? Мы не забудем тебя, Петя! И ты нас не забывай, прилетай в гости. За Петю Звягильского!

— Господа, а теперь к делу! — начал Монах, когда поминальная церемония завершилась. — Смерть вашего друга была, увы, не самовозгоранием, как вы решили. Он был убит коварно и с особой жестокостью, и одно лишь утешает — Петр Звягильский умер не мучительной смертью в огне, а от обширного инфаркта…

В зале поднялся шум. Артисты вскакивали с мест, все кричали одновременно…

Монах вытянул вперед руки, призывая к тишине.

— Мы не знаем, кто это сделал, господа, но знаем, что не бывает идеальных преступлений и преступник всегда оставляет следы. И вот эти следы мы с вами сегодня и попытаемся найти. Гипнотизировать и ковыряться в вашем подсознании я не буду, мы просто поговорим. Вы люди взрослые и ответственные…

Вербицкий хмыкнул.

— …и я уверен, что вы понимаете всю серьезность нашего форума. Меня интересует любая мелочь, любое, самое незначительное происшествие в тот роковой день. Меня интересует все, что показалось вам необычным, малейшее отклонение от рутины, опоздания, неизвестные лица или известные, но не там, где должны были находиться, необычное поведение любого работника театра, словом, все. Не бойтесь показаться смешными, высказывайте все, что придет в голову, каким бы нелепым это вам ни казалось. Я уверен, в каждом театре есть какие-то ритуалы, обычаи, приветствия и приколы… мне нужно все.

Минуту в зале царила мертвая тишина, артисты переваривали слова Монаха, а потом началось!

— У меня в гримерке перегорела лампочка! — закричала Ляля Бо.

— Я не мог открыть дверь в подсобку! Что-то в замке заело!

— Исчез компакт с музыкальным сопровождением, пришлось срочно искать дубликат!

— Электрик напился и уснул в гардеробе!

— Кто-то повесил черный бант на мое платье! — заявила басом средних лет дама. — Я играла леди Макбет. И я знаю, кто этот шутник.

— Не докажете!

И так далее, и тому подобное.

Вербицкий привстал было, но Добродеев удержал его, прошептав:

— Все в порядке, Виталя. Христофорыч знает, что делает.

Монах сидел на краю сцены, сложив руки на груди; лицо у него было сонным…

— У Пети кто-то был перед спектаклем!

Монах шевельнулся.

— Что ты несешь? Никого не было! Сплетни!

— Лидочка Новикова потеряла кошелек!

— Я потом нашла!

— Один зритель заблудился за кулисами! Ходил, чихал! С букетом.

— И гномик в красном колпачке!

— Это к Леночке!

— Неправда! Ко мне никто не приходил!

— У меня два вопроса! — поднял руку бородатый мужчина. — Первый! Как убийца это проделал? И второй: с точки зрения экстрасенса, разумно или нет искушать судьбу и повторять премьеру проклятой пьесы?

— Глупости! Никаких проклятых пьес! Хватит!

Монах кашлянул и сказал:

— Отвечу по порядку. Есть технологии… возгорания, так сказать, не хочу входить в детали. Это в объеме физики для средней школы. Что же касается премьеры, лично я повторил бы. Знаете, в народе говорят, молния не бьет дважды в одно и то же место.

— А если крыша упадет?

— Или сцена провалится?

— Не думаю, — сказал Монах. — В любом случае я бы рискнул. Иначе останется чувство недосказанности и чувство, что убийца запугал весь театр. Премьеру нужно повторить.

— А если он опять?

— Нет. Он выполнил свою миссию и больше не ударит.

— Откуда такая уверенность?

— Вы хотите сказать, что это был личный враг Пети? Он свел с ним счеты и успокоился? — спросил бородатый.

— Насчет личного врага не уверен. Я думаю, убийце нужно было зрелище, и он выбрал актера, который первым появился на сцене… после ведьм. Это мог быть Банко. Но Макбет колоритнее, к тому же центральная фигура. Но не в этом суть, главное то, что Макбет появляется в начале пьесы.

Гробовая тишина была ответом на его слова. Артисты недоуменно переглядывались.

— Какая разница? — спросил кто-то.

— Значит, по-вашему, Петя ни при чем?

— Ни при чем. Звягильский — случайная жертва. Но, как вы понимаете, это мое личное мнение.

— А если он убьет следующего Макбета?

— Нет, — сказал Монах. — Следующего он не убьет, иначе вы останетесь без режиссера.

Это было странное замечание. Актеры зашушукались. До Монаха явно донеслось: «А царь-то не настоящий!» и «Туфта, а не экстрасенс!»

— Чего-то твой волхв не того-с, — прошептал Вербицкий. — Идиотская логика…

Добродеев промолчал.

— Вы думаете, это его остановит? — спросила Ляля Бо.

— Я же сказал, что он выполнил свою миссию, — повторил Монах. — Больше он сюда не придет.

— Это вы нам как экстрасенс?

Монах кивнул Добродееву, тот поднялся и громко объявил:

— Сеанс закончен, господа! Все свободны.

Разочарованные артисты остались на своих местах. Никто ничего не понял, и никто не собирался уходить.

— Как это свободны? А допрос третьей степени?

Монах ухмыльнулся:

— Я узнал все, что мне было нужно. С вашего позволения, сейчас я хотел бы посмотреть гримерку Звягильского. Леша, ты со мной?

…Комната Звягильского была опечатана, но Монах хладнокровно снял с двери бумажную полоску с лиловыми печатями. Вербицкий кашлянул.

— Потом повесим обратно, — успокоил его Добродеев, у которого уже был опыт в подобных делах.

Они вошли в крошечную каморку; Вербицкий включил свет. Запах затхлости, старой одежды и косметики ударил в нос. Они осмотрелись. Их глазам представился беспорядок на столике; пара перегоревших лампочек по периметру большого зеркала, наводившая на мысль о щербатом рте с выбитыми зубами; засохший букет, серой кучкой лежавший на кресле. С десяток фотографий Звягильского в сценических костюмах кривовато висели на стенах, тут же, прямо на обоях, — размашистые автографы фломастерами, шаржи и карикатуры, стишки и пожелания. Ширма в углу, за ней — ворох одежды, которую Монах, нагнувшись, обнюхал…

— Виталий, мне бы поговорить с двумя вашими людьми, — сказал он вдруг. — С парнем в зеленом свитере и девушкой… Ляля Бо, кажется. Можно?

— Запросто. Это Петя Зосимов, Жабик, и Ляля Бо — Ирка Евстигнеева. Только имей в виду, она болтает много лишнего по причине отсутствия тормозов. Дели на два. Они оба без тормозов.

Монах кивнул. Он медленно передвигался по комнате, рассматривая несвежие обои, фотографии, коробочки с гримом на столе; открывал ящики стола.

— Оперативники тут все облизали, — заметил Вербицкий. Он стоял опираясь на дверь, сунув руки в карманы. Добродеев рядом переминался с ноги на ногу.

— Что это? — спросил вдруг Монах, указывая на странную закорючку, похожую на опрокинутую семерку, небрежно нарисованную жирным черным маркером слева от зеркала.

Вербицкий пожал плечами.

— Да тут всего много. Обои лет тридцать не менялись. Черт его знает!

— Звягильский пил? — спросил Монах.

— А кто не пьет? — ответил вопросом на вопрос Вербицкий. — Не до беспамятства, конечно. Меру знал.

— Сюда приходят фанаты или знакомые?

— Бывает. Приносят цветы и конфеты… или принять. Но это свои, чужих не видел, всего пара-тройка человек.

— Как Звягильский относился к эзотерике? Возможно, верил в вещие сны, суеверия? Боялся черных кошек?

— К чему? К эзотерике? — Вербицкий ухмыльнулся. — Петя не верил ни в бога, ни в черта! В черных кошек Петя тоже не верил. Жил в свое удовольствие, грешил, любил… ничем не заморачивался. Был женат три или четыре раза. Горел, одним словом. И сгорел, как жил… красиво жил, красиво сгорел.

Они помолчали.

— Ну что? Нарыл что-нибудь, Христофорыч? — спросил Добродеев.

— Кое-что нарыл, Леша. Можно позвать ребят? — обратился он к Вербицкому.

Глава 8. «Черная» комната

…Женщина, сидевшая за столом и читавшая толстый фолиант, оторвалась от чтения и прислушалась — ей показалось, что звонят в дверь. Звонок в дверь повторился. Она взглянула на часы — было около десяти вечера — и поднялась. Бесшумно подошла к двери, прильнула к глазку.

— Это я! — сказал мужчина за дверью. — Извини, что без звонка и цветов, — сказал он, входя и целуя хозяйку в щеку. — Добрый вечер, моя волшебница! Проезжал мимо, дай, думаю, загляну. Вся в трудах?

— Кое-что нужно было сделать. Я рада, заходи.

— Проблемы?

— Пустяки. Кофе хочешь?

Мужчина улыбнулся, протянул ей черную с золотом бумажную торбочку с ручками из витого шнура.

— Подарок! Кофе буду. Давно хотел спросить… — Он рассмеялся. — Ты действительно видишь?

— Не всегда. Иногда вижу, иногда нет, — ответила она серьезно. — Это как волны, понимаешь? Прилив, отлив… Иногда сплошной туман, иногда картинки…

— Картинки? Настоящие картинки?

— Не в полном смысле. Неясные, какие-то отдельные предметы… нужно толковать. — Она вытащила из торбочки изящную коробочку сигарет. — Ой, спасибо! Мои любимые. Самое трудное правильно истолковать. Это искусство.

— Как же их можно толковать, если они неясные?

— Они привязаны к событиям, и если знаешь, что произошло, рано или поздно появляется картинка, которую можно толковать. Иногда через месяц, иногда через год. По-разному. Например, приходит ко мне клиентка, подозревает, что у мужа любовница, спрашивает, правда или нет. Я кладу руку на фотографию мужчины, закрываю глаза и вижу перед собой неясный силуэт человека с куклой в руке. Отвечаю, да, у вашего мужа есть любовница.

— Ты опасная женщина! — Мужчина рассмеялся. — А если ошибка?

— Я никогда не ошибаюсь, — сказала она значительно. — Я многое знаю, поверь, это нелегкая ноша. — Она закуривает, затягивается, выдыхает дым и разгоняет его рукой; пристально смотрит на мужчину. Отпивает кофе и спрашивает: — Не слабый?

— Нормально. Знаешь, не люблю курящих женщин, а тебе идет! — говорит мужчина. — Появляется что-то действительно ведьмовское, честное слово! И все эти штучки… — Он кивнул на безделушки на столе. — Это действительно помогает? И «черная» комната… в ней что-то зловещее.

— Это магия, мой дорогой. У нее свои законы и ритуалы. Каждая из этих штучек, как ты выразился, имеет назначение. Им тысячи лет. Эбонитовая кошка из Египта… кошка — священное мистическое животное, она всегда присутствовала при магических обрядах. Зеркало — вход в потусторонний мир, горящие свечи освещают его в глубину, там появляются тени, которые складываются в картину. Янтарные фигурки мужчины и женщины принимают на себя негативное излучение клиента…

— Излучение?

— У каждого человека есть аура, иногда она нейтральная, иногда негативная. Эти человечки — своеобразный экран, моя защита…

— Откуда в тебе это?

— Это дар, который передается по женской линии. — Ясновидящая, улыбаясь, смотрела на гостя. — Мои бабушка и мама обладали даром, теперь наследница я.

— Наверное, интересно видеть всех насквозь?

— Это дар и проклятие одновременно, поверь, но отказаться нельзя. Знаешь, какой нравственный выбор иногда стоит передо мной? Я как исповедник, но мне не исповедуются, я вижу все сама. Люди лгут и изворачиваются. — Она снова разогнала дым рукой; смотрела на гостя прищурясь. — Да, я опасна, но никогда никому не причиню зла. Наоборот, я помогаю, так что можешь меня не опасаться. Мы друзья, для друзей я не опасна.

— Может, открыть окно? Здесь есть окна?

— Окна есть, но они не открываются, закрыты наглухо и задрапированы. Да и нельзя, у этой комнаты своя аура, своя атмосфера, ток воздуха может пробить энергетическую оболочку. Еще кофе?

— Можно. Знаешь, я далек от магии и всегда считал, что это женское занятие. Сейчас слушаю тебя и думаю, неужели работает? Почему женщины?

— Мужчины живут разумом, а мы, женщины, инстинктом. Мы ближе к земле и природе, мы видим суть. Мы хранительницы, понимаешь?

— А эти знаки… руны, кажется? Ты в них тоже разбираешься? Я читал про них.

— Разбираюсь. Это древние знаки, очень сильные, с ними нужно осторожно. Хочешь, определим твою защитную руну?

Мужчина покачал головой:

— Не нужно. Вдруг нагадаешь чего-нибудь…

— Я сказала, защитную, она будет защищать тебя.

— А у тебя есть защитная руна?

— Есть. Те, у которых дар, получают ее при рождении. Ты не поверишь, какие ведьмы ранимые и насколько они открыты для сил зла! Тут без защиты не обойтись.

Мужчина смотрел на нее с улыбкой.

— Тысячу лет назад ты была бы жрицей, — сказал он, — а в Средние века тебя сожгли бы на костре. Так и вижу тебя в черном, с распущенными волосами, в клубах дыма, а вокруг беснующаяся и вопящая толпа…

Женщина вдруг закашлялась, хватаясь за горло. Мужчина наблюдал, не двинувшись с места. Она, хватая воздух широко открытым ртом, сжала ручки кресла, голова ее запрокинулась, и напряглись жилы на шее. Мужчина наблюдал, по-прежнему не шевелясь. В «черной» комнате стояла тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием ясновидящей.

— Ты права, ты для меня не опасна, — сказал он наконец. — Ты ни для кого не опасна, я пошутил. Ты меня слышишь, ведьма? — Он наклонился над ясновидящей, провел рукой над ее лицом. — Какая же ты ясновидящая, если не предвидела такой поворот? Или свои проблемы ты предвидеть не в состоянии? А где твоя защитная руна? Или она тебе не досталась? А янтарные человечки? Считай, что ты сейчас горишь и задыхаешься в дыму, только толпы нет…

Он постоял немного, прислушиваясь к хриплому дыханию женщины. Потом, не оглядываясь, вышел из «черной» комнаты. Спустя минуту хлопнула входная дверь…

Глава 9. Подведение итогов

— Ну и что ты узнал? — спросил Добродеев Монаха, когда они покинули пределы Молодежного театра. В голосе его слышались скептические нотки.

— Кое-что, Леша. Визит в театр и общение с актерами были весьма полезны.

— Надеюсь, — сказал Добродеев.

Монах ухмыльнулся:

— Ты хочешь сказать, что я не произвел на них должного впечатления? Твоя реклама не сработала, и тебе было неудобно за меня? Я не оправдал твоих надежд, так? Ты считаешь, что нужно было заявиться в короне с рогами и в бархатных штанах с золотыми позументами? Устроить балаган в балагане, бегать по залу и с ревом выдергивать их за руки на сцену? Так, Леша?

Добродеев слегка смутился и протянул:

— Ну-у-у… все знают, как должны вести себя настоящие экстрасенсы… примерно так.

— Ты прав, народ нынче пошел грамотный. Тут важно определиться, Леша, кто мы такие. Или шарлатаны с хрустальными шарами из зомбоящика, или детективы, расследующие преступление. Если первое, то я прошу прощения за то, что поставил тебя в неловкое положение… хотя мог бы тебе заметить, что не надо болтать лишнего. Ежели второе, то все в русле.

— Да я не это имел в виду, — махнул рукой Добродеев. — Но они ведь ничего не знают! И если ты думал расслабить их водкой… сколько получилось на брата? По наперстку? Надо было брать больше.

— Я не собирался их расслабить, Леша. У моего жеста совершенно другой смысл. Древняя традиция — гость приносит с собой еду или питье, тем самым показывая, что руки его заняты дарами, а не оружием. Это демонстрация добрых намерений, он становится своим. Мы разделили хлеб и помянули Петю Звягильского. Водка — тот же хлеб… в широком смысле. Кроме того, люди, как правило, мне верят — у меня внешность, вызывающая доверие. Толстяки вообще симпатичны по причине кажущейся безобидности и неспособности гадить ближним. Считается, им бы покушать — только и забот.

— Он не толст, он мускулист! — Добродеев похлопал себя по изрядному животу. — Но ты хоть узнал что-нибудь? Ляля Бо — пикантная женщина, но я так и не понял, чего ты от нее добился. И Жабик…

— Я добился картинки, Леша. А картинка следующая: около гримерок шлялся мужчина с букетом; на столе в гримерке Звягильского лежал засохший букет; Жабик видел в коридоре чихающего мужчину. Чихающий человек обычно прикрывает лицо носовым платком. Наш преступник всунул голову в гримерку, протянул букет и сказал Звягильскому, что его спрашивает дама… где-нибудь там, у входа. Гипотетически. Тот и купился… сбросил шкуру и побежал. Вербицкий говорил, что старикан был еще ого-го ходок. И тогда преступник проделал то, зачем пришел. Он облил фальшивую тигриную шкуру… Сколько времени нужно, чтобы облить шкуру? Полминуты, Леша. А потом убраться из гримерки и, наткнувшись в коридоре на Жабика, прикрыть лицо и начать чихать.

— Но зачем?

— Каков мотив, ты хочешь сказать? Я думаю, для мести слишком театрально… устроить факел, рисковать наткнуться на знакомых… если это устроил собрат-актер. Тут уж прикрывайся, не прикрывайся, а тебя узнают. Эта театральность, по-моему, не что иное, как намек, что убийца из театрального мира. Я же думаю, что убийца был чужим. Ему повезло, на двери висела табличка с именем Звягильского, и ему не пришлось заглядывать во все комнаты подряд. Мотив пока неясен, если только это не мания величия «великого» непризнанного режиссера. Не знаю. Но есть у меня внутреннее чувство, что Петя тут случайная жертва… кажется, я об этом уже упоминал. Моя версия нашла подтверждение, Леша. — Монах загадочно умолк.

— Какое подтверждение?

— Помнишь рисунок на стене? Опрокинутая семерка, черный маркер.

— Кажется, помню. Закорючка! Ну и что?

— Ты знаешь, что это такое?

— Опрокинутая семерка? Понятия не имею!

— Это не закорючка, а Игни, элемент огня, очень сильный оккультный знак. Тут главное — огонь, а не жертва. Факел.

— Игни? — с недоумением повторил Добродеев. — Христофорыч, ты как-то все усложняешь… какая-то закорючка…

— Повторяю — это не закорючка, Леша. Этот знак используется в ведьмовских практиках… «Макбет» начинается с визга и проклятий трех ведьм, а Шекспир интересовался оккультизмом. Как видишь, тут полная гармония, Леша. Убийца — образованный человек.

— И кто он, по-твоему? Колдун? Ведьма?

— Возможно.

— А мотив?

— Мотив пока неясен. Разве что… — Монах задумался.

— Что? — выдохнул Добродеев.

— Разве что это манифестация, Леша. Это афиша. В театре как в театре.

— Афиша? — недоуменно повторил Добродеев.

— Это попытка заявить о себе, Леша. Выйти на люди в маске и сказать: «Трепещите, я пришел! Смотрите моюпьесу!» Обещание, если хочешь.

— Это что, оккультная секта? — спросил окончательно обалдевший Добродеев. — Какое обещание?

— Обещание продолжить. Это начало, Леша. И мое внутренне чувство подсказывает мне, что продолжение вскоре последует. Зло носится в воздухе, и этот… Игни оседлал волну. Может, и секта.

— Ну, ты, Христофорыч… как-то уж слишком! Прямо Кассандра! Неужели ты веришь во все эти… фэнтези? Это же детский сад, страшилки для ребятишек! Зачем?

Монах скорбно покачал головой:

— Хотел бы я ошибаться, Леша. Зачем? А зачем существует мировое зло? Оно беспредметно, Леша, и не направлено на кого-то определенного, оно направлено против всех. У него на глазах повязка.

— А что мы теперь будем делать? — спросил Добродеев, который верил и не верил — с Монахом никогда не знаешь… волхв, блин! Загадками говорит… пророчествует! Голова у Добродеева шла кругом, разум его отказывался принимать версию с ведьмой, но Монах был так убедителен… Черт его знает, дело это темное!

— Ждать, Леша. Мы будем ждать второго шага… Игни. Назовем его Игни. Мое глубокое убеждение — идеальных преступлений не бывает, где-то он споткнется. Даже если он мировое зло.

— Но ведь мы не можем сидеть сложа руки! Нужно немедленно сообщить, у меня знакомые в полиции! — Добродеев наконец проникся и поверил.

— Хорошо, Леша. Мы придем к твоим знакомым в полиции и скажем, что Звягильского убила ведьма мужского пола… Кстати, почему мужского? Возможно, это была женщина. А неизвестный с букетом тут ни сном, ни духом, обычный фанат, проходная пешка с насморком. Звягильский ее, ведьму, то есть бросил, и она решила ему отомстить.

— Ты меня совсем запутал, Христофорыч! Это не женщина, женщина на такое не способна… ну, яду плеснуть, да, согласен, а тут дальний прицел, тут айкью, как ты говоришь, выше среднего!

— Ты напрасно недооцениваешь женщин, Леша, — заметил после паузы Монах. — Встречаются такие персонажи… куда там мужику! Мы — прямолинейны, простодушны, не коварны, а они способны на все, на всякий выверт. А посему Игни может на поверку оказаться как мужчиной, так и женщиной.

— То есть ты считаешь, что это женщина? — Добродеев совсем запутался.

— Гипотетически, Игни можешь быть даже ты, Леша. Не знаю. Или Жорик.

— Или ты! — обиделся Добродеев.

— Однозначно, Леша. Я тоже в колоде.

Добродеев уставился на Монаха — у него мелькнула мысль: а что, если это его рук дело? Темная лошадка… на все способен. Приступ мании величия, пошел вразнос, решил потягаться с ментами… а что?

— Это не я, Леша, — ухмыльнулся Монах. — Честное слово. Мы этого или эту Игни поймаем, вот увидишь, мы ему еще насыплем соли на хвост. Ты со мной? — Это прозвучало как пароль.

— С тобой! — последовал отзыв.

— Тогда за дело!

Глава 10. Убийство ясновидящей

Монах лежал на продавленном диване в гостиной семейства Шумейко. Стояла непривычная тишина — Жорик убыл на фабрику, Анжелика отправилась распихивать детишек в детский сад и в школу. Монах наслаждался покоем и просматривал разделы криминальной хроники в местных газетах. Он чувствовал себя охотником в засаде, ожидая нового проявления мистического зверя Игни.

Дебоши, пьяные драки, ДТП, выброс соседа из окна, грабежи, отравление маринованными грибами… и так далее. Ничего интересного. Монах некоторое время рассматривал трещины на потолке, потом задремал. За две последние недели он измаялся и стал терять уверенность в собственной правоте. Тем более каждый день звонил Леша Добродеев и спрашивал:

— Ну как?

Хлопнула дверь в прихожей, вернулась Анжелика.

— Ты дома? — Она заглянула в гостиную. — Ну и холодрыга! Ночью обещали снег. А до зимы еще три недели! Ужас! Даже бабьего лета приличного не было. Кофе будешь?

— Ладно, — согласился Монах. — Ты пока грейся, а я сварю.

— Ты? — расхохоталась Анжелика. — Да ты ж не умеешь! Твой кофе невозможно пить. Лежи, я сама.

Монах вздохнул и закрыл глаза.

— Я газеты принесла! — закричала Анжелика из кухни. — Возьми на тумбочке! У меня руки мокрые!

Монах резво вскочил с дивана и побежал в прихожую. Было у него чувство, что Игни даст о себе знать именно сегодня. Впрочем, такое же чувство было у него вчера и позавчера. Добродеев звонил и спрашивал скептически, ну и как ты узнаешь, что это оно? Он упорно называл Игни «оно». Поверь, Леша, узнаю, отвечал Монах.

С кипой газет он вернулся на диван. Улегся поудобнее и замер, раздумывая, с какой начать. Так записной гурман выбирает в общепите блюдо. Потянул «Вечернюю лошадь», самую «желтую» и скандальную, где подвизался Лео Глюк, он же известный читателю Леша Добродеев. Начал с третьей страницы, где размещались криминальные хроники, и погрузился в чтение.

— Тебе кофе принести или будешь на кухне? — закричала Анжелика.

Монах не услышал. Он нашел то, что искал. Пытаясь унять возбуждение, он сложил руки на груди, задержал дыхание, а потом резко выдохнул. Потом нашарил под подушкой мобильный телефон и набрал Добродеева…

* * *

Они встретились в «Тутси», а где же еще? Монах степенно разделся, передал видавшую виды дубленку пареньку в гардеробе, пропустил через пятерню бороду и степенно прошел в зал. Он бы с удовольствием побежал, так его распирало от нетерпения, но давил фасон, прекрасно понимая, что Добродеев уже извелся от неизвестности.

Добродеев был на точке — он привстал, завидев Монаха, и помахал рукой.

— Ну что, Христофорыч? — спросил нетерпеливо.

— И тебе здравствуй, Леша. Вот! — Монах положил перед Добродеевым страницу из «Вечерней лошади». — Криминальные хроники. Читай!

— Да я читал! Ты имеешь в виду ясновидящую Анастасию?

— Да, Леша. Я думаю, это наш Игни. Я не знаю подробностей, но там не упоминается грабеж, там сказано, что смерть, возможно, носила насильственный характер.

— Почему ты решил, что это Игни?

— Чертовщина налицо, Леша. Макбет и ведьмы, теперь ясновидящая. События одного порядка. У нас пока нет информации…

— Пока?

— Пока, Леша. Тут вся надежда на тебя. У тебя везде знакомые, насколько я помню.

— Ну-у… — неопределенно протянул Добродеев. — А что нужно?

— Картинки с места преступления, Леша. Меня интересуют знаки… везде! На стене, на зеркале… что там у нее еще в кабинете. Она умерла на рабочем месте, там должна быть всякая атрибутика. Может, на ней тоже. Можешь сделать?

— Попробую. Мой контакт из оперов заканчивает книгу мемуаров, очень надеется на меня. Ты не представляешь, Христофорыч, как народ рвется в писатели!

— Слава, Леша, страшная сила. А кроме того, есть у меня одна нехилая мыслишка. Планшет с тобой?

— Со мной, а что?

— Эта Анастасия должна иметь сайт, давай посмотрим… мне интересно, что она собой представляла. У меня тоже есть сайт, но почему-то мне никто не пишет.

— Помню! «Бюро случайных находок»! Неудивительно, что никто не пишет! — фыркнул Добродеев. — Народу нужны зрелища и чудеса, Христофорыч. Ты, как экстрасенс и волхв, должен это понимать. Возьми какого-нибудь шамана! Тут тебе и бубен с перьями, и танцы под луной, и песни, а у тебя слишком обыденно. Не вставляет, нет праздника и тайны. Обещания чуда нет. И главное, слабо с конкретикой. Надо попроще! Привязки, развязки, удача в бизнесе и любви и от сглаза. Конкретно, деловито, и хрустальный шар крутится. Ну и всякие магические штучки вокруг.

— Но мы же в двадцать первом веке! Какие бубны и танцы?

— Природа человека не меняется, Христофорыч. Хлеба и зрелищ. Что сейчас, что тогда. Вот она! Смотри! Ясновидящая Анастасия… самый сильный экстрасенс, приворот, чистка кармы, любовь, бизнес, зарядка на успех, снятие порчи… А я тебе о чем? Смотри, какая красотка! Шикарные формы, шикарные волосы, в черном, смотрит тебе прямо в глаза, взгляд пронзительный… аж мороз по коже. И антураж на уровне: горящие свечи, черная кошка, карты Таро, серебряные цепи с магическими знаками и крестами. Зеркало! А ты говоришь!

Некоторое время они рассматривали фотографию ясновидящей Анастасии, пышной женщины средних лет с распущенными темными волосами и обильным макияжем на красивом грубоватом лице. Ее руки лежали на столе, покрытом черной скатертью, длинные ногти были кроваво-красными; тут же были разбросаны светящиеся стеклянные шарики; семь горящих свечей окружали фигурку микрокосма: человек, разбросавший руки и ноги, в металлическом круге.

— Что же с ней случилось… — подумал вслух Монах. — Что значит, «внезапно скончалась» и «причина смерти выясняется»?

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Добродеев сказал:

— Христофорыч, я пас!

— О чем ты, Леша? — фальшиво удивился Монах.

— Вытащить информацию у графомана я согласен, а все остальное — пас!

— А как же дух авантюризма? А как же репортаж с места событий? Я тебя не узнаю. Придется привлечь Жорика… Хотя, Жорик, как ты понимаешь… — Монах вздохнул, — простоват для такой работы, тут нужен человек тонкий, с нюхом. Надо ковать железо, пока горячо. Если мы провернем это дельце, то и картинки не понадобятся, и врать графоману не придется. Подумай, Леша.

Наступила пауза. Добродеев напряженно соображал. Монах молчал, рассеянно скользя взглядом по залу.

— Что ты задумал? — спросил Добродеев.

— Я не прочь осмотреть студию ясновидящей… тут и адресок есть. Как, кстати, ее настоящее имя? Можешь узнать?

Добродеев нахмурился. Монах припал к кружке с пивом; допил, с наслаждением крякнул и махнул Митричу: «Повторить!»

Он выдерживал Добродеева, как мясо для шашлыка — маринад был смесью из добродеевских любопытства и страсти повсюду совать нос. Митрич подкатил тележку с пивом и бутербродами. Монах потер руки, предвкушая. На Добродеева он нарочито не смотрел.

— Ну что там по Молодежному? — спросил озабоченно Митрич. — Нашли убийцу?

— Ищем, Митрич.

— Я очень на вас надеюсь, ребята. У вас свое ви́дение, куда там ментам.

Монах пожал плечами. На Добродеева он по-прежнему не смотрел.

— А версии уже есть? — спросил Митрич.

— Версии есть, как же без версий. А кроме того, мы тут задумали маленький следственный эксперимент…

— Вы, ребята, осторожнее, как бы пожар ненароком не случился.

— Ладно, Митрич, будем осторожнее.

— Когда? — спросил Добродеев, сдаваясь.

— Сегодня ночью, — ответил Монах. — Нельзя терять ни минуты, Леша. А сейчас звони своему писателю. — Помолчав, он добавил: — Поздравляю, Леша, ты на глазах превращаешься в законченного авантюриста. В хорошем смысле слова, конечно.

Глава 11. Возвращение

Руслана с трудом открыла дверь, замок заедало — сказывается, что дверь почти полгода простояла запертой. Как бежит время! Почти четыре месяца назад они уехали в Берлин. Всего-навсего, а кажется — целая вечность.

Она втащила в прихожую чемодан, с силой захлопнула дверь. Квартира встретила ее тягучей тишиной и легким запашком тлена. Руслана открыла окно — пусть проветрится. Не сбрасывая шубки, упала на диван, вытащила из кармана сигареты. Затянулась, выпустила длинную струю дыма. Достала из сумочки мобильный телефон.

— Привет, красуля!

На той стороне раздался восторженный визг.

— Русечка, ты где? Вернулась? Ну, ты, мать, даешь! А Камаль? Ты насовсем или на побывку?

— Вернулась, Свет, вернулась. На каникулы и по делу. Пока на каникулы. Камаль остался. Я только с самолета. Окна открыла, сижу, думаю, с чего начать. Отвыкла от дома, тут все такое серое после Европы. Тоска! Хотя, если честно, мне и там до чертиков надоело. Ты не представляешь, до какой степени мне все там надоело!

— Да уж, сравнила. Ничего, поживешь здесь пару дней, мигом полетишь обратно. А что за дело?

— По мелочам, может, квартиру сдам приличным людям, чего пустует. А ты как? Что у вас тут новенького? Кого из знакомых видела?

— Томка Сотник, подружка Виты Шепель, помнишь? Померла!

— Как померла?! — ахнула Руслана. — Она же молодая была! Несчастный случай?

— Никто не знает, говорят, типа черная магия.

— Чего? Свет, какая еще черная магия? Ты веришь в эту лабуду?

— Веришь не веришь, а ни с того, ни с сего не помирают. Она что-то делала у себя в студии, одна, ночью, и рядом книжка по черной магии…

— Ты серьезно?

— Руся, она же ведьма! Помнишь, гадала нам, и все сбывалось? Тебе еще летом нагадала, что потеряешь любимого человека. Вот ты и вернулась без Камаля.

— Но я же его не потеряла, — напомнила Руслана, мысленно посылая приятельницу к черту — лезет, куда не надо! — Томка дружила с Витой Шепель, а Камаль ее кинул, вот она и мстила за подругу, несла что попало. Камаль побоялся приехать, помнишь, как его тягали все лето? Чуть не арестовали. Он теперь сюда ни ногой. А так у нас с ним все тип-топ.

Она надеялась, что ее вранье прозвучало убедительно. Эта сволочь, альфонс проклятый, кинул ее! Нашел себе не то баронессу, не то графиню… жлоб! Полетел на бабки.

— Ой, только не надо! Витка сама его кинула, между прочим, и закрутила с Толиком Крамером. И что в итоге? Сначала ушла Витка, а теперь и Томка следом. Как подумаю, мороз по коже. Причем обе нехорошо ушли, не своей смертью. Я иногда думаю, а что, если…

— Камаль говорил, что она ему надоела, понятно? — повысила голос Руслана. — И давай не будем об этом, а то поссоримся. И не нагнетай! Обыкновенный грабитель, дом нараспашку, гости лыка не вяжут — лезь не хочу! И греби все подряд. Бабы с побрякушками, в доме полно барахла, никто никого в упор не видит — все упитые. Мог всех подряд поубивать. А Томка… может, сердце схватило. Она, между прочим, ни разу не угадала про меня. Плела всякую фигню, напускала на себя… глазками сверкала. Ну, нисколечко! Вечно несла что попало. И к Камалю лезла… — Она осеклась.

— У Томки? Сердце? Она здоровая была как конь! Помнишь ее мужа, Мишу Сотника? Он ее боялся как огня!

— Плюгавый такой? Они вроде разбежались?

— Разбежались. Мы с ним перекинулись парой слов, еще когда они вместе были, он наклюкался в хлам и говорит, Томка — ведьма! Говорит, он давно бы ушел, но боится, что она его сглазит, она черная ведьма, страшная женщина! Видит в темноте, читает мысли, любую заначку мигом просекает, а еще пьет литрами вонючее ведьмовское зелье из каких-то трав, он как-то хлебанул случайно, чуть лапти не сплел. Еще ходит во сне. Он как-то встал ночью воды попить, а она из-за угла… он чуть на месте дуба не врезал. Вот так-то, а ты, Русечка, говоришь.

— Ну, не знаю… говорят, что-то, правда, есть. Я считаю, лучше держаться от них подальше. Я ее мало знала, а глаз у нее плохой… Ой, Светка, а помнишь, как она на Витку смотрела? Она же ее ненавидела!

— Ага, я тоже заметила. Завидовала. Витка та еще штучка была.

— Нашли, кто убил?

— Ой, найдут они! Как же! Никого не нашли! Я месяц назад звонила Андрею Шепелю, спросила, как да что, он говорит, ничего не известно. Про тебя, кстати, спрашивал. Он мужчина видный, при деньгах. А теперь еще и одинокий.

— Да его давно к рукам прибрали!

— Я спросила, не женился еще, Андрюша? Он говорит: хватит и одного раза. Так что, не факт, что прибрали.

— Слушай, а может, она Витку до смерти сглазила?

— Томка? — Светка задумалась. — Черт ее знает! А сейф тогда кто ограбил?

— Ну, чисто тебе злой дух! Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, никаких следов. Слушай… — Она замялась. — А может, кто-то из своих?

— Если честно, я тоже думала, — призналась Светка, понизив голос. — Всех перебрала… не знаю! Темное это дело.

— Темное. А Крамеры как? Как Ида?

— Иду встретила случайно в начале августа, постояли, поболтали. С тех пор не видела.

— А Толик?

— Видела его тоже в августе, с тобой, кстати. Ты, подруга, не теряешься.

— Мы случайно встретились.

— Ага, случайно! И у Витки Шепель он около тебя крутился, я же видела. Шампань подливал, а потом побежал за бутылкой. Витка с вас глаз не сводила, злая была страшно.

— Все-то ты видишь! Ну, крутился, ну и что?

— Да ничего! А у тебя как раз с Камалем любовь… Между прочим, твой Камаль встречался с Лидой, черненькая такая. Он никогда не терялся.

— Ты ничего не понимаешь! Камаль… в нем нежность, чуткость… куда там нашим мужикам. Он другой!

— Такой, сякой… все они другие по первости. Бог с ними, — притормозила Светка. — Я рада, что ты вернулась. Теперь заживем! Хочешь, сбежимся? Ты надолго? А мужики все одинаковые, даже нежные и чуткие, — не удержалась от шпильки.

— На пару недель. Знаешь, это счастье, когда тебя любят! Ты как? Я слышала, у твоего Кирюши проблемы?

— У этого придурка вечно проблемы! — в сердцах воскликнула Светка. — И главное, я же все понимала! И связалась с ним как последняя дура! Просто зла не хватает! Тоже нежный и чуткий…

— Всем хочется любви, — вздохнула Руслана. — Так вы вместе или как?

— Или как! Кирюша в данный момент отдыхает, выйдет через два года. Дешевка, аферист гребаный! Если ты дурак, не лезь в аферы! Иди работай руками, если не получается мозгами. И главное, подсел уже во второй раз. А я опять у разбитого корыта. Ну да ладно, какие наши годы!

Девушки болтали еще около часа. Потом Светка вспомнила, что должна бежать, ее ждет клиентка, и они распрощались. Руслана задумчиво разглядывала телефон. Шубку она так и не сняла — из открытого окна несло холодом и залетали снежинки. Решившись, она набрала знакомый номер. Услышав голос мужчины, сказала:

— Привет! Не забыл? Только сейчас с самолета. Может, встретимся?

Глава 12. Женщина-ангел в домашнем интерьере

Ида Крамер разделась, постояла в прихожей, опираясь руками о низкий комодик, пережидая приступ слабости и тошноты. Она увидела свое отражение в зеркале и вздрогнула — перекошенное гримасой бледное лицо, мучительно сведенные брови, пересохшие серые губы.

— Прекрати! — произнесла она вслух. — Слышишь, прекрати! Тебе лучше, ты на ногах, ты пережила эту чертову операцию. Повезло. Врачи говорят, выскочила. Нужно только держать себя в руках. Скоро весна, ты доживешь и увидишь, как цветут магнолия и сакура в ботаническом саду… еще каких-нибудь пару месяцев. Есть книги, Интернет, кино, музыка. Есть подруги… Нет, подруг уже нет. Их дурное любопытство мне не нужно, обойдемся без слюнявого сочувствия. А интерес к Толику просто неприличен. Не дождетесь! Все будет хорошо. Прекратить истерику! Надо позвонить косметичке Светлане… визажистке, записаться на прием, говорят, она делает чудеса. Еще прикупить косметики поярче. Светка нормальная девка, добродушная, ей бы, пустосмешке, хихикать поменьше… Тамара сказала, наша косметичка… она называла ее «наша косметичка». Наша косметичка не дура заглянуть в стакан, сказала Тамара, и дружок у нее какой-то блатной, такого страшно звать в приличный дом, того и гляди сопрет вилку. Пьющая пустосмешка! — Ида невольно улыбнулась. Каков образ! Но уж лучше хихиканье, чем злоба и зависть.

Она включила электрочайник, насыпала в керамическую кружку чай. Присела на табурет и задумалась. Вспомнила события рокового праздника, пьяноватых гостей, салют в честь хозяйки дома, который она наблюдала из окна. В саду гремело и сверкало, а хозяйка дома лежала мертвая на полу в своей спальне. Вот уж воистину случай! Случайный случай. Нелепый несчастный случай. Жадная до жизни Виктория мертва, а она, Ида, в которой жизни осталось так мало, всего ничего, жива. В чем смысл? Нет смысла, сказал Андрей Шепель. Жизнь не благодарность за заслуги, а случайность.

Андрей… сильный, жесткий, сделавший себя сам. Он сказал, что часто рассматривает фотографии с того праздника… Не верю, сказала себе Ида. Не будет он смотреть… зачем? Зачем ворошить? Да и любви к жене особой не было. А если бы умерла она, Ида… как Толя воспринял бы ее смерть, вдруг подумалось ей. Он устал возиться с ней, ему хочется покоя… Наверное, с облегчением. Устроит красивые похороны, ее завалят венками, на поминках знакомые будут желать ей земли пухом и царствия небесного… единственное, что можно ей пожелать, все остальное уже будет неважно. А она… вернее, ее бессмертный дух, будет витать над ними и смеяться от радости, что сбросил наконец земную оболочку. А Толя вечером, оставшись один, позвонит своей женщине и скажет: «Я лечу, жди! Свобода!»

Прекрати истерику, приказала она себе. Не сходи с ума. Тебе уже лучше, весной уедешь в Лимассол, будешь целыми днями сидеть на песке и смотреть на море. На теплом белом песке. В красивой белой шляпе с широкими полями и в белом сарафане. Или голубом. Хозяин рыбной лавки, продубленный солнцем и солью Ставридис, будет приносить живую рыбу, утренний улов, а Мария, его жена, которая работает у них, будет готовить ее с овощами. Ты выкарабкаешься, поняла? И местное белое вино, нежное и некрепкое…

Андрей Шепель спрашивал, нет ли у нее чего-нибудь… фотографий с праздника, вспомнила. А она ответила, что давно перестала фотографировать, так как пришла к выводу, что вокруг нет ничего, что ей захотелось бы увидеть еще раз. Ровным счетом ничего. Включая собственную физиономию на фоне пляжа, моря, виллы… и так далее.

Они стали чужими, сказал Андрей. Виктория меняла любовников и швыряла деньгами. Скромная учительница музыки в прошлом, выросшая из дешевых платьиц. Светская львица из предместья. Они бы расстались в конце концов, подумала Ида. Но случилось иначе, Виктории не повезло. Ида фыркнула невольно: не повезло! Высокомерная, холодная, полная презрения к миру Виктория! Они обе, Виктория и ее шестерка Тамара, издевались над ней за ее спиной. Их взгляды прожигали насквозь! Да что там, за спиной, они издевались прямо в лицо. Виктория и Толя были любовниками, она поняла это в тот самый вечер. Они вдруг исчезли, и Тамара сказала… что же такое она сказала? Да ты не беспокойся, твой муженек где-то тут, я видела его с Витой… Сказала с такой интонацией, с таким выражением лица, со скрытым торжеством и издевкой, что она все поняла — как пелена с глаз упала. Мерзкая баба! Она вспомнила отдутловатое, сильно накрашенное лицо Тамары, удушливый запах ее парфюма… Б-р-р! Одноклассница Виктории, она же ее наперсница и шестерка, льстивая, завистливая, увешанная дешевой бижутерией. Ида помнит ее бывшего мужа… или кем он там ей приходился — плюгавого заморыша в костюме, который был ему велик… с тех времен, когда они еще пересекались, до ее болезни. Он ел как не в себя. Жрал и пил как… экскаватор! Ида рассмеялась. На юбилее Виктории Тамара была уже одна…

Ее появление на празднике стало для Виктории неприятным сюрпризом. Накануне Толя вскользь заметил, что их пригласили на юбилей, но он пока не знает, стоит ли идти, тем более это в загородном доме, придется «гулять» всю ночь. Муж был уверен, что она откажется, она уже два года нигде не была, но она вдруг согласилась. Она видела, что Толя недоволен и смущен, он прятал глаза. Она сказала, что ей лучше и хочется побыть среди людей; он промолчал. Она его не осуждает, все это время он возился с ней как с ребенком. Денег потрачено немерено, консультации у лучших специалистов… а что дальше? Сколько ей осталось? Да и осталось ли? Какая из нее жена? А Толя здоровый сильный мужик, гормоны играют. Он бросит ее рано или поздно. Назначит пенсион, все честь-честью, возможно, даже наймет сиделку. Не чужие ведь. Но уже никаких консультаций у ведущих специалистов, никаких поездок в дорогие санатории… карабкайся сама как знаешь. Она даже не уверена, что у него никого нет. Есть, наверное. Конечно, есть! Она ведь и о Виктории Шепель не знала. Говорят, мужья узнают все последними. Жены тоже… во всяком случае, она, Ида. Они были знакомы несколько лет — у Толи и Андрея Шепеля были какие-то совместные дела, встречались по праздникам, но она никогда ничего не замечала… Никогда. Наоборот, Толя говорил, что Вита корчит из себя аристократку, а сама простовата и хамовата. Но поет неплохо. Ида не знает, когда они стали любовниками… возможно, когда она заболела. Вот и сейчас у Толи кто-то есть, она чувствует! Но приличия муж соблюдает, следов губной помады на воротничках рубашек нет, и чужими духами от него не пахнет.

Она помнит, как они впервые были у Шепелей в их городской квартире. Шикарная квартира, пять или шесть комнат, громадная гостиная, мебель, картины… Виктория вскользь заметила, указывая на маленькую картину в широкой золотой раме: «Это Лиотар, восемнадцатый век… мы купили в прошлом году на аукционе в Англии. Эскиз к «Шоколаднице»… деньги сумасшедшие!» Сказала с нуворишеским самодовольством, преувеличенно небрежно. «У Виточки много дорогих картин!» — вылезла Тамара, и Виктория снисходительно улыбнулась…

А потом к ней подошел хозяин дома. Ида невольно сжалась, ожидая дурацкой шутки — Толя сказал, что у Шепеля в деловых кругах кличка Кинг-Конг, морда уж очень не того-с! Кроме того, грубиян и невоспитанный хам. Но человек нужный, придется дружить.

В его лице действительно было что-то от киношного Кинг-Конга или первобытного человека, но отталкивающего впечатления он не производил. Его лицо говорило о силе и энергии, возможно, жестокости. Мощные надбровные дуги, глубоко сидящие глаза, квадратная челюсть. Она еще тогда подумала: не дай бог встать у него на дороге — перекусит и не поморщится.

— Вы кто? — спросил он, разглядывая ее без улыбки. — Я — Шепель, хозяин дома в некотором роде. Как вы попали в наш паноптикум?

— Пришла с мужем, Анатолием Крамером. Меня зовут Ида, — сказала она, чувствуя себя ученицей у доски.

— Вы Ида Крамер? — Он продолжал внимательно ее рассматривать, и ей показалось, что он сейчас ее потрогает. — Добро пожаловать, рад. Что вам принести? Хотите вина? Белого? Красного? Может, шампанского?

— Вина, белого. Спасибо.

Он ушел, и тотчас к ней подошел Толя.

— Ты, я вижу, уже познакомилась с Шепелем? Ну как он тебе?

Она пожала плечами.

— Устрашающий тип!

— Я предложил ему кое-что, надеюсь, клюнет. Ты с ним полюбезней…

Вернулся Шепель с вином, протянул ей. Сказал:

— У тебя красивая жена!

— Твоя тоже красавица. Я слышал, она певица?

— Певица. А вы, Ида, чем занимаетесь?

— Ничем. Я не работаю, петь не умею. Сижу дома.

— Ида картограф, — сказал Толя. — Неплохо рисует…

— Картограф? Никогда бы не подумал. Картограф в моем понимании здоровый бородатый мужик с рюкзаком и в сапогах, живущий в палатке.

Ида улыбнулась…

Потом Никуся, жена партнера Толи, Игоря Костина, сказала, что Толе нужно быть разборчивее в деловых связях, Шепель — страшный человек, он банкротит компании и скупает за бесценок. Занимался строительством, торговлей, возил медтехнику, теперь взялся за банки. Ему верить нельзя, кинет! У него ужасная репутация.

Ида рассказала мужу о репутации Шепеля, и Толя сказал, что не собирается иметь с ним дела. Собирался, но подумал, взвесил и передумал. А Игорь паникер, всего боится…

…Ладно, не будем о грустном. Она поправится, встанет на ноги и весной улетит в Лимассол на все лето, до самой осени, в их замечательный дом, утопающий в азалиях, дышать морским воздухом. Дом, где всякая мелочь результат прочесывания антикварных лавок и блошиных рынков. Безделушки, бронза, керамика, картины, ковры. Прекрасная итальянская мебель, тяжелые шелковые драпри на окнах — темно-оливковые, и стеганые атласные покрывала на кроватях — тоже оливковые, в розовые цветы. Ее любимые цвета — темно-оливковый и розовый, не яркий карамельный, а тускловатый, называется «пыльная роза». Ида улыбается, она соскучилась по «летнему» дому, она представляет, что сидит на песке маленького пляжика; вокруг прекрасный солнечный день, легко накатывают на берег мелкие прозрачные волны… лицо и руки ее покрылись светлым загаром, стали ярче глаза, губы порозовели…

В прошлом году с поездкой не получилось… и в позапрошлом, наверстаем в этом, говорит она себе. Обязательно. Как бы там ни было, у нее есть дом. В конце концов, жить стоит даже из-за всяких приятных мелочей… если не осталось ничего другого.

Жизнь продолжается. Пока мы живы, она продолжается.

…Она лежала на широкой тахте, закутавшись в плед. От принятого лекарства кружилась голова, и мутило; она все время сглатывала сладковатую отвратительную тягучую слюну. С удивительной ясностью она вдруг поняла, что Толя ее бросит. Он очень отдалился, стал безразличен и холоден; отвечая на ее вопросы о работе, он делает над собой усилия, соблюдает приличия, отвечает подробно, но в глаза не смотрит, и ей кажется, муж едва сдерживается, чтобы не закричать: «Отстань от меня со своими дурацкими вопросами! Не твое дело!» Ему никогда не избавиться от чувства вины за Викторию. Он неплохой человек, ему стыдно, что он встречался с другой женщиной за спиной умирающей жены. И получился скандал, следователь вывернул Толю наизнанку, всласть покопался в его грязном белье, а она, Ида, стала вечным укором и напоминанием о его непорядочности… кто же выдержит?

Когда им позволили наконец уехать и они вернулись домой, он пробормотал что-то о том, что глупо получилось, не нужно было ехать, он с самого начала не хотел… Добавил, что люди все не так понимают, горазды на суд. Она промолчала, она была без сил. Пошла в спальню, прилегла. Разумеется, они обсуждали убийство, и на допросы ходили, но как бы отстраненно, как посторонние, как чужие. Они оба делали вид, что ничего не было. Им бы поговорить начистоту, а не загонять проблему вглубь, говорят, помогает. Но они оба делали вид, что ничего не случилось.

Не нужно себя обманывать, сказала она себе. Ничего уже не будет. Ни-че-го. Точка. И если она не хочет остаться на бобах, нужно подготовиться к переменам, нужно подсуетиться. Теперь надежда только на себя. Врачи настроены оптимистично. Все будет хорошо. Скоро весна. Нужно пройтись по бутичкам, заняться собой… не забыть позвонить Светке. Обязательно.

Она вспомнила, как смотрел на нее Андрей Шепель… и что бы это значило? Что за интерес? Ничего! Ровным счетом ничего не значит. Встреча была случайной…

Ида вдруг поднялась. Постояла, закрыв глаза, преодолевая головокружение. Побрела в кабинет мужа. Потянула верхний ящик письменного стола. Ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Истеричка, думала она и продолжала шарить в бумагах мужа. Она и сама не знала, что собирается найти. Что-нибудь. Счет из гостиницы или из ресторана… Глупая затея! Сейчас даже записных книжек нет, все в телефоне. А телефон у Толи всегда с собой. Она представила, как украдкой, оглядываясь на спящего мужа, «обыскивает» его мобильник. Стоит у его кровати, проверяет карманы… пришла босая, чтобы не разбудить, спят они теперь в разных комнатах. Господи, как стыдно!

Ида упала в кресло, закрыла лицо руками. Только не поддаваться! Это сумасшествие! Что будет, то будет, она ничего ни предотвратить, ни изменить не может. Только надеяться. Только надеяться…

В прихожей висит пальто Толи, сегодня он надел дубленку, вдруг вспомнила она. Встала и, хватаясь за стены, потащилась в прихожую. Дура, повторяла она. Ненавижу! Ничтожество! Прекрати! Но механизм уже был запущен, и крутились шестеренки и всякие детальки, набирая обороты…

Не веря в удачу, она нащупала в кармане мужа мобильный телефон. Держала на ладони и не знала… Положи на место, требовал разум. Ну, давай, открывай, требовал кто-то злой и нетерпеливый у нее внутри. И настанет момент истины! Сейчас ты узнаешь наверняка… Давай!

Дрожащими руками она давила кнопки, «летала» взглядом по десяткам имен и номеров… Пустой номер! Это только в сериале жена сразу натыкается на любовницу, а в жизни черта с два! Проверить все это жизни не хватит. Она стояла в холодной прихожей, выворачивая наизнанку мужнин телефон, и ей хотелось плакать от бессилия и унижения. Она расплакалась в итоге, но оторваться не могла, стояла, прислонясь к вешалке, и «листала» проклятый телефон…

Глава 13. Ночной рейд

…Еще раз о ведьмах. Я уверен, что каждому индивидууму есть что сказать по данному вопросу. Проблема в том, что происходит подмена понятий и в итоге путаница, как результат излишней эмоциональности индивидуума… э-э-э… к примеру, мужского пола, полагающего ведьмой чуть ли не всех поголовно особ женского пола, что, разумеется, далеко не так. Попытаемся разобраться, господа. Итак, что такое настоящая ведьма? Подчеркиваю — настоящая!

Из лекции номер тринадцать дробь один эзотерического цикла чтений о непознанном и непознаваемом.

Автор, к сожалению, неизвестен.

Они встретились в полночь в маленьком парке недалеко от дома ясновидящей, по улице Садовая, восемь. На этом настоял Монах, сказав, что раз уж они имеют дело с ясновидящей, то лучшее время, чем полночь, даже трудно себе вообразить. Дом под номером восемь был трехэтажным, старинной застройки в стиле позднего классицизма, слегка облупленным, что неудивительно, принимая во внимание возраст. На втором этаже помещались три символических балкончика, причем средний подпирала полуобнаженная кариатида в виде пышной женщины в венке со стертыми чертами лица. Тут были два подъезда — один по центру, под выпуклым козырьком и облупившейся лепниной для жильцов, другой — попроще, привнесенный временем, принадлежал продуктовому магазину «Щедрый гном», о чем сообщала зеленая вывеска с бородатым гномом. Монаху название понравилось — прекрасно передана идея: маленький магазинчик, где есть все. Правда, дом в результате смещения центра тяжести потерял в солидности и казался слегка перекошенным, кривым и хромым; зато удобно. Магазин еще работал; его витрина светилась, и внутри как в аквариуме были видны беседующие продавщица и здоровяк в черном. Все остальные окна были темными, похоже, обитатели дома крепко спали. Монах прикинул, сколько здесь может быть квартир. Если бы не магазин, то девять, по три на этаж. С магазином — семь, скорее всего. Ясновидящая Анастасия до недавнего времени занимала квартиру под номером четыре, то есть на втором этаже.

Некоторое время они наблюдали за домом и переговаривались шепотом, короткими телеграфными фразами.

— Что установила экспертиза? — отстукал Монах. — Причина смерти? Что нового?

— Какой-то алкалоид, пока неясно. Непонятно, с чем она его приняла и сколько. Растительных ядов полно, но чтобы умереть, нужно очень постараться.

— Иногда не очень. Есть всякие. Любое лекарство яд. Как ее зовут?

— Тамила Владиславовна Сотник.

— Замужем?

— Понятия не имею. Интересно, они собираются торчать тут всю ночь? — спросил Добродеев, имея в виду людей в магазине. — Не жарко, однако.

— Район спокойный, тупиковый, покупателей нет. Сейчас закроются. Попрыгай.

Он оказался прав. Продавщица выключила в зале «большой» свет, оставив скромные светильники. Хлопнула дверь; до сидящих в засаде донеслись бас здоровяка и смех женщины. Закрыв дверь, они уселись в черный пикап, запаркованный у магазина, двигатель фыркнул, свет фар скользнул по окнам, и они уехали.

— С богом! — сказал Монах, поднимаясь. — Пошли. Готов?

— Готов-то я готов, — вздохнул Добродеев. — Но спрашиваю себя, куда я опять ввязался… и не нахожу ответа. Ты хоть понимаешь, что будет, если нас застукают?

— Думаешь, засада? Пробьемся.

— Вряд ли, но… всегда существует маленькое паршивое «но», которое включается вполне неожиданно и портит всю картину. В прошлый раз нам просто повезло.

— Согласен. Как говорят умные люди — никогда не нужно повторять удачный эксперимент. Значит, по домам и баиньки.

— Берешь на понт? — саркастически сказал Добродеев. — Ладно, поехали. Фонарь взял?

Кнопки на двери сработали безотказно, и Монах удовлетворенно крякнул. Они вошли в коридор. Лучи фонариков высветили запыленную лепнину потолка — бросался в глаза серпантин паутины, колеблющейся на сквознячке, — стертый мраморный пол с узорной мозаикой и широкую мраморную лестницу.

— Красивый дом, — прошептал Добродеев. — Чувствуется в нем какая-то тайна… Его бы почистить хорошенько.

Монах произнес что-то среднее между «умгу» и «ага». Они осторожно поднялись на второй этаж.

— Пришли, — сказал Монах. — Четвертая. Голосуем, Леша. Я — за.

— Вот только давай без балагана, Христофорыч. Снимай!

Монах, осторожно потянув бумажную полоску, отлепил ее с одной стороны. Достал из кармана спицу, ткнул в замочную скважину. Добродеев светил фонариком, Монах, громко сопя, ковырялся в замке.

— Все! — Он спрятал спицу в карман. — Прошу вас, господа! — Он толкнул дверь.

Добродеев похолодел, ожидая скрипа, и бросил взгляд на соседнюю квартиру.

Дверь бесшумно поехала от них, открывая черную пасть чужого жилья. Монах вошел первым. За ним, еще раз оглянувшись, ступил Добродеев. У него было чувство, что он, как глупый зверь, залез в ловушку и крышка сейчас захлопнется. Ну, Христофорыч, погоди!

В квартире было холодно и пахло сыростью. Просто удивительно, как быстро остывает жилье без человека, как быстро становится оно враждебным и настороженным. Добродеев поежился. Монах уверенно шел вперед. Первое помещение, крохотное, вроде кладовки, — приемная ясновидящей. Здесь с трудом помещались два креслица и диван. Сколько же у нее клиентов, подумал Добродеев, разглядывая комнату.

— Не думаю, — сказал Монах, — проследив его взгляд. Бутафория. Не так уж и много, во-первых, а во-вторых, она назначает время, и никто не ждет. Они не хотят друг друга видеть, так что тайна вклада гарантируется.

Он открыл дверь в соседнюю комнату. Это был кабинет, где свершалось таинство. Монах, пошарив по стенке, включил свет. Стоя на пороге, они рассматривали комнату. В неярком свете люстры с висюльками она напоминала грот. Стены, затянутые черным, черный ковер на полу, два консольных столика: на одном несколько старинных на вид фолиантов в кожаных переплетах и два шандала на пять свечей каждый; на другом — три стеклянных шара: красный, зеленый и черный, и три черные с золотом маски венецианского карнавала, из тех, что продаются в сувенирных лавках. В центре помещался большой стол на ножках-тумбах под черной, длинной, сбитой на сторону скатертью; на нем, как на прилавке старьевщика, были набросаны всякие магические предметы: маленькие светящиеся шарики, колода длинных узких карт, овальное зеркало с ручкой в виде когтистой лапы, черная полированная фигурка кота, похоже, из пластмассы или эбонита, с громадными зелеными глазами, опрокинутые янтарные фигурки мужчины и женщины и майоликовый подсвечник с огарком свечи. Еще тут был крошечный продолговатый предмет с непонятными знаками, висящий на перекладине деревянной виселицы в виде буквы «Г», оказавшийся при ближайшем рассмотрении пулей, по-видимому серебряной; рядом — металлический человечек внутри круга — символ микрокосма. На полу валялись, поблескивая стеклами, очки; несколько черных гладких камешков раскатились по полу. Добродеев наступил на один и чуть не грохнулся. Монах вовремя подхватил его под локоть и придержал.

— Черт! — сквозь зубы прошипел испуганный Добродеев. — Давай быстрее, как-то тут неуютно.

Вдруг висюльки на люстре качнулись, издав негромкое мелодичное звяканье. Добродеев отступил, по хребту его пробежала жаркая волна.

— Машина проехала, не бойся, — успокоил Монах. — Или ты случайно подпрыгнул. Как по-твоему, это хрусталь?

— Господи, какая разница! — выдохнул Добродеев, утирая пот со лба. — Я не прыгал!

— Никакой, ты прав. Стой смирно и не шевелись. Я думаю, она здесь не жила, это рабочее место, так сказать.

Он наклонился над предметами на столе — рассматривал, трогая некоторые спицей-отмычкой.

— Смотри, Леша, — сказал он вдруг. — А вот и наш знак!

— Где смотри?

— На зеркале. Если мне не изменяет память, это Гелиотроп!

Добродеев присмотрелся. На зеркале черным маркером были изображены два треугольника остриями вверх и вниз, слившиеся основаниями — они напоминали стилизованную восьмерку.

— Ты уверен? — спросил он недоверчиво. — Может, он тут всегда, был?

— Может, но не думаю. Этот знак нарисовал убийца. Очень сильный знак, вызывающий галлюцинации и помрачение сознания. Ясновидящая скончалась от сильного алкалоида или наркотика, что совпадает с заключением экспертизы. Когда она умерла, уже известно?

— Приблизительно. Эксперты говорят, ее нашли через сутки.

— Убийца отравил ее, нарисовал Гелиотроп и ушел. Я думаю, она была еще жива. Если бы ее нашли сразу, она бы не умерла.

— Они не знают, как яд попал в организм, — заметил Добродеев. — Нигде никаких следов, посуда чистая. Они предположили, что, возможно, ее отравили в другом месте, а умерла она через несколько часов здесь. В этот день она не работала, но почему-то пришла. Допустим, убраться.

Монах задумался. Потом сказал:

— Нет, Леша, убийца был здесь. Пришел, зная, что у нее выходной.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую, Леша. У нас, волхвов, очень развито паранормальное чутье. Кроме того, знак.

Добродеев закатил глаза, но от иронического фырканья воздержался. Только и спросил:

— Почему же она открыла? Это был кто-то, кого она знала?

— Необязательно. Мне, например, тоже всегда открывают, у меня внешность, внушающая доверие. Зависит от харизмы. Кроме того, не забывай, Леша, что ясновидящая — фигура публичная, она рассматривает всех вокруг как потенциальных клиентов. Он позвонил, сказал: очень нужно, вопрос жизни и смерти, она и открыла. Я уверен, твои знакомые из полиции опросили соседей насчет незнакомцев в тот день.

— Ты сам сказал, что она публичная фигура, все ее клиенты — незнакомцы, — заметил Добродеев.

— Тоже верно.

— Как же он ее отравил?

Монах задумался и задрал голову к потолку, подергал себя за бороду.

— Она курила? — спросил он вдруг, принюхиваясь.

— Понятия не имею.

Монах потянул ящик консольного столика и внимательно рассмотрел содержимое. Там были какие-то бумажки, квитанции, открытки, буклеты… Выдвинул другой, подцепил спицей пачку сигарет:

— Она курила, Леша. Вот и пепельница.

— И что? Ты думаешь, она отравилась никотином?

— Нет, Леша, я так не думаю. Звягильский погиб, потому что его одежду облили раствором фосфора. О таком способе убийства знают немногие. Убийца — изобретательный человек. А теперь наша ясновидящая. Тем более нигде никаких следов яда. Добавь сюда знаки… Игни, Гелиотроп.

— И что? — спросил Добродеев. — Как же он ее… А сигареты при чем? Ты хочешь сказать, что яд был в сигаретах?

— Скорее всего, Леша. Если пропитать сигареты ядом, то они превращаются в орудие убийства. Тем более когда некому прийти на помощь. Он дождался, когда ей станет плохо, закрыл дверь и ушел. Но сначала нарисовал знак…

— Зачем? Опять демонстрация? Соперник из конкурирующей фирмы?

— Не знаю. И в первом и во втором случае имеет место демонстрация. Он не просто убивает, он демонстрирует нечто, и эти знаки — его личное клеймо. И обрати внимание, Леша, как он выбирает своих жертв! Необычные люди, правда? Известный актер, ясновидящая…

— Ты говорил, убийца может быть женщиной, — вспомнил Добродеев.

Монах пожал плечами:

— Может.

— А если это сатанинский культ? — спросил Добродеев. — Союз ведьм?

И снова Монах пожал плечами.

— А какой яд?

— Любой. Бледная поганка, дурман, даже ландыш. Все против человека…

— А что делать? — спросил Добродеев.

— Можно подбросить сигареты полиции… Шучу! — сказал он, видя, что Добродеев собирается возразить. — Не будем суетиться. Я уверен, они в конце концов догадаются. Возможно, уже догадались, там не дураки сидят. Кроме того, не исключено, что я ошибаюсь. Дело не в этом, Леша. Дело в знаке. Знак — то, что объединяет два убийства. И вот это надо бы им подсказать.

— Как?

— Элементарно. Твоего графомана пока выведем из игры, тут нужна фигура повесомее. Узнай, кто ведет дело. Возможно, Поярков, с которым ты паришься в бане, он там самый крутой. Попроси показать тебе фотки с мест последних убийств, ты лицо заинтересованное как представитель прессы, кроме того, свидетель убийства Звягильского. Поярков тебе не откажет. Тем более интерес прессы всегда льстит. И во время дружеской беседы между прочим обрати его внимание на знаки. Не мне тебя учить законам интриги. Знаки на первый взгляд никакие, кто не знает, пройдет мимо. Но! — Монах поднял указательный палец. — Они тут недаром, Леша. У них свое назначение. А потому мы проделаем оперативный вброс информации. Ты скажешь, что узнаешь ведьмовские знаки… якобы, ах, и что бы это значило? Вот эти странные знаки? На стене в гримерке и на зеркале, ах, как необычно волнительно! Что-то связанное с ведьмами, не иначе. А ты давно интересуешься ведьмами, собираешься писать, у тебя полно свидетельских материалов, а также коллекция сплетен и слухов. Твой друг Поярков будет счастлив, поверь. Но не зарывайся, он может попросить показать свидетельские материалы. На всякий случай сообрази что-нибудь путное. В нашем деле, Леша, нужно быть готовым к любой гадости и любой неожиданности. И еще: прокалываются на мелочах, как правило. Например, в шпионских романах шпион, выдающий себя за некую особу, не знает, к примеру, сколько было золотых зубов у престарелой тети их семейного садовника, и тут-то его цап-царап за шкирку.

— А некая особа знает, по-твоему?

— Вряд ли, ей по фигу, но для развития сюжета необходимо на чем-то его прихватить. Не суть. В любом романе суть — любовная интрига. Ты, как писатель, должен знать.

— Любовная интрига? — обалдел Добродеев. — При чем здесь любовная интрига?

— Везде, Леша, присутствует любовная интрига, это закон драматургии. Возможно, наша ясновидящая была влюблена. Все всегда вертится вокруг любви. Особенно принимая во внимание, что жизнь — это театр, а люди в нем актеры. Кто сказал, не помнишь?

— Шекспир, кажется, но я не понимаю…

— Шекспир! — воскликнул Монах, хлопая себя по лбу ладонью. — Конечно! Куда ни сунешься, всюду Шекспир, просто удивительно. Но вернемся к нашим баранам, Леша. Поярков! — Монах помотал пальцем перед носом Добродеева. — Вот в чем вопрос!

— Я попробую, Христофорыч, — с сомнением произнес Добродеев.

— Ну и ладненько. А теперь пошли отсюда.

Они постояли в прихожей, прислушиваясь. За пределами квартиры все было тихо. Монах осторожно приоткрыл дверь, и они выскользнули на лестничную площадку. Монах тыкал спицей в замочной скважине, пока не щелкнул язычок замка, после чего, поплевав на бумажную полоску, приладил ее обратно. С чувством облегчения они покинули офис ясновидящей.

— Может, секта? Заявляет о себе, — предположил Добродеев уже на улице.

— Может, — согласился Монах. — А может, дымовая завеса. Или театральный занавес.

— Занавес?! В каком смысле?

— Пока неясно, Леша, мало исходных данных. Занавес в смысле театр, спектакль. Ты же сам сказал про театр, почему-то именно это пришло тебе в голову. Кроме того, обрати внимание на антураж: Шекспир, подмостки, ведьмы, проклятая пьеса в первом случае, и мистика, свечи, янтарные фигурки, старинное зеркало и волшебное животное во втором, и сюда как нельзя более вписываются знаки. — Он помолчал. — Надо бы поговорить с родными ясновидящей, если таковые имеются. С соседями пообщаться тоже не помешает. И здесь, и там, где она жила. Узнать, не было ли скандалов, угроз, может, она прокляла кого-нибудь или сглазила. Или, наоборот, не сняла порчу, и он отомстил. Я думаю, ты прав — убийца бывал здесь раньше, он пришел в знакомое место.

— Ты веришь в сглаз? — спросил Добродеев. — Какое еще волшебное животное?

— Моя вера или неверие ничего не меняют, — туманно ответил Монах. — Что мы можем знать наверняка, если речь идет о вере? Волшебное животное — это эбонитовый кот. Вернее, кошка. Женщины и кошки как-то ближе к ведьмовству.

Добродеев промолчал, соображая, что Монах имел в виду.

— По домам? — спросил Монах. Он вспомнил Жорика и его семейство и вздохнул.

— Ну… да, наверное… — промямлил Добродеев, которому тоже не хотелось домой.

— У меня идея, — объявил Монах. — А почему бы двум членам Клуба красивых и умных не пойти куда-нибудь в укромное местечко и не принять за успех нашего… э-э-э… успешного предприятия?

Он вдруг поднял палец, призывая к тишине, и тут же глухо и сипло ударили часы на площади. Четыре раза, потом, после паузы, еще один. Час ночи.

— Как, Леша?

— Согласен, — ответил Добродеев.

И они отправились в укромное местечко. Людей на улицах почти не осталось, мокрый от тумана асфальт блестел в свете неярких фонарей; из щелей выкуривался неубедительный белесый туманец и висел рваными клочьями над тротуаром. Не хватало только привидений…

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Добродеев, поднимая рюмку с водкой.

Друзья расположились в скромном ночном баре с громким названием «Дикий Запад». Кроме них, тут сидели несколько квелых личностей, похожих на бомжей, да одна потрепанная ночная птичка, пили пиво.

— Твое здоровье, Леша. — Монах одним глотком опрокинул водку, потянулся за бутербродом. — Жаль, «Тутси» до часу, у Митрича обстановка поинтереснее. Что я думаю? — повторил он. — Пока мы можем быть уверены только в одном: мы имеем дело с одним и тем же персонажем. С выразительным почерком — магические знаки, зрелищность, необычный способ убийства. И зачем-то ему нужно заявить об этом на весь мир. Что, в свою очередь, позволяет судить о том, что это система, Леша. А главный постулат развитой теории систем полагает, что все не только система, но и часть еще большей системы.

— И что? — спросил сбитый с толку Добродеев.

— Пока не знаю. Параллельные реальности, возможно.

— Это ты мне как волхв? — Добродееву показалось, что Монаха заносит после визита к ясновидящей и рюмки водки.

— Как волхв, — не стал спорить Монах.

Они замолчали и налегли на бутерброды.

— Ты сказал, что ему важно заявить о себе на весь мир, так? То есть ему не важно, кого убивать? — уточнил Добродеев.

— Похоже, что так. Хотя… черт его знает!

— Тогда это психически неполноценный тип. Ты сказал, дымовая завеса, — вспомнил Добродеев. — Что ты имел в виду?

— Есть у меня одна мыслишка, Леша… хиловатая, правда. Нужно подождать…

— Ты хочешь, чтобы он убил еще кого-нибудь?

— Упаси боже! — вскричал Монах. — Мы сделаем все, что сможем. Завтра же… уже сегодня ты выйдешь на следователя, если повезет, это будет Поярков, и подсунешь ему знаки. Я думаю, у них информации по неформальным группам побольше, чем у нас, да и возможностей тоже. Шила в мешке не утаишь — кто-то что-то видел, слышал или подслушал… соседи проявляют бдительность — глядишь, и нарисуется картинка. Главное, заинтересовать клиента и дать ему пинка в нужном направлении. Да, и еще одно. Нам нужен домашний адрес ясновидящей. Это вопрос к твоему графоману, Леша. Можно завтра? Хочется наведаться к ее настоящим соседям. И поговорить с домашними, если таковые имеются. — Он замолчал и нахмурился. — Лично я не ужился бы с ясновидящей.

— Почему?

— Если она настоящая ведьма, Леша, то вопрос не засчитан. Подумай сам почему.

— Видит тебя насквозь, — догадался Добродеев.

— А еще может превратить в жабу.

Добродеев приподнял бровь.

— Или в хомяка.

— Мне с тобой? — спросил Добродеев после паузы.

— Не нужно, Леша. Справлюсь один.

— Тебе могут не открыть, народ сейчас всего боится, — заметил Добродеев.

— Мне откроют, Леша. Люди обычно мне доверяют. В смысле, я внушаю доверие. Кроме того, не факт, что откроют, если нас будет двое. Может, наоборот. Посмотрим. На тебе висит Поярков, действуй напористо, но аккуратно. Говорят, он мужик хитрый. И запомни: мы ввязались в поиски неизвестного, и черт его знает, что обнаружим на выходе. Но, как бы там ни было, мы его… — Монах сжал кулак. — Мы его скрутим, Леша. Оно даже не подозревает, с кем связалось! За успех!

Они выпили.

— Если оно человек… — пробормотал Монах и потянулся за бутербродом.

Глава 14. Клуб толстых и красивых наступает

Никогда не ставьте задачу, решение которой вам неизвестно.

Правило Берке

Монах давил на кнопку звонка снова и снова, но ему по-прежнему никто не открывал. Он приложил ухо к двери, за дверью было тихо. Он топтался перед дверью, расстегнув свою необъятную видавшую виды дубленку, стащил волчий малахай, который надел сдуру вместо привычной вязаной шапочки — ему было жарко. Он косился на соседнюю дверь, ожидая, что выйдет любопытная старушка или старик и спросит, чего надо и, захлебываясь от возбуждения, расскажет о том, что случилось с ясновидящей. Собственно, весь спектакль был затеян в надежде на вмешательство бдительных соседей — как оказалось, ясновидящая проживала одна. Надежды не оправдались, и Монах уже примеривался с какой квартиры начать знакомство с соседями, как вдруг ближайшая дверь слегка приотворилась и оттуда с опаской спросили:

— Мужчина, вы к кому?

— Здравствуйте! — прогудел Монах. — Я к Сотник Тамиле Владиславовне, звоню, звоню, а никто не открывает. Она что, в отъезде?

Звякнула цепочка, и дверь отворилась. На Монаха с любопытством смотрела маленькая бабушка в белом платочке.

— А вы кто ж такой будете? — спросила бабушка, меряя Монаха бдительным взглядом. — На храм собираете?

— Нет, я по личному делу. — Монах пропустил окладистую бороду через кулак. — Не подскажете, где она?

Бабушка выглянула на площадку, проворно отступила и распахнула дверь:

— Заходите!

Монах степенно ступил через порог, пошаркал ногами о коврик и пристроил малахай на тумбочку. После чего разделся, повесил дубленку на вешалку и выжидательно посмотрел на бабушку.

— Проходите в залу! — бабушка махнула рукой и побежала вперед.

В зале Монах уселся на диван, огладил бороду, сцепил руки на животе. Бабушка поместилась в кресле спиной к окну, то ли случайно, то ли намеренно.

— А вы по какому делу к Тамиле? — приступила она к допросу.

Монах ухмыльнулся и сказал:

— Мы по страховым делам. Простите великодушно, как вас величать? — спросил Монах, напирая на «о». Он давно заметил, что окружающим нравится, когда он окает, было в этом что-то основательное и внушающее доверие.

— Стеша Харитоновна, — сказала бабушка.

— Очень приятно, Стеша Харитоновна. Мы по страхованию жизни. Меня зовут Монахов Олег Христофорович. Я был у госпожи Сотник дней десять назад, она обещала подумать.

— Страхование жизни? — ахнула бабушка, всплеснув руками. — Дак Тамила ж померла! Приходили из полиции, расспрашивали, сказывали, у себя на работе и померла. Она снимала комнату, там и принимала клиентов. Она гадалка ясновидящая была, как посмотрит в карты, так все про тебя и выложит. Она и мне гадала, и как в воду глядела! Письмо, говорит, будет, и правда, от сестры пришло. И коммуналка вырастет, и опять угадала. Это кто ж теперь получит деньги? Дорого застраховалась? — Она задумалась на миг. — Муж бывший, должно?

— Бывший муж? Они что, развелись?

— Ага! Давно уже. Но он приходил недели две уже будет, с цветами, видать, помириться хотел.

— Может, помирились?

— Да навряд, Мишка шебутной и пьющий, мало он Тамиле нервов потрепал. И без работы, сидел на шее, и хоть бы чего по дому сделал! Чашки за собой не вымоет, только жрет и телевизор смотрит. Тот еще бастрыга! Тамила и направила его восвояси. Он было грозился отсудить половину квартиры, да суд не взялся — квартира-то ее, а он в приймах всю жизнь. Да хоть бы ценил! Так нет, куда там. Пьянь и есть, одним словом. Хотя с лица ничего, видный, и пел красиво. Как запоет про ямщика, так прямо слеза прошибает. Но пил как собака. На лестнице ночевал!

— А что с ней случилось? Здоровая крепкая женщина, с чего вдруг?

— У нее сердце прихватывало и давление, она с собой таблетки в сумочке носила. Я ей говорю: «Тамила, бросай курить!» А она: «Брошу, — говорит, — уже почти бросила, сразу нельзя, врачи говорят, вредно». Так что ж получается, теперь Мишка получит и деньги, и квартиру?

— Насчет квартиры не знаю, а деньги не получит. Тамила сказала, подумает, вот я и пришел. Она ничего не подписала.

— А на кого ж она хотела записать страховку-то? Детей у нее нету.

— Не знаю. Детей нет, может, другие родственники есть.

— Да нету у нее никого! — всплеснула руками бабушка. — Я ей говорила: «Ты бы замуж пошла, молодая, красивая, чего одной куковать?» А она говорит: «Нету мужчин, тетя Стеша, одна голытьба кругом, вроде Мишки».

— Может, на подругу какую-нибудь…

— Да какая подруга! Была одна, еще со школы, она говорила, неразлейвода были! Да померла уже с год будет, убили грабители. Влезли, ограбили и убили. Весь дом вынесли!

— Как звали, не помните? — заинтересовался Монах.

— Да я и не знала никогда. Подруга и подруга, мне не надо.

— А грабителей поймали?

— Поймали! Их целая шайка была, воровали и убивали. Еще в газете прописали про них. Я теперь дверь никому не открываю, страшно! Никогда такого не было, помню, и не закрывали вовсе, по-соседски жили, как одна семья. А теперь позаселялись пришлые, и не знаешь, кто такие, не поздороваются никогда, слова доброго не скажут, только зыркают. И шебутят всю ночь своими пьянками-гулянками.

Монах ухмыльнулся, услышав про дверь, и спросил:

— Что за человек была Тамила?

— Хороший человек, всегда спросит, как здоровье, продуктов принесет или лекарство из аптеки. Всегда мне ключ оставляла, когда едет куда, цветочки полить или свет включить, чтоб думали, будто дома кто есть.

— Ключ еще у вас?

— У меня, хотела отдать в полицию, да не вспомнила. А что? — Бабушка смотрела на Монаха настороженно.

— Там остались мои бумаги, надо бы забрать. Придется в полицию обращаться. Ладно, Стеша Харитоновна, спасибо вам за приют и за добрый разговор, мне пора.

— Да погоди ты! Торопыга какой! — замахала руками бабушка. — Чаю хочешь? Замерз, поди, зима на улице, так и студит, так и метет, не упомню такой раньше.

Монах не только не замерз, ему было жарко, как в преисподней, в несуразном толстом свитере — подарке Анжелики; он чувствовал, как по спине стекают противные щекочущие струйки влаги. Он неопределенно улыбнулся и огладил бороду.

— Сейчас! — Бабушка вскочила и посеменила в кухню.

Монах остался один. Он оттянул ворот свитера, дунул внутрь, чтобы усилить циркуляцию воздуха, прикидывая, а не снять ли его вообще. Надеть это малиновое рукоделие было ошибкой. Рукоделие, как же! Рукоблудие, а не рукоделие. Анжелика вязала свитер полгода, и Монах допытывался, хихикая в душе, кому такое чудо, и подначивал Жорика. Анжелика таинственно молчала, а потом взяла и презентовала свитер Монаху, причем следила, чтобы он подарок носил. Очень удобно, говорила Анжелика, ворот высокий, не нужен шарф. Жорик свитер одобрил, сказал: «А мне?» — «Ты следующий, — пообещала Анжелика. — Тебе будет зеленый».

— Давай на кухне, — сказала появившаяся Стеша Харитоновна. — Там теплее.

Чай был жидкий, но зато горячий. Монах дул на ложечку, ел домашние твердые коржики, нахваливал без меры.

— Как напьешься, пойдем к Тамиле за твоими бумагами, — решила бабушка. — Еще чайку?

— Спасибо! — обрадовался Монах, утирая рукавом влажное лицо. — Можем идти, я уже напился!

…Квартира ясновидящей встретила их настороженной и печальной тишиной.

— Тут у нее зала, — объясняла по ходу Стеша Харитоновна. — Вон цветы еще стоят в вазе… засохли совсем. Я тут с тех самых пор и не была. Боязно.

— Цветы муж принес?

— Не-а, Мишка какие подешевле купил, хризантемы, откудова у него деньги. А эти, вишь, красные розы, дорогущие… — Она задумалась. — А может, и был у нее кто, не скажу точно, не знаю. Может, завелся ухажер, такие розы больших денег стоят.

А здесь вроде как кабинет, книжек много, был этот… компьютер, да полиция забрала. — Она открыла дверь в следующую комнату. — Теперь и не отдадут, себе взяли, должно. Может, и твои бумаги забрали. Ежели она надумала кого прописать в страховке, так, может, он теперь и получит. Вот так, за здорово живешь и хапнет дармовое.

— Не хапнет, — успокоил ее Монах. — Тамила ничего не подписала.

— Ага, тогда ладно. Ну, ты смотри давай, а я вазоны пока полью.

Она ушла, и Монах огляделся. Заметил фотографию на письменном столе: знакомая уже по картинке из Интернета крупная брюнетка с пышной гривой волос и мелковатый, очень серьезный мужчина в громадных очках. Муж Миша, догадался Монах.

Много книг на книжных полках вдоль стены: сонники, обучение гаданию, восточные календари, учебники черной и белой магии, искусство колдовства. Монах ухмыльнулся — читай и действуй. Он считал, что ведьмой нужно родиться. Хотя многие ведьмонологи считают, что необязательно и ведьмы бывают двух видов — не только прирожденные, но и ученые. Первые получили дар по наследству, вторые заключили договор с нечистой силой. Причем прирожденные способны как на доброе, так и на злое, и бывает, просыпается в них сочувствие к человеку, а ученые способны только на гадости. И самое интересное, они не в состоянии исправить даже собственные козни. Правда, в наше время ведьмой может стать всякий желающий. Нужно только записаться на курсы ведьмовства, можно даже на онлайн-курсы в Интернете, и прилежно посещать очные семинары или виртуальные вебинары. «Ежели бы все так просто…» — пробормотал Монах и подумал, что он сам, скорее всего, получил свой дар по наследству, так как никогда ничему не учился, а насчет курсов одолевают его смутные сомнения. Его собственный дар… он затруднился бы описать его, скорее, он чувствовал его на уровне инстинкта и называл себя волхвом, о чем мы уже знаем.

Он снял с полки книгу «История ведьмовства», пролистал, наткнулся на строчку: «Считается, что самый яркий признак ведьмы — хвост, причем, голый у молодой ведьмы и обросший волосами у матерой»; «Ведьмина сила усиливается в полнолуние и накануне весенних гроз, а еще в большие праздники, например, Ивана Купалы; его звали иногда Иван Ведьмарский или Ведьмин Иван».

А «ведьмак», оказывается, начальник над ведьмами, поэтому в жизни их случается меньше.

Монах так увлекся, что забыл, где находится. Отдельная глава называлась «Наведение порчи» и содержала много полезных советов и рекомендаций. Заслышав шаги Стеши Харитоновны, он, недолго думая, сунул книгу под свитер.

— Ну что, нашел бумаги? — спросила соседка.

— Не нашел, наверное, полиция забрала.

— Должно, забрала. Теперь не найдешь концов.

— А вы, случайно, не знаете фамилии бывшего мужа?

— Так Сотник же! Миша Сотник, торгует в радиомагазине на площади.

…Спустя полчаса, сердечно распрощавшись с бабушкой, Монах выскочил из подъезда. Не застегивая дубленки, он упал на лавочку у подъезда, чувствуя себя заживо поджаренным на адской сковородке, клянясь, что никогда больше… этот чертов свитер… к черту! Интересно, из чего он сделан? Из пуха белого медведя? Широко открытым ртом Монах заглатывал холодный сырой воздух, казавшийся ему слаще меда, и был похож на толстую, вытащенную из воды рыбу.

Вспомнив о добыче, он сунул руку под жаркий свитер, потрогал украденную книгу и довольно хмыкнул, предвкушая увлекательное чтение. Угрызений совести он не испытывал, рассудив, что ясновидящей книга больше не нужна, а наследников у нее все равно нет. Он вообще редко испытывал угрызения совести.

Отдышавшись, Монах отправился в радиомагазин «Сатурн», что располагался на площади, собираясь познакомиться с бывшим мужем Тамилы Мишей Сотником.

— Михаил Савельевич в зале, — сказала девчушка, сидевшая за столом с табличкой «Информация». — Прямо и направо, сейчас он там один.

Миша Сотник находился на рабочем месте — в синем халате с эмблемой магазина на кармашке он деловито прохаживался в отделе телевизоров. Монах при виде бывшего ухмыльнулся — Миша действительно был экономного размера мужчинкой, не в пример ясновидящей — таких в народе называют мозгляками. На коротком его носике сидели массивные очки с затемненными стеклами, но выражение лица он имел самое строгое и смотрел орлом; Монах заметил, что туфли Миша носит на каблуках.

— Вам помочь? — спросил он, подходя к Монаху. — Что вас интересует?

— Михаил Савельевич, мы не могли бы поговорить… где-нибудь в тихом месте? — Монах включил обаяние, расчесал бороду пятерней и улыбнулся, заглядывая Мише в глаза.

— На предмет? — спросил Миша, рассматривая Монаха. — Я на работе, — добавил он на всякий случай.

— Я хотел бы задать вам пару вопросов о вашей жене, Тамиле Владиславовне Сотник.

— А зачем вам?

Это был самый деликатный момент в расследовании, так как тут приходилось врать.

— Меня зовут Олег Монахов, я представляю частное детективное агентство. Сейчас мы ведем расследование нескольких резонансных преступлений, и в поле нашего зрения попало сообщение о неожиданной кончине вашей жены…

— Бывшей, — заметил Миша. — Вы думаете, Тому убили? Меня вызывали на допрос, пытали чуть не полдня, что да как. А я ни сном, ни духом, мы развелись два года назад.

— Почему, если не секрет?

— Да что об этом сейчас говорить! — вздохнул Миша. — Тома, конечно, хороший человек… была, но, как бы это вам поделикатнее… прижимистая, что ли. Я временно пребывал без работы, сами знаете, как у нас с работой, а она обвиняла, что я тунеядец. Родного мужа! Да мы с ней не виделись почти год. Послушайте, у меня перерыв через полчаса, тут за углом кафешка, давайте там сбежимся, лады?

Они сбежались через полчаса в кафе «Чебурашка». Миша, на правах старого клиента, привел Монаха в угол, где за стойкой с искусственными цветами прятался столик на двоих. Они уселись.

— Ты не против, если я возьму пожрать? — непринужденно спросил Миша, переходя на «ты». — Не успел позавтракать.

Монах вспомнил характеристику соседки — «шаромыжник». Действительно, шаромыжник. Его позабавило, что Миша в простоте душевной полагал, что заплатит за обед Монах. Сейчас, присмотревшись, он заметил тщательно замазанный синяк под Мишиным правым глазом.

— А ты будешь? — спросил Миша. — Тут неплохо кормят и дешево. Как?

— Только кофе, спасибо. У нас имеется информация, что ты заходил к бывшей жене за две недели до ее смерти… — Монах тоже перешел на «ты».

— Ну, был, и что? Соседи настучали?

— Зачем ты приходил к жене?

— Шел мимо, настроение накатило душевное, дай, думаю, зайду, узнаю, как она. Все-таки не чужие. Ну и заскочил.

— Ты пришел с цветами.

— А! Ну да, с цветами. А что, я не могу прийти к жене, пусть даже бывшей, с цветами?

— Ты пришел за деньгами? — выстрелил наугад Монах. Он видел Мишу насквозь, навидался он таких.

Миша облизал губы, почесал бровь.

— Ну, хотел. Но Тома не дала. Я знал, что не даст, не тот человек, но на всякий случай попробовал.

— Вы разведены официально?

— Ага! Поспешили, блин! Теперь неизвестно, кому квартира достанется. Какой-нибудь жлоб запросто приберет к рукам. Невезуха.

— Больше ты бывшую жену не видел?

Миша задумался. Потом сказал неохотно:

— Видел. Я ждал во дворе, хотел поговорить еще раз, может, передумала, деньги ну позарез нужны. И прикинь, не подфартило, опять облом. Она вернулась с мужиком, и я остался с носом. Подождал с полчаса, думаю, может, он выйдет, и тогда я к ней снова подкачусь. Но он не вышел.

— Ты его знаешь?

— Нет вроде. Да и темно было. Высокий такой амбал… — Миша вздохнул, видимо, вспомнив о своем небольшом росточке.

— Понятно. А что за человек была твоя жена?

Миша пожал плечами.

— Нормальный человек, я же говорю, прижимистая. А так ничего, крикливая, правда, но отходчивая. Сдуру разбежались — какая-то падла стуканула, что у меня типа на стороне… — Миша цыкнул зубом, — ну это, женщина… сам понимаешь. Думаю, ее муж и стуканул, лузер! Я в несознанку, а она мне фотки и вывалила! Хватит, орет, достал, морда поганая, лучшие годы коту под хвост! И чемодан с вещичками на лестничную площадку выкидывает. Ну, я и съехал с жилплощади, а что еще оставалось делать? — Миша развел руками.

— Скажи, она могла связаться с какой-нибудь сектой? Она была ясновидящей… может, какие-то необычные персонажи крутились вокруг, не помнишь?

— Ясновидящей! — фыркнул Миша. — Была бы ясновидящая, знала бы, что будет. Она работала библиотекаршей, а потом начиталась книг, насмотрелась всякой фигни по телику и подалась в гадалки. Ты не поверишь, сколько к ним народу ходит! А чего, язык подвешен, голову морочила только так… заговоры-приговоры, кодировка на любовь и бизнес, все в одном пучке. А с другой стороны, на зарплату библиотекарши теперича разве ж протянешь? Не поверишь, так вжилась в роль, что и мне заливала — предчувствия, вещие сны, карты… накупила в сувенирных лавках всякой мелочовки, кота там, китайские шарики, зеркало на лапе. Ой, да ты мне лапши-то не вешай, говорю, я в эту фигню не верил, не верю и верить никогда не буду. А с другой стороны, чутье на заначки, ты не поверишь! Все до копейки выгребала, — вспомнил он.

— У нее было больное сердце?

— Нет вроде, здоровая была как кобыла, в хорошем смысле слова, конечно, не помню, чтобы жаловалась. Наоборот, в фитнес ходила три раза в неделю, берегла здоровье. Курила, правда, но вроде как понарошку — глазки прищурит, сыгарэтка в пальчиках дымится, бровкой водит… артистка! Роковая женщина!

— О чем тебя спрашивал следователь?

— О чем… насчет алиби. Я на свадьбе был, в Еловице, набралось больше ста свидетелей, все время на виду. Даже разнимать пришлось, один борзень накинулся из-за своей бабы, а что я, если они так и липнут? И вообще…

— Про мужика ты ему говорил? — перебил Монах.

— Не говорил. А чего даром языком молоть? Да он больше ни о чем и не спрашивал. Между нами, там как-то не хочется язык распускать, не та атмосфера. Смотрит на тебя, как на рецидивиста… аж язык заплетается и в коленках слабость, в смысле, у тебя… у меня. Я так понимаю, что-то там не срастается, раз копают. Я спрашиваю, что случилось, а он своими буравчиками прямо насквозь протыкает и говорит, а вот в этом, гражданин Сотник, мы и пытаемся разобраться. Вспомните, говорит, чего стоящего, сразу к нам, вот вам телефончик на всякий случай. А как же, отвечаю, как только, так сразу, разве ж мы не понимаем?

— Как его зовут, не помнишь?

— Поярков, вроде. Петр Митрофанович. Зверь-мужик, на вид вроде телепень сонный, а глазки, как сверла, так и прошибает этими своими глазками навылет. — Он скорбно покачал головой. — Не дай бог попасть к ним в лапы!

Монах кивнул.

— Напрасно ты отказался, классные котлеты! — переключился Миша. — Еще вопросы будут?

— Спасибо, Миша, не хочется. Да, еще. Была какая-то история с ее подругой, которую ограбили и убили, ты не в курсе?

— А как же! Была, помню. Но мы тогда уже разбежались. Это Витка Шепель, она меня терпеть не могла. Они с Томой в одной школе учились. Вся из себя… — Он скорчил рожу и передернул плечами. — Конечно, муж — из крутых, бабла как грязи, домина трехэтажный в пригороде. Обчистили сейф, а Витку убили…

— Когда это случилось?

— Вроде этой весной, в мае или в июне, не помню точно. В газетах еще писали. И что самое интересное, прикинь, никого так и не нашли. Не, ну, блин, ни хрена не могут! Как нормальных людей таскать, так спецы, а как бандюков повязать, так руки из задницы растут. Тьфу! Так и с Томой будет, помяни мое слово. — Миша скорбно покачал головой.

Монах тоже покивал, соглашаясь, и спросил:

— Миша, ты знаешь, что такое Игни или Гелиотроп?

— Чего? — Миша перестал жевать. — Игни? В первый раз слышу. А что?

— Да так, ничего, к слову пришлось. Не слышал так не слышал. Спасибо за информацию, Миша.

— Всегда пожалуйста, с нашим удовольствием. Слушай, ты не против, если я повторю? Чего-то не наелся… — Он простодушно и выжидательно смотрел на Монаха, поглаживая себя по животу.

Монах еще раз восхитился Мишиной непосредственностью, подумав, что этот нахал ему, пожалуй, нравится. Шаромыжник, он и есть шаромыжник. Причем, непотопляемый.

— Давай! — Он поднялся, доставая портмоне.

— Кстати, зачем тебе деньги? — спросил, держа пари с собой, ответит Миша или пошлет. Скорее ответит, чем не ответит, так как без тормозов, инфантилен и эгоцентричен. Даже смерть бывшей жены не произвела на него никакого впечатления. Выиграла та половина Монаха, которая была уверена, что ответит.

— Продулся в картишки, — ухмыльнулся Миша. — Витек, дружбан, как взбесился — отдай и отдай, долг чести! Прикинь, устроил у меня обыск… — Он потрогал правую скулу. — Выгреб все из карманов, зараза! Слушай, у тебя как с баблом? На пару недель! Выручишь?

Монах рассмеялся.

— Еще раз спасибо, Мишаня. Мне пора.

— Подожди, а как называется твое агентство? — спохватился Миша. — Может, забегу по свободе!

— «Омега». Будь здоров, Миша, береги себя.

* * *

Весь вечер Монах пролежал на продавленном Жориковом диване, погрузившись в чтение украденной книжки. Он прерывал чтение возгласами восторга, бурным хохотом, восклицаниями и оглушительным хлопаньем ладонью по спинке дивана.

— Олежка, а про что ты читаешь? — заинтересовалась Анжелика, отрываясь от телевизора с очередным сериалом и вязания очередного свитера дикой расцветки. — Книжка про что?

— Про нечистую силу и ведьм.

— Про что? — не поверила Анжелика. — С чего вдруг? Где ты ее взял?

— Случайно попалась. Слушай, у тебя нет знакомой ведьмы?

Жорик, протиравший за журнальным столиком какие-то автомобильные детали, хихикнул, но от замечания воздержался.

Анжелика задумалась, потом спросила:

— В смысле, настоящей ведьмы? Или так просто?

— Желательно настоящей.

— Нету. А зачем тебе? Хочешь навести порчу?

— Да нет. Порчу я и сам могу, — отозвался Монах. — Просто интересно было бы на нее посмотреть.

Глава 15. Дамская болтовня

Они встретились в «Белой сове», две красивые хорошо одетые женщины. Ида Крамер пришла первой и успела заказать кофе. Сегодня она прекрасно себя чувствовала, день был солнечный и нехолодный, в воздухе пролетали сверкающие снежинки. Утром она вытащила из шкатулки колье с изумрудами и надела — настроение накатило. Вдела в уши сережки, тоже с изумрудами. Посидела перед зеркалом, подкрасилась впервые за два долгих года, полюбовалась.

Потом долго перебирала одежки в шкафу, вытаскивала то одно, то другое, крутилась перед зеркалом. Предчувствие радости переполняло ее. Она остановилась на длинной черной юбке годе и кашемировом свитерке цвета терракоты, любимом, также провисевшем в шкафу два бесконечных года…

Ида сидела в полутемном зале «Совы», помешивала ложечкой кофе и улыбалась, чувствуя удивительный прилив бодрости и желание жить.

Светка влетела в полутемный зал, на ходу разматывая длинный синий шарф; Ида привстала и помахала рукой. Светка плюхнулась на стул, простонала:

— Кофе! Подыхаю, хочу кофе! Привет, Идочка! Извини, проспала! Легла в пять утра!

Светка… сдобная цветущая блондинка в васильковом вязаном платье и длинной мотающейся по животу ниткой сверкающих сине-зеленых стеклянных бус. Вид у Светки был слегка помятый, и всего одна сережка, в правом ухе.

— В пять? Ничего себе! — воскликнула Ида. — Бессонница?

— Свадьба! Гульня всю ночь! Ужрались и упились, без полиции, конечно, не обошлось. Отечественный спорт — какая свадьба без мордобоя! Ужас!

— Твоя?

— Шутишь? Подружка вышла замуж, муж крутой, дурные бабки.

— Повезло, — заметила Ида. — Кстати, у тебя только одна сережка.

— Правда? — Светка схватилась за мочки. — Ага! Только одна! Надо же! Поспрошаю, может, кто подобрал. Насчет повезло — повезло-то повезло, но его повязали еще вечером, догуливали уже без виновника торжества! — Светка радостно захохотала. — С одной невестой!

— За что повязали?

— Напился и бросился с ножом на свидетеля.

— Убил? — испугалась Ида.

— Не-а! Порезал малость. Того — «Скорая», а жениха — менты. Жених поспорил, что выпьет бутылек не отрываясь, а свидетель под руку уговаривал не пить, а у того в руке ножик, он и оттолкнул его. Не рассчитал.

— И что теперь?

— Да ничего! Откупится. Свидетеля перевязали, и он вернулся догуливать. Вся тусовка хотела идти выручать Димку… это жених, но папаша невесты отговорил. Добралась домой в пять утра, ни рук, ни ног, вырубилась сразу, даже не разделась. Ужас! Сейчас дикий сушняк! Может, по пивку?

Светка счастлива, глаза сияют, румянец во всю щеку, размахивает руками, хохочет. Сверкают металлическим блеском бусы. Ида чувствует, как ей передается бесшабашное Светкино настроение. Она вспоминает, как Светка бросилась в своем шикарном красном платье в бассейн… Ну, девка! Безбашенная.

— Конечно! Может, чего покрепче? — спрашивает Ида.

— Не, пиво самое то! Кому рассол, а мне пивко. — Она машет рукой официанту.

— А твой парень… Кирилл, кажется? — спрашивает Ида, с улыбкой ожидавшая, когда Светка допьет бокал.

— Ха-р-ра-шо! — выдохнула та, промокая губы салфеткой. — А теперь по кофейку! Кирилл? А чего Кирилл! Отдыхает. Впарил какому-то лоху краденую тачку, ну и погорел. Сам лох! Кирилл как ребенок, честное слово! За ним глаз да глаз. Лузер, одно слово. — Светка машет рукой. — Да пошел он! Только время зря потратила. А как ты, Идочка? Я тебя с тех пор не видела… никого не видела. Ой, нет, видела! В августе, помнишь? Я летела к одной бабе… клиентке в смысле. Привет-привет, как житуха, и разбежались. Я ж тебе рассказывала про Кирюшу! Не помнишь? А тебя здорово таскали?

— Нет, после июня больше не вызывали.

— И твоего Толика тоже не вызывали? — В глазах Светки любопытство.

— Не помню, кажется, больше не вызывали, — говорит Ида.

— Твой Толик шикарный мужчина, я как-то видела его в городе, летом еще… — Она осекается. Потом говорит: — Меня только раз вызывали, а Кирьку так несколько раз. Русечка говорила, что твоего Толика подозревают, потому что они с Виткой… ой! Ты только не обижайся, ладно? Я такая дура, как ляпну иногда! Кстати, она вернулась. Говорит, на пару дней. Мы договорились сбежаться на днях. Между нами, Камаль страшный жлоб! Ни дня не работал, тянул с любовниц… лично я думаю, что ей надоело. В смысле, она не признается, конечно, что они разбежались, говорит, приехала по делу, а он в Германии на хозяйстве остался. А я думаю, что все, амба! Разбежались. Или он ее бросил, нашел бабу побогаче. Мне он никогда не нравился… и парфюмом сладким несет, аж задыхаешься!

— Я знала, что Толя с Викторией встречаются, — ровным голосом говорит Ида, чувствуя, как стремительно ускользает радужное настроение. — Все знали, по-моему, — добавляет она небрежно. Слишком небрежно…

Она не может отделаться от мысли, что Светка видела Толю с женщиной, недаром осеклась и увела взгляд. И на празднике он не отходил от этой самой стриптизерши… Русечки, которая вернулась.

— Ты знала! Ага, ну да… — Светка смущается и слегка розовеет. — И ты как… ничего? — Она сгорает от любопытства.

— А что я? — Ида пожимает плечами; на Светку она не смотрит. Больше всего ей хочется встать и уйти.

— Я тебя очень понимаю, — кивает Светка. — Ты болела, тебе не до этого. А как ты сейчас? Выглядишь уже получше. А летом была такая бледная… краше в гроб кладут! Я еще подумала, наверное, операция неудачная. Томка говорила, у тебя была операция. А мужикам лишь бы баба! Жена больная, а он гуляет. Я тебе очень сочувствовала, подруга, честное слово. Не понимаю я этих мужиков, ты такая красотка, куда Витке до тебя, а он гуляет.

Ида сидит опустив глаза, едва сдерживая желание закричать: «Замолчи! Дура!» Радужного настроения как не бывало. Встретиться с этой… визажисткой с самого начала было гиблой затеей; в городе полно спа-салонов, позвонить знакомым девчонкам и спросить. А с этой… ни за что! Под страхом смертной казни. Господи, какая дура! Болтливая дура!

Светка, не чуя дурного, отпивает кофе, морщится, вытряхивает в чашку сахар из сахарницы и несется дальше.

— Витка неплохая была, не жадная, но уж очень выпендрежная. И главное, обо всех типа всякие гадости. Та — идиотка, та — халда, одевается как с помойки, та — прошмандовка, та — курица… ужас! Я не выдерживала, Идочка, просто больная была. Мне, например, все нравятся. И Витка нравилась, и Руся… хотя она, между нами, страшная дура! Вцепилась в своего Камаля, а он доброго слова не стоит. Он и ко мне подкатывался, но я его быстро отшила. Козел! — Она отпивает кофе: — Горький, зараза! — Снова тянется за сахарницей.

— А ты кого-нибудь еще встречаешь? — пытается перевести разговор Ида, у которой голова кругом от откровений Светки. — Тамару давно видела? Как она?

— Томка Сотник?! — Светка выпучила глаза. — Ты что, Идочка, ничего не знаешь? — Светка потрясена. — Во всех газетах было! Ну, ты, мать, даешь! Я ничего не сказала, думала, тебе вредно и ты не хочешь обсуждать…

— Что случилось? — Ида чувствует внезапную слабость, в висках начинает звенеть тонко и противно.

— Она же померла! — кричит Светка. — Две недели уже! Говорят, — она понижает голос, — без нечистой силы не обошлось!

— Тамара умерла? — потрясенно переспрашивает Ида. — Нечистая сила… какая нечистая сила?

— Обыкновенная! Томка же была ясновидящая. Ведьма, типа. Неужели ты ничего не знала? Взяла себе имя Анастасия, все наши к ней бегали. Она на Витку каждый день на картах бросала, и на Русю, ну, мне тоже! В итоге Витки нет, а теперь и Томки нет. Они же были неразлейвода. Тебе она тоже гадала? Вообще-то, она Тамила, только не любила свое имя.

— Я даже не знала, что она ясновидящая, — бормочет Ида. — Я вообще ее мало знала. Ты сказала, нечистая сила…

— Ага, нечистая сила! Факт! Прямо у себя в студии и померла. Я была там несколько раз… вот где страх — не передать! Вся комната черная, всякие типа магические штучки для приворотов, ну, там, человечки из янтаря, черный кот, зеркало старинное, маски. Шарики! Знаешь, как страшно в темноте? Как глаза, так и смотрят на тебя. В смысле шарики. Ужас! Там без черной магии не обошлось, помяни мое слово. А помнишь, какие у нее глаза были! Черные, страшные, как уставится — аж мороз по коже! Она могла что угодно с тобой сделать, порчу наслать, любую болячку… — Светка осекается и с ужасом смотрит на Иду.

— Я ее не очень помню, — говорит Ида, делая вид, что не понимает, куда клонит Светка. — Видела раз или два всего. Почему вдруг черная магия? Откуда ты знаешь?

— А чего это она ни с того ни с сего вдруг померла? Здоровая тетка, никаких болячек, сидела на диване и вдруг бах — и померла! И книжка рядом по черной магии. Вот тебе и нечистая сила, и черная магия. Я сейчас вот что думаю, а что, если всем, кому она гадала, теперь кирдык? — Светка смотрит на Иду выпученными глазами. Та пожимает плечами. — А в городе вообще такое творится! — Светка прижимает ладошки к горящим щекам. — Артист в Молодежном сгорел прямо на сцене! У них премьера была, и прямо на премьере он и сгорел. Тоже не слышала? Ну, ты даешь! Их режиссер Виталик Вербицкий с инфарктом в реанимации, театр прикрыли, оперативники всех по три раза допрашивают на детекторе лжи. Говорят, нечистая сила или секта сатанистов. Сгорел как факел. Вот и Томка тоже… сгорела.

Ида кивает. Она чувствует себя выжатым лимоном, так, будто притащила с базара пару полных сумок картошки и теперь без сил. Светка неплохой человек, но уж очень… уж очень шумная! И бестактная… да чего там! Форменная дура. Намерение Иды воспользоваться услугами визажистки вянет на корню. Она с содроганием представляет себе косметический сеанс с болтающей без продыху Светкой с ее дурацкими сплетнями и понимает, что не хочет! Ничего не хочет. Хочет домой.

— Идочка, — летит дальше Светка, — тебя нужно освежить, а то ты у нас какая-то бледненькая. И бровки подправить. Ну, еще, конечно, массажик, масочки, подкорректируем, будешь что надо. Мы с тобой девочки еще молодые, нам еще замуж выходить.

Ида мрачнеет, хотя, казалось бы, куда уж больше. Замуж выходить? Что эта балаболка имеет в виду? Неужели что-то знает? Знает, вдруг понимает Ида. Видела Толю с женщиной!

— Да, надо бы… — мямлит она, избегая Светкиного взгляда. — Я тебе позвоню.

— Я сама тебе позвоню, телефончик у меня имеется. Посмотрю, куда тебя впихнуть, и позвоню. У меня все расписано на месяц вперед.

«Ни за что! — думает Ида с содроганием. — Перебьюсь!»

— Светочка, мне пора, — говорит она. — Рада была повидаться.

— Ты уже? А я думала, мы еще пробежимся по лавкам, — разочарованно говорит Светка. Она наклоняется и звонко чмокает Иду в щеку. Та задерживает дыхание — от Светки несет сладкими цветочными духами, — и с трудом подавляет желание утереться.

Она вылетает из полутемного бара в яркий день. По-прежнему пролетают редкие сверкающие снежинки, светит солнце и голубеет небо. Она с наслаждением вдыхает холодный сладкий воздух. Поправляет шарфик, сует руки в карманы шубки и неторопливо идет по улице. Повторяя в такт шагам: «Ус-по-кой-ся! Ни-че-го не слу-чи-лось. Ни-че-го, ни-че-го, ни-че-го! Пошла к черту, дура!» Последнее о Светке. Вдруг она вспоминает о Тамаре.

Ясновидящая Анастасия? Что за бред? Она же, кажется, библиотекарша? Виктория говорила, работает в центральной библиотеке… Когда же она успела стать ясновидящей? Подружки неразлейвода, сказала Светка. Ида вспоминает тяжелый взгляд Тамары, ее отдутловатое, сильно накрашенное лицо, широкие брови, густую черную гриву по плечам…

Ведьма! Мысль о Тамаре беспокоит Иду, ее лицо стоит перед глазами. Хватит, приказывает себе Ида. Не мои проблемы. Были подруги, и нет подруг. А я есть. Прекрасный день. Солнце. Голубое небо. Я жива. Я дышу. Остальное неважно. Скоро весна.

Около цветочного магазина она замедляет шаг и, повинуясь внезапному порыву, толкает тяжелую стеклянную дверь. Внутри тепло влажно и пахнет травой. На полу стоят высокие стеклянные цилиндры с розами и гладиолусами; на полках, в цилиндрах поменьше — разноцветные азалии и снопы нарциссов, Ида чувствует их нежный запах.

— У вас есть гиацинты? — спрашивает она у девушки, которая возится с пучками гербер.

— Вот, пожалуйста, — отвечает та, указывая рукой на столик в углу. — Выбирайте!

Ида рассматривает несколько десятков маленьких пластиковых горшочков — из каждого торчит толстый сочный стебель с бугристой шишкой, в которой с трудом угадывается будущий цветок. Некоторые бугорки на шишках уже раскрылись, и на свет показались бледные восковые удивительной хрупкости цветки. Ида наклоняется, вдыхает пряный тонкий слабый еще запах…

…Толя всегда дарил ей гиацинты. Всегда. Говорил: «Ты сама как гиацинт, это твой цветок». И розы. До ее болезни, а потом уже нет. Потом ее стало мутить от сильных запахов. Она осторожно вдыхала запах цветка, опасаясь привычного уже головокружения. С удивлением поняла, что голова в порядке. Неужели она здорова?

Она, улыбаясь, шла по улице, и в руке ее был горшочек с розовым гиацинтом, завернутый в толстую коричневую бумагу. Время от времени Ида подносила пакет к лицу, чтобы почувствовать запах цветка, но чувствовала только опилочный запах бумажного пакета…

Глава 16. Разбор полетов

Утром Монаху позвонил Добродеев и сказал, что есть дело. Предложил, давай в «Тутси», поговорим и заодно позавтракаем. Анжелика, увидев, что Монах натягивает дубленку, закричала:

— Ты куда! А кушать?

— Спасибо, Анжелика, важная встреча, надо бежать, — сказал Монах. — Оставь мою долю, я потом доем.

— Ну, тогда хоть кофе! Давай, я быстренько!

Монах содрогнулся при упоминании о кофе и юркнул за дверь, притворившись, что не услышал.

Леша Добродеев, изнывавший от нетерпения, при виде Монаха привстал и замахал руками. Монах тяжело упал на стул.

— Пивка? — спросил Добродеев.

— Сначала кофе, — ответил Монах. — Полцарства за приличный кофе! А потом все остальное. Что случилось, Леша?

— Дело о смерти ясновидящей ведет Поярков, я с ним виделся. Намекнул на сигареты, но они сами врубились. Сигареты пропитаны какой-то дрянью, ты опять оказался прав, Христофорыч. Каким чином ты догадался? Неужели действительно волхв?

— Ну-у… — протянул Монах, разглядывая подельника. — А что такое волхв, по-твоему? — спросил наконец.

— Вроде ведьмы и еще ясновидящий.

— Тогда волхв. Нет, Леша, все проще. Читал в каком-то детективном романе. Ничто не ново под луной, все уже было. В романе сигареты были пропитаны таллием. А Поярков так тебе все и выложил? Или он тоже пишет книгу?

— Нет, это я ему выложил. Прикинулся шлангом, а знаете, говорю, я читал где-то, что некий убийца чем-то там пропитал сигареты, жертва курила и вдыхала в себя яд, а потом бах — и сердечный приступ. И никто не догадался. Интересно, говорю, ясновидящая курила или нет. Он долго смотрел на меня, потом говорит: вот за что я вас, газетчиков уважаю, так это за разброс интересов. Все-то вы знаете, все-то читали, всюду нос всунули. Возможно, говорит, ты, Леша, недалек от истины, время покажет. Статейку, говорит, новую пишешь? Про ясновидящую? Читали, читали про сгоревшего актера, как же, красиво изложил, образно. А ко мне с чем пожаловал? Какие вопросы? А я ему: собираюсь, говорю, писать, а нельзя ли, мол, фотки с места происшествия? Может и осенит что-нибудь. Он ухмыльнулся… Знаешь, Христофорыч, у него кликуха Лазарь, в смысле, лазер, так и прожигает, и тут мне вдруг померещилось, что он в курсе нашей эскапады в офис ясновидящей. — Добродеев поежился.

Монах фыркнул.

— Показал?

— Показал! Я их рассматривал и так и этак, даже понюхал, а потом говорю небрежно, а чего это вон там, на стене в гримерке Пети Звягильского, а также на зеркале ясновидящей? Какие-то странные закорючки. Он берет фотки, хмурится, переводит взгляд на меня — точно Лазарь, и говорит, и что же это, по-твоему? И так смотрит, ну, думаю, точно знает, может, там видеокамеру поставили, и мы засветились…

— Вряд ли, уже бы замели, — сказал Монах. — Как прошел вброс?

— По-моему, нормально. Что же это, по-твоему, спрашивает он, а я ему пальчиком потыкал, вот это, на стене… э-э-э… вроде что-то до боли знакомое и кажется, похоже на знак Игни. Я, говорю, в свое время интересовался всякими оккультными делами, кое-что осталось… даже постукал себя по лбу для убедительности. А вот этот, на зеркале ясновидящей, кажется, дай бог памяти, Гелиотроп! Похоже, секта орудует, какие-нибудь сатанисты. Он, прищурился, смотрит то на картинки, то на меня, снова на картинки, и снова на меня, потом говорит, да, очень интересно, Алексей Генрихович, спасибо за наводку, как это наши прохлопали. А потом вдруг выстреливает: «Фэнтези увлекаешься? Компьютерными играми?» Я глазками захлопал, чуть не выпалил, какими, к черту, играми, но прикусываю язык, и мыслишка мелькает: что-то тут не то! Ни да, ни нет, ну, говорю, когда-то увлекался… а что? А то, отвечает Лазарь, что эти Игни, и Гелиотропы, и еще много других упоминаются в компьютерных играх. Ну, может, отвечаю, и оттуда, и что? Не знаю пока, говорит. Поспрошаем фанатов из клубов фэнтези. У нас в городе есть клуб «Руна», его члены играют в игры и посвящают друг друга в великие магистры, но там в основном ребятишки. Правда, говорит, есть в их рядах несколько великовозрастных инфантилов. И дядька их Черномор, великий магистр Никита Гурский. Отвечаю, знаю я этого магистра, в свое время тиснул о нем матерьялец. Ага, говорит, спасибо, Леша, учтем.

— Ну и отличненько, — потер руки Монах. — А я пообщался с соседкой ясновидящей и ее супружником. Славная бабушка, напоила меня чаем, впустила в квартиру ясновидящей, рассказала, что видела ее с мужчиной, который дарил дорогие цветы. Бывший муж тоже видел мужчину, здорового амбала, с которым она вернулась домой. Ну да ему при его скромных внешних данных все амбалы. Бывший ждал ее на скамейке у дома, собирался перехватить деньжат, продулся в карты, а она пришла не одна. Он посидел-посидел, да и отправился восвояси. Говорит, он и не надеялся особенно, Тома прижимистая была, так, заглянул на всякий случай, авось обломится. Очень скептичен насчет способностей к ясновидению у бывшей супруги, говорит, фигня все это. Кстати, Поярков знает про мужчину?

— Понятия не имею. Мы с ним говорили только про знаки. Ты не говорил, что эти знаки ненастоящие, — сказал Добродеев.

— В каком смысле ненастоящие?

— Я думал, они древние, такие же, как руны, а они из сказок. То есть никакого оккультизма, а одна фантазия.

— Сказки тоже откуда-то берутся, Леша, они вроде картинок к истории — национальный характер, всякие надежды и чаяния народные, даже юмор и тот народный, — и я вполне допускаю, что знаки все-таки древние. Не суть, Леша, не суть. Ты зри в корень, как учил классик.

— Это ты мне как волхв? — В голосе Добродеева слышались иронические нотки.

— Как волхв, Леша. Я все делаю как волхв. Я живу как волхв. Аскет, мыслитель, и половина жизни наедине с природой, в пампасах. А что, собственно, это меняет? В смысле, происхождение знаков? Две загадочные смерти, два знака, причем, заметь, Леша, созвучные со смертями. Игни — знак огня, Гелиотроп — знак видений, галлюцинаций и помутнения сознания. Образно выражаясь, факты в нашем случае подтверждают теорию, то есть имеет место гармония замысла. Убийца выбрал знаки по какому-то ему одному известному принципу и подогнал под них способы убийства. Это главное, Леша. Тут скорее возникает интересный вопрос: что первично? Знаки, затем созвучное им убийство или замысел убийства, а затем дымовая завеса в виде подходящих знаков. Ежели первое, то мотив — знаки и ритуалы, возможно, жертвоприношения, — а у убийцы проблемы с головой — он мнит себя великим магистром, приносящим жертву…

— Волхвом, — подсказал Добродеев.

— …и таким образом, мотивом в обычном смысле «кви продест», тут и не пахнет. — Монах оставил без внимания ехидное замечание журналиста. — Ежели второе, то он хитрый и умный убийца, действующий сообразно с планом, чей мотив нам неизвестен. Пока неизвестен. И «фэнтезийные» атрибуты в данном случае не что иное, как имитация и дымовая завеса.

— Какая разница? — спросил слегка обалдевший Добродеев.

— Большая. Первый — возможно, маньяк-психопат, играющий в свои игры, он непредсказуем и неуловим, поймать его будет трудно. Тебе, как автору криминальных хроник, наверняка известно, что немотивированные преступления самые темные. В смысле, нераскрываемые. Следователь мыслит категориями нормального человека, исходя из классического мотива: кому выгодно? А у психопата если и есть мотив, то он настолько лишен резона и странен, что попробуй, сообрази, зачем он убивает. Психопат живет в своем мире, куда даже нам, волхвам, хода нет.

— А как определить, кто в нашем случае?

— Это несложно, Леша. Мое внутреннее чувство подсказывает, что мы имеем дело…

Монах замолчал загадочно, разгладил бороду. Добродеев обратился в слух. Монах припал к кружке с пивом; журналист настороженно наблюдал.

— С кем же мы имеем дело, Леша? — спросил Монах, отставляя кружку и утираясь рукой, хотя рядом лежала салфетка. — Если изобразить вопрос очень коротко: с убийцей, у которого мотив, или с убийцей, у которого знаки? Что тебе подсказывает твое внутреннее чувство? У каждого человека есть внутреннее чувство на уровне инстинкта плюс богатый жизненный опыт, так что давай включайся. Тем более у такого прожженного журналюги, как ты, в хорошем смысле слова, разумеется. Можешь закрыть глаза, чтобы подстегнуть мыслительный процесс.

— Спасибо за прожженного, Христофорыч. Что мне подсказывает богатый жизненный опыт? — задумался Добродеев. — Трудно сказать… вот так сразу.

— А что лично тебе было бы интереснее, с точки зрения того же прожженного?

— Мне был бы интереснее убийца с мотивом, который нам неизвестен, потому как интрига. И дымовая завеса в виде знаков. А тебе?

— Согласен, Леша. Мне тоже. Значит, консенсус. А посему будем искать убийцу с неизвестным мотивом, косящего под магистра со знаками. Мы в игре, Леша. И теперь мы не можем ни сыграть вничью, ни выйти из игры. Мы пройдем эту дорогу до конца.

— Как?

— Будем ждать его следующего шага.

— Ты думаешь, будет новое убийство?

— Думаю, будет. Нет такой гадкой ситуации, Леша, которая не могла бы стать еще гаже. И станет, уверяю тебя. Главное, не терять оптимизма. А кроме того, ты же понимаешь, что наши заключения носят чисто умозрительный характер, и убийца может оказаться комбинацией первого и второго. То есть относительно нормальной личностью, стремящейся стать членом некоего закрытого эзотерического клуба черной магии, и входной билет — ритуальное убийство.

— Так кого мы все-таки ищем? — воскликнул сбитый с толку Добродеев. — И где искать?

— Черт его знает! — вздохнул Монах. — Посмотрим. Говорят, начинать поиски надо с самого неподходящего места.

— Это с какого, если не секрет? — не понял Добродеев.

Монах пожал плечами и с наслаждением допил пиво. Утерся и только тогда сказал:

— Есть у меня одна нехилая мыслишка, Леша…

Глава 17. Шаг в неизвестность. Пробный шар

— Олежка, ты не в курсе, что новенького по Молодежному? — спросила Анжелика Монаха в одно прекрасное утро. — Нашли, кто подложил бомбу?

— Бомбу? Понятия не имею. А что говорят в магазине?

— Ой, да разное говорят! Ты же знаешь людей. Одни говорят, террористы, другие — мафия хочет крышевать, а Вербицкий отбивается, вот они бомбой и шарахнули. Ну, еще муж любовницы приревновал к Виталику, а сгорел Петя Звягильский. Вот так всегда, одному удовольствие, а отдувается другой.

— Муж любовницы приревновал к Виталику, — задумчиво повторил Монах. — Он что, пиротехник?

— Кто?

— Муж любовницы.

— А-а-а… Нет, говорят, музыкант из филармонии. Скрипач. А она певица.

— Скрипач? — удивился Монах. — А чего… скрипачи могут, способные ребята. А газеты?

— Ой, да ты же знаешь наши газеты! Одни сплетни, читать противно. Хочешь, спустись, может, пришла вчерашняя «Лошадь». Пока не украли. А я тебе кофейку пока.

— Кофейку не надо, я от него плохо сплю, — соврал Монах. — За газеткой сейчас сгоняю.

Газету не украли, и Монах, на ходу пробегая заголовки, вернулся в квартиру.

— Ну что, есть? — спросила Анжелика.

— Кажется, есть. Опять наш друг Добродеев засветился под ником Лео Глюк.

— Если Лео Глюк, значит, тарелки или страшилки. Читай вслух, Олежка, а я сделаю кофе.

— Не надо кофе, говорю же, плохо спать стал. Можешь сделать омлет. Слушай. «Странные и необъяснимые события происходят в нашем городе, — начал он читать с выражением. — Все помнят ужасную смерть известного актера Молодежного театра, заслуженного артиста Петра Звягильского, буквально сгоревшего на сцене. Наша газета подробно информировала жителей города о событиях того рокового вечера, вечера премьеры пьесы, чье название в мире стараются не произносить вслух, называя ее проклятой. Мы имеем в виду пьесу «Макбет» Вильяма Шекспира, постановка которой на сценах театров мира приводила к самым плачевным последствиям. Автор этой статьи, ваш покорный слуга, присутствовал на премьере и своими глазами, так сказать, все видел. Читатели нашей газеты люди образованные, они, конечно, не верят в мистику и оккультизм, а мы со своей стороны не собираемся их пугать. Но, хочешь не хочешь, а нечто мистическое, сюрреалистическое и оккультное витает в воздухе в последнее время…»

— Чего-чего витает в воздухе? — перебила Анжелика. — Нудит и нудит со своими непонятками…

— Будешь слушать? — строго спросил Монах.

— Читай.

— «Читатели нашей газеты обратили внимание на таинственные знаки… Знаки, разбросанные в самых неожиданных местах! На стенах, стеклах…»

— Чего? На каких еще стеклах?

— Должно быть, на окнах или витринах магазинов, — предположил Монах.

— А при чем здесь знаки?

— «Здесь» — это где?

— Ну, вообще. При чем они здесь?

— Автор пишет про таинственные знаки по просьбе читателей, Анжелика. Люди заметили, беспокоятся и сигналят. Имеется в виду, что в последнее время появилось много знаков, и имеют место быть всякие происшествия. На стенах и на стеклах. В каком месте тебе непонятно?

— Какие происшествия?

— Не перебивай, тогда узнаешь. Слушай! «Да, да, знаки! Древние ведьмовские знаки. Один из них, знак Игни, был изображен на некоей стене, а другой — Гелиотроп, проявился на некоем зеркале. Оба очень сильные оккультные знаки. Игни — знак огня, Гелиотроп — знак помутнения сознания!»

— Ведьмовские знаки? Какие, к черту… Игни? Какой еще Игни? — снова перебила недоумевающая Анжелика. — Ничего не понимаю! Я лично ничего не видела. Разве у нас в городе есть ведьмы?

— А ты подумай, — многозначительно сказал Монах, сверля Анжелику взглядом.

— О чем… — начала было Анжелика, но вдруг ахнула и осеклась, зажав рот рукой. — Пожар в театре! Знак огня!

Монах загадочно молчал.

— А второй знак откуда?

Монах, прищурясь, все так же загадочно смотрел на Анжелику.

— Ясновидящая Анастасия! — вскрикнула Анжелика. — Тоже ведьма! Зеркало! Помутнение сознания, а говорили, что сердце! Этот, как его…

— Гелиотроп, — подсказал Монах.

— С ума сойти! — Потрясенная догадкой Анжелика без сил опустилась на табурет. — Так чего же он прямо не скажет? Что, мол, знаки, а потом пожар в театре и смерть ясновидящей? Так что же это получается? Ее свои же и приговорили?

— Не все можно сказать, Анжелика, — заметил Монах, — а тем более написать. Идет следствие, информация закрыта. Но Леша Добродеев крутой профи, если он «подсел» на тему, то уже не слезет. Каким-то образом он догадался про знаки и… Как по-твоему, о чем статья?

— Про ведьм и знаки!

— Молодец! Еще?

— Про смерть известных людей!

— Еще?

— Ведьмовская секта! Этот… как его? Когда их тринадцать… конклав? Ведьмины знаки! Леша предупреждает!

— Верно, Анжелика. Только не конклав, а ковен, что значит, собрание, или шабаш ведьм. Будучи великим эзотерическим гуманистом, Леша Добродеев предупреждает об опасности, бьет в набат и призывает к бдительности: город в опасности! Город в лапах темных сил! И скажи мне, моя умница, что нужно делать в данных обстоятельствах простому обывателю?

— Как что?! По ночам не гулять, подпирать двери тумбочкой, не ходить в театр, задергивать шторы…

Монах кивнул.

— Хорошо. И еще одно, Анжелика, самое главное! Ну-ка!

На лице Анжелики отразилась напряженная работа мысли.

— Ну-у-у… — протянула она неуверенно.

Монах с любопытством наблюдал.

— Искать знаки! — выпалила Анжелика. — Оглядываться по сторонам и искать знаки!

— А потом звонить в редакцию или напрямую Лео Глюку и сигнализировать. Браво, Анжелика! Ты у нас прямо находка для социолога-аналитика, изучающего эффект информации на мозги нормального обывателя и гражданина. Глас народа, так сказать. Спасибо, Анжелика!

— Да ладно тебе! — смутилась Анжелика. — Иди, мой руки! Твой омлет готов.

— Бегу! — Монах отложил газету.

Спустя полчаса он набрал по мобильнику Добродеева и сообщил, что статья супер, и народ понял ее правильно.

— Согласно принципу окончательного результата, Леша, при исследовании неизвестного явления никто не знает, что обнаружится на выходе, — сказал Монах. — Засим сидим в засаде и ждем. На данный момент мы сделали все, что могли.

Глава 18. Лавина

Они встретились «на точке», в баре «Тутси», двое заговорщиков, озабоченных судьбами города и мира. Двое толстых и красивых членов Детективного клуба толстых и красивых любителей пива и фирменных бутербродов с маринованным огурчиком, придуманных и запатентованных хозяином заведения старым добрым Митричем, он же бармен, который сидит себе за стойкой среди разноцветных стекляшек и неторопливо протирает стаканы и рюмки, напоминая большую неторопливую рыбу… вроде тех, что обитают в фонтане в мегацентре.

Леша Добродеев приветствовал Монаха взмахом руки. Монах с облегчением уселся, разгладил бороду, вытянул ноги. Сказал:

— Скользко! Народ падает, ломает руки-ноги, тротуары не чистят, зима, как всегда, ударила внезапно. Что нового, Леша?

— Христофорыч, ты не поверишь! — пустился с места в карьер журналист. — Это сумасшествие какое-то! Работа редакции парализована! Народ звонит без продыху! Все видели знаки, сообщают про ведьм, телефоны раскалены… наш главный хватается за голову!

— Охота на ведьм — занятие увлекательное, — заметил Монах. — Спокон веку любимая игра человечества. И как, есть что-нибудь стоящее?

— Черт его знает! — воскликнул Добродеев. — Нужно проверять. На мой взгляд, сплошная бытовуха, на уровне сплетен, вроде «наплевать соседям в суп». Сюда же черные коты, обрисованные лифты и стены, пьющая мо́лодежь в подъездах и дурная музыка у соседей за стеной.

— Никаких новых жертв?

— Пока нет. Знаешь, Христофорыч, я думаю, мы выпустили джинна из бутылки.

— Ничего, Леша, через пару дней пена схлынет и пойдет серьезная информация. Возможно.

— Слушай, Христофорыч, а если… — Добродеев замялся.

Монах смотрел выжидающе.

— А ты не думаешь, что мы их спровоцируем? Убийц?

— В смысле, спровоцируем новые убийства?

Добродеев кивнул.

— Не думаю, Леша. Во-первых, тут действуют не убийцы, а всего-навсего один убийца. Во-вторых, он убьет только тех, кого задумал убить. Ни больше ни меньше. Нам известны имена двух жертв, между которыми на первый взгляд нет никакой связи, кроме знаков. Возможно, были другие жертвы, чьи смерти приняли за несчастный случай. Нам нужно их выявить, чтобы найти то общее, что их связывает.

— А если они все-таки случайные? И никакой связи между ними нет?

Монах вытянул губы трубочкой, задумался. Потом сказал:

— Они не случайные, Леша, поверь моему чутью.

— Зачем убийца оставляет знаки?

— Он пытается убедить нас в том, что жертвы между собой не связаны, что убийства носят случайный характер, что это некий ведьмовский культ, что это жертвоприношения. Зачем-то ему это нужно. Это дымовая завеса, Леша. Если бы он этого не делал, его могли как-то идентифицировать, понимаешь? Вот он и лепит знаки. Знаки — сильный аргумент, направляющий поиск в область мистики и магии.

— То есть ты не веришь, что это ведьмы?

Монах сделал брови домиком, поднял взгляд к потолку и пожал плечами.

— Я не знаю, Леша. Не хотелось бы, лучше иметь дело с одним убийцей, чем с… ковеном.

— Ковеном?

— Ведьмы всегда сбиваются в стаи или ковены, по тринадцати голов, и проводят шабаши с жертвоприношениями. Очень не хотелось бы, как я уже сказал. Пока мало информации, надеюсь, что-то прояснится в ближайшее время. А ты веришь, что это ведьмы?

— Я в жизни не встречал ни одной настоящей ведьмы, Христофорыч. Ни одной. Но, как человек широких взглядов, я готов поверить, что они существуют.

— А ненастоящей? — не удержался Монах.

— Ха! Трижды. Ха-ха-ха. Сколько угодно. Тут скорее вопрос в другом. Каким образом мы выловим в этом бурном потоке нужную информацию? Тем более сейчас знаки появятся везде, это я тебе обещаю. На любой стенке, на любой скамейке, на витринах, окнах и общественном транспорте. Другими словами, как мы отделим козлищ от овенов? — спросил Добродеев.

Монах подавил ухмылку и смотрел на Добродеева с любопытством. Молчал. Пауза затягивалась.

— Леша, ты теряешь нить, — сказал наконец Монах. — Нам нужны не всякие знаки, забыл? Черт с ними, со всякими! Нам нужны знаки, оставленные на месте преступления, то есть на месте убийства. Вот на них мы и будем реагировать.

— Ага, ну да, — сказал глубокомысленно Добродеев. — Ну да. Нам нужны новые убийства.

Монах только махнул рукой, но возражать не стал.

— Но ведь они женщины! Все ведьмы — женщины.

— Здравая мысль, Леша. Ты хочешь сказать, что убийство актера не могла совершить женщина? Айкью не тянет? Или способ… слишком экстравагантный? Если с убийством ясновидящей не все так однозначно, ее могла отравить женщина, то убийство актера явно дело рук мужчины, так?

— Так!

— Не факт, Леша. Разные есть женщины, тем более ведьмы. А кроме того, как тебе должно быть известно, ведьмами бывают не только женщины, а и мужчины, и называются эти потусторонние асоциальные особи ведьмаками. Говорят, у них в темноте глаза светятся зеленым. Вот когда мы возьмем его или ее за длинный волосатый хвост, тогда и будем знать наверняка. Кстати, меня очень интересует личность амбала с цветами, который провожал ясновидящую. К сожалению, бывший муж ясновидящей его не узнал. Кстати! Тебе, конечно, известно, что такое почерк преступника?

— Всем известно, не в вакууме живем.

— Помнишь мужика из театра, который чихал и прикрывался цветами? И засохшие цветы в гримерке Звягильского? Цветы — это тот штришок, который со всей прочей атрибутикой отличает нашего убийцу.

— Ну и что? Мало ли, кто с цветами.

— Много, мало… Леша, как ты представляешь себе мужчину, который дарит дорогие цветы? Тот же Миша Сотник, бывший муж, например, дарит всякую дешевую туфту. Вообще интересный персонаж, необходимо заметить, сам маленький, а аппетит будь здоров, метет все подряд. Между прочим, смерть бывшей жены не произвела на него особого впечатления.

— Есть деньги, вот и дарит. Откуда ты знаешь, что метет?

— Верно. Есть деньги, неженатый, скорее всего, солидный, воспитанный, привыкший дарить женщинам цветы. В отличие от бывшего супруга, разговор с которым состоялся в кафе «Чебурашка». Миша любезно позволил мне расплатиться.

— Я тоже дарю женщинам цветы, — заметил Добродеев.

— Всегда?

— В каком смысле? И почему неженатый?

— В том смысле, что женатый мужик воздержится от цветов, он принесет в портфеле коньяк и конфеты, понятно? Может, втулит туда же мятую розу. Женатый мужик с цветами для любовницы чувствует себя голым на городской площади, а посему не будет так светиться. Закон подлости еще никто не отменял. Стоит тебе купить цветы, так сразу наткнешься на полгорода знакомых, а по мобильнику супруга наяривает, уже в курсе. Таким образом, наш убийца, скорее всего, человек свободный, Леша. То есть уже сейчас мы можем нарисовать его психологический портрет. Если это, конечно, не ведьма — в смысле, не дама. Наш убийца не стеснен в средствах, широкая натура, одинок, не гомик, не чужд романтики, образован и начитан, с богатым воображением. И сильным мотивом для убийств.

— И что? — повторил Добродеев. — А при чем тут романтика?

— А то, что круг поисков сужается, Леша. Конечно, романтик. Человек сухой, мрачный и необразованный не придумал бы такую красочную схему. Он шарахнул бы кирпичом по голове.

Добродеев иронически хмыкнул…

Глава 19. Семейная драма

Домик в уединенье.

Луна… Хризантемы… В придачу к ним

Клочок небольшого поля.

Басё (1644–1694)

— Ида, нам нужно поговорить, — сказал Анатолий Крамер своей жене Иде, вернувшись вечером с работы.

— Что-нибудь случилось? — Ида, дремавшая на диване, открыла глаза.

— Случилось. Я не хотел тебе говорить, думал, выкручусь. Но придется сказать. У нас неприятности.

— Господи, что случилось? Что-нибудь серьезное? — Ида резко села и закрыла глаза, пережидая головокружение.

— Достаточно серьезное. Компания влезла в долги, выплатить кредит мы не в состоянии. В следующем месяце мы не в состоянии даже выплатить проценты по кредиту.

— Так плохо? Как же так? Все же было хорошо… — растерянно забормотала Ида.

— Было… Дурацкая история!

— Что случилось? — повторила Ида.

— Пропала партия груза, застрахован он не был, убытки колоссальные.

— Почему не был застрахован?

— Страховка стоит денег, я с этой фирмой имею дело уже двенадцать лет, никогда никаких проблем. Пожадничал, сэкономил на страховке. Тем более были траты, сама знаешь. Решил, что проскочим…

— Может, взять кредит?

— Я уже думал, но процент сумасшедший, да и старый кредит висит. Если бы пришел товар, мы бы выплатили в счет товара, а теперь… даже не знаю.

— А что же делать?

— Я думаю… ты только не волнуйся! Я думаю, нам нужно продать дом в Лимассоле.

— Как продать? — с недоумением произнесла Ида. — Что значит — продать?

— Продать — значит продать, чего тут понимать. Иначе потеряем бизнес.

— Я не хочу продавать дом! Это мой дом! Я настояла на его покупке… я не хочу! — Ида заплакала.

— Ты не понимаешь, девочка, у нас нет выхода!

— Это ты не понимаешь! Это у тебя нет выхода! Это из-за тебя!

— Я думал, мы вместе, — устало произнес Анатолий. Он уселся рядом с женой, рванул узел галстука. — Поверь, я всю голову сломал, я пытался выкрутиться…

— Ты не спрашивал меня, когда решил не платить страховку! — закричала Ида. — А теперь, оказывается, у нас нет денег!

— Идочка, я обещаю тебе, как только мы выскочим из петли, мы купим другой дом… там же.

— Я не хочу другой! Я хочу мой дом! Сделай что-нибудь!

— Я делаю! — закричал Анатолий. — Я делаю! Но что я могу?

— Я не верю, что нет денег! Куда они делись?

— Тебе напомнить, во сколько обошлось твое лечение?

— Ты… ты… не смеешь! — Ида разрыдалась. — Ты не смеешь меня попрекать!

— Я не попрекаю, я напоминаю. Твоя болезнь, моя жадность… ну, случилось то, что случилось, и что теперь? Платить все равно надо, а взять негде. Ида, пожалуйста… — Он попытался привлечь жену к себе.

Ида отпрянула и закричала:

— Дом записан на меня! Я не позволю!

— Дом записан на нас, моя дорогая. Если ты не дашь разрешения продать свою половину, я продам свою. Я повторяю еще раз, у нас нет выхода! Ты меня слышишь? Я тебе обещаю, как только погасим кредит, купим другой, там же… честное слово!

— Я тебе не верю!

Анатолий поднялся и молча вышел. Ида вздрогнула от звука захлопнувшейся двери и отчаянно зарыдала в подушку. Ее прекрасный дом на берегу моря, с верандой, где она так любит сидеть… цветущие розовые азалии… чистый песчаный пляжик, неглубокое теплое море… все это готово было растаять в дымке, а она ведь собиралась туда весной! Не верю, сказала она себе. Толя, всегда такой осторожный, вдруг не заплатил страховку? Не верю. Он готовит запасной аэродром, он не хочет делиться, он меня бросает. У него кто-то есть! И Светка их видела, еще летом. Она не сказала прямо, но то, как она осеклась и перескочила на другую тему, открыло Иде многое. Она вдруг совершенно ясно поняла, что это все. Финита. Муж поставил ее перед фактом. Она ожидала, она повторяла себе, что у него есть любовница, она смотрела на это сквозь пальцы. Сквозь пальцы… а что она может сделать? Но все это время она цеплялась за дом, она повторяла себе, что у нее есть дом, даже если они расстанутся, у нее есть приют. Она была уверена, что Анатолий оставит ей дом! Она убедила себя в этом. Бизнес, деньги, даже городскую квартиру… пусть забирает, ей ничего не нужно. Только дом в цветущих азалиях, о котором она все время думает, где она не была уже два года. Только дом! Там она окончательно выздоровеет. Как он этого не понимает! Сейчас, когда под угрозой оказался ее замечательный дом, жизнь ее рушится… Почему он так спешит? Почему именно сейчас нужно продавать дом? Сейчас, когда ей стало лучше? Он продаст дом, в документах укажет меньшую сумму, разницу положит себе в карман, а потом скажет, что им нужно развестись. Именно сейчас, когда ей стало лучше, он хочет продать дом! Ее дом в цветущих азалиях… ее якорь и надежду!

Она перестала плакать, чувствуя себя совершенно разбитой. В комнате был разлит пронзительный запах каких-то отвратительных духов, и она почувствовала, как ее затошнило. Откуда духи? Неужели, Толя… Запах был смутно знаком. Гиацинт! Он расцвел сегодня утром, и она любовалась розовыми восковыми цветками такой совершенной формы, что слезы наворачивались от умиления и радости. Нежный, чуть приторный запах был разлит в гостиной. Сейчас тонкий пряный запах цветка превратился в смрад, который бил по нервам и застревал в горле. Ида с трудом поднялась с дивана и, хватаясь за мебель, поплелась в ванную комнату. Опустилась на пол, уперлась лбом в холодный бок фарфоровой ванны и потеряла сознание…

* * *

…Очнулась она в полумраке незнакомой комнаты, повела взглядом по белым стенам, единственному окну, закрытому белой короткой шторой, белому шкафу-пеналу в углу, столику, на котором стояла низкая ваза с яблоками, умывальнику. С тоскливым испугом и безнадежностью она поняла, что находится в больничной палате…

Глава 20. К теории ведьмовства, и всякие неразгаданные тайны

— Как, по-твоему, Леша, почему появилось ведьмовство? — спросил Монах Лешу Добродеева. Друзья уютно расположились под сенью доброго Митрича в баре «Тутси» для обсуждения текущих событий.

— Для изведения врагов. Сладких пряников на всех не хватает, силы дать врагу по голове тоже недостаточно, вот и придумали всякое вуду. Протыкать иголкой, сжигать символ и развеивать пепел, варить зелья и сводить с ума.

— Не только. Ведьмы умели лечить, ведали. До христианства они процветали, после были побиваемы камнями и сжигаемы. Люди, как правило, неблагодарны. Несчастные ведьмы отвечали за все: за неурожай, подохшую корову, плохую погоду, болячки, сгоревший сарай.

— Ага, как сказала героиня «Семейки Адамсов»: «И тогда они засунули бедную беззащитную ведьму в очаг и сожгли!» Если им было уж так беспросветно, почему они шли в ведьмы?

— А почему соловей поет? А почему ты пишешь? А если бы за твою писанину побивали камнями, ты бросил бы?

Добродеев задумался.

— Наверное, бросил бы. Не знаю.

— А если тебя распирает талант? Зароешь в землю? Или будешь писать тайком, под одеялом, и, трясясь от страха, давать для прочтения самым проверенным? Потому что не может талант без признания.

— У тебя вечно какие-то крайности, Христофорыч. Взять тебя, например. Ты волхв, так? Волхв то же самое что ведьма?

— Ты уже спрашивал. В каком-то смысле… — Монах огладил бороду. — Но существуют разные грани, Леша. Я вижу человека насквозь, а отчего это проистекает, черт его знает! То ли богатый жизненный опыт, то ли многолетнее чтение литературы по психологии, то ли природная наблюдательность… опять черт его знает. Я иногда вижу картинки будущего, а вот что это на самом деле, снова черт его знает. То ли зачатки ясновидения, то ли опять-таки богатое воображение, то ли действие какого-нибудь пойла. Даже хороший коньячок очень способствует полету фантазии. Или ведро кофе. А вот сглазить я, например, не могу. И приворожить не могу. И сделать привязку на бизнес, что бы это ни значило, тоже не могу. И офиса, как у нашей ясновидящей Анастасии, у меня нет, и хрустальный шар мне без надобности, так как я не умею им пользоваться. Уберечь человека… вернее, попытаться уберечь, я могу только советом, но никак не узелком, горящими свечками или ритуалом. И вызвать дождь или вылечить корову тоже не могу. Наверное, я плохой волхв. Хотя… — он задумался. — Корову вылечить могу попробовать. Ну, если она чего-то вредного съела. А вот если сибирская язва, то не смогу. Это относится и к человеку. Если ты, Леша, к примеру, отравился несвежей красной икрой, я тебя вытащу. Дам настойку рвотного корня, и все дела. А если у тебя свиной грипп, то вряд ли.

— Что такое рвотный корень?

— Зелье с красивым названием ипекакуана. Что такое «ипекакуана», никто не знает, да и выговорить с ходу язык не повернется. А потому бог с ней, с этой экзотикой. Я бы тебе прописал безотказное отечественное: стакан касторки и трехлитровую кружку Эсмарха. Проверено поколениями. Вообще, Леша, в нашем мире все страшно относительно.

Добродеев кивнул, соглашаясь.

— Кстати, ведьмовства как такового сейчас уже нет.

— А что есть?

— Есть викка, или неоязычество. Ну, это бледная копия былой славы. Так, вроде клуба по интересам.

— А в нашем случае что?

Монах пожал плечами.

— Кстати, ничего новенького?

— Звонков поменьше стало, ничего серьезного. Похоже, мы пролетели, Христофорыч.

— Еще не вечер, Леша. Мы делаем что можем. Мы выявили знаки, подсунули их следствию и забросили удочку. Теперь сидим в засаде и ждем. Совершаем доброе дело по выявлению убийцы. Кстати, предлагаю подыскать нашему клиенту достойную кликуху. Например, Чернокнижник.

— Почему Чернокнижник?

— Слово нравится. Тут все — и эрудиция, и злая воля, и черная магия.

— Тогда, может быть, Черный маг?

— Тоже красиво. Черный маг! Если подумать, Леша, книга — страшное оружие! Недаром книги сжигали как источник смут и ересей, а типографии громили. С книг начинаются революции. Книга — самое сильное изобретение человека. Ты, как литератор, должен это знать. Кстати, ты слышал что-нибудь о манускрипте Войнича?

— Не припоминаю, — нахмурился Добродеев. — Что это? И кто такой Войнич? Родственник писательницы?

— Родственник. Он был антикваром, купившим некую книгу в начале прошлого столетия. С тех пор она поменяла нескольких владельцев и наконец осела в библиотеке Йельского университета, где находится по сей день. А вот что это такое, никто не знает, увы. То есть лет пятьсот-шестьсот назад в Европе был написан некий труд — на неизвестном языке, неизвестным автором, неизвестно, с какой целью. Криптологи добрую сотню лет ломают копья, головы и судьбы, дерутся друг с другом и сходят с ума, пытаясь прочитать книгу, а воз и ныне там. Не могут взломать код, хоть ты тресни. У меня одно время, по молодости, была мыслишка тоже заняться, но, к счастью одумался, и, как видишь, до сих пор жив-здоров. Тем более я представляю себе, что это такое. В целом. А детали… — Он махнул рукой. — Кого интересуют детали!

— А тема? — заинтересовался Добродеев.

— Наука. Анатомия, астрология, медицина, знаки Зодиака, алхимия, судя по картинкам. Что угодно. Магия! Ботаника… А вот что за ботаника, большой вопрос. Может, ведьмовские снадобья. Но странность в том, что таких растений, как там, в природе нет. И почему-то много изображений купающихся женщин… и что бы это значило? Так и напрашивается — магия! Быть может, эликсир молодости и красоты, живая вода? Неизвестно. Тупик.

— Зачем было шифровать?

— Это как раз ясно, знахарские тайны оберегали от соперников и инквизиции, а вот что там за язык и что за знания — опять увы. Есть даже версия, что это фальсификация, фейк, безделушка, не имеющая смысла, на придуманном языке, также не имеющем смысла. Версия на сегодня самая проходная, так как человеческий мозг не может создать ничего такого, что другой человеческий мозг не мог бы разгадать, тем более с помощью соответствующей компьютерной программы. И ученым лестно — не могут взломать код, значит, фейк, не имеющий смысла.

— И ты представляешь, что это такое? Они не могут, а ты представляешь?

— Представляю. Нужно поменять ракурс, Леша. Взглянуть с принципиально иной точки зрения. Всегда нужно менять ракурс, а не тащиться проторенной дорогой. А они тащатся: лаборатория, всякие анализы, изучение эпохи… возможной эпохи, так как даже в определении возраста книги имеют место разногласия. Она как закрытая шкатулка, а ключа нет. И взломать невозможно. Авторство приписывается ряду крупных ученых — как ты понимаешь, у каждого дешифратора свой фаворит. Разброс во времени около двухсот лет.

— И какой же у тебя ракурс? — заинтересовался Добродеев.

— Ну, во-первых, это не фальсификация. Автор убил на сей труд несколько лет жизни: придумал не поддающиеся расшифровке алфавит, язык, рисунки и схемы. Человек — животное рациональное… э-э-э… как правило. Убивать время на бессмысленную шутку с тщательно разработанными вполне логичными на вид деталями ученый не стал бы, я думаю. Странность еще и в том, что при сравнении манускрипта с другими условно современными источниками, между ними не выявлено никаких аналогий. Кроме того, если у автора есть другие книги, то должно иметь место сходство в каких-то деталях. Если бы ты, Леша, иллюстрировал свои статьи акварельными рисунками, допустим, я узнавал бы всякий твой материал, не читая, по манере изображения. То есть некоторое сходство с другими работами автора должно иметь место, хотя бы в малой степени. Однако и тут никаких аналогий не выявлено. Книга уникальна. То есть, возможно, автор написал всего лишь одну книгу. Возможно. Но возможно также и нечто другое. Что, по-твоему? — Монах с любопытством смотрел на Добродеева, и тот чувствовал себя подопытным кроликом. — Давай, Леша, предлагай версии. Мозги у тебя креативные. И не забудь поменять ракурс.

Добродеев задумался.

— Даю наводку. Неважно, как звали автора. Раз. И два: что ты можешь сказать об этом человеке? Навскидку.

— Похоже, он жил в своем мире… — сказал после паузы Добродеев.

— Верно! Он не придумал алфавит, язык и понятия, он просто описал свои знания на языке, принятом в его мире. И тогда возникает вопрос: что это был за мир, и насколько он был реален.

— Ты думаешь, автор был безумен?

— Допускаю. Безумен с общепринятой точки зрения. Я бы сказал, что он был другим, и его мир был тоже другим. Тут скорее вопрос в том, был ли этот мир порождением его сознания или существовал реально.

— Реально? Ты хочешь сказать, что он… из другого мира?

— Ты у нас специалист по эзотерике, Леша. Параллельные миры, полтергейст, паранормальные явления. Надеюсь, ты веришь в то, о чем пишешь?

Добродеев как бы смутился слегка и снова задумался.

— Мы многого не знаем, — сказал он наконец. — Есть явления, которым нет объяснения.

— Именно! Объяснения нет, но есть версии. Всегда можно порассуждать, правда? Как насчет версии о параллельных мирах? Автор из параллельного мира, книга случайно попала к нам. Миры соприкоснулись в какой-то точке пространства и времени, и свершился переход.

— Телепортация? — с сомнением произнес Добродеев.

— Как версия. Еще?

— Марсианин?

— «Марсианин», насколько я понимаю, условное название пришельца? Принимается. Он остался на Земле… зачем-то или почему-то занимался наукой, лечил землян и написал книгу на своем языке. В пользу этих версий говорит то, что автор написал книгу на языке своего мира, где бы этот мир ни находился. Это был его родной язык, он его не придумал.

— Из чего это следует? — удивился Добродеев.

— Давай порассуждаем, Леша. Поставь себя на место неизвестного автора. Ты зачем-то придумываешь алфавит и язык, пишешь книгу… зачем? Наверное, чтобы держать свои знания под рукой и чтобы не смогли прочитать соперники. Так?

— Допустим. И что?

— То есть тебе нужно было исписать килограммы бумаги, сочиняя буквы и слова искусственного языка, а также коды к нему, так как никто не может надеяться на свою память. И это в то время, когда бумага стоила очень дорого. И только потом написать книгу. Согласен?

Добродеев кивнул.

— А ведь ничего ровным счетом не было найдено, Леша. Куда же делась вся эта кухня? Автор не стал бы уничтожать все, это не имеет смысла. Он должен был оставить хотя бы что-то: черновики, суть, выжимки, понимаешь? А ничего этого нет. Ровным счетом ни-че-го. Отсутствие кухни объясняется тем, что ее не было изначально; что, в свою очередь, доказывает, что он писал на реальном, а не на выдуманном языке, понимаешь? А вот где говорят на этом языке — большой вопрос, и ответа на него нет.

Согласись, что наши версии достоверны в той же мере, что и версии выдающихся умов. Когда я это понял, я передумал заниматься манускриптом. Меня мои версии вполне устраивают. За неимением более достоверных. А тебе предлагаю написать статью. Это совершенно другой уровень, Леша, чем твои пещеры, забеременевшие от пришельцев девушки и шорохи в сарае у знакомой старушки.

— Можно, в принципе…

— Это я к тому, Леша, что мы вычислим нашего Чернокнижника или Черного мага, так как он человек, а не фейк. То есть возможно, и фейк тоже, но в первую очередь человек. Главное, взглянуть на него с необычного ракурса — допустим, встать вверх ногами. И не следует забывать, что всякое явление суть часть более крупного. Реальность как картина: лист — часть дерева, дерево — часть сада, сад — часть селения… и так дальше.

— В каком смысле — фейк? — Добродеев совсем запутался в рассуждениях Монаха. — В смысле, Черный маг — фейк?

— В смысле знаков, Леша. Он оставляет их на месте убийства с определенной целью, нам пока неизвестной. То есть смысл тут может быть не столько в знаках, сколько в попытке завести следствие в тупик с помощью знаков, понимаешь? Это вполне может оказаться двойным дном.

— Как-то ты усложняешь, Христофорыч. Двойное дно… — повторил Добродеев. — Так ведьма он или не ведьма?

— Давай проголосуем? Позовем Митрича, быстренько введем в курс проблемы и проголосуем.

— А толку?

— Толку никакого, ты прав. Голосуй не голосуй, а все пойдет своим чредом. Это исключительно ради тебя, Леша, потому что ты беспокоишься и требуешь результатов.

— А ты не беспокоишься?

— Никоим образом. Я спокоен как удав на водопое. Лежу себе с кроликом в желудке, напился пивка… то есть водички, солнышко припекает. Лепота!

— Надеюсь, ты не думаешь, что Чернокнижник из параллельного мира?

Монах ухмыльнулся.

— Не поручусь. Но вот в чем я уверен абсолютно, так это в том, что и автор манускрипта, и Чернокнижник имели… имеет цель. Другими словами, мотив. Мотив написать книгу мне ясен. Для себя, скорее всего, чтобы не забыть рецепты снадобий. Потому что никто, кроме него самого, воспользоваться этими откровениями не может. То есть облагодетельствовать человечество ему не удалось. В смысле, не это ставилось задачей.

— Возможно, он думал, что ее расшифруют будущие поколения? — предположил Добродеев.

— Возможно. Но, как видишь, он просчитался. Или не пришло время. Или таковой задачи у него не было изначально, как я уже сказал. Тебе никогда не приходило в голову, что человек совершает благие поступки, только если это не противоречит его интересам?

— Ты циник, Христофорыч. Я в корне не согласен.

— Это спорно, Леша. Предлагаю вернуться к этому на досуге. Теперь о Чернокнижнике, чей мотив мне ясен… не вполне. То ли ритуал, то ли устранение неугодных и опасных. То есть в его случае мы должны выбрать между двумя мотивами, а это значит, что мы возвращаемся туда, откуда начали. В связи с чем у меня наклевывается одна нехилая мыслишка…

Монах не успел развить свою мыслишку, как заверещал цикадой добродеевский мобильник. Журналист приложил телефон к уху и сказал солидно:

— И тебе привет, Славик! Слушаю. Что… Что?! — вдруг заорал он, вскакивая с места. — Ну?! Правда? Кто? Когда? Можешь скинуть? Давай! Жду! Спасибо, Славик! И тебе! Еще раз спасибо! Буду должен!

Он положил телефон на стол и уставился на Монаха ошалелым взглядом.

— Кто? — выдохнул Монах, подавшись вперед.

Глава 21. Знак

Светлана Решетникова ткнула пальцем в красную кнопку звонка, не рассчитала силу, сломала ноготь и чертыхнулась. Она рассматривала сломанный ноготь и так увлеклась, что не сразу сообразила, что ей не открыли. Она надавила на кнопку другим пальцем и прислушалась. За дверью по-прежнему было тихо. Ей показалось, она услышала вернувшееся эхо звонка. После это она, теряя терпение, ткнула в звонок несколько раз подряд и даже пнула дверь ногой. К ее удивлению, дверь приотворилась. Гостья вступила в прихожую, освещенную двумя настенными светильниками, и закричала:

— Есть кто дома? Русечка, принимай гостей!

Тишина была ей ответом.

— Интересное кино, — пробормотала Светка. — И куда же они все подевались? Русечка! — закричала она снова. — А ну волк, выходи!

Она стащила дубленку, пристроила на вешалку, взглянула на себя в зеркало и побежала в гостиную. Влетела по инерции, поскользнулась на рассыпанной по полу земле, с трудом удержалась на ногах. Глазам ее представилась картина страшного разора. Пол был усыпан черепками вазонов, рассыпанной землей и сломанными растениями. Казалось, здесь пронесся ураган, который смел все на своем пути. Оборванная штора и перевернутый журнальный столик довершали картину. Сильно пахло травой и влажной землей.

Ошарашенная Светка пробормотала:

— Что за черт…

Шагнула, стараясь не наступить на рассыпанную землю и изломанные стебли, обогнула массивный диван посреди комнаты и застыла, чувствуя, как потемнело в глазах и в затылок ударила жаркая тошнотворная волна. В следующий момент вопль вырвался из ее горла. Среди обломков и черепков изломанной куклой лежала Руслана в красном платье; длинные светлые волосы, испачканные кровью, разметались полу; невидящие ярко-голубые глаза смотрели в потолок.

…Бригада приехала спустя сорок минут. Все это время Светка простояла на лестничной площадке, ее трясло от страха и холода — дубленка осталась в прихожей, а туда возвращаться она не собиралась.

— О господи, да что ж это? — бормотала растерянно Светка, сухо, без слез, всхлипывая. — Ой, как же это? Русечка, миленькая… да что же… ой-ой-ой!

Тут ей пришло в голову, что убийца, возможно, еще в квартире, и она взвыла от ужаса. Спустя секунду она мчалась на верхний этаж; там прижалась к окну и зажала рот рукой. Из окна она увидела синий джип с мигалкой, въехавший во двор. Внизу хлопнула дверь, и несколько человек затопали наверх. Гулкое коридорное эхо голосов и шагов громом прокатилось до самого верха. Светка осторожно спустилась навстречу прибывшим.

— Здесь! — Она указала на дверь. — Открыто!

— Вы кто? — спросил один из оперативников.

— Я подруга Русечки… Светлана Решетникова, пришла, а она… она… — Светка наконец расплакалась. Слезы лились ручьем, и она вытирала мокрое лицо шарфиком. — Там все разбросано и Русечка… лежит!

— Входите!

Светка, рыдая, вошла.

…Они расположились на кухне — Светка и мрачный мужчина средних лет.

— Майор Мельник, — представился мужчина. — Хотите воды? Или чего-нибудь… кофе?

— Воды, — прошептала Светка.

Майор Мельник налил в стакан воды из крана и протянул ей. У Светки стучали зубы. Майор Мельник парализовал ее тяжелым взглядом. Вообще он был довольно мрачным человеком и по жизни скорее пессимистом, чем оптимистом, но при этом оставался дельным оперативником.

— Как вы попали в квартиру? — спросил майор.

— Было открыто. Я звонила несколько раз, а потом толкнула дверь. — Она умолчала о том, что пнула дверь ногой. — Сломала ноготь… — Она показала майору сломанный ноготь. — Было открыто, — повторила она, прислушиваясь к голосам из гостиной. — Я вошла и разделась, а потом позвала Русю, то есть Руслану.

— Как фамилия?

— Решетникова!

— Фамилия Русланы.

— Прядко. Руслана Николаевна Прядко.

— Что вас связывает?

— Мы подруги.

— Квартира принадлежит вашей подруге?

— Да. Она купила ее лет семь назад. Сейчас она живет… жила в Германии, приехала неделю назад.

— Она замужем?

— Нет, у нее есть друг, зовут Камаль, фамилии не знаю. Иностранец, из Египта, кажется. Он остался в Германии, а Руслана приехала.

— Насовсем?

— Нет, она сказала, у нее дело.

— Какое, не знаете?

— Понятия не имею. Может, забрать вещи. Она уехала в начале сентября и еще тогда говорила, что вернется за вещами. Говорила, неизвестно, как устроится там… все такое. Или сдать квартиру.

— Чем она занималась?

— Экзотическими танцами. Она несколько лет училась в «Конкордии», это наша местная школа танцев. Выступала в «Белой сове» и других ночных клубах. И в Германии все хорошо сложилось, она нашла работу.

— В смысле, стриптизерша?

— Ну… да. Ой, вы, мужчины, все не так понимаете! Стриптиз — это искусство! Вы думаете, захотела в стриптизерши, и вот так сразу и взяли? Нетушки! Там кастинг знаете какой жесткий! Не всякая девушка сможет, нужен талант. Русечка шла по улице, все оглядывались. Вы были хоть раз в «Сове»? Ночью? Это наш ночной клуб.

— Ночью? Не был, — признался майор Мельник. — А ее друг? Камаль, вы сказали? Тоже стриптизер?

— Нет, что вы! — Светка фыркнула. — Он… даже не знаю, типа бизнесмен, хвастался, что у него связи, что его все знают. Крутился тут у нас несколько лет, только деньги у всех стрелял… в смысле, одалживал.

— Вы с вашей подругой виделись после ее приезда?

— Нет, только перезванивались несколько раз.

— Она не упоминала о своих планах или встречах? Может, у нее была встреча с брокером? Из какой фирмы, не знаете?

Светка нахмурилась, старательно вспоминая.

— Ничего не говорила, — сказала она наконец. — Русечка вообще была скрытная… и про Камаля не говорила, боялась, что уведут… в смысле, чтобы не завидовали. Камаль, конечно, красавчик, но… даже не знаю! Мне такие не нравятся… он как женщина, даже маникюр делает… нет, вы не подумайте, руки у мужчины должны быть ухожены… — Светка невольно скользнула взглядом по рукам майора Мельника, лежавшим на столе, смутилась и пробормотала: — Но он весь какой-то прилизанный, лосьон вонючий так и шибает! И вибрирует.

— Вибрирует?

— Ага, вибрирует. Ну, заглядывает в глаза, целует ручки, шепчет на ушко, улыбочка до ушей. Кошелки в возрасте так и летят… в смысле, богачки. Что Русечка в нем нашла, ума не приложу! Она думала, он богатый, я ей говорила, а чего ж тогда у всех стреляет, а она не слушала. Альфонс!

— Когда вы договорились о встрече? — Майор Мельник убрал руки со стола.

— Вчера утром. Вчера утром, часов в одиннадцать, Руся позвонила и сказала, что нужно сбежаться, она привезла шикарное шампанское, посидим, посплетничаем, она очень соскучилась. Я даже ответить как следует не смогла, была с клиенткой, только и сказала, спасибо, приду.

— Кто назначил время?

— Она. Сегодня в пять. Давай, говорит, завтра в пять, адрес помнишь?

— Сегодня она вам не звонила?

Светка помотала головой:

— Не-а! И я не звонила. Если бы что-то поменялось, она бы позвонила.

— Светлана… — Майор Мельник взглянул вопросительно.

Светка поспешила:

— Михайловна!

— Светлана Михайловна, вы бывали раньше в квартире Прядко?

— Конечно! Я приходила к Русечке два раза в неделю.

— Два раза в неделю? Играли в карты?

Это была шутка, но, поскольку майор Мельник сохранял вид серьезный до мрачности, Светка испугалась, что теперь он бог весть что подумает. Что у Русечки тут подпольное казино…

— Ну что вы! — воскликнула она. — Какие карты… я не умею в карты, я даже в дурака всегда проигрываю. Я визажист! Русечка очень следила за лицом.

— Визажист?

— Ну да, косметолог — маски, массаж, все такое. Русечка была публичной фигурой, она и подтяжку делала год назад.

— Понятно, — сказал майор Мельник. — Я попрошу вас пройти в комнату и посмотреть, может, что-то пропало или, наоборот, появилось. Кстати, если ее так долго не было дома, откуда цветы в горшках?

— Русечка обожала цветы… наверное, купила. Или… — Светка ахнула, — этот принес!

Майор Мельник кивнул и поднялся:

— Пойдемте, Светлана Михайловна.

— Я боюсь!

— Светлана Михайловна, это очень важно. Соберитесь, пожалуйста. Я буду рядом. — Это был сарказм…

Светка остановилась на пороге гостиной, уставилась на осколки разбитых вазонов, растоптанные стебли растений, перевернутый журнальный столик. На лежащую между диваном и перевернутым столиком фигурку в красном платье. Она отметила оборванную гардину, разбитую чашку на полу… Смотрела, застыв в ступоре, не в силах оторвать взгляд от домашней туфельки синего шелка, отброшенной к серванту. Взгляд ее скользнул по тонкой руке Русланы, и ее захлестнула волна ужаса. Она тыкала пальцем, указывая на что-то, прижав другую руку к сердцу.

— Вон… вон! На руке! Вон!

— Что? — Майор Мельник проследил ее взгляд. — Что вы заметили?

— Вон! — сипло выдавила из себя Светка. — На руке, знак… Знак!

На левой руке Русланы, у большого пальца была черная татуировка: равнобедренный треугольник острием вниз.

— Татуировка? — спросил майор Мельник.

— У Руси не было татуировки! — закричала Светка. — Это не татуировка! Это знак!

— Знак?

— Да! Ведьмин знак! В газете писали, что в городе появились знаки! Секта рисует знаки по всему городу!

— Знаки? — повторил майор Мельник, который не читал бульварной прессы. — Какие знаки?

— Ведьмины! В городе происходит что-то страшное! Шабаш ведьм! Всякие убийства, вот и Тома Сотник…

— Тома Сотник? — переспросил майор Мельник. — Кто такая Тома Сотник?

— Это наша подруга… моя подруга! Тамара Сотник. Она недавно умерла…

— Убита?

— Я не знаю!

— И что, там тоже был знак?

— Не знаю, но она была ясновидящей, Анастасия, вы должны знать! Неспроста все это! Понимаете, сначала пожар в Молодежном, погиб актер, потом Тома… и тут вдруг статья про знаки. Может, и были… наверное, были, это же все неспроста, я чувствую… — лепетала Светка, чувствуя, что ее заносит куда-то не туда — говорят же умные люди, держи язык за зубами, когда имеешь дело со следственными органами, но остановиться уже не могла. Прижав кулачки к груди, она сыпала откровениями и догадками: — А теперь еще и Руся, и опять знак! Это же сатанисты! Понимаете? И вазоны разбили, и землю рассыпали! Сами принесли и сами разбили! Знаки четырех стихий, я читала! В «Вечерней лошади»! Наш местный журналист, Лео Глюк. Он еще всегда пишет про экстрасенсов и всякие загадки, читаешь, прямо волосы дыбом! Страшно на улицу выйти!

Озадаченный майор Мельник переглянулся с коллегой.

— Позвони Пояркову, — сказал тот. — Он вроде что-то говорил про знаки.

Глава 22. Поиски смысла

— Кто? — выдохнул Монах.

Добродеев протянул мобильный телефон.

— Женщина. Некто Руслана Прядко. Стриптизерша.

Монах впился взглядом в фотографию.

— Знак на правой руке, около большого пальца. Ясно виден. Говорит, они приняли его за тату, но подруга жертвы показала, что никакого тату не было. Подключился Поярков. Ее ударили по голове чем-то тяжелым. Нашла жертву подруга, пришла в гости. Смерть наступила вчера утром или ночью накануне. Знак видишь?

— Вижу, Леша. Если память мне не изменяет, это Квен, знак земли. Должна быть земля. Там была рассыпана земля?

— Слава не сказал. Позвонить?

— Подожди, надо подумать. Нам нужны координаты подруги, Леша. Нам нужен первоисточник. Сможешь?

— Смогу. Ты был прав, Христофорыч. Ты предсказал новую жертву…

— Леша, чтобы предсказать новую жертву, не нужно быть волхвом. Тут скорее вопрос, сколько их еще будет.

— Ты думаешь?

— Я предполагаю. Если он выполнил свою задачу…

— Какую задачу?

— Неизвестную нам. Тем более кто может поручиться, что Звягильский был первой жертвой?

— Ты думаешь, знаки были и раньше, только их никто не заметил?

Монах пожал плечами.

— Трудно сказать. Убийца, возможно, убивает ради знаков. Он оставляет их таким образом, чтобы они бросались в глаза. Но согласен, знак могли просмотреть. Всяко бывает. Глаза были закрыты, вот и просмотрели.

— У кого? — не понял Добродеев.

— У следствия. Глаза были закрыты у следствия. А после того, как мы ткнули их носом в знаки, глаза открылись, они прозрели и увидели. Абсолютно во всех наших представлениях о миропорядке существует заданность восприятия. Зимой холодно, летом жарко, сахар сладкий, соль соленая — это если просто. Убийство — значит, грабеж, бытовуха, месть, ревность… еще пара мотивов. А знаки вне заданности, их попросту не видят. Полный игнор. И тут на сцену выходит волхв… — Монах степенно огладил бороду, помолчал значительно. Потом сказал: — Ну, это так, лирика. К слову. Нам нужна живая свидетельница, Леша. Она знала жертву и ее круг, бывала в ее доме, и я уверен, она знает нечто, о чем даже не подозревает. То есть предположительно знает. А мы это нечто вытащим. Свидетельница на твоей совести, Леша, и чем раньше, тем лучше. Давай, звони своему шпиону, прямо сейчас, пока барышня помнит, что видела, а то потом начнется мифотворчество. Ты, как литератор, должен знать, что история, рассказанная много раз, имеет мало общего с оригиналом. Рассказчика прет от фантазии и собственной значимости. Достаточно телефона, Леша, и мы ее выловим прямо сейчас! — Монах сжал здоровенный кулак и выразительно посмотрел на журналиста.

…Ответил Монаху громкий женский голос.

— Светлана? — Монах включил бархатные модуляции. — Решетникова? Добрый день! Вас беспокоят из офиса Лео Глюка. Да, да, журналиста. Того самого. Меня зовут Олег Монахов, я экстрасенс и ясновидящий, близкий друг Лео. Светлана, нам известно, что произошло с вашей подругой… — Последовавшие несколько минут Монах слушал, выразительно глядя на Добродеева; до того долетало пронзительное чириканье. — Да, да, совершенно согласен с вами, это ужасно! Да, Светлана, мы этим тоже занимаемся. Да, да, именно! Совершенно с вами согласен! И знаки тоже. Светлана, нам нужно поговорить, чем раньше, тем лучше! Вы свободны? Немедленно! Нельзя терять ни минуты. Спасибо, Светлана, мы ждем. Знаете бар «Тутси»? Почему не в офисе? Для конспирации, Светлана, дело очень серьезное и опасное. До встречи.

— Придет? — спросил Добродеев.

— Прибежит. Ну, любопытная девица! Про знаки читала, тебя очень уважает. Рот не закрывается, находка для шпиона. Ждем, Леша. Даю ей двадцать девять минут.

— Почему двадцать девять, а не полчаса?

— Так я чувствую, — серьезно ответил Монах. — У меня сильно развито чувство времени, разве я не говорил? На уровне интуиции.

Добродеев демонстративно снял с руки часы и положил на стол.

Она прилетела через двадцать девять с половиной минут. Растрепанная, вспотевшая, румяная, в распахнутой дубленке. Монах и Добродеев поднялись ей навстречу.

— Светлана? — Монах поймал ее руку, поднес к губам. — Олег Монахов!

— Лео Глюк! — представился Добродеев, втягивая живот и щелкая каблуками. — Прошу вас! — Он отодвинул стул, и Светка рухнула как подкошенная.

— Вы не представляете, какой это ужас! — воскликнула она, стаскивая с шеи шарф. — Можно водички? А вы правда Лео Глюк?

— А может, пивка? Для разгона! — предложил Монах. — Прекрасно утоляет жажду.

— Истинная правда, я Лео Глюк. Доводилось читать? — Добродеев польщенно улыбнулся. Монах хмыкнул — журналист явно напрашивался на комплимент.

— Господи, конечно! Все время читаю! И про инопланетян, и про пещеры! Просто волосы дыбом! Вот и сейчас…

— А может, чего-нибудь… — сказзал Добродеев, шевеля в воздухе пальцами. Ему было неловко за простецкие вкусы Монаха. — Ликерчику? Шампанского?

— Дама согласна на пивко! — заявила Светка. — Темное! И соленые орешки.

Монах ухмыльнулся и подмигнул Добродееву.

Светку не нужно было понукать. Ей даже не нужно было задавать наводящие вопросы. С наслаждением прикончив пол-литровую кружку пива, она промокнула губы салфеткой и понеслась с места в карьер:

— Мы договорились на пять, вчера, я как штык, ненавижу опаздывать, звоню, сломала ноготь, блин, потом ногой, никто не открывает, я опять ногой — и вдруг дверь открылась! Вхожу, кричу: «Русечка, это я, Света! Ты где, мать?» А там тишина! Страшная! — Она выразительно смотрит на них; в ее глазах возбуждение, на скулах красные пятна. — Верите, у меня аж мороз по коже! Влетаю в гостиную и вижу… — Светка закрывает лицо руками. — Русечка! На полу! Мертвая! Я как закричу! А вокруг земля и цветы, вроде как на кладбище, и запах сырой, ужас! Меня чуть не стошнило. Все перемешано, поломано, разбито. И кровь на голове! А на руке, правой, вот здесь! — Светка вытянула руку и показала, где именно. — Знак! Черный треугольник! А я читала вашу статью про знаки, меня прямо как обухом по голове! Это же знак! И вроде кто-то ходит вдалеке. Я вылетаю из квартиры, вызываю ментов… в смысле, полицию, кричу скорее, человека убили! Ждала этажом выше, боялась, а вдруг он выскочит из квартиры и кинется! Они приехали, я им навстречу, говорю, убийство! Мою подругу убили! И земля всюду! А этот майор, Мельник, так и сверлит, так и сверлит. Выворачивает наизнанку прямо. А когда узнал про Тому Сотник, так вообще! Ну, думаю, все, амба, сейчас загребут!

— Кто такая Тома Сотник? — спросил Добродеев.

— Должно быть, Анастасия, ясновидящая, — сказал Монах. — Вы были с ней знакомы? Почему Тамара? Она же Тамила.

— Ага, Тамила. Только она называла себя Тамарой, не любила, когда Тамила. Она тоже умерла, люди всякое говорят, и еще знаки.

— Откуда вам известно про знаки?

— Ну, так он же и написал! — Светка кивнула на Добродеева. — Я как увидела у Русечки на руке черный треугольник, так прямо чуть в обморок не грохнулась. Говорю, знак, а этот майор Мельник, говорит — тату! А я сразу вспомнила статью, кричу, какое тату, это ведьмин знак! А они смотрят на меня как на психопатку. Потом майор Мельник принес воды, попейте, говорит водички и расскажите про знаки. Откуда вы про них знаете? Ну, я ему и рассказала, откуда! — Светка сделала паузу, и Монах поспешил влезть с вопросом.

— Светлана, вы сказали, что были знакомы с Тамарой Сотник. Это ваша подруга?

— Ага, подруга. Правда, не близкая, она нам всем гадала на картах, мы все дружили… — Светка вдруг охнула и закрыла рот рукой.

Монах и Добродеев молча смотрели на девушку.

— Она же Русечке нагадала неприятности, еще летом! И теперь все исполнилось! А Русечка не верила.

Монах и Добродеев переглянулись. Монах сдержал ухмылку — хороши неприятности!

— Вам она тоже гадала? — спросил он.

— Она нам всем гадала… и Виточке Шепель! — Светка снова охнула. — И ее тоже убили!

— Виточка Шепель… — повторил Монах, вспоминая, что слышал это имя от бывшего супруга ясновидящей Миши Сотника. — Кто же ее убил?

— Это старая история, — вмешался Добродеев. — Виктория Шепель была убита в июне, убийцу не нашли.

— Я была на ее юбилее, сорок лет, полно гостей, и Русечка, и Тома Сотник, и другие, целую ночь гуляли. И фейерверк был! У них шикарный дом в пригороде. Там везде видеокамеры, все охраняется, сторожа с собаками — и вдруг убийство! Виточку убили и ограбили сейф. Тома пошла ее будить, а она мертвая. В десять утра. Нас всех подозревали. А теперь еще и Тома, и Русечка. Тоже убитые. И я ее нашла! Ужас!

— Кого-то арестовали?

— Никого, — сказал Добродеев.

— Там был Камаль… ой, только это между нами, у них с Виточкой был роман, а потом он ушел к Русечке. Лично я думаю, что Виточка его бросила. Его здорово таскали, потому что он иностранец. Вроде даже задержали, но потом выпустили. И Тома на него запала, говорили, между ними что-то было. И все трое убиты! — потрясенно выпалила девушка.

— А где Камаль сейчас? — спросил Монах.

— Остался в Германии, побоялся приехать… мало ли, вдруг снова арестуют. Я думаю, они с Русечкой разбежались, хотя она не призналась.

— Чем Руслана занималась?

— Она по экзотическим танцам, и в Германии классно устроилась. Я думала, она насовсем, а она сказала, на несколько дней, дело у нее. А может, и насовсем.

— Какое дело?

— Я спрашивала, она не сказала. Может, хотела сдать квартиру, все равно никто там не живет. Понимаете, это как-то странно: сначала Вита Шепель, потом Тома Сотник, а теперь Русечка! Все убиты! — Она переводила взгляд с одного на другого, чувствуя себя звездой шоу и слегка кокетничая испугом.

— А кто еще там был? Я имею в виду юбилей Виктории Шепель?

— Ну, кто… Мой парень был, но мы уже расстались. — Светлана порозовела и метнула на Монаха кокетливый взгляд. — Еще Крамеры… — Она запнулась. — Только это конкретно между нами! Толя Крамер и Виточка были любовниками. Они даже при гостях ушли и долго не выходили. И это при живой жене. Бедная Идочка, у нее рак. Жена больна, а у мужа любовница. Вита прекрасно знала, что Ида больна. И Тома знала. Ой, да все знали! Она два года нигде не появлялась, а тут вдруг заявилась в гости к сопернице. Тома клялась, что Толик приедет один. То есть Анатолий Крамер. Представляю себе лицо Витки! Ой! — Она зажала рот ладошкой. — Вы меня не слушайте, я иногда как ляпну… сама не рада. Витка, в общем, была неплохая баба, с понтами, правда. Говорят, когда-то была хорошей пианисткой… — Она вздохнула и покачала головой.

— А муж знал, что у жены любовник? — спросил Монах.

— Андрей Шепель? — Светлана задумалась. — Понятия не имею. Андрей нормальный мужчина, умный, успешный. Они плохо жили. Тома говорила, они перестали интересовать друг дружку, и детей не было. Может, и знал. Они все равно бы развелись, он даже на юбилее не был.

— А где же он был?

— Ну… я точно не знаю, — Светка пожала плечами. — Он примчался из Зареченска, ему из полиции позвонили. Нас всех допросили, но не отпускали, а тут он примчался. Влетает, смотрит на нас, ничего не понимает. В гостинице был с местной девицей, повезло, можно сказать, алиби налицо. А с другой стороны, у жены юбилей, а он подобрал какую-то деваху… Только это между нами, ладно? Мне он нравится, а Витка, если честно, была стервой, господи, прости!

— То есть Андрея Шепеля не было дома, когда произошло убийство?

— Не было. Только гости были. Восемь человек, кажется. — Она наморщила лоб, подсчитывая. — Ну да, восемь. Вита Шепель, Тома Сотник, Крамеры — Идочка и Толик, Русечка с Камалем и мы с Кирюшей. Еще были две домработницы, но они ушли пораньше.

— Как, по-вашему, жена любовника Виты… Ида Крамер, вы сказали? Она знала о романе мужа?

— Ида? — Светлана пожала плечами. — Понятия не имею. Я думаю, ей тогда было не до этого. Мы с ней встречались недавно, пили кофе, ей уже получше. Она славная — спокойная, приятная, настоящая леди. И одета шикарно, но без выпендрежа. Не то что Вита. Они с Томой над ней смеялись, за ее спиной, представляете? Я лично видела. Я говорю, Идочка, тебе бы, моя девочка, макияжик поярче и волосики чуть-чуть подсветлить в платину, приходи ко мне, займемся. Думаю, она ничего не знала, узнала прямо там… я думаю. Сейчас, конечно, знает! И следователь докопался. Стыд какой! Это все Вита! Толик возился с Идочкой как с ребенком, по всяким медицинским знаменитостям, на консультации, переживал за жену, а Вита его зацапала. Мужчины знаете какие, куда поманили, туда и пошел. Ой, ну я не про всех, конечно, Толик очень мягкий, а потом, я думаю, он просто устал. Идочка больная уже два года, вот он и… Одним словом, вы меня понимаете! — Светка слегка смутилась и замолчала.

— А ваш молодой человек… — спросил Монах. — Кирюша, вы сказали? С ним все в порядке?

— С Кирюшей? — Светка пренебрежительно махнула рукой. — А что ему сделается! Вообще-то мы разбежались. Он придурок, извините за выражение. А гонору, гонору! Пальцы веером, дружбаны на самом верху, все схвачено, все чики-пуки в шоколаде. А сам попался на перепродаже копеечной краденой тачки. Ну, не придурок, скажете? Стыдно сказать кому… козел!

— Отбывает? — спросил Монах.

— Ага, залетел на два года. Не везет мне с мужиками! Его, кстати, тоже тягали будь здоров, у него старая судимость, следак думал, это он Виту… и сейф обчистил. Я уже думала, все, кирдык, прикроют. Нет, выпустили, так этот придурок сразу же попался на краденой тачке! Хотя, с другой стороны, сейф обчистить он запросто, но убийство — нет! Не тянет.

— Света, вы не знаете, с кем дружила ваша подруга?

— Русечка? Ой, да у нее полно мужиков знакомых. Она же красотка, а фигура… зашибись! Они же с ума все сходили, лезли на подиум, пускали слюни. А потом поджидали на выходе. Только Русечка ни-ни, она замуж хотела.

— А подруги у нее были?

— Подруги? — Светка задумалась. — Ну, были, наверное. Тома Сотник, Вита Шепель, я… — Она вдруг ахнула и вытаращила глаза. — А если и меня тоже?! Мы с Русечкой дружили! А Тома ревновала Камаля, у них что-то было, и она умерла. Ее убили, да? — спросила она шепотом, переводя возбужденный взгляд с Монаха на Добродеева.

— Трудно сказать, следствие считает, это был сердечный приступ, — сказал Монах после паузы, обменявшись взглядом с Добродеевым.

— Ага, так они и скажут! Томка была здоровая тетка, какой приступ! И вообще, непонятно, она же ясновидящая! Могла предвидеть. Хотя Русечка ей не верила, говорила, лабуда, ничего не сбылось. А она ей нагадала проблемы, еще летом. Выходит, сбылось?

— А вам что она нагадала? — спросил Добродеев.

— Мне? Ничего! Мне эти дела пополам, боюсь даже лезть туда. От судьбы все равно не отобьешься. Нагадала, конечно, раз или два, ну, там, новое знакомство, черного принца… Я как услышала про черного принца, думаю, все, хорош, еще приснится! И вообще, это дело такое… спасешься от кирпича, попадешь под тачку. Лучше не знать. Томка вообще злая была, хотя все время лебезила и улыбалась. И Вита тоже. Мы, конечно, все дружили, но Томка уж очень прогибалась… прямо шестерка. Конечно, Вита богатая, денег немерено, а Томка гадалка, статус так себе. Если честно, — Светка понизила голос до шепота, — эта магия до добра не доводит! Может, Томка зацепила какую-нибудь нечистую силу, вот и доигралась. Темное это дело…

Глава 23. Ида Крамер. Безнадега. Надежда

Ида не мигая смотрела на голубоватый потолок больничной палаты. Она почувствовала холодные дорожки на висках и поняла, что плачет. Снова больница… и неизвестно, что завтра. Капельница, игла, воткнутая в вену, марлевая наклейка… Тоска, безнадежность и страх. Она вспоминала, как шла по солнечной улице, как купила гиацинт, как развернула его дома и поставила на журнальный столик. Смотрела и не могла насмотреться на фарфоровые бледно-розовые лепестки, вдыхала нежный пряный запах и думала, что она жива, что скоро весна, что она уедет в Лимассол… Видение песчаного пляжика и голубого моря вызывало такую радость! А потом пришел Толя и сказал, что у них долги и дом придется продать. Она вспоминала, как закричала: «Не смей, я не хочу, не имеешь права!» А он оторвал от себя ее руки и сказал, что выхода нет. С такой злобой сказал… и еще сказал про стоимость ее лечения. Как будто это ее вина… а сам пожадничал, не уплатил страховку. И не будет теперь ни песчаного пляжика, ни морского бриза, ни ласкового моря. Ничего. Ни-че-го. И неизвестно еще, выйдет ли она из больницы… Она попыталась вспомнить, что с ней случилось, но в голове была пустота. Она помнила, как кричала на Толю, как он кричал в ответ, в голосе его были раздражение и злоба, и это было последнее, что она помнила. Его перекошенное от ненависти лицо, пятна на скулах… как всегда, когда он волнуется. Невнятные слова, заикается, злится. Он сжал ей пальцы, и она закричала от боли… И что теперь? Сколько она уже здесь? Надолго ли?

Дверь распахнулась, и в палату влетел Максим Максимович, Мэд Мэкс, известный в городе онколог, тощий и длинный человек в белом беретике и громадных мотоциклетных очках с голубыми стеклами. Был он энергичен, криклив и радостен как всегда. Его сопровождала толстая и неторопливая старшая сестра.

— Как тут моя красавица? — закричал Мэд Мэкс с порога. — Как моя любимая женщина? Выглядим хорошо, сестричка говорит, спала как младенец, назначения выполняются. Ну-с, как мы? Анатолий Васильевич, бедняжка, так испугался, что мы его хотели тут рядышком под капельницу! На нем лица не было!

Крича по своему обыкновению, он деловито щупал ее пульс, попросил высунуть «язычок», кивнул медсестре, и та ткнула Иде под мышку градусник.

— Ну-с, какие жалобы?

— Никаких, — сказала Ида. — Доктор, что со мной?

— Ничего, моя дорогая. Вы переутомились, и вот результат. Отдыхать, отдыхать и еще раз отдыхать!

— Я ничего не помню, — прошептала Ида. — Что случилось?

— Вы потеряли сознание, перепуганный Анатолий Васильевич позвонил мне, и я приказал: а давайте ее сюда, такую-сякую! Мы ее быстренько приведем в чувство. Ничего страшного, дорогая, полежите у нас пару деньков, мы вас поставим на ноги. И палата ваша как раз освободилась, повезло. Вы тут у себя дома, моя девочка. И вообще, должен вам заметить…

— Я хочу домой! — перебила его Ида. — Мне уже хорошо… пожалуйста, доктор! Я буду лежать дома, честное слово! Пожалуйста!

— Дома! Знаю я ваше «дома»! А шопинг, а подружки, а звонки! Нет уж, покой так покой. Успеется домой. А мы вас тем временем понаблюдаем, сделаем анализы, уж не лишайте нас своего общества, дорогая. Правда, Дарья Владимировна?

Медсестра кивнула и улыбнулась. Улыбка ее показалась Иде отвратительной. Толстая, большая, здоровая, она составляла пугающий контраст с бледной и бестелесной Идой.

— Доктор, я умираю? — Ида сосредоточенно смотрела ему в лицо.

— Откуда подобные пораженческие мысли! — в ужасе вскричал Мэд Мэкс, взмахивая руками. — Вы меня пугаете, моя девочка! Кто тут говорит о смерти? У нас вся жизнь впереди и еще много-много интересного. Вы мне верите?

— Верю, — прошептала Ида.

— Ну, вот и умница! У вас все прекрасно! А теперь отдыхайте. Закройте глазки и постарайтесь уснуть. Анатолий Васильевич сказал, приедет попозже. Он мне все телефоны оборвал, беспокоится, как там Идочка, да что с ней. Так что не имеете права киснуть, никаких мерихлюндий, ну-ка, носик кверху! Обещаете?

— Обещаю.

— То-то! А я буду забегать поболтать, лады? Отдыхайте, дружочек!

Он улетел, потрепав ее по руке, громыхая жестким халатом. Толстуха-сестра выплыла следом. Ида осталась наедине со своим настроением и своими мыслями. Доктор сказал, что она будет жить. Он это всем говорит. Не мог же он сказать… Неправда, подумала она. Я буду жить! Я просто немного устала, но мне уже лучше. Мне уже лучше. Мне уже лучше. Она повторяли эти три слова как мантру, как молитву. Не то чтобы верила, но надеялась. Говорят, надежда несгибаема и держится до конца. Стержень.

Она попыталась встать. Закрыла глаза, пережидая головокружение. Спустила ноги, нащупала тапочки. Ее домашние, розовые, расшитые снежинками. Посидела немного, поднялась, схватившись за спинку стула, и, осторожно ступая, пошла к окну. Перевела дух, оперлась ладонями на подоконник. Неяркий день перевалил за свою половину, и небо напоминало многослойный агат. Слой темно-серый, как дым, сменяла голубая промоина; слой светло-серый переходил в ослепительной чистоты голубую полосу; невнятно и размыто сияло свинцовое пятно — след запрятанного где-то в глубинах солнца, и на востоке наливался густотой розовый нежный шлейф недалекого уже заката. Ида жадно рассматривала пестрое небо, такое… такое полное жизни, красок и обещания вечности, и думала, что жизнь подарок, выигрыш в лотерею, случайность, а не награда за заслуги. Жизнь — это шанс, и нельзя… нельзя… Она все не могла додумать что-то важное, смутно чувствуя, что должна что-то понять, с чем-то определиться и принять некое решение. Решение жить. Собрать силы в кулак, сказать себе: ты можешь, приказать: встала и пошла! Сцепи зубы и иди! И повторяй свою мантру-молитву: все будет хорошо!

Ее палата на шестом этаже. Внизу суетятся люди, видна парковка, полная автомобилей. Несколько белых машин «Скорой помощи». Все движется, приезжает, уезжает, броуновское движение жизни. Всюду жизнь. На подоконник села верткая синица, посмотрела на Иду, постучала клювом в подоконник. Ида приложила ладонь к стеклу. Синица тюкнула по стеклу — клюнула ее в ладонь. Ида рассмеялась. Желание жить захлестнуло ее с такой силой, что перехватило дыхание. Она согнулась, глубоко вдыхая и выдыхая больничный воздух, пропитанный запахом болезни, лекарств и страданий. Недолго думая, дернула за ручку и распахнула окно. Холодный, сладкий, пахнущий крахмальными простынями воздух ворвался в палату. А с ним шум улицы. Шум жизни.

Синица улетела. Ида, чувствуя, что продрогла, закрыла окно. Вернулась в кровать; ей хотелось спать. Перед глазами стояли картинки живой улицы, человеческого муравейника. Она представила, как вливается в этот муравейник, подчиняется его ритму, становится его частью. Покупает цветы в цветочной лавке, хлеб в киоске, сидит на лавочке в парке. Смотрит на лиловые крокусы. Бледные, с желтой… золотой сердцевинкой. Голуби выпрашивают еду, она крошит им хлеб. Прилетает здоровенный черный ворон, расталкивает крыльями голубей, некоторым дает пинка здоровенной корявой ногой, важно тюкает горбатым каменным клювом в корочку хлеба. Ида улыбается. Еще пару дней, сказал Мэд Мэкс. Всего-навсего пару дней, и воля! А может, завтра. Он сказал, посмотрим.

Она вспоминает, как шарила в письменном столе Толи, как тыкала в кнопки его мобильника… десятки имен, картинки… какие-то картинки, корпоративы, улица, его офис…

Она задремала…

Из сна ее вырывают звуки «Голубого Дуная», парам-парам-парам там-там! Она шарит рукой под подушкой, нащупывает плоскую пластинку мобильного телефона. В ухо врывается возбужденный женский вопль: «Идочка! Это ты?»

— Кто это? — спрашивает Ида, испытав мгновенный укол страха.

— Это Света! Идочка, тут такое творится! Ты не поверишь!

— Что случилось? — шепчет мгновенно пересохшими губами Ида. Сердце колотится в горле, и она с силой сглатывает, чтобы протолкнуть его на место.

— Русечку убили!

— Какую… Что значит убили? — Ида отказывается понимать. — Что значит…

— Нашу Русечку убили! Я ее нашла, представляешь? И вызвала ментов. Господи, страху натерпелась, не передать! Лежит на полу, в красном платье, волосы в разные стороны, вокруг разбитые вазоны, земля, листья… все перевернуто вверх дном! И знак! Знак, представляешь? Оказывается, знак земли, Квен называется. Я говорю ихнему главному… майор Мельник, ну и волчара, один взгляд чего стоит, говорю, смотрите, знак! А он мне: тату! Около большого пальца на левой руке. Такой маленький треугольничек. А я ему: знак! Какое, к черту, тату! А он ничего еще не знает, представляешь?

— Чего не знает… — бормочет обалдевшая от напора приятельницы Ида, цепляясь за последние слова.

— Да про знаки! Весь город просто жужжит, а он ни сном, ни духом! Тоже мне, спецы!

— Знаки? Какие знаки?

— Ты не в курсе про знаки? — Светка потрясена. — Ну, ты, мать, даешь! Я прямо сейчас со встречи с Лео Глюком и его другом, экстрасенсом Олегом Монаховым, представляешь? Лео Глюк еще неделю назад написал про знаки, неужели не читала? В «Лошади». А экстрасенс прямо наизнанку тебя выворачивает, ну я все им и выложила, представляешь? Это он сказал, что знак называется Квен. Ну, знаешь, как бы четыре стихии: земля, вода, воздух и еще… огонь! Я как увидела знак, так прямо в глазах потемнело, а этот майор заладил: тату и тату! Помнишь, артист Молодежного сгорел? Прямо на сцене? Вот тебе и огонь, Игни! А Томка Сотник? Наша ясновидящая? Я рассказывала, помнишь? А теперь и Русечка! А летом Вита Шепель! Видишь?

— И что это все значит? — спрашивает вконец обалдевшая Ида.

— Господи, да откуда же я знаю! Может, сбежимся? У меня как раз «окно». Ты где?

— Я в больнице… — говорит Ида.

— В больнице? — Светка осекается и замолкает на миг. Потом выпаливает: — Лечу! В какой больнице? Что привезти?

…Она прилетела через час, румяная с мороза, возбужденная, нагруженная сумками, закричала с порога:

— Идочка, привет! Ну и холодрыга! Вчера вроде весна, а сегодня опять зима. А ты чего вдруг?

— У меня капельница, я еще лечусь. — Иде не хотелось рассказывать об обмороке. — Все нормально. Садись!

— А то я испугалась! Думаю, что случилось, мы же виделись недавно. — Она пристроила сумки на тумбочку, опустилась на табурет. — Ты не сказала, что принести, я взяла сок и апельсины. Выглядишь ничего, бледненькая только, и подкормить тебя не помешает. Я тут принесла мешок косметики, знакомая возит из Европы. Сейчас отберем тебе для поднятия духа. Могу провести сеанс прямо тут.

— Ты сказала про Руслану… Какой ужас!

— Не то слово! Я пришла к ней и увидела… лежит на полу в красном платье, а вокруг цветы и земля рассыпанная. И знак Квен! Везде эти знаки! Сначала Вита Шепель, потом Тома Сотник, теперь Руслана… лучше бы она не приезжала из Германии. И еще артист Молодежного сгорел… Но, Идочка, тебе вредно волноваться!

— Подожди, Света! Везде знаки? Откуда ты знаешь?

— Догадалась! Знаки четырех стихий. Квен я лично видела. Подумай сама, трое из нашей компании! А кто остался? Ты да я, поняла?

— Света, о чем ты говоришь! — воскликнула Ида. — Виту Шепель ограбили, Тома Сотник умерла от сердечного приступа, ты сама говорила, да и я читала, а Руслана… сама знаешь, какие у нее были знакомства. Я не верю! Мы тут ни при чем!

— Не знаю, Идочка, может, и так, — сбавила тон Светка. — Давай не будем о грустном. Косметику будешь смотреть?

— Буду.

— А здесь у тебя миленько, одна, душ, туалет, все есть, — говорила Светка, доставая из сумки нарядные коробочки. — Дорого, наверное? Я лежала три года назад в третьей городской, аппендицит, в общей палате, шесть баб, представляешь? Правда, весело было, треп, сплетни, хи-хи-ха-ха. До сих пор перезваниваемся, сбегаемся на дни рождения. Может, тебе журналы принести?

— Не нужно, меня, наверное, завтра уже выпишут… — сказала Ида, сдерживая слезы, чувствуя, как подкатывает тоска смертная…

* * *

…Человек осторожно повернул ключ и замер, прислушиваясь; переступил порог и бесшумно прикрыл за собой дверь. Где-то в глубине квартиры работал телевизор. Человек пошел на звук. Крамер дремал в ванне, на экране бесчинствовали бандюки — шел «криминальный» фильм. На полу рядом стояла бутылка коньяка и бокал. Человек постоял несколько секунд на пороге, оценивая обстановку, потом вдруг резко шагнул вперед…

Глава 24. Версии… как же без версий!

— Знойная женщина — мечта поэта, как сказал один литературный герой, — заметил Добродеев после ухода Светки. — Похоже, наш Игни снова засветился. Он же Чернокнижник.

— Похоже, Леша. Что тебе известно об убийстве Виктории Шепель?

— Не больше, чем этой славной девушке. Даже меньше, я там не был. Никто не был арестован, следствие зависло. Ты думаешь, есть какая-то связь?

— Не знаю, Леша. — Монах поскреб в затылке. — Давай порассуждаем. Дано: собралась компания из восьми человек на день рождения к женщине по имени Виктория Шепель. Все близкие друзья, некоторые слишком близкие. А именно: старый любовник виновницы торжества… как его? Египетский бизнесмен?

— Камаль.

— Камаль с подругой, стриптизершей Русланой. И новый — Анатолий Крамер с супругой. Почти семейный круг. Кстати, мужа Виктории Шепель там не было. Кроме того, присутствовали наша новая знакомая Светлана с приятелем Кирюшей Сутковым, который подсел на два года, потому что придурок. И последняя участница юбилейного спектакля ясновидящая Анастасия, в миру Тамара-Тамила Сотник. Прекрасный праздник с фейерверком. Из восьми троих уже нет в живых, причем погибли они насильственной смертью. Виктория Шепель, ясновидящая и стриптизерша. В двух случаях на местах убийств обнаружены ведьмовские знаки. Остальные пока живы. Египетский бизнесмен Камаль сбежал в Германию, Кирюша Сутков подсел; живы-здоровы супруги Крамер; Анатолий был любовником Виктории Шепель, а у его жены Иды был рак, но сейчас все хорошо, ее вылечили. Наша новая знакомая Светлана также в добром здравии. Равно как и отсутствовавший супруг юбилярши Андрей Шепель. Такой раскладец. Что не пляшет, Леша? Навскидку!

— Если ты имеешь в виду, что жертвы Игни Виктория Шепель и ее гости, причем только женщины, то каким боком тут Петя Звягильский? Он не вписывается, так как его там не было и он мужчина.

— Хорошо, Леша. Насчет женщин и мужчин… не знаю, не вижу закономерности. Пока неясно. А ясно следующее: три убийства — актера, ясновидящей и стриптизерши — связывают знаки. Имеют место две нестыковки. Первая: мы не знаем, был ли знак на месте убийства Виктории Шепель. И вторая: актер Молодежного сюда никак не вписывается, ты прав. То ли действительно нестыковки, то ли недостаток информации.

— Недостаток информации? В каком смысле?

— Возможно, Звягильский был приглашен на юбилей, но почему-то не прибыл. Возможно, в доме Виктории Шепель был оставлен знак, но на него не обратили внимания. Надо бы посмотреть фотографии с места убийства. Сможешь?

— Ее ограбили, — напомнил Добродеев.

— Может, ясновидящую тоже ограбили, и стриптизершу. Кто поручится, что убийца ничего у них не взял?

— То есть ты связываешь все четыре убийства?

— В качестве версии, Леша. Начинать-то с чего-то нужно.

— С чего?

— Нужно подумать. Во-первых, мне интересно, почему Андрея Шепеля не было на юбилее супруги. Во-вторых, мне интересно, знала ли Ида Крамер, что ее муж и Виктория Шепель любовники. Египтянин Камаль, кстати, тоже был ее любовником, а Руслана ревновала.

— Ты думаешь, Викторию могла убить женщина? Ида или Руслана?

— Могла. Но ясновидящую Руслана убить не могла, так как ее в момент убийства здесь не было. Да и актера не могла, по той же причине. Ида же… вряд ли, ей было не до сведения счетов с любовницей мужа. Значит, нам нужно искать кого-то, кто знал всех жертв, кто в центре паутины и к кому тянутся ниточки. Надо подумать. Что за человек Андрей Шепель?

— Предприниматель, торгует бытовой техникой, владелец сети магазинов «Сатурн», по-моему, еще занимается строительством. Виктория была светской львицей. Его я видел всего несколько раз, а она мелькала постоянно, на выставках, на премьерах. Шепель — неприятный тип, с репутацией живодера, кличка Кинг-Конг.

— Кинг-Конг? Что ж, это яркая характеристика. Что такое Анатолий Крамер?

— Этого не знаю. Ты думаешь, кто-то из них причастен?

— Не знаю, я пытаюсь связать их. Нам нужна экзотика, Леша. Первая жертва — сгоревший актер в проклятой пьесе, затем ясновидящая, теперь стриптизерша. Светская львица — под вопросом. Я пытаюсь определить, насколько экзотичны остальные участники и стоит ли им опасаться за свою жизнь. Короче, каков критерий отбора жертв.

— Если подходить с этой стороны, то, безусловно, в безопасности Ида Крамер — ее убивать незачем, это было бы просто бесчеловечно.

— Интересный аргумент, Леша, спорный, я бы сказал, но я тебя понял. Фотки из спальни Виктории Шепель достанешь?

— Попробую. Знаешь, Христофорыч, у меня мелькнула мысль, что все гости Виктории Шепель и она сама в чем-то замешаны…

— И следовательно, обречены. Игни, он же Чернокнижник, всех приговорил и рано или поздно приведет приговор в исполнение. В чем замешаны, Леша?

— Не знаю. Помнишь пьесу Пристли «Визит инспектора»?

— Это там, где респектабельное семейство приложило руку к смерти молодой женщины?

— Она покончила самоубийством. Все члены благородного семейства подтолкнули ее к смерти жестокостью, подлостью, равнодушием, они неподсудны, но тем не менее виновны. А что, если здесь похожая история?

Монах задумался. Пропустил через кулак бороду и сказал:

— А что… вполне. Сколько гуляет неподсудных, на которых клейма негде ставить. Но… — Он снова задумался. — Но уж очень разношерстная компания, случайная, в известной степени, не вижу точек соприкосновения и общей жертвы. Можешь представить себе жертву, которую обидели Виктория Шепель и все ее гости? Домработница? Жертва ДТП, а в машине сидели Виктория Шепель и ее приятельницы? Я, скорее, готов поверить, что у присутствующих были причины от души приложить друг дружку, но пока не вижу общей жертвы. Но это не значит, Леша, что твоя версия не заслуживает внимания. Все может быть. — Он покивал задумчиво и спросил: — Значит, сатанистов мы больше не рассматриваем в качестве убийц? Или ведьм? Знаки тут каким боком?

Добродеев не успел ответить, так как обозначился неприятным скрежетом его мобильник.

— Да, привет, Коляныч! И тебе. Что? Что?! Когда? Кто слил?

Еще с минуту он слушал молча, потом сказал:

— Спасибо, буду должен. Бывай.

Он положил телефон на стол, выразительно взглянул на Монаха.

— Новое убийство?

— Сегодня утром арестован руководитель клуба «Руна», Никита Гурский. Я тебе о нем рассказывал. У них нашли инструкции по жертвоприношениям, всякие признательные документы об убийствах, тексты клятв и магии, рисунки…

— Инструкции по жертвоприношениям? Интересно! А кто звонил? Твой графоман?

— Звонил Коля Немченко, мой коллега, тоже журналист. У нас с ним договор о сотрудничестве. Насчет инструкций подробностей пока нет.

— Что представляет собой Никита Гурский? Тянет на роль Чернокнижника?

— Да ничего он собой не представляет и ни на что не тянет! Сорокалетний инфантил, бывший учитель географии, живет в мире фэнтези, носит черное, весь в серебряных цепях и серьгах. Помнишь Эрика, который тебя вырубил?[4]Этот в том же духе.

— Эрик не убийца, Леша.

— Никита тоже безобидный. Ничего не понимаю, Христофорыч. Такие зверские убийства — и Никита… черт его знает! В прошлом году я брал у него интервью, у него в голове страшная каша из вещих волков, старцев, колец и Гарри Поттера. Он живет в этом мире, понимаешь? Ему там комфортно, а в реальном мире ему плохо. Он вообще малый со странностями, над ним смеялись и ученики, и коллеги, потому он и школу бросил.

— Чем он зарабатывает на жизнь?

— Занимается аэрографией, рисует всякие картинки и продает на базаре. Еще раскрашивает автомобили и сочиняет картинки на футболки. Видел раскрашенные машины? Тигры, драконы, волки… никогда не понимал! Живет в собственном доме с бабкой, в основном на ее пенсию. Подобрал кружок таких же «фантастов», собираются, играют, общаются. Зла в нем я не почувствовал. Неадекватность, неприспособленность, инфантилизм, но не зло. Таких спокон веков называли блаженными.

— Не факт, что он убийца. Но с другой стороны, никогда не знаешь, что такой блаженный выкинет. Тем более всякая закрытая группа постоянно развивается, придумывает новые ритуалы, легенды, символы, то есть чем дальше, тем интереснее, и никогда не знаешь, до чего дело дойдет. Помнишь, мы обсуждали возможный ритуал посвящения в члены некой секты, для чего необходимо жертвоприношение, то ли виртуальное, то ли реальное. Тем более, ты говоришь, нашли какие-то материалы.

— Помню, но это… как-то слишком сложно и кровожадно для них.

— Возможно, твой Никита безобиден, но кто-то из членов клуба не так уж безобиден, нахватался плодотворных идей и стал действовать. А кроме того, убийство для них не преступление, а ритуал. Они живут в своем мире, как автор манускрипта Войнича, и видят все по-другому. Сколько их?

— Человек тридцать, я думаю.

— Если тридцать, то тайну сохранить трудно, были бы слухи. Клуб публичный, не тайный, трудно представить себе, что они настолько потеряли связь с реальностью, что стали убивать и оставлять на месте убийства фирменные знаки. Классический неуловимый убийца действует в одиночку, а здесь какой-то клуб самоубийц получается. Разве что есть тайный актив из двух-трех участников. Один сочиняет, другой или другие приводят в исполнение. Нетрудно просчитать шаги обычного человека, а тут тридцать людей необычных. Я надеюсь на Пояркова. А кроме того…

— Ты думаешь, это не конец?

— Не знаю, Леша. Честное слово, не знаю. Мне нужны фотки из спальни Виктории Шепель. Хотелось бы также посмотреть на остальных участников юбилея. И еще, пожалуй, нужен адрес Никиты Гурского, интересно было бы взглянуть на логово лидера «Руны». И еще крутится у меня некая мыслишка… — Монах снова почесал в затылке; смотрел на Добродеева прищурившись, словно решая или прикидывая нечто. — Если повезет, мы обнаружим новые кусочки пазла, Леша. И тогда, возможно, масса достигнет критической отметки и бомба рванет. В смысле, проявится картинка.

Глава 25. Удар

Ида проснулась от громких голосов в коридоре, звука шагов, жужжания пылесоса. Больничное утро. Серые сумерки за окном. Еще один день вычеркнут из жизни. Теперь только дождаться доктора Мэкса и попытаться отпроситься домой.

Надеждам Иды не суждено было сбыться. Мэд Мэкс, по своему обыкновению, подпрыгивая, балагуря и распространяя вокруг себя запах дорогого лосьона, заявил, что еще денечек. Один малюсенький денечек и малюсенькая капельничка утром… и вечером повторить. А вот послезавтра — домой. И носик кверху! А то глазки печальные, и синячки, плохо спала? Нужно было попросить у дежурной сестрички таблеточку.

— Все будет хорошо! Обещаю! — с этими словами Мэд Мэкс захлопал крыльями и улетел.

Ида включила телевизор и тут же выключила. Неинтересно. Свернулась калачиком, закрыла глаза. Сунула руку под подушку, вытащила мобильный телефон и задумалась. Потом пощелкала кнопками. Толя не ответил. Он молчит со вчерашнего вечера. Не хочет с ней разговаривать. Это конец…

Она положила трубку рядом с собой и слушала длинные сигналы. Телефон вдруг замолчал, словно захлебнулся. Толя снова не ответил. Ида набрала заместителя мужа Игоря. Тот откликнулся сразу. Где Толя, он не знал, но предположил, что за городом, на складах. Там бетонные стены и плохая связь. Обещал разыскать и доложить, что звонила супруга. Спросил, как дела. Ида хотела расспросить о невыплаченном кредите, но постеснялась — Игорь подумает, что она проверяет Толю.

Светка откликнулась сразу, словно ожидала звонка.

— Ну что, домой? Собираешься?

— Нет. — Голос Иды дрогнул. — Доктор сказал, может, завтра.

— Ну и ладушки, — поспешила Светка. — Подумаешь, завтра! Ночь переспать — и дома. Отдыхай, набирайся сил, все равно погода дерьмо, ветрище сбивает с ног, и крупа в морду. Я забегу после обеда, не скучай. Что захватить? Хочешь мороженого?

— Светочка, не надо мороженого, я боюсь заболеть. Принеси мне ночную рубашку и халат. Я думала, меня выпустят вчера, не попросила Толю, а со вчерашнего вечера не могу его найти.

— Не вопрос! А ключ?

— Ключ возьмешь у соседей из пятнадцатой. Я им позвоню. Соседку зовут Регина Антоновна. Зайдешь в спальню, в верхнем ящике комода найдешь ночнушку, розовую в синий цветочек, а халат в ванной за дверью. Пакет найдешь в кухне за холодильником.

Ида укрылась до подбородка одеялом и закрыла глаза. Снежная крупа била в окно, и неприятный царапающий звук резонировал в ушах. Она накрылась с головой — звук стал глуше, но не исчез.

Она не заметила, как уснула. И приснился ей домик в цветущих азалиях, песчаный пляжик и белый пароход на синих волнах. Он качался как игрушечная лошадка, взлетал и падал: вверх-вниз, вверх-вниз…

…Светка позвонила в пятнадцатую квартиру, приятно улыбнулась в глазок. Дверь распахнулась, и перед ней предстал амбал под два метра ростом с большой бритой наголо головой, голый до пояса, босой, в тренировочных штанах. Он был похож на джинна из лампы, только чалмы не хватало. Уставился вопросительно.

— Здрасьте! Мне Регину Антоновну, — сказала Светка, рассматривая амбала.

— Мама, к тебе! — рявкнул амбал, в свою очередь, рассматривая Светку.

На зов прибежала маленькая женщина в черном шелковом кимоно и закричала:

— Вы от Идочки? Она звонила. Сейчас! Гарик, дай ключи! В тумбочке!

Гарик рванул на себя ящик тумбочки и вырвал его из гнезда. На пол посыпалось всякое барахло.

— Гарик, какой ты неосторожный! — закричала Регина Антоновна. — Теперь сам ищи ключи! — Она ткнула пальцем в кучу барахла.

Гарик присел на корточки и стал ковыряться в рассыпанных вещах.

— Хотите кофе или чаю? — спросила Регина Антоновна. — Пока Гарик ищет.

Из глубин квартиры меж тем стал расползаться запах пригоревшей еды.

— По-моему, что-то горит, — сказала Светка, потянув носом.

— Ой! — Регина Антоновна метнулась из прихожей.

— Вот! — Гарик поднялся и теперь нависал мощным торсом над Светкой, протягивая ключ на колечке. — Опять картошка сгорела. Откроете сами? Там легко.

Действительно, легко. Светка вошла в полутемную прихожую, захлопала ладонью по стене в поисках выключателя. Нашла, щелкнула. Бра, неясно угадывающиеся по обеим сторонам прихожей, не загорелись. Черт, пробормотала Светка и осторожно двинулась по коридору. Ида сказала, что спальня слева. Вроде здесь. Она толкнула высокую стеклянную дверь в частых переплетах рамы и с облегчением поняла, что попала по назначению — это была спальня. С любопытством огляделась. Желто-зеленые тяжелые шторы были раздернуты, и в спальне было светло. Массивные стенные шкафы, комод, кровать, тумбочки — все приятного глазу рыжего дерева. На полу несколько небольших пестрых ковриков, необычных, нездешних, явно ручной работы. Шикарно! Просто шикарно. Из такой спальни не хочется выходить. Светка представила, как просыпается утром, а вокруг золотистый полумрак… Конечно, деньги есть, можно себе позволить. Громадная супружеская кровать с резным изголовьем была разобрана наполовину — Толя просто отбросил покрывало со своей стороны, не хотел заморачиваться. Атласное оливковое в розовых цветах покрывало торчало мятой грудой. Ну, мужики, подумала Светка, откуда только руки растут.

Она пошарила в верхнем ящике комода, нашла ночную сорочку, розовую с синим — похоже, та, о которой просила Ида. Теперь халат из ванной. Она оглянулась с порога на разобранную постель, прикидывая, не застелить ли, но махнула рукой — не ее дело! Вернется Ида, вправит супружнику мозги.

Открыв наугад несколько дверей, она нашла наконец ванную комнату. Там было темно. Она распахнула дверь пошире, чтобы впустить свет из коридора, вошла, поскользнулась, вскрикнув и взмахнув руками. Ну что за… Вода! Она нагнулась, рассматривая мокрый пол, пытаясь понять, откуда течет. Взгляд ее уперся в большую черную ванну, глаза полезли на лоб — она увидела руку со скрюченными пальцами, касающуюся пола, потом запрокинутую голову… Человек в ванне был неподвижен. В следующий миг Светка, оглушительно вопя, рванула из ванной, пробежала по коридору, выскочила на лестничную площадку и замолотила кулаками в соседскую дверь. О дверном звонке она даже не вспомнила.

Дверь распахнулась, Светка с криком бросилась внутрь и наткнулась на железный торс Гарика — он был уже в рубашке.

— Там! А-а-а! Там! Толя! В ванной! Лежит! — Светка захлебывалась рыданиями.

В прихожую выскочила Регина Антоновна, тоже закричала:

— Что случилось? Гарик!

— Сейчас! — Гарик отодвинул Светку и выскочил из квартиры. Регина Антоновна побежала следом. За ними, недолго думая, побежала подвывающая Светка. Они протопали по коридору, ворвались в ванную. Гарик повернулся к Светке: — Вы пытались включить свет?

— Пыталась, но он не включился!

Гарик на всякий случай пощелкал выключателем и чертыхнулся. Пронзительно вскрикнула Регина Антоновна. И с новыми силами завопила Светка.

— Мама, успокойся! — пробасил Гарик. — И вы тоже, барышня, успокойтесь. Отойдите, не заслоняйте свет. — Он деловито пощупал пульс на руке Анатолия Крамера. — Ма, принеси фонарик!

— Что с ним? — спросила Светка. — Он утонул?

— Не похоже, голова над водой. Сейчас разберемся.

Прибежала Регина Антоновна с фонариком, протянула сыну. Луч света выхватил из темноты бледное искаженное судорогой лицо человека. Светка снова вскрикнула и попятилась. Луч уперся в черный страшный ящик телевизора с разбитым экраном, наполовину погруженный в воду.

— Электрический удар! — ахнула Регина Антоновна. — Короткое замыкание. Бедный Толя! Я видела в одном сериале, только там была электробритва.

— Но он же такой маленький! — всхлипнула Светка. — Может, «Скорую»?

— Достаточно полампера, и каюк, — сказал Гарик. — Ма, вызывай полицию! Не повезло Толику.

— Бедная Идочка! — воскликнула Регина Антоновна. — Такое горе! Как же она теперь одна… Нужно позвонить ей и сказать. Может, ее отпустят.

— Страшно даже подумать, — пробормотала Светка. — Она и так слабенькая… а тут такое! Господи, да что же это такое? Ида говорит, со вчерашнего вечера не могла дозвониться…

— А его уже не было!

— Вы, девушка… как вас зовут?

— Светлана.

— Светочка, Гарик отвезет вас на машине в больницу к Идочке, лучше сообщить ей лично. Гарик, отвезешь Светочку в больницу. Может, ее отпустят, нужно поговорить с врачом.

— Я понял, ма. Отвезу. Разберемся с полицией и поедем.

— Может, ты пока починишь свет?

— Нельзя до приезда полиции. Ничего нельзя трогать. Смотришь сериалы?

— Светочка, идемте к нам, я вас напою ромашковым чаем, — сказала Регина Антоновна. — На вас лица нет. Господи, я опомниться не могу! Они так хорошо жили! Когда Идочка заболела, Толя все для нее делал. И делает. А вы его хорошо знали?

— Хорошо, у нас общие друзья. Такая нелепость! Уму непостижимо! — вскрикивала Светка. — Меня до сих пор трясет! Я вхожу в ванную, там темно, и вдруг вижу голову, и рука свисает! Нет, сначала руку! Как будто большая кукла сидит. Ужас! — Светка закрывает лицо руками.

— Ужас! Вот так живет человек, строит планы и вдруг — раз, и нет человека. Вы, Светочка, пейте чай, на вас лица нет, конечно, пережить такое потрясение. Может, бутербродик? — Регина Антоновна принялась взволнованно разливать ромашковый чай в синие тонкого фарфора чашки.

— Спасибо, ничего в горло не полезет. Кроме того, я сегодня голодаю.

— Это просто замечательно! — воскликнула Регина Антоновна. — А вы кто, извините за нескромность?

— Я визажист.

— Ой, как интересно! А Гарик спортивный врач, у нас вся семья медики. Не женат, между прочим. Отличный специалист, это я вам не потому, что он мой сын, честное слово, вам все скажут! Мальчик три года работал в Чехии, и в Англии стажировался. А у вас, Светочка, свой салон?

— Пока нет. У меня часы в «Шоколаднице», и на дом еще приходят, свои, конечно.

— Обязательно запишусь! Давно собираюсь, говорю себе, вот, женю Гарика и займусь собой.

— А почему Гарик не женат?

— Ищет свою судьбу, Светочка. А вы замужем?

— Я была замужем, но сейчас уже нет.

— Трудно найти человека, — вздохнула Регина Антоновна.

Беседу их прервал дверной звонок. Они слышали, как Гарик открыл дверь, услышали мужские голоса…

— Вы? — Майор Мельник оторопело уставился на Светку. — Светлана Михайловна, если не ошибаюсь? И что же на сей раз? Новое убийство?

— Несчастный случай, — вмешался Гарик. — Я сосед жертвы, Гарий Деркач, врач. Эта девушка…

— Светлана! — подсказала Регина Антоновна.

— Она пришла к соседям взять кое-какие вещи и нашла хозяина квартиры Анатолия Крамера мертвым. Смерть наступила в результате электрического разряда, вызванного падением в воду телевизора. То есть предположительно в результате электрического разряда — пока трудно сказать. Я не смог осмотреть тело, так как там нет света из-за короткого замыкания. Я не хотел трогать пробки. Вот фонарик.

— Пройдемте, — сдержанно предложил майор Мельник, не сводя со Светки испытующего взгляда, от которого у нее появилось желание закричать: «Я не виновата! Это не я! Я ничего не знаю!»

Они сгрудились на пороге ванной комнаты. Один из оперативников, покопавшись в щитке, крикнул:

— Готово!

У них над головами вспыхнул голубоватый плетеный шар. Светка вскрикнула. Голова Анатолия Крамера была запрокинута, лицо перекосила мучительная гримаса. Из стены торчала черная лапа кронштейна, из воды углом виднелся страшный обугленный ящик телевизора; рыхлая серая пена покрывала поверхность воды… Картина, открывшаяся их глазам была безнадежной и страшной. На полу у ванны стояла бутылка коньяка и наполовину пустой бокал — как штрих, говорящий о бренности сущего и скоропостижности перехода…

При осмотре оказалось, что телевизор крепился к кронштейну двумя винтами вместо четырех. Гарик рассказал, что он в курсе — винтов изначально было два, некомплект, и Толя спрашивал, нет ли лишних, а потом позвонил в магазин, и они обещали заказать со склада. Видимо, не дождался.

— Я говорил Толе, что надо подождать, что два — мало, опасно, — басил Гарик. — Вот телик и сорвался. Идиотская нелепость!

Майор Мельник посмотрел на Светку и спросил:

— Как вы сюда попали?

— Ида Крамер… жена, — Светка кивнула на мертвого человека в ванне, — моя подруга, она сейчас в больнице, попросила заехать взять ночную рубашку и халат. Я заехала, и вот…

— Ключи были у нас! — вступила Регина Антоновна.

— Ничего необычного не заметили? — спросил майор Мельник, продолжая сверлить Светку пронзительным взглядом.

— Ничего. Было темно… кажется, ничего. — Она обвела взглядом ванную комнату. — Ничего не заметила.

— Вы пытались включить свет?

— Пыталась! Пощелкала, а он не включился. И в прихожей не включился.

— Понятно, — сказал майор Мельник. — Все пока свободны.

— Я могу уйти? — не поверила Светка.

— Можете. Ваши данные у меня есть. В случае чего вызову.

— Ага, спасибо! — выпалила Светка. — Тогда я пошла!

Она выскочила из квартиры.

Регина Антоновна побежала следом.

— Светочка, подождите! Гарик вас отвезет!

— А почему вы спросили меня про свет в ванной? — спросила Светка уже в машине, рассматривая большие руки Гарика, сжимавшие руль. — И майор тоже спросил.

— Это классика. Детективами не увлекаетесь?

— Не очень… как-то. А что?

— Сюжет, где убийца маскировал убийство под самоубийство и, покидая место преступления, машинально гасил свет, на чем и ловился, довольно распространенный.

— Почему? — не поняла Светка.

— Ну, смотрите, Толик принимал ванну, так? При свете, разумеется. Умер оттого, что сорвался телевизор; в результате полетели пробки и свет вырубился. Когда их починили, свет должен был загореться. А вот если бы не загорелся, это значило бы, что убийца, уходя, машинально щелкнул выключателем. Потому майор и спросил, пытались вы или не пытались. Раз пытались, то смазали картину. Понятно? Сюжет достаточно популярный, как я уже сказал.

Говорил он скупо, не торопясь, делая паузы между фразами, отчего казалось, что он сильный и надежный. Светка рассматривала его исподтишка, стреляла глазами и тут же отводила взгляд. Он сидел рядом, как громадный каменный идол с острова Пасхи. В рубашке и свитере он уже не напоминал джинна из лампы. Не красавецё но очень интересный мужчина. Очень!

— Понятно… кажется.

— Этот майор ваш знакомый? — спросил Гарик немного погодя.

— Знакомый… — Светка замялась. — Мы познакомились несколько дней назад, я пришла к подруге, а она… ее… одним словом, она лежала мертвая. Ну, я вызвала полицию, и приехал майор Мельник. Он меня допрашивал. И сегодня опять.

— Мертвая? Вы хотите сказать, что вашу подругу убили?

— Убили. И вокруг поломанные цветы…

— Цветы?

— Ага, и рассыпанная земля. А сегодня я опять вляпалась. — Светка всхлипнула. — Ну что за невезуха!

— Да уж, невезуха, — хмыкнул Гарик. — Называется, оказаться в нужном месте в нужное время. И кто же ее убил?

— Понятия не имею. Там еще знак был…

— Какой знак?

— Знак земли, потому и земля рассыпана. Забыла, как называется, такой треугольничек вот здесь! — Она показала на руке, где был знак.

— Понятно, — сказал после паузы Гарик. — Толю жалко, хороший парень был, — добавил он после непродолжительного молчания.

— Бедная Идочка, — сказала Светка. — Ума не приложу, как ей сказать!

— Хотите, я с вами? — спросил Гарик.

— Не надо, я сама. Вы лучше… — Она замялась.

— Хорошо, я вас подожду, — сказал Гарик. — Держитесь, Светлана!

Глава 26. Бабушка фантазера

— Как ее зовут? — спросил Монах, принимая от Добродеева бумажку с адресом Никиты Гурского.

— Саломея Филипповна Гурская.

— Как?

— Саломея Филипповна, восьмидесяти пяти лет от роду. Может, чуть больше.

— Актриса в прошлом?

— Ветеринар, причем, известный в городе. Практикует до сих пор, причем, говорят, принимает не только зверей, а и человеков тоже.

— Однако, — пробормотал Монах. — Интересно было бы взглянуть. Ты ее видел?

— Не довелось. Когда мы с Никитой беседовали, ее не было дома. У них три собаки и несколько кошек. И еще, насколько я помню, попугай и какие-то маленькие пестрые птички в большой клетке. Гам стоял страшный. А дом старый, деревянный, и большой огород. Он водил меня, показывал всякие зелья.

— Конопли не было? Немудрено, что он ударился в фэнтези. Он не женат?

— Нет, по-моему. Он… — Добродеев вытянул губы трубочкой и задумался. — Он необычный, — нашелся наконец.

— Это я понял. И старушка-бабушка у него необычная. Это я тоже понял.

…Монах выгрузился из автобуса на засыпанной снегом улочке в пригороде. Улочка называлась «Строителей метрополитена», что было довольно странно, так как метро в городе отродясь не водилось. Он потопал по тропинке посередине нечищеного тротуара, выискивая глазами дом номер двадцать три, где проживали Никита Гурский и его бабушка. Почему не тринадцать, подумал Монах.

Дом под искомым номером оказался большим приземистым строением с пристроенными асимметричными крыльями; плоская крыша наводила на мысль, что его приплюснули сверху чем-то тяжелым. Он был собран из потемневших массивных бревен, имел небольшие оконца; из трубы его валил дым. Веранда со сложными фигурными перилами, древняя на вид, рождала ностальгию по канувшему в Лету деревянному кружевному зодчеству. Во дворе высокая фигура в тулупе и валенках, с непокрытой головой, отгребала лопатой снег.

— Извините, я ищу Саломею Филипповну! — закричал Монах из-за калитки. — Не подскажете?

Фигура выпрямилась и повернулась к Монаху. Была это крепкая женщина неопределенного возраста. Откинув с лица длинные черные волосы, рассмотрев Монаха, она кратко бросила:

— Заходи.

Монах налег на скрипучую калитку; калитка с натугой отворилась и пропустила его во двор. Он пошел к женщине; та наблюдала, наклонив голову, и, как Монах потом вспоминал, он почувствовал странную тяжесть, сковавшую его члены. Долгую минуту они смотрели друг дружке в глаза; Монах не сообразил поздороваться. Она усмехнулась и спросила:

— Пришел насчет Никитки?

— Мой друг, журналист Лео Глюк, брал у вашего внука интервью, — сказал Монах, впервые в жизни чувствуя себя неуютно. — Тут накрутилось всякого… — прибавил ни с того, ни с сего.

— Вижу. Только Никитка ни при чем. Как взяли, так и выпустят.

— Мы можем поговорить? — спросил Монах.

— Пошли в дом. — Она зашаркала валенками к дому, Монах двинулся следом.

— Понимаешь, Леша, чертовщина началась с прихожей. Во-первых, она не старуха и тем более не бабушка в традиционном смысле слова. Во-вторых, на меня бросилась птица! — рассказал он Добродееву на другой день, отчитываясь о посещении родового гнезда Никиты Гурского.

Птица с громким криком бросилась на Монаха, он закричал в ответ и прикрыл голову руками.

— Не бойся, это До-До, — ухмыльнулась Саломея Филипповна. — Молодой, хочет играть. Никитка научил его садиться на голову.

«Ни хрена себе!» — подумал Монах, рассматривая круглый пестрый шар со странно человечьим лицом — круглыми желтыми немигающими глазами, аккуратным носиком крючком и торчащими вертикально ушами.

— Это сова!

— Никиткина сова. Осторожнее, здесь ступенька. Тулуп кидай сюда.

Монах разделся, пристроил тулуп на вешалку и, готовый ко всему, осторожно ступил на заскрипевший порог комнаты.

— Садись! — Она махнула рукой на раздолбанный диван. — Не раздави Ташку.

Монах отскочил от дивана. То, что он принял за подушку, было кошкой. Здоровенной персидской кошкой серого цвета. Она открыла янтарные глаза и внимательно посмотрела на Монаха.

— Это Ташка. Может укусить, характер дрянной. Сядь в другой конец. Чаю хочешь?

— Нет, спасибо, не беспокойтесь. — Монах присел на кончик дивана. Небольшой черный бородатый песик, возникший ниоткуда, ткнулся мордой ему в колени. После некоторого колебания Монах потрепал его за уши. Песик протяжно вздохнул и замолотил хвостом. Клетки с маленькими птичками, равно как и попугая, Монах не заметил.

— А может, покрепче? — Она ухмыльнулась. — И поговорим. Тебе есть что сказать.

Теперь он рассмотрел ее. Высокая, как гренадер, статная, сильная, с жесткой полуседой гривой, черными глазами, большеносая, большеротая, она оставляла ощущение некоего гротеска, в ней всего было с избытком. Во взгляде ее, тяжелом и насмешливом, чувствовалась некая потусторонняя сила, лишающая индивидуума воли и всякой возможности сопротивления.

«Никак, ведьма!» — с удивлением понял Монах, с любопытством ее разглядывая.

Саломея Филипповна меж тем достала четырехугольный старинный штоф темно-зеленого стекла и массивные рюмки на низкой ножке. Монах рассмотрел на них вензель с короной. Она разлила темную жидкость по рюмкам, кивнула:

— Прошу!

По комнате поплыл запах сырого дерева и чего-то очень знакомого. Монах ухмыльнулся.

Он пригубил настойку. Она слегка горчила. Глаза их встретились.

— Приходилось потреблять ранее? — догадалась Саломея Филипповна.

— Приходилось.

— Сыворотка правды. Ну-с, будешь признаваться? Зачем пожаловал?

— Буду. Я думаю, Никита ни при чем.

— Эка новость! Я без тебя знаю, что ни при чем. А чего же ты пришел?

— Хотел посмотреть на вас. Топчемся на месте, Никиту повязали, нужны новые ракурсы и углы. Всякое лыко в строку, а у вас репутация.

Объяснение получилось туманным и невнятным, Монаха несло — хотелось говорить, но усилием воли он заткнулся. Монах был уверен, что она клюнет. Он почувствовал в ней родственную душу. Вспомнил, как спросил у Анжелики, нет ли у нее знакомой настоящей ведьмы, и тут вдруг такая везуха! Такое необыкновенно счастливое стечение обстоятельств.

Она уставилась на него пронзительными черными глазами. Спросила:

— Ты из попов?

— Нет.

— Как тебя зовут?

— Олег Монахов.

— А по батюшке?

— Христофорович.

— Христофорович? — Казалось, она обрадовалась. — А что вообще происходит, Христофорович?

— Черт его знает! — искренне ответил Монах. — В конце июня в собственной спальне была убита женщина, а сейф там же вскрыт и ограблен. Через полгода сгорел на сцене известный актер, игравший Макбета…

— Фигурально выражаясь?

— Нет, в прямом смысле. Вспыхнул как факел и сгорел. Во время обыска в его уборной был обнаружен знак огня, Игни. Спустя три недели была убита ясновидящая Анастасия. В ее приемной был обнаружен знак умственного помрачения Гелиотроп.

— Поэтому Никитку потянули? — догадалась Саломея Филипповна. — Совсем безнадега? Тупик?

— Похоже на то. Неделю назад была убита молодая женщина, стриптизерша…

— И там тоже был знак!

— Да, знак земли, Квен. Причем ясновидящая и стриптизерша дружили с женщиной, убитой в июне.

— А в июне знака не было?

— Может, был, но никто не обратил внимания. Знаки были замечены случайно.

— А остальные друзья июньской жертвы живы?

— Убийство произошло в ее сорокалетний юбилей. У нее в доме присутствовали семеро гостей, дело было в загородном поместье, в кооперативе для богатых, всюду охрана с собаками. Ее убили, сейф ограбили, никого не нашли. А спустя полгода были убиты еще двое. То есть на сегодня трое: хозяйка и двое из гостей. Один из присутствовавших там сейчас в тюрьме, другой за границей. Если не считать этих двух, из всей компании остались в живых две женщины и один мужчина. Между всеми были сложные отношения — зависть, ревность, прелюбодеяние.

— Ты точно не поп? Прелюбодеяние! — Она фыркнула.

— Нет.

— А кто?

— Скромный путешественник, странствующий философ, разгребатель завалов.

— Играешь в детектива?

— Иногда. Люблю загадки. Могу дать дельный совет при случае.

— Понятно. Актер здесь каким боком?

— Не знаю. Его среди гостей не было. Связь между убийствами — знаки. То есть жертв всего четыре, и непонятно, зачем актер. И три знака. Три жертвы из загородного дома были связаны между собой, две из них получили знаки. Знак присутствовал также в убийстве актера. Он сгорел, что объясняет знак огня.

— Как была убита ясновидящая? Ты сказал, Гелиотроп? Помутнение сознания?

— Да. Ее сигареты были пропитаны какой-то дрянью. На месте убийства стриптизерши был обнаружен знак земли Квен.

— И должно быть, рассыпана земля?

— И рассыпана земля.

— И еще трое живых? Не считая арестанта и сбежавшего за кордон?

— Вчера еще было трое. Не считая упомянутых.

— По идее, должны уйти в небытие все, — сказала Саломея Филипповна, подумав. — Хорошо бы. И тогда отпустят Никитку. Впрочем, его отпустят раньше.

— А что с актером?

Саломея Филипповна снова задумалась.

— Ищи, кому выгодно. Кому выгодна смерть первой жертвы? Она была замужем? Сам знаешь, кому выгодно убить жену. Или мужа.

— Там было ограбление, вскрыт сейф, украдены ювелирные изделия. Она была замужем, но муж не присутствовал, накануне они поссорились. У него алиби.

— Если бы я задумала убить собственного мужа, я бы в первую очередь сработала себе алиби, это дурню понятно. Тут загвоздка знаки, верно? Зачем? «Руна» ни при чем. Это большие дети, которые никогда не станут взрослыми, им не нужна кровь.

— Может, конкурирующая фирма? — не удержался Монах.

— Какая-нибудь секта? — Она сверлила Монаха взглядом в упор. — Ты в это веришь?

Теперь задумался Монах.

— Черт его знает, — сказал наконец.

— Найди фотографии первого убийства и проверь, есть ли знак. И вообще, присмотрись.

— Да я и сам уже думал, — признался Монах.

Саломея Филипповна потянулась за штофом, разлила снадобье.

— За истину!

Они выпили.

— Хотя кому она нужна! — сказала она, сморщившись. — Только вред.

— Убийцу надо дезавуировать! Всем по заслугам… по мере возможности.

— Разве что по заслугам. А ты, значит, перст судьбы? Выставил и ищешь, в кого воткнуть?

Монах ухмыльнулся и огладил бороду.

— Не спускай глаз с оставшихся. Похоже, убийца не знает, в кого целит, а потому лупит всех подряд, чтобы достать нужного человека. А вот зачем — вопрос. Чем-то он перед ним провинился… нужный человек.

— А может, все провинились и убийца прекрасно знает что делает?

Саломея Филипповна закрыла глаза и застыла.

— Нет! — сказала она через минуту. — Если бы они все были в чем-то виновны, они бы побереглись, особенно после первого убийства. Если наказывают убийством, вина серьезная. В том-то и дело, что никто из них не ожидал и не ожидает нападения. Ни сном, ни духом. Я бы поговорила с ними. Со всеми! До одного. Иногда человек сам не знает, что знает. Тебе надо вытащить знание. Толчок, щелчок, и карточный домик рассыплется. Ты умеешь видеть… хотя, почему до сих пор не поговорил, не знаю. И философ, и путешественник, и психолог. Вот и ко мне пришел осмотреться…

Она насмешливо смотрела ему в глаза, и от ее взгляда по спине Монаха гуляли жаркие волны. А может, это было действие ведьмина зелья.

— Не успел. Только после убийства стриптизерши догадались связать июньское убийство с другими.

— Береги оставшихся, — сказала она, провожая его до калитки. — Хотя, сдается мне, что ты опоздал, друг любезный. А за Никитку не беспокойся, его отпустят. И не забудь… — Она усмехнулась и погрозила кривым пальцем. — Поговорить со всеми и вытащить! Люди далеки от совершенства, а идеальных убийств не бывает. Разве что нечистая сила, но в твоем случае я не уверена, что нечистая сила. Потом, когда все закончится, приходи, обсудим. С Никиткой познакомлю. Постой! — Она вдруг уставилась тяжелым взглядом в землю, задумалась.

Монах с удовольствием наблюдал.

— Не понимаю, — сказала она наконец. — Что-то смердит, а что, не пойму. Как будто с ног на голову. Сундук с двойным дном… Думаешь, дно, ан нет, до дна далече. Обманка. Ну да ладно, главное ты понял: береги оставшихся.

На том они и расстались. Монах шагал в траншее из снега к автобусной остановке, приятно улыбался в бороду, перебирал в памяти разговор с Саломеей Филипповной. Он чувствовал себя как человек, получивший нежданно-негаданно потрясающий подарок. Или наткнувшийся на случайную находку… монету какую-нибудь… старинную. Копался в огороде и вдруг звяк об лопату — о, случайная находка! Он любил необычных людей.

«Ловец случайных находок, — самодовольно подумал он о себе. — Или охотник за случайными находками. Или бюрократ из бюро случайных находок!» Он рассмеялся.

— Она сказала, что я опоздал! — вдруг вспомнил Монах и остановился. — Черт!

От радужного настроения не осталось и следа…

Глава 27. Ида

— Она не старуха, — заявил Монах, отчитываясь о визите к бабушке Никиты Гурского. — Она личность. Кроме того, ведьма.

— Еще одна ведьма?

— Если ты об Анастасии, то она ведьмой не была. А ее бывший супруг, Миша Сотник, считает, что и с ясновидением у нее тоже была напряженка. Там был скорее театр.

— Опять театр. Всюду театр. И что ты вынес из общения с Саломеей Филипповной?

— Ты фотки с праздника достал?

— Вот! — Добродеев вытащил из папки конверт плотной бумаги, протянул Монаху. — Там ничего не видно.

— Смотрим, но не видим, — заметил Монах.

— Из афоризмов Саломеи Филипповны?

— Из них. Ну-ка, ну-ка.

Он рассматривал фотографии, уткнувшись в них носом, поворачивая к свету, и казалось, принюхивался, бормотал:

— Стены… зеркала… стекла… сейф… чисто! Красивая женщина! А это что?

— Это украденные драгоценности. Колье — платина, сапфиры и мелкие бриллианты, три кольца, тоже бриллианты и сапфиры, нитка черного жемчуга… и примерная стоимость.

— Ничего себе! — присвистнул Монах. — Растет благосостояние нашего народа. По ювелирным лавкам и скупкам смотрели?

— Опера? Думаю, смотрели. Так что же тебе открыла Саломея Филипповна? Переживает за внука?

— Нет. Говорит, его скоро отпустят. И еще сказала, что погибнут все, кто был на юбилее Виктории Шепель.

— Откуда она знает?

— Она предположила. Призвала беречь оставшихся. То есть Крамеров и нашу новую знакомую Светлану. Тем, кто на зоне и за рубежом, пока ничего не угрожает.

— Ты серьезно?

Монах пожал плечами.

— Передаю, что сказано. Она предположила, что убийца не знает точно, кого хочет убить, вот и лупит всех подряд.

— Как это — не знает?

— Элементарно, Леша. Давай порассуждаем. Представь, что у тебя праздник. Ты пригласил гостей: любовницу и ее мужа, старую любовницу и ее бойфренда, женщину, которая тебе нравится с ее любовником… и так далее. Все бывали у тебя раньше, все твои друзья. А потом, когда они разошлись, оказалось, что у тебя сперли пыжиковую шапку и фамильное серебро. На кого ты подумаешь?

Добродеев задумался. Потом сказал:

— На мужа любовницы.

— Не факт, что он. Просто он тебе не нравится, кроме того, ты испытываешь чувство вины, и тебе хочется, чтобы он тоже оказался сволочью. Взять мог любой. Или тот, кто впервые у тебя в доме, но таковых не было. Ты, обиженный и оскорбленный, начинаешь мстить. Кому? Всем подряд.

— Какие-то у тебя сравнения… с вывертом. Как можно отомстить за украденную шапку?

— Это для наглядности. Можно украсть что-нибудь у каждого из присутствовавших. Или бросить камнем в окно. Во все окна. Так и наш убийца.

— А что у него украли?

— Не так буквально, Леша. Может, ему позвонили по телефону и сказали… — Монах замолк на полуслове и уставился в пространство. Потом сказал: — Как-то на душе муторно. Давай, набери Светлану, хочу убедиться, что она жива.

Добродеев достал мобильный телефон, который взорвался у него в руке пронзительным звуком. Это была легкая на помине Светка. Она возбужденно чирикала в трубку; Монаху не было слышно слов, но интонацию он уловил и понял — что-то случилось.

— Мы в «Тутси», — сказал Добродеев. — Ждем!

— Кто? — спросил Монах.

— Анатолий Крамер.

— Чертова ведьма! — сказал Монах. — Как в воду глядела. Как?

— Электрический разряд. Сейчас они придут и все расскажут.

— С кем она?

— С Идой Крамер.

— Надо принять, — сказал Монах после паузы. — Мне коньячку.

— Мне тоже! — Добродеев призывно махнул рукой Митричу.

…Светка, размахивая руками, в подробностях рассказывала, как обнаружила Толика в ванне, как испугалась до зеленых соплей, как закричала и бросилась бежать. Как приехал опять майор Мельник, тот самый, увидел ее и остолбенел: «Опять вы?» — говорит.

Монах во все глаза рассматривал Иду Крамер. Она сидела напротив с опущенными глазами, без украшений, очень бледная, почти полупрозрачная, не женщина, а эльф; в сером скромном платье и черной шали, наброшенной на плечи. А над ухом трещала Светка, румяная, крепкая, возбужденная, составляя разительный контраст с подругой. Монах рассматривал пепельные волосы Иды, ее тонкую шею, маленькие руки, лежавшие на столе. Повинуясь импульсу, он взял ее руку в свою здоровенную горячую лапу. Она взглянула вопросительно, но руки не отняла. Светка поперхнулась и замолчала; переглянулась с Добродеевым.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Монах.

— Хорошо. — Она подняла на него взгляд. Глаза у нее были бледно-голубые, удивительной прозрачности. Он держал ее руку, и она начала розоветь скулами.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал Монах. — Желательно на море. Сидеть на песке и смотреть на волны. Можно утренние купания.

Ида улыбнулась.

— У меня есть дом в Лимассоле. Весной я туда уеду. Когда все кончится…

Наступила пауза. Все молчали.

— Я дам сбор алтайских трав, будете пить, — сказал Монах. — Прибавит сил.

— Спасибо. Света сказала, вы специалист по знакам?

— Немного разбираюсь.

— Это правда, что нас всех убьют? Света сказала, всех, кто связан с Викторией Шепель. Это правда? Почему? Как можно убить, если не знаешь, за что?

— Не берусь утверждать. Я не знаю.

— Толю не убили, это был несчастный случай. Сорвался телевизор, был плохо закреплен. Полиция считает, это несчастный случай.

— И снова мне повезло как утопленнику! — вылезла Светка. — Идочка была в больнице, а я пришла и… нашла.

— Вам было плохо, Ида?

— Я упала в обморок, и Толя отвез меня в больницу. Мне через день ставят капельницу, курс еще месяц. В тот день было слишком много впечатлений…

— Наверное, это я виновата, — сказала Светка. — Мы пили кофе, и я рассказала про Тому Сотник и про актера. И про знаки. Идочке нельзя волноваться, она такая впечатлительная.

— Никаких знаков у нас в доме нет, — сказала Ида. — Я не видела. Но я все равно хочу… — Она замолчала.

— Мы хотим, чтобы вы пришли и сами посмотрели, — закончила Светка. — Правда, дверь опечатана, но можно снять, а потом обратно. Уже не знаешь, что и думать. Вита Шепель, Тома Сотник, Русечка, а теперь еще и Толик. Может, нам вообще уехать? А они считают, что несчастный случай. И Гарик, сосед, тоже говорит, что не хватало двух винтиков. Толя у него попросил, но у него не было.

— Я хочу уехать после похорон, — уронила Ида.

— Ну да, сначала похоронить Толика. Господи, когда же это все кончится? Я перестала спать! И, главное, снова я!

— Как вы попали в квартиру? — спросил Добродеев.

— Идочка попросила принести ночную рубашку и халат. Ее обещали выписать, но не выписали. У нее такая миленькая палата, прямо как гостиница, даже одежду не забирают. А Толя не отвечал, наверное, не слышал. Они считают, он умер в два ночи. И свет вырубился. А на полу бутылка коньяка и бокал недопитый… Ужас! Я теперь боюсь из дома выходить! И, главное, опять майор Мельник! Если еще кого-нибудь убьют, меня точно арестуют.

— Света, проводи меня, — вдруг сказала Ида. Она поднялась.

— Идочка, тебе плохо?

— Нет… просто нужно выйти.

— Она не производит впечатление убитой горем вдовы, — сказал Добродеев, когда они остались вдвоем.

— Она очень больна, а больные люди часто кажутся бессердечными эгоистами. Ей действительно плохо. Кроме того, имеет место заторможенность, как побочный эффект всех сильных препаратов. Она спит на ходу. Пошла пить лекарство.

— Ты можешь ей помочь?

— Могу. Нужно время. Она поправится. Ей бы положительных эмоций…

— Да уж, — отозвался Добродеев.

— Они не очень хорошо жили, — сказал Монах. — Она боялась, что он ее бросит.

— Откуда ты знаешь?

— Она сказала, у меня дом в Лимассоле…

— Ну и что?

— «У меня», а не у нас. Она уже отделила себя от мужа, и произошло это не сию минуту, а раньше.

— Слишком тонко.

— Интересная женщина, — сказал Монах.

— А мне больше нравится Светлана. С такой не соскучишься.

— Таких много, Леша. А Ида… в ней чувствуется тайна.

— Я тебя умоляю! Она спит на ходу, тоже мне, тайна.

— Она чего-то боится, Леша.

— Она боится, что ее убьют. Они обе боятся.

— Как раз этого она не боится. Она не боится смерти.

— Чего же она боится?

— Не знаю. Если бы она была игроком, я бы сказал, что она боится проиграть. Замерла и выжидает. Возможно, добавляется чувство вины.

— По-моему, игра закончена. Она осталась одна, и в ее случае это проигрыш. Она не выживет одна. А вина за что?

— Она достаточно сильна, Леша. Не телом, а духом. Она хочет знать наверняка, была ли смерть ее мужа случайной. Она без соплей упомянула о похоронах. Она строит планы на будущее. Ее хрупкость обманчива. Как только пригреет солнце, она уедет. Улетит как птица. А вина… не знаю за что. Я сказал, возможно, вина…

— Ты думаешь, это убийство?

— Я не верю в случайности, Леша. И Саломея Филипповна предупреждала.

— Улетит как птица! — повторил Добродеев. — Христофорыч, да ты поэт! Я и не подозревал. Запал на нее?

Монах не ответил, смотрел загадочно и мудро, улыбался в бороду. Добродеев почувствовал себя школьником-второгодником, стоящим пень пнем у доски.

— Я тоже не верю… — пробормотал он, — в случайности.

…Монах застыл на пороге ванной комнаты, внимательно обозрел торчащий уродливой рукой кронштейн, отбитый край ванны. За спиной сопел Добродеев, старательно изучающий взглядом комнату. Ванная поражала воображение: розовый под мрамор пол, черная ванна, серо-голубые стены и в тон со стенами шелковистая душевая занавеска. Светильник — голубой плетеный шар, явно восточного происхождения — китайский или вьетнамский; консольный туалетный столик с розовой мраморной столешницей и зеркальный плоский шкафчик на стене над ним. Монах потянул дверцу. Некоторое время оба рассматривали десятки разноцветных флакончиков, коробочек и баночек…

Девушки меж тем отправились в кухню готовить кофе.

— Идочка, а почему Гарик не женат? — спросила Светка. — Он такой интересный мужчина!

— Гарик? Интересный? Не заметила… — Ида отвечала рассеянно, прислушиваясь к голосам Монаха и Добродеева. — Не знаю почему. Он все время в поездках, наверное, поэтому не женат.

— И мама у него приятная, — продолжала Светка. — Очень приличные люди.

— Да, приличные. А этот Монах… что он собой представляет?

— Вроде экстрасенса, просто наизнанку тебя выворачивает. А Леша классный журналист, пишет про всякие ужасы. Лео Глюк, читала?

— Не читала. Я вообще не читаю газет.

— Ты не устала, Идочка? — заботливо спросила Светка. — Может, приляжешь? Все эти события… у меня уже нервов не хватает!

… — Ничего не видишь? — спрашивал Добродеев у странно молчаливого Монаха. — Похоже, обычный несчастный случай. Два винта вместо четырех, не повезло мужику. Я читал, что семьдесят процентов травм человек получает в собственной квартире.

Монах вдруг сказал:

— Леша, принеси стул, сможешь? Выбери покрепче. — Он похлопал себя по животу.

Он установил массивное полукресло, принесенное Добродеевым из гостиной, под плетеным восточным светильником. Добродеев на всякий случай подошел поближе и вытянул руки, хотя прекрасно понимал, что удержать падающего Монаха вряд ли сможет. Монах влез на затрещавшее кресло, уперся коленом в спинку для равновесия и, прищурясь, взялся изучать голубой шар. Он достал из кармана растрепанную записную книжку, перетянутую аптечной резинкой, зубами стащил резинку. Добродеев уже протягивал ему снизу шариковую ручку.

— Есть? — спросил он, задрав голову и вставая на цыпочки.

Монах тяжело спрыгнул с кресла, перевел дух.

— Есть!

Они склонились над рисунком — это был знак, похожий на букву С с острыми углами.

— Что и требовалось доказать, — сказал Добродеев. — Что это?

— Я думаю, это Аксий, знак воды.

Они переглянулись.

— Значит, убийство? — спросил Добродеев.

— Значит, убийство.

— Звонить Пояркову? Убийца заранее убрал винт, остался всего один и… — Он прищелкнул языком. — Значит, знал, что у Крамера привычка смотреть тэвэ в ванне. Или просто вошел и сбросил. Получается, свой? Жена была в больнице… любовница?

— Нужно подумать, Леша. Сейчас, сейчас… — Монах закрыл глаза и почесал в затылке. — Леша, иди к девушкам, я тут сам осмотрюсь.

Озадаченный Добродеев ушел, оглядываясь, и оставил Монаха одного. Тот выскользнул из ванной и, неслышно ступая, пошел по коридору, открывая по дороге все подряд двери. Спальня, еще одна спальня, кабинет, гостиная, кладовка…

…Выпроводив гостей и оставшись одна, Ида достала из книжного шкафа альбом — массивное сооружение в виде шкатулки с серебряными застежками. Раскрыла. История семьи Крамер. Она и Толя — счастливые молодые… когда же это было? Двенадцать, тринадцать… пятнадцать лет назад. Толя любил ее, он дня не мог прожить без нее, он забрасывал ее цветами. Семейная легенда: он продал бабкину антикварную мебель, чтобы каждый день дарить ей розы! Прибегал с охапкой роз на длинных стеблях, жестких, с шипами и чеканными темно-зелеными, почти черными листьями… и каждая была похожа на готический храм! Она держала их в руках, стараясь не уколоться, зарывала лицо в холодные влажные цветки, всегда бордовые, всегда семь — счастливое число, вдыхала их запах, такой… какие слова найти? Травяной нежный упоительный… нет, нет, нет. Все не то, все уже было. Ида вдруг чувствует запах роз — оказывается, память хранит и запахи, нужно только подтолкнуть. Запах темно-красных роз как… скрипичная мелодия, неторопливая, вкрадчивая, тихая, низкие басовые гудящие звуки… «Цветы маленькой Иды»… полузабытая сказка из детства. Она закрывает глаза, под веками жжение…

Ида лежит на диване, свернувшись клубком, на журнальном столике расставлены фотографии: она в свадебном платье, принцесса Ида, тонкая нежная сказочная; Толя в черном костюме и бабочке… Господи, какой же он был красивый! Она не могла на него насмотреться! Перед глазами вдруг возникает уродливый черный отросток, торчащий из стены, и кривая трещина на краю ванны… Светка рассказывала, как это было, и ей больше всего хотелось зажать уши и закричать: «Я не хочу слышать! Замолчи!»

Финал. Итог. Уродство. Бедный Толя.

— У меня нет сил, — шепчет она. — Я не знаю, что дальше. Я ничего не знаю и ничего не хочу. Я ничего не понимаю…

Ида плачет и повторяет:

— Господи, прости меня и защити! Прости за невольные прегрешения… Я маленькая и глупая, я слабая… я гадкая, я ничего не понимаю… каждый борется как может… нет, не так! Каждый защищается как может! Скоро я уеду и все забуду… Господи, позволь мне уехать! Господи, что же мне делать?

Она слабая, больная, все, чего она хочет, — это море и песчаный пляжик… теплый ветер с моря, запах водорослей… она лежит на пестром домотканом коврике… совсем рядом, только подняться наверх, дом… ее дом, утопающий в азалиях, где гуляют сквознячки, где прохладно в самый жаркий день… теперь никто его не отнимет. Игорь уже подкатывался, хочет выкупить Толину часть, она сказала, что согласна. Он не скрывает радости… близкий друг! Потупил глаза приличия ради, взял за руку, печально покивал. Каждый умирает в одиночку, вспомнила она название какой-то старой книжки… «Жизнь продолжается, — сказал Игорь, — тебе нужно вытаскивать себя… ты богатая женщина, а я всегда помогу в случае чего. В случае чего». — «Это как? Устрою пышные похороны, — слышит Ида. — Впрочем, не пышные, нет, зачем? Скромные, незаметные, и непременно положить рядом с Толей, чтобы они наконец смогли спокойно все обсудить и простить друг дружку. Если можно, розы. Холодные шипастые на длинных стеблях. Если в день ее похорон будет дождь, они еще долго останутся свежими…»

Игорь занимается похоронами Толи; слава богу, у нее есть Игорь…

Уехать, улететь, убраться отсюда… чем раньше, тем лучше. Там уже весна… там всегда весна, там не бывает зимы, грязной, холодной, сырой зимы, там всегда солнце и море… сияющее синее море и белый парус на горизонте.

Она смотрит на картинку их дома… ее дома в азалиях и шепчет свою молитву:

— Господи, прости! Господи, прости! Господи, прости…

Глава 28. Интервью с вдовцом

— Леша, как насчет взять интервью у вдовца? — сказал Монах Добродееву на другой день после визита в дом Иды Крамер.

— У Шепеля? — уточнил Добродеев. — А нужно?

— Не знаю, Леша. Хотелось бы на него взглянуть. И Саломея Филипповна велела поговорить со всеми участниками праздника.

— Он не был участником.

— Не был физически, но присутствовал виртуально. Витал в воздухе. Все спрашивали, где муж, где хозяин, ах, что случилось!

— Метафизика, никак?

— В жизни метафизики больше, чем кажется. Интуиция — та же метафизика. И ведьмовство метафизика. Симпатии и антипатии… до черта. Даже любовь.

— Говорят, это химия.

— Химия тоже метафизика.

— Ты уверен?

— Какая разница, Леша. Я так чувствую. Ты смотришь на женское лицо, и внутри тебя вдруг случается пустота, открывается рот и текут слюни. Еще дрожат колени. Ну и всякие другие ощущения, даже рычать хочется, а также покусать всех окружающих самцов.

— Это ты о любви, Христофорыч? — фыркнул Добродеев. — Очень образно. А чего ты хочешь от Шепеля? Кстати, у него прозвище Кинг-Конг.

— Ты говорил. Пока не знаю, чего хочу. Просто посмотреть. Решу по ходу. Представишь меня ассистентом, мальчиком на побегушках. Буду носить твой портфель, могу фотокамеру или шапку. Ты знаком с языком жестов? Ну, там, виляние взглядом, почесывание носа, дерганье себя за ухо… даже дрожание в голосе — все в строчку. И наблюдательному человеку ясно, что подследственный врет как сивый мерин. Каждый из нас биологический детектор лжи, только не все сознают сей факт в силу собственного эгоцентризма. Ты можешь сказать ему, что зачинаешь цикл бесед с известными предпринимателями, в назидание юношам, обдумывающим житье. Желательно немедленно.

— Она тебе нравится? — вдруг спросил Добродеев, с любопытством глядя на Монаха.

Монах задумался; поскреб под бородой, вытянул губы трубочкой, посмотрел на потолок.

— Она как рукопись Войнича, Леша, — сказал наконец. — Тайна. Меня привлекает в ней тайна. В Светлане тайны нет, она вся на виду. Ей бы помолчать хоть изредка. А Ида тайна. Неизвестный алфавит, неизвестный язык, странные картинки. О смысле можно только догадываться. Подталкивает фантазию и воображение. Женщин с тайной немного, даже меньше, чем немного. Не поза, не вамп, не дешевый демонизм, а тайна. И чего-то боится.

— По мне уж лучше Светлана, предсказуема и не опасна. А твоя Ида… у меня от нее мороз по коже. Муж погиб, а она спокойна, как лед. Не понимаю таких. Даже глаза не заплаканы. И молчит. О чем она молчит? За весь вечер вчера не сказала и двух слов и глаз не подняла.

— Мне тоже интересно, Леша, о чем она молчит. Она занята собой, она прислушивается к себе… больные люди часто эгоистичны, сам знаешь. На весах — весь мир и мой мир, и чаши колеблются. Знаешь, что перевесит?

— Знаю. А что со знаком… как его? Знаком воды.

— Еще пару телодвижений, Леша, и мы у цели.

— А в чем, собственно, дело? Знак есть… что тебя смущает?

— Знак есть, и свет в конце туннеля уже виден. Мы на финишной прямой, — загадочно ответил Монах.

— Надеюсь, это не встречный поезд, — заметил Добродеев.

…Андрей Шепель согласился принять их в своем городском офисе. Тридцать минут, очень занят, не опаздывать, шеф не любит, когда опаздывают, строго наказала секретарша.

Время — деньги.

Шепель сразу не понравился Монаху, хотя он, как правило, относился к окружающим толерантно, не привнося в отношения личные мотивы. Люди были ему любопытны как вивисектору любопытны бывают подопытные кролики или крысы. Как правило, но не сейчас. Ему пришло в голову, что он слишком погряз в деле Чернокнижника и стал чувствителен к его участникам. Ида, Светлана, теперь Шепель. Ясновидящая, которой он не знал лично, но представлял ее вполне отчетливо, иногда ему даже казалось, что они когда-то пересекались; Руслана, которой он тоже не знал лично.

— Что вас интересует? — спросил Шепель и посмотрел на часы.

«Ой, только не надо тут изображать, как мы дико заняты», — подумал Монах, рассматривая бизнесмена. У того был низкий сипловатый голос и лицо первобытного человека — мощное, волевое, с тяжелым взглядом исподлобья. Здоровый, уверенный в себе амбал, шагает по жизни как бульдозер. На письменном столе фото в серебряной рамочке — пышная красивая блондинка. Монах вспомнил фотографии с места убийства. Виктория, безвременно погибшая супруга.

— Скажите, Андрей, когда вы решили стать предпринимателем? Нам известно, что вы закончили юрфак, — начал Добродеев.

— Я действительно готовил себя к адвокатской карьере, но мой друг предложил совместный бизнес, и я не удержался.

Шепель впервые улыбнулся, и Монах, сидевший в тени Добродеева, представил себе оскалившегося волка.

— Какие черты характера необходимы, чтобы удержаться на плаву? — спросил Добродеев.

«Что за идиотские вопросы», — подумал Монах.

— Твердость, пожалуй. Умение принимать решение и рисковать.

— Жестокость? — подсказал Монах.

— Я предпочитаю твердость, хотя по смыслу похоже. — Шепель внимательно посмотрел на Монаха. Тот приятно улыбнулся. Шепель не ответил на улыбку.

— Нашим читателям интересно узнать, чем закончилось расследование убийства вашей супруги, — перешел к делу Добродеев.

— Насколько мне известно, дело еще не закрыто, — после небольшой паузы сказал Шепель. — Я звонил несколько раз следователю, но ничего нового сказать он не мог.

— Как вы расцениваете то, что произошло?

— Как я могу расценивать… Это была трагическая, нелепая случайность. Дом был полон людей…

— Вас, кажется, не было?

— Не было. Так получилось. Я был в Зареченске, и мне позвонили утром на следующий день.

— Скажите, вам не приходило в голову, что убить вашу жену мог кто-либо из гостей? — спросил Монах. — Кстати, я бывал в Зареченске, у меня там близкие друзья.

Шепель снова внимательно посмотрел на Монаха и сказал:

— Такой же вопрос задал мне Поярков… следователь. Все эти люди бывали у нас раньше. Не знаю, скорее нет, чем да. Не думаю. Какой смысл?

— Поярков думает, что убийство было случайным, — сказал Добродеев. — Ваша жена застала грабителя за работой.

— Тамара Сотник, подруга жены, показала, что моя жена ушла в дом около двух ночи и больше не вернулась. Они считают, что ограбление произошло примерно в это время…

— Тамара Сотник? Ясновидящая? — воскликнул Добродеев. — Она ведь тоже умерла!

— Тамара Сотник умерла? — удивился Шепель. — Не слышал. Отчего же она умерла?

— Было во всех газетах и по местному тэвэ! Сердечный приступ, говорят. Она была известной фигурой.

— Да уж, известной. Гадала на картах. Мне как-то нагадала удачную сделку, и спустя пару дней я потерял крупную сумму. Я ничего не знал, редко читаю местную прессу, уж извините.

— Более того, недавно была убита Руслана Прядко, еще одна подруга вашей жены, — сказал Добродеев.

— Руслана? Не припомню такой. У Виктории было много подруг.

— Она была стриптизершей, приехала из Германии по делу, и вдруг такое несчастье, — влез Монах. — На месте убийства убийца оставил оккультный знак.

— Я в этом не разбираюсь.

— А несколько дней назад погиб в результате несчастного случая Анатолий Крамер, ваш хороший знакомый, — продолжал Монах, сверля Шепеля взглядом.

— Толя Крамер погиб? Что значит — погиб? Как?

— От электрического удара, в собственной ванне.

— А Ида? С ней все в порядке?

— Ида была в больнице. Вам не кажется странным, что из семерых, которые были в вашем доме в ту роковую ночь, троих уже нет в живых? — продолжал копать Монах. — Не считая вашей жены.

— Из семерых, которые были в моем доме… — Шепель пожал плечами. — Не кажется. Смерть Крамера — несчастный случай, по вашим словам, а ясновидящая умерла от сердечного приступа. Насколько я понимаю, убили лишь… как вы сказали, ее зовут?

— Ее зовут Руслана. Она была стриптизершей в ночном клубе, там бывали все деловые люди города. У вашей жены были необычные знакомства.

Шепель не ответил, казалось, он с трудом сдерживает раздражение. Дверь приоткрылась и секретарша, всунув голову в кабинет, произнесла:

— Андрей Тимофеевич, извините, но у вас через десять минут встреча.

— Спасибо, Люда. Извините, господа, я вынужден закончить…

Монаху показалось, что Шепель скажет «допрос», но он ошибся. Тот прекрасно держал себя в руках. Раздражение выдавали лишь набрякшая на лбу синяя жила и побагровевшие уши, размеренный же голос оставался спокойным, возможно, чуть более чеканным.

— …наше интервью! — Он поднялся, обменялся рукопожатием с Добродеевым и сделал вид, что не заметил протянутой руки Монаха.

— Если позволите, остальные вопросы я пришлю по электронной почте, — настырно сказал Добродеев.

— Присылайте. Адрес возьмите у секретаря.

Он не проводил их до двери…

— Ну и как он тебе? — спросил Добродеев.

— Я думал, он набьет нам морду. Действительно, Кинг-Конг. Пещерный человек, дубины и волчьих клыков не хватает.

— Непонятно, зачем он отвечал. Сказал бы, что говорить о прискорбных событиях рокового июня не намерен, так как испытывает боль и горечь, и точка. А он отвечал. И зачем-то согласился на встречу…

— Э, нет, Леша, ему было интересно, с какой подлой целью к нему заявились две дешевки из грязной бульварной газетенки, и как далеко они готовы зайти в своих инсинуациях.

— Мы его ни в чем не обвиняли!

— В этом не было необходимости. Мы начали расспрашивать об убийстве жены и тут же выложили про другие смерти. Он не дурак, он прекрасно все понял. Я даже уверен, что он нажал на потайную кнопочку, и верная секретарша прилетела на выручку. Он попросту выставил нас вон. И как, интересно, ты напишешь статью?

— Я тебя умоляю! Закину с десяток дурацких вопросов по электронке, опишу подробно кабинет, интерьер, деловую обстановку, и свои чувства — трепет, восторг, слегка зависть. Рецепт известный.

— Ага, и спроси, какого цвета носки он предпочитает. И зубную пасту.

— Спрошу. И что ты думаешь?

— Сильный, жестокий, рисковый. Здоровый амбал. Симпатизирует Иде Крамер, между прочим. — Монах наконец определил причины своего неприятия Шепеля — симпатизирует Иде Крамер.

— Голодной куме, — хихикнул Добродеев.

— Дело не в этом, Леша. Он сочувствует ей, так как знает, что Крамер был любовником его жены.

— Откуда ты знаешь?

— Он остался равнодушным к известию о его смерти. Ему все равно. А ведь Крамер бывал у него в доме. Я бы не исключил, что он испытал даже чувство морального удовлетворения от смерти соперника. И еще одно: он ничего о смерти Крамера не знал.

— Ну и что? Ничего не знал, а теперь узнал.

— Это очень важно, Леша. О смерти Крамера он узнал от нас. А вот о смерти ясновидящей он прекрасно знал.

— Откуда ты знаешь?

— Почувствовал.

— И о чем это говорит?

— Ну, хотя бы о том, что он читает местные газеты. Интересный тип…

Глава 29. Скорбный чертог

Монах позвонил и приложил ухо к двери. За дверью было тихо. Потом он услышал, как прошелестели легкие шаги и оттуда спросили:

— Кто?

— Ида, это Олег Монахов. Извините, что без звонка.

Дверь открылась, и Монах вошел. Ида, в черном, бледная и печальная, смотрела вопросительно.

— Добрый день, — сказал Монах, рассматривая ее. — Я принес вам травяной чай. Покажу, как заваривать. Кроме того, проведу сеанс. Я вас разбудил?

— Я не спала, просто лежала. Вы экстрасенс? — спросила Ида. — Света говорила…

— Ну, какой там экстрасенс. — Монах сделал вид, что смутился. — Так, разбираюсь немного в травах. Люблю, чувствую, какая от какой хвори, сам собираю. А потом достаю всех домашних, заставляю пить.

— Они слушаются? — Ида слабо улыбнулась.

— Не слушаются. Чай ведь заварить надо, да и пить желательно все время, а таблетку глотнул и свободен. А что такое таблетка? Яд!

— Яд, — согласилась Ида. — Кофе хотите?

— Кофе — тоже яд, — сказал Монах. — Хочу. А вы умеете варить?

— Умею. Это то немногое, что я действительно умею. Давайте в кухне, не против?

— Давайте. И тащите сразу кастрюлю для отвара.

— Я когда-то пила китайские травяные чаи, они были просто ужасны! Черные как деготь и страшно вонючие.

— Есть такие. Для тонуса. Амбре и вкус в полной гармонии.

— Я смогла выпить только три раза. Ваши чаи такие же?

— Нет, Ида. Мои приятные, сладковатые и пахнут цветами. Я кладу туда жасмин и анютины глазки. Вам понравится. — Он потрогал ее лоб. Ида, которая инстинктивно боялась чужих — черта, развившаяся за время болезни, — не отпрянула, таким естественным был его жест. — У вас температура.

— Теперь реже. Сейчас выпьем кофе, и все пройдет. Или чай с анютиными глазками. — Она улыбнулась. — Вот вам кастрюля.

Монах раскрыл пакетик, вытряхнул в кастрюлю щепотку сухих трав, залил водой. Ида с любопытством наблюдала.

— Это на один раз, — сказал Монах. — Варите пять минут на медленном огне. В чашку можно добавить мед. Пить лучше вечером, потому что захочется спать.

— Мне и так все время хочется спать. О каком сеансе вы говорили?

— Я попытаюсь передать вам свою энергию.

Она окинула его взглядом и рассмеялась.

— Это возможно? А вам не жалко? — Она щелкнула кнопкой электрического кофейника.

— У меня ее много, — сказал Монах, с удовольствием рассматривая ее. — Я с вами поделюсь. Вы пиво пьете?

— Пиво? — Она удивилась. — Никогда не пила. А что?

— После сеанса состояние примерно такое, как после пива. Голова идет кру́гом и радость. Перезагрузка полная. Когда вы окрепнете, я позову вас на пиво к Митричу в «Тутси». Это мой добрый знакомый, трудится барменом.

— Я помню его. А много нужно выпить?

— Вам немного, хватит стакана.

— Ваш кофе! — Она пододвинула Монаху керамическую кружку. — Сливки? Сахар?

— Ничего, кроме кофе. Ваш отвар тоже готов, выпьете после сеанса.

— Это не больно? Передача энергии.

«Не больно. Это же не электрический удар», — хотел сказать Монах, но вовремя прикусил язык.

— Ида, как вы вообще?

— Не знаю, Олег. Пустота и подвешенность. Наверное, еще не осознала. Слава богу, Света приходит, и еще Игорь Костин, партнер Толи. Он взял на себя похороны. Я отдам ему бизнес, все равно я не потяну. А денег мне хватит… — она запнулась, — надолго. Я хочу уехать отсюда, у нас дом в Лимассоле. Там хорошо! Сначала вечная весна, потом вечное лето, потом вечная теплая осень. Море рядом, азалии цветут. И главное — далеко. Далеко от всего: от этой сырой зимы, смертей, болячек. Мне бы только попасть туда, понимаете? — Она смотрела Монаху в глаза.

— Понимаю. У вас удивительные глаза, Ида. Бирюзовые!

— Это от кофе. Представляю, какие они станут от пива.

Монах рассмеялся.

— Вы не думайте, что я бесчувственная! Мы прожили вместе двенадцать лет, у нас были прекрасные отношения. До свадьбы встречались больше двух лет… А потом я заболела. Толя вытащил меня, если бы не он… Если бы я верила в высшие силы, я бы подумала, что он погиб, спасая меня. Как в кино про «Титаник» — меня вытолкнул, а сам утонул. Это несправедливо. В нем было столько сил… не понимаю. Так просто не может быть! Это несправедливо.

— Я встречался с Андреем Шепелем, — заметил Монах. — Он не знал о смерти вашего мужа.

— Не знал? — Ида взглянула на Монаха в упор. — По-моему, весь город в курсе. Толя был любовником Виты Шепель, Андрей прекрасно все знал! Он ненавидел Толю.

— Вы ему нравитесь.

Ида порозовела.

— Я мало его знаю. Вита была неприятной высокомерной снобкой. Если бы вы знали, как я жалела, что не осталась дома в тот вечер! Но мне вдруг захотелось праздника, я купила новое платье… старые не годились — я очень похудела, сделала прическу, накрасилась… впервые за два года! А потом увидела Толю и Виту вместе и поняла, что они любовники.

Монах взял ее за руку.

— Никакой трагедии! — Она усмехнулась кончиками губ. — Если честно, мне было все равно. То есть не столько все равно, сколько гадко. И немного обидно. Меня как будто ударили по лицу! При всех. А подруга Виты, Тома… — Ида махнула рукой. — Ясновидящая! Дрянная особа.

Монах кивнул.

— Она, кажется, умерла.

— Умерла. Я понимаю, о мертвых или ничего, или хорошо. Бог с ней! И Руслана, стриптизерша… Света говорит, были какие-то знаки. Какое-то колдовство. Сначала Вита Шепель, а потом они. Света сказала, что следующие мы… надеюсь, она пошутила.

— Были, — сказал Монах. — Знаки были. Это не шутки.

— А что это значит?

— Это значит, что смерти связаны. Ясновидящая и Руслана убиты одним и тем же убийцей. Насчет Виктории Шепель не уверен.

— А нам, оставшимся, что-то угрожает? Мне и Свете?

Монах пожал плечами.

— Вряд ли. Совпадения случаются очень странные, необязательно есть смысл. Была еще одна смерть, там тоже оставлен знак.

— Кто?

— Актер Молодежного театра, Петр Звягильский, слышали о таком?

— Кажется, Света упоминала. Значит, не только наш круг? Были и другие? Этого актера на дне рождения точно не было.

— Его могли пригласить, но что-то помешало ему прийти, мы не знаем. Если он был приглашен, то связь с Викторией Шепель все-таки существует.

— Но его же не было! Что он мог знать? — вырвалось у Иды.

— То есть вы хотите сказать, что убивают только тех, кто присутствовал и что-то знает?

— Если убивают всех из нашего круга, то существует какая-то причина, правда? Месть, ревность… не знаю. А об этом актере я никогда не слышала и не помню, чтобы о нем там говорили… Знаете, как бывает, пригласили известного человека, хозяйка должна была объявить, а никто о нем даже не упомянул. Вита любила хвастаться связями и знакомствами со знаменитостями.

Монах кивнул.

— Понимаю. Но как бы там ни было, четверых уже нет. Хозяйки и троих гостей. Актера пока оставим за скобками. Я не знаю, как он затесался в компанию жертв. Тут интересный момент… если позволите. Как лично вы относились к жертвам?

Ида задумалась на миг, а может, пыталась подобрать слова.

— Вита была мне неприятна, я уже говорила. Ясновидящая Тамара тоже. Руслану я едва знала. Она флиртовала с моим мужем…

— То есть у вас был мотив убрать всех трех? — спросил Монах.

— Получается, был. — Ида улыбнулась. — Пожалуйста, никому не говорите. Но я не рисовала знаков, честное слово!

Монах чуть сжал ее руку. Ида порозовела, но руки не отняла.

— Я разболталась, да? Это от кофе. А на ночь выпью ваш отвар. А сеанс — это долго?

— Минут двадцать. Приступим?

— Я готова.

— Нужно лечь на пол, руки вдоль тела, расслабиться. Смотреть на меня необязательно, можно куда угодно.

Она улыбнулась.

— Что я должна почувствовать?

— Я не знаю. Радость, печаль, страх… возможно, чувство вины. У всех по-разному. Не сопротивляйтесь, смейтесь или плачьте. Я не буду смотреть.

Он отодвинул журнальный столик и, стараясь не закряхтеть, опустился на колени. Похлопал ладонью по ковру — Ида легко опустилась рядом, не сводя взгляда с Монаха.

— Я ничего не понимаю, — сказала она вдруг, заглядывая ему в глаза, словно искала защиты. — Я совершенно не разбираюсь в людях… Господи! Я не знаю, чего от них ждать! Мы совершенно не знаем друг друга…

— Это пройдет, — сказал Монах. — Не на все вопросы есть ответы, тут уж ничего не поделаешь. Люди действительно разные, нужно включать интуицию. Я научу. А сейчас расслабьтесь, Ида. Начните с кончиков пальцев на ногах, представьте, что вы погружаетесь в теплую воду… глубже, глубже…

Он простер руки над Идой ладонями вниз и вдруг загудел басом. Было похоже, что гудит большой мохнатый шмель. Звук вибрировал в пространстве, неуловимо менялся, «ум-м-м-ум» переходило в «бу-у-у». В ответ, казалось, зазвучали мебель и стены.

Ида рассматривала мощный торс Монаха, бороду, пучок волос, перехваченный кожаным шнурком, и думала, что он похож на волхва. Только нужно балахон вместо свитера. Жаль, нет горящих свечей. Красивая была бы картинка: на полу лежит женщина, над ней жрец, а вокруг потрескивают, сгорая, свечи. Женщина… мертвая? Она перевела взгляд на здоровенные ручищи Монаха — от них шло тепло. Оно охватывало ее грудь и живот и бежало по рукам и ногам. Затылок и грудная клетка стали резонировать в тон гудящему шмелиному звуку.

— Ум-м-м-м, — гудел Монах, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Б-у-у-у…

Ида вдруг расхохоталась истерически. Она хохотала, и слезы текли по вискам, пропадая в пепельных прядках.

Монах продолжал гудеть. Он гудел; Ида хохотала. Она перестала смеяться так же внезапно, как начала. Лежала неподвижно с закрытыми глазами. Монах перестал гудеть. Ему показалось, она не дышит. Он взял ее руку. Она спала. Монах перестал гудеть, сидел рядом, смотрел на нее. Лицо ее казалось вылепленным из воска — полупрозрачное, с голубоватыми тенями под глазами и на впалых висках. Тонкие пепельно-русые волосы напоминали перышки какой-нибудь луговой птички. Недолго думая, Монах улегся на ковре около Иды, сцепил на груди руки и тоже закрыл глаза. Прислушиваясь к ее едва уловимому дыханию, он думал. Выстраивал разные интересные комбинации возможных мотивов убийств, вспоминая интонации, отдельные слова, гримаску на лице… сопоставляя и определяя, где правда, где ложь, где недосказанность. Отделял зерна от плевел… пытался, во всяком случае.

Он задремал и увидел в мелком зыбком полусне черную фигуру человека… в большой комнате, неярко освещенной светом откуда-то сбоку… похоже, ночь… входит женщина… светлый размытый силуэт… вспыхивает светильник под потолком… слышны шаги… она оборачивается к тому, кто вошел…

Очнулся Монах оттого, что его погладили по голове. Он открыл глаза и увидел над собой лицо Иды. Они смотрели друг дружке в глаза…

Глава 30. Эскорт-дива

— Леша, твоя машина на ходу? — спросил Монах своего друга и соратника Лешу Добродеева на другой день после неудачного интервью с вдовым бизнесменом Андреем Шепелем и вечернего сеанса у Иды Крамер.

— Куда едем? — встрепенулся Добродеев, в котором любопытство и склонность к авантюрам забивали всякие доводы рассудка и элементарную осторожность. А также зачастую понятия о приличиях.

— В Зареченск.

— В Зареченск? — удивился Добродеев. — По личному делу или как?

— Конечно, или как. Какие могут быть личные дела во время криминального расследования?

— И что мы там собираемся расследовать?

— Расскажу по дороге.

— Прорыв?

— Прорыв, Леша.

— Ты знаешь кто?

— Думаю, знаю. И зачем, тоже знаю. В смысле, мотив.

— Лечу! У твоего дома через час.

— Жду, — кратко ответил Монах.

Было восемь утра. Монах лежал на бугристом Жориковом диване, не замечая его рытвин и ухабов. До него долетали невнятные голоса супругов, назидающих детей, вопли маленького Олежки и плач девчонок, не желающих пить молоко. Все путем, теплый домашний очаг. Уже в который раз Монах подумал о собственном жилье, вспомнил тихий уютный дом Иды, где красивая мебель и пахнет хорошим кофе. И две ванные, во избежание драки между супругами. Хотя теперь хватит одной. Вспомнил, как они лежали рядом на полу, на толстом ковре; Ида спала, неслышно дыша, а ему привиделся сон про женщину и шаги. Руки их чуть-чуть соприкасались. Краешком, ее холодная и его горячая. Монах уставился на трещину в потолке. Рядом была другая, поменьше, напоминавшая нижнюю челюсть крокодила, раскрывшего пасть.

Ида… драгоценный манускрипт на непонятном языке… с картинками. Язык незнакомый, но то, что выглядит, как книга, имеет страницы, обложку и корешок, книгой является. Значит, что-то определенное сказать все-таки можно. Хоть что-то. Обложка, страницы, корешок… книга!

Нездоровая, испуганная, забившаяся в норку, способная на неожиданные выпады, защищаясь… Ледяная, сказал Добродеев, никаких эмоций! Муж, у которого любовница; он же любовник жены Андрея Шепеля. И его уже нет. Несчастный случай. Если бы не знак. Знак воды. Аксий. В Интернете их полно. Чертов знак. Все-таки убийство.

Монах неторопливо сел, затрещав пружинами лежбища, почесал бороду, потом затылок.

Анжелика спросила, просунув голову в дверь:

— Кофе будешь? Есть вчерашние котлеты, подогреть? Жорик отказался.

Монах вздохнул и сказал:

— Кусок хлеба, кофе сварю сам.

Анжелика фыркнула и захлопнула дверь.

— Олежка, ты в курсе, что арестованы сатанисты? Весь город прямо как с цепи сорвался, только об этом и говорят, — спросила она появившегося в кухне Монаха.

— Сатанисты? Что за сатанисты?

Свежий, умытый, с расчесанной бородой и пучком на затылке, Монах достал кофеварку, засыпал кофе, налил воды. Анжелика сидела рядом в расхристанном халате, расслабившись после бурного утра. Была очередь Жорика распихивать детишек в школу и детский садик. После воплей и визгов тишина, воцарившаяся в доме Шумейко, оглушала. Негромко звякал ложечкой Монах, лилась вода из крана, Анжелика сладко зевала и потягивалась.

— Секта такая, сатанисты, ночью устраивают шабаши и жертвоприношения на кладбище. Их главный — верховный жрец и магистр — арестован, говорят, сторожит его отряд ОМОНа, боятся, что улетит в трубу! Ужас! А еще он вампир!

— Разве там есть труба?

— Где?

— В СИЗО.

— При чем здесь труба? Он может запросто исчезнуть, а его родная бабка ведьма! В магазине люди говорили. И в знаках они спецы, да и вся секта. Наш Леша писал про знаки, и вот вам, пожалуйста, секта сатанистов! У них в штаб-квартире по стенам ведьмачьи знаки, а в тайных документах все про жертвоприношения. Я бы еще и бабку арестовала.

— Я с ней знаком, — скромно заметил Монах.

— Ты знаком с бабкой главного сатаниста?! — ахнула Анжелика. Она была потрясена, она смотрела на Монаха раскрыв рот. — И ни словечка не сказал? Не ожидала от тебя, Олежка.

— Не успел, честное слово. А бабка нормальная, мне понравилась. У них в доме живет прорва всякой живности. Бойцовая кошка вроде тигра, так и бросилась! Хорошо, что была на цепи. И сова с человечьей мордой, вроде собаки, живет в сенцах. Глазищи — во! — Монах показал, сложив указательный и большой пальцы в кольцо.

— Как это — с человечьей мордой? Мутант?

— Мутант. И всякие маленькие птички в клетке, вроде колибри.

— Сову кормят живыми птичками? — снова ахнула Анжелика.

— Нет, они просто живут в клетке. Не думаю, что кормят. Хотя не поручусь, — прибавил он, ухмыляясь.

— А как ты с ней познакомился?

— Узнал, что арестовали главного сатаниста, и пошел посмотреть на бабку. Леша в прошлом году брал у него интервью, сказал, что он живет вдвоем с бабкой. Так и познакомился.

— А ты не боялся, что она тебя… — Анжелика взмахнула рукой.

— Боялся. Конечно, боялся. Но, как видишь, живой. И в виде человека, а не жабы… какой-нибудь.

— А почему она на свободе?

Монах отхлебнул кофе и задумался.

— Думаешь, надо? Она уверена, что внук ни при чем и его не сегодня завтра отпустят.

— Ага, отпустят! Жди! Если поймали, фиг отпустят. Теперь всякие экспертизы, алиби, отпечатки пальцев… Не отмоется! Говорят, еще кровь проверят, у вампиров в крови совершенно другой генетический код!

Звякнул мобильный телефон Монаха. Это был Леша Добродеев.

— Бегу! — бросил Монах, поднимаясь. — Анжелика, имей в виду, все, что я сказал, не для прессы, поняла? Никому!

Анжелика закатила глаза, что означало:

— Конечно, какие вопросы!

Когда за Монахом захлопнулась дверь, она поспешно достала из кармана халата мобильник…

— В Зареченск? — спросил Добродеев.

— Сначала в третью городскую больницу.

— Хочешь поговорить с лечащим врачом Иды?

— Ну… в принципе, — неопределенно отозвался Монах. — Не помешает.

— А ты вчера провел с ней сеанс?

— Провел.

— И?..

— Она уснула.

— А ты?

— Я ушел.

— Ушел? — не поверил Добродеев.

— А что я, по-твоему, должен был делать?

— Ну… подождал бы, пока проснется, — подумав, сказал Добродеев. — Она же тебе нравится. Она действительно больна?

— Действительно. Но не смертельно. Выпусти меня здесь, я на минутку.

Монах выбрался из машины и зашагал к больничному входу. Вернулся он минут через двадцать, уселся и сказал:

— Вперед, Леша!

— Ну что? Поговорил?

— Поговорил. Все в порядке. Ты дорогу знаешь?

— В Зареченск всего одна дорога, не промахнемся. А зачем мы туда едем?

Монах не ответил и слегка захрапел…

Добродеев хмыкнул и сосредоточился на дороге, которая была довольно паршивой, а кроме того, снижая видимость, вдруг повалил густой мокрый снег. Машина, натужно воя, вылетала из колдобин с водой, бешено работали дворники, не успевая сметать с ветрового стекла рыхлую тяжелую массу. Чертова погода, бормотал Добродеев. До чего же чертова погода!

…Он с облегчением запарковал машину около площади. Посмотрел на Монаха и скомандовал:

— Подъем!

— Уже? — Монах протер глаза.

— Куда теперь?

— Теперь в местный «Хилтон».

— Ага, в «Новый Зареченск»! — сообразил Добродеев. — Мы что, остаемся на ночь?

— Посмотрим, Леша.

— Под какой легендой работаем? Будем брать интервью?

— Интервью мы уже брали, нужно варьировать приемы. Вперед!

Они вошли в вестибюль самой крутой городской гостиницы. Монах подумал, что время здесь остановилось. Черно-желтая плитка на полу, громадный фикус, деревянная стойка и дежурный администратор — дама средних лет с прической «волна», в красивых больших очках, из тех, что вышли из моды четверть века назад, в белой блузке и строгом пиджаке — униформе всякого уважающего себя администратора.

Монах, румяный, большой, бородатый, в расстегнутой дубленке и вальяжный Добродеев в дорогом кашемировом пальто с широченными плечами и громадным клетчатым шарфом, едва не волочащимся по полу, подошли к стойке. Монах приятно улыбнулся и пророкотал, наклоняясь к даме-администратору:

— Здравствуйте! Не подскажете, где найти Лауру?

Дама не сумела скрыть удивления и переводила взгляд с Монаха на Добродеева.

— Нам известно, что она здесь работает, — с нажимом сказал Добродеев.

— А вы кто будете? Из газеты?

«В нюхе ей не откажешь», подумал Монах.

— Мы не из газеты… — Он скосил глаза на табличку с ее именем. — Наталья Андреевна, мы по другому, очень печальному делу. Наш добрый друг находится при смерти, и он попросил привезти Лауру, которую знал когда-то, но, к сожалению, утерял ее телефон и адрес… Сейчас он понял, что она была единственной женщиной, которую он любил.

Добродеев с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. С его точки зрения, вопрос с Лаурой решался по-другому: сунуть пару бумажек швейцару и получить адрес. Монах как-то слишком все усложняет.

— Лариску, что ли? — фыркнула дама. — А он из нашего города?

— Нет, они встретились в июне, полгода назад, он жил в вашем отеле.

— Правда? А как его фамилия?

— Его зовут Андрей Шепель, он предприниматель, был у вас в командировке.

— Андрей Шепель? Сейчас, сейчас… — Она уставилась на экран компьютера. — Был такой, заселился двадцатого июня, вечером, в мое дежурство. Видный мужчина!

— И через вас познакомился с Лаурой, — догадался Монах.

— Ага, еще чего! Сам познакомился, на улице. Мы еще удивились! Лариска так себе, работала у нас когда-то горничной. Вообще-то у нас красивые девушки. А тут вдруг смотрю, он с ней в вестибюле, стоят, разговаривают, а потом заказал ужин в номер. Она по старой памяти здесь крутится. А потом еще приезжали из прокуратуры и спрашивали про него, — она понизила голос: — А что случилось? Говорят, убийство?

— Убийство? — ненатурально удивился Монах. — Не слышал. А координаты этой Лауры у вас, случайно, не завалялись?

Дама нахмурилась, пощелкала по клавиатуре и сказала сухо:

— Пишите.

— Я запомню, — сказал Монах.

— Ну и о чем ты с ней хочешь говорить? — спросил Добродеев, когда они покинули пределы гостиницы и зашли за угол, хоронясь от сильного ветра.

— Хочу убедиться, что я прав, Леша. Кое в чем я уже убедился. Теперь поговорим с Лаурой. А ты обратил внимание, с какой гордостью она сказала: «У нас красивые девушки!» То есть Шепель мог познакомиться с красивой, а выбрал почему-то Лариску, которая так себе. Она явно его осудила и обиделась за красивых. Кроме того, как я понял, служба знакомств здесь процветает, и если ты, Леша, хочешь познакомиться с красивой девушкой, то Наталья Андреевна тебе не откажет.

— И что?

— Информация к размышлению, Леша. Она сказала, это недалеко. Как я понимаю, рабочий день Лауры начинается ближе к вечеру. Нам еще возвращаться, и хотелось бы засветло. Гастронома поблизости не усматриваешь?

— Через дорогу. Надо бы позвонить, — сказал Добродеев.

— Не надо! Захватим Лауру в естественных условиях.

— А если она не одна?

— Тогда подождем.

…Лаура была дома и одна. Она распахнула дверь, обежала их цепким взглядом; задержалась на торбе из «Экономки».

— Лаура? — спросил Монах с бархатными модуляциями в голосе. — А мы к вам.

— Я! Вас двое? — Она посторонилась. Они вошли.

Добродеев закашлялся.

— Лаура, у нас к вам дело.

— Ежу понятно, — сказала Лаура.

— Давайте так, — сообразил Монах, — мы платим, чтобы поговорить. Нам не нужен… эскорт-сервис, идет? Сколько за час?

— О чем поговорить?

— О жизни. Так мы договорились?

— Только имейте в виду, я девушка дорогая! С каждого за два часа.

Дорогая девушка выглядела совсем не дорого, скорее, наоборот. Длинные травленые белые волосы, розовый свитерок, джинсы. Хмурое недовольное выражение простоватого маленького личика с утиным носиком и круглыми голубыми глазами; кроваво-красные ногти; болтающиеся по плечам серьги с голубыми камешками.

— Заметано, — сказал Монах. — Кофейку не найдется? В горле пересохло. — Он протянул ей торбу.

Лаура кивнула и пошла из прихожей. Монах и Добродеев, не раздеваясь, последовали за девушкой.

— Сюда! — Она махнула рукой на открытую дверь гостиной.

Они вошли. Добродеев с любопытством огляделся. Пластиковые цветы, вазочки, салфеточки, вышитая картина с оленем. Преобладание леденцово-розового колера.

Монах уселся на диван. Добродеев поместился в кресле. На пороге появилась Лаура с подносом. На подносе стояли чашки с кофе, рюмки, вазочка с ядовито-разноцветными пирожными и открытая бутылка малинового ликера — их подарки. Монах взял чашку, понюхал и вздохнул, вспомнив Анжелику. Лицо у девушки было по-прежнему хмурое. Он разлил ликер по рюмкам:

— За встречу!

Они выпили. Лаура скривилась и схватила пирожное.

— Крепкое!

— Лаура, я думаю, вас уже спрашивали про Андрея Шепеля, с которым вы познакомились двадцатого июня? — приступил к делу Монах.

— Ну, спрашивали. А вы из полиции? — Она снова потянулась за пирожным.

— Нет, мы из областной газеты. Это Лео Глюк! — Монах кивнул на Добродеева.

— Вы Лео Глюк? — вспыхнувшая Лаура вытаращила глаза на Добродеева и перестала жевать.

— Он самый, — улыбнулся Добродеев. — Читали мои материалы?

— Конечно! — Лаура впервые улыбнулась; поправила волосы. — Вы хотите написать про меня?

— Э-э-э… — проблеял Добродеев. — Вообще-то мысль такая имеется…

Он прикидывал, как объяснить, что именно он хочет написать, но объяснений не потребовалось.

— А знаете, наша районка однажды напечатала мои стихи, еще в школе, все прямо обзавидовались!

— Слава, однако, — сказал Монах. — А этот Андрей Шепель…

— Ой, да помню я его! Солидный мужчина, но какой-то… — Она запнулась. — Какой-то смурной, двух слов не сказал… Спрашивает, вы, девушка, свободны? Поужинаете со мной? Прямо на улице остановил. Не привык ужинать один, говорит. Я еще подумала, что у него какое-то несчастье. Знаете, мужчины, типа, любят поговорить с девушками, я привыкла. Только он молчал всю дорогу. Заказал шампанское, коньяк, баранину… Мы выпили, ну, все такое, в смысле, кушаем, а он молчит, лицо страшное, как у этого… я кино видела! Дракула! Аж мороз по коже. Я спрашиваю, а вы к нам надолго приехали, типа, интерес проявляю, а он говорит, не знаю пока. И подливает шампанского с коньяком. Я вообще-то не пью, очень пьянею, а он заставляет, говорит, не может один. А у меня голова кругом… ну, я пошла в туалет, вырыгала… выхожу, а он снова подливает…

Лаура раскраснелась и разговорилась. Обращалась она к одному Добродееву, поправляла волосы, смеялась и стреляла глазками.

— Когда вы ушли от него? — спросил Монах.

— Утром! Он разбудил меня, говорит, должен встретиться кое с кем по работе, надо, типа, бежать. Ходит в халате, с полотенцем, волосы мокрые, говорит, жалко будить, говорит, ты так сладко спишь. Обещал позвонить вечером, но не позвонил. Я пошла узнать, а он уже уехал. Спасибо, говорит, за прекрасный вечер, руку поцеловал, а я ничего толком не помню! — Лаура расхохоталась.

Монах снова разлил ликер. Она замахала руками, хватит, мол, я уже хорошая, но опрокинула лихо. Ее словно подменили, и Монах посматривал на нее с удовольствием.

— А потом приезжал следователь, спрашивал про него. Горничную, администратора… всех! И меня, конечно. Нас же видели вместе, тут все друг друга знают. Вроде его жену убили. Я им сразу сказала, это не он, он был тут со мной всю ночь. Ждала, что он позвонит, даже сама позвонила… Нинуля, подружка, дала мне номер с его анкеты, я и позвонила. Но он не ответил. А про что вы собираетесь писать?

Добродеев взглянул на Монаха.

— О том, как можно провести время в вашем замечательном городе. Будет серия: «Города области, история вчера и сегодня», — сказал Монах. — Как можно провести время, где, с кем… как-то так.

— Бедная девочка, — сказал Добродеев на улице. — Будет ждать материал.

— Для прожженного журналюги, Леша, ты очень сентиментален. Будет статья, не будет статьи — все едино. Ты сделал ее счастливой, она внукам будет рассказывать, что знаменитый Лео Глюк… сам Лео Глюк почтил! И сразу мечтательный овал лица. Ну и гадость это пойло! — Монах сплюнул на тротуар. — И кофе тоже пойло. Нет, все-таки женщина варить кофе не умеет, — сказал он, вспомнив Анжелику. — Генетически не способна. За некоторым исключением, — добавил, вспомнив Иду. — Между прочим, ликер оказался в масть, а ты говорил, на фиг этот лосьон. Раздухарилась наша барышня, раскраснелась, с тебя глаз не сводила, похорошела! Я думал, ты останешься. А еще говорят, что для полноты счастья накиряться должен мужик.

— Да ладно! И что это тебе дало?

— Это дало мне многое, Леша. Нам дало. Наша миссия здесь закончена. Алиби у Шепеля нет.

— Ты думаешь, он ее чем-то опоил? Даже несмешно! Она совсем не умеет пить, ты же видел. Как все-таки личность раскрывается при общении, — заметил Добродеев. — Эта девочка, Лаура…

— Особенно после пойла, — сказал Монах. — Так и просится на язык: бедная Лаура. Может, ты прав, я не настаиваю на своей версии. Время покажет.

— Ты циник, Христофорыч.

— Циник. А еще я снимался в порнофильмах.

— Ты?! В порнофильмах? — Добродеев расхохотался.

— А что? Рылом не вышел? Или массой? Ладно, шучу, расслабься, Леша. Меня приглашали, но я не повелся.

…Всю обратную дорогу Монах проспал, а возможно, лишь делал вид, что спит, а сам думал. Добродеев, сгорая от любопытства и нетерпения, подъезжал к нему с вопросами, но внятных ответов так и не добился.

— Может, посидим у Митрича? — с надеждой спросил он уже в городе. — Поговорим.

— Сегодня не получится, Леша. Давай завтра.

— Куда тебя? — спросил разочарованный Добродеев.

Монах поскреб в бороде.

— Закинь меня к Иде, хочу узнать, как она после вчерашнего.

Добродеев иронически хмыкнул…

Глава 31. Кофе на кухне

Едва-едва я добрел,

Измученный, до ночлега…

И вдруг — глициний цветы!

Басё (1644–1694)

…И снова они пили кофе на кухне. И снова была тишина в доме, и тихий разговор, и скупые жесты, и мимолетные взгляды глаза в глаза.

— Расскажите о своем доме на море, — попросил Монах. — Я не знаю моря, моя стихия — лес и горы.

Ида улыбнулась.

— Там замечательно! Запах… даже не знаю, как описать! У нагретого на солнце песка свой запах, и еще запах водорослей и блики солнца, даже глазам больно. Голубое море на горизонте переходит в голубое небо… всюду сверкающая голубизна без берегов. Белый парус как бабочка; иногда кораблик. Покой… невероятный! Около дома пляжик, нужно спуститься вниз, там ступеньки в белой скале, неровные, сбитые, очень старые. Лежишь на песке, плеск и ш-ш-ш — волны накатываются и уходят в песок. Море дышит, и ты чувствуешь его дыхание, оно теплое и влажное, вдох-выдох, вдох-выдох… А ночью лежишь в постели и чувствуешь, что покачиваешься и плывешь. И такое чувство радости оттого, что завтра еще один прекрасный день, и послезавтра, и еще…

Ида закрыла лицо руками и заплакала. Монах молчал. О кофе они оба забыли.

— Чего вы боитесь, Ида? — спросил Монах.

— Я ненавижу себя! Толя очень много для меня сделал… Послезавтра похороны. Мы были одним целым, понимаете? А теперь его нет, и я думаю, если бы я была дома, он бы не умер. Получается, я виновата, понимаете? Он вытаскивал меня, а я его отпустила… не удержала. Он был сложный человек… — Она запнулась.

— Ида, не мучайте себя, — сказал Монах мягко. — Близкие люди уходят, так случается, и ничего нельзя ни предвидеть, ни изменить. У тех, кто остался, всегда чувство вины за слова, мысли, поступки. Так мы устроены. Вы ни в чем не виноваты. Ваш муж заботился о вас, верно, но разве вы не сделали бы для него того же? Вы были вместе в счастье и горе…

— Вы не понимаете, — прошептала Ида. — Толя хотел продать дом, пропала партия товара, нечем было заплатить кредит. Господи, что же мне делать? И еще эти смерти… я ничего не понимаю! Я не знаю, что мне делать…

— Теперь от вас мало что зависит. Все уже произошло, и нужно принять. Вам нужно пережить послезавтра, подписать бумаги о продаже бизнеса, прийти в себя и уехать. Я бы на вашем месте отдал себя в руки нашей общей знакомой Светланы, у нее большой заряд позитивной энергии.

Ида слабо улыбнулась.

— Она так много говорит!

— Идеальных людей не бывает. Всегда можно отключиться и думать о чем-нибудь… — Монах запнулся — совет был явно неудачен, лучше бы ей ни о чем не думать. — Мои сеансы тоже способствуют.

Ида рассмеялась.

— Мне было очень смешно, извините! Сейчас я не могу понять, почему я смеялась. Я смеялась и боялась, что вы можете подумать, будто я смеюсь над вами.

— Значит, вы смеялись не надо мной? — Монах погрозил пальцем.

— Честное слово, нет! Не знаю, почему я смеялась. Вы не рассердились, правда?

— Не нужно извиняться, реакция была нормальная. Кто-то плачет, кто-то смеется. Смех всегда хорошо. Лучше, чем слезы. И чаек на целебных травках. А там весна и лето не за горами. Жизнь продолжается, Ида. Она всегда продолжается, — сказал он оптимистично, а про себя подумал: «Не для всех, правда».

— Если нас не убьют… оставшихся. Разве вы не понимаете, что убивают всех, кто был у Виты Шепель? Света барахтается, а я… мне кажется, я смирилась. И еще эти жуткие знаки… Я не понимаю, при чем здесь знаки! Я вообще ничего не понимаю.

— Ваш муж погиб в результате несчастного случая, — заметил Монах. — Это не было убийством. Вам не следует бояться.

Ида посмотрела на него долгим взглядом. Видно было, что она колеблется. Они смотрели друг дружке в глаза, Ида отвела взгляд первой.

— Убийство Виктории Шепель было также несчастным случаем, грабители обычно не убивают. Она неудачно вернулась в свою спальню, за что и поплатилась. И знаков там не было, я видел фотографии. Смерть ясновидящей… здесь тоже не все так однозначно. Знак, правда, был. Но не факт, что его оставил убийца. Насколько я понимаю, в студии ясновидящих много всяких оккультных штучек и изображений. В случае стриптизерши определенности больше, так как был знак, и она к этому не имела ни малейшего отношения. Знак оставил убийца. Мне кажется, значение их переоценивают.

— Но ведь они есть! Почему знаки?

— Никто не знает.

— И вы тоже не знаете?

Монах задумался.

— Я предполагаю, — сказал он наконец.

Ида напряженно всматривалась в его лицо.

— Существует изобретательный убийца, который маскирует убийства знаками. По сути, ему нужно убить лишь одного человека, остальные — дымовая завеса. Сюжет лежит на поверхности, он не выдумал пороха. Мой друг Жорик говорит в подобных случаях: «Тоже мне бином Ньютона!»

— Вы знаете, кто он? Этот изобретательный убийца?

— Знаю, Ида. Но нужны доказательства.

— И мотив знаете? Почему он убивает?

— Думаю, знаю. Мотив стар, как мир. Шантаж. Убийцу шантажируют, и он убивает. Даю вам честное слово: он больше никого не убьет. Не успеет.

— А вы уверены, что с Толей… несчастный случай?

Монах пожал плечами:

— На убийство не похоже, знака ведь нет.

Ида сидела опустив глаза. Монах переводил взгляд с ее бледного лица на руки, безжизненно лежавшие на столе. Ему было жаль Иду. Ему хотелось погладить ее по голове и сказать: «Оставь все как есть. Забудь». Ему было непонятно упорство, с которым она возвращалась к смертям и знакам. Или понятно… но эту мысль он не желал принимать и гнал прочь. В голове билась древняя Соломонова мудрость: «Все проходит, пройдет и это». Неважно. Раз все в итоге проходит, ничего не важно… в итоге. Можно всю жизнь плыть по течению, не прибиваясь к берегу. Уходить, уплывать, убегать…

— Вы сегодня пили мой чай? — вдруг спросил он, словно приняв про себя какое-то решение.

— Еще нет. — Ида подняла на него измученные глаза.

— Сейчас сообразим, — бодро сказал Монах. — А потом сеанс смехотерапии.

— Я думаю, я никогда отсюда не уеду, — сказала Ида, и столько отчаяния было в ее голосе, что у Монаха защемило сердце.

— Вы отсюда уедете, Ида, я вам обещаю. Слышите? Весной вы будете уже далеко. И будет песок, и будет море. Вы мне верите?

Ида кивнула.

…Она спала, лежа на ковре. Монах как большой медведь сидел рядом, опираясь спиной о диван. Рассматривал ее лицо, такое спокойное во сне. Иногда вздыхал и хмурился. Думал. Принимал решение.

Красавица и чудовище.

— Знаете, мы очень хорошо жили, — вдруг сказала она, не открывая глаз. — У нас было все… только детей не было. Мы хотели ребенка, но у меня были две неудачные беременности, я пролежала несколько месяцев в стационаре. Толя сказал, что можно усыновить ребенка… а потом я заболела… Целых двенадцать лет… я думала, что знаю его… Он историк, защитился по древней истории, собирал материалы об античном театре, у нас полно книг. Написал сценарий для кино, две пьесы, что-то историческое и приключенческое, но не сумел никуда пристроить… он даже нашему театру предлагал, но не получилось. А потом вдруг появился его друг детства, Игорь Костин, и предложил начать совместный бизнес. Толя продал бабкину квартиру… Мне Игорь никогда не нравился, неразговорчивый, плохо одетый… какой-то скользкий. Не знаю! А теперь я благодарна ему, он взял на себя бизнес и похороны. Толя пытался расширить бизнес, знаете, он даже с Шепелем провернул какую-то сделку, но неудачно. После этого мы почти перестали видеться… так, изредка встречались. Иногда я думала, что не нужен бизнес, Толя гуманитарий, его интересовали история, литература, он пробился бы в конце концов. А Шепель очень сильный и жестокий человек, говорят, он топит соперников…

Я не работаю… Толя не хотел, чтобы я работала. Он меня очень ревновал… Он и Вита Шепель были любовниками, я узнала об этом на юбилее. Самое страшное, что я даже не возмутилась! Я подумала, что я больна… какая из меня жена? Я так устала… если бы ты только знал, как я устала! Я чувствую, что ничего не понимаю. Толя стал чужим… Чужой человек рядом… Я не знаю, что мне делать…

Она говорила слегка бессвязно, повторялась, перескакивала с прошлого на настоящее, плакала. Говорила ему «ты». Монах сидел рядом, слушал угрюмо…

Глава 32. «Тутси»

— Давай к Митричу, Леша. Эх, вмажем сейчас по пивку, да колбаски копченой, да огурчика маринованного!

— Ты думаешь, что Андрей Шепель убил жену? — спросил Добродеев после первой поллитровой кружки пива.

— Я за точность формулировок, Леша. Он мог убить жену. Алиби его оказалось сомнительным, барышня спала как сурок, а чем занимался клиент, никто не знает. Он мог спуститься по черной лестнице, поймать попутку и через пару часов оказаться дома. Не думаю, что он взял свою машину. А потом таким же макаром вернуться на рассвете в Зареченск. После чего разбудил Лауру и поблагодарил за прекрасную ночь.

— Ты думаешь, это можно доказать?

— Доказательства — не наша сфера, Леша. Наша задача бросить камень в болото, то есть посеять сомнения, что мы с тобой с успехом и проделали. Шепель дернул первую попавшуюся девицу, хотя у них там полно красавиц, только свистни администратору, напоил ее каким-то пойлом, а утром целовал ручку и намекал на бурную ночь, о чем она ни сном, ни духом. Доказательства пусть ищет твой друг Поярков.

— А мотив?

— После нескольких лет супружества вопрос о мотиве считаю некорректным.

Добродеев кивнул, соглашаясь.

— А заодно пусть проверит алиби Шепеля по другим убийствам.

— По другим убийствам? — удивился Добродеев. — С чего это вдруг? Ты что, думаешь, это Шепель?

— Я не знаю, Леша. Я предполагаю. Между прочим, Шепель в роли массового убийцы мне симпатичнее, чем твой Никита Гурский.

— Но зачем?! — вскричал Добродеев. — Какого черта ему убивать… — Он вдруг осекся и уставился на Монаха. Тот с любопытством наблюдал. — Шантаж? Ты уверен, Христофорыч?

— Я предполагаю, Леша. Причин для убийства — раз-два и обчелся, тем более массовых. Если не маньяк, разумеется. Если коротко, то история июньского убийства и последующих убийств укладывается в четкую схему. А именно! — Монах поднял указательный палец. — Некто проник в дом, убил хозяйку, был замечен кем-то из гостей, получил требование от свидетеля с просьбой подкинуть на жизнь, в результате чего пошел вразнос. Как выразилась бабушка-ведьма Саломея Филипповна, стал лупить всех подряд, так как не знал, кто именно ему угрожает. Безупречная логика, по-моему. Резюме: поскольку алиби у Шепеля нет, то он вполне мог быть этим некто неким. Ежу ясно.

— Он тебе сразу не понравился, — обличающе заметил Добродеев.

— Он мне сразу не понравился, ты прав, Леша. Этот хозяин жизни мне активно не понравился. А если еще прибегнуть к занудным толкованиям всяких мелочей, чем должен заниматься всякий уважающий себя следопыт, то ему не следовало отвечать на наши хамоватые вопросы, сдерживаться и надувать жилу на лбу и шевелить ушами, а нужно было взять и послать подальше. Тем более у него соответствующая репутация. Ему не следовало выбирать затрапезную эскорт-диву, рассудив, что с таким простецким имиджем она не может не оказаться глупышкой, которой можно навешать лапшу о прекрасно проведенной ночи. Кроме того, убийца Виктории Шепель прекрасно ориентировался в доме, так как это был его собственный дом. И гостей он прекрасно знает, и прекрасно помнит, кто присутствовал, и лупит, согласно известным адресам, явкам, паролям, образно выражаясь, опять-таки справедливо рассудив, что рано или поздно влупит в десятку. Он прав, Леша, в том, что нельзя платить шантажисту. Но он не прав в том, что выйдет сухим из воды. Всегда найдется какой-нибудь желтый журналюга и его приятель-волхв, которые разнюхают криминальную тайну. Или посторонний свидетель. Кроме того, я принципиально против убийств.

— Как-то ты накрутил… голова кругом. Шепель — столп общества, я не верю, что он убийца!

— Вера — чувство иррациональное, Леша. Ты не веришь, я верю, Анжелика не верит, Жорик верит. Нужны факты. Шепель сильный жесткий предприимчивый человек, такой убьет, не задумываясь, любого, кто стоит у него на дороге. Даром кликуху Кинг-Конг не припаяют. Следствие докажет. Невиновен — отпустят.

— А Петя Звягильский?

— А вот здесь двойная, тройная подлость! Петя Звягильский здесь никаким боком, случайная жертва, дымовая завеса. Мы это уже обсуждали. А знаки… наверное, знакомство с ясновидящей навеяло. Он неплохо придумал, наш Чернокнижник, — ритуальные убийства, сатанинский культ, отвлекающий маневр в виде первой жертвы, которой там не стояло. Просто удивительно, что такой жесткий тип, как Шепель, придумал такую витиеватую схему. Такие, как он, бьют камнем по голове или подкладывают бомбу. А на поверку оказалось, что сухой и жесткий Шепель — романтик.

Монах приник к кружке. Допил, утерся и сказал:

— Помнишь, соседка ясновидящей рассказывала, что к ней ходил солидный мужчина, который дарил дорогие цветы. И экс-супруг Миша Сотник тоже видел амбала. Правда, он не разглядел лица, но пальто описал с чувством ностальгии и зависти. Я бы поспрошал жильцов дома, где она снимала офис, я уверен, что Шепель бывал там, а потому засветился. И показал бы его фотографию. Во всяком случае, попробовать стоит. Ничего нет тайного в природе, что не вылезло бы при первом удобном случае… в конце концов. Где-то что-то обязательно вылезет, нужно только долбить в данном направлении. Абсолютно все вокруг суть часть еще большей системы, конструкция напоминает пирамиду. Всякая сложная система образуется из более простых систем. Все в мире взаимосвязано, ну, примерно, как убитая миллион лет назад бабочка с извержением вулкана в наше время.

— Вот в этом я как раз не уверен! — фыркнул Добродеев.

— Я тоже, — подумав, сказал Монах. — Кроме того, как я подозреваю, у него нет алиби, потому что, как всякий самоуверенный тип, он считает, что держит ситуацию под контролем и всех переиграет. То есть он обеспечил себя алиби в первом убийстве, а в остальных действовал спонтанно. Понимаешь, Леша, сложная система, спроектированная наспех, никогда не работает или приводит к неожиданным последствиям. А наш убийца торопился.

— А ты не думаешь, что его шантажировала ясновидящая? — спросил Добродеев.

Монах ухмыльнулся:

— Не думаю, Леша. Тогда бы он не стал убивать других. В том-то и дело, что он не знал, кто его шантажирует. Возможно, после убийства ясновидящей он получил новое известие от шантажиста, и ему пришлось совершить следующее убийство. В итоге получился эффект карточного домика — все посыпалось. Он убивает и не может остановиться, раз уж начал — деваться ему некуда. Или он шантажиста, или кабала на всю жизнь, причем ставки растут, так как шантажист не может не знать об убийствах. Возможно, Шепель согласился заплатить, надеясь выйти на шантажиста. Ему предлагают оставить некую сумму в некоем месте. Тут вдруг возвращается стриптизерша, и он, приняв ее за врага, наносит новый удар.

— Погоди, Христофорыч, а ты обратил внимание, что он убивает только женщин? До последнего времени, во всяком случае. И это наводит на мысль, что…

— …что в ту ночь он видел в доме женщину, Леша. Ты прав. Скорее всего, он видел в доме женщину, но не узнал ее, и понял, что она его тоже видела. Поэтому он стал убивать женщин, рассчитывая рано или поздно попасть в десятку.

— Но тогда убийство Анатолия Крамера выпадает из схемы…

— Шепель ничего не знал об убийстве Крамера, я уже говорил. И потом… я не уверен, что это убийство.

— Но ты же нашел знак воды! Откуда тогда взялся знак?

— Знаешь, Леша, я не уверен, что там был знак. На плетеном абажуре было нечто, напоминавшее знак. Это может оказаться чем угодно.

— Например? — удивился Добродеев.

— Логотипом фирмы, клеймом… не знаю. Просто пятном. А мы в силу заданности восприятия увидели знак. Я увидел.

— Пойдем посмотрим еще раз, — предложил Добродеев.

Монах пожал плечами.

— В чем дело, Христофорыч? — спросил Добродеев, присматриваясь к Монаху.

— Ни в чем. Анатолий Крамер, по заключению экспертизы, погиб в результате несчастного случая. Так что Шепель здесь чист, Леша. Он мне не нравится, но в смерти Крамера он не замешан.

— По предварительному заключению, Христофорыч! Дело еще не закрыто, они продолжают копать.

Монах пожал плечами и промолчал.

Добродеев продолжал недоверчиво всматриваться в Монаха, словно спрашивая, что тот задумал.

— А почему шантажист проявился почти через полгода после убийства? — вдруг спросил он.

— А как по-твоему?

— Я думаю, он ожидал результатов следствия.

— Как одна из возможных версий, принимается. Еще?

Добродеев задумался.

— Не знаю, — сказал он наконец.

— А давай смоделируем ситуацию, Леша. Допустим, у тебя счет к твоему главреду. Зарезал материал, не дал премию, не подписал командировку на Мальту на международный симпозиум уфологов. В результате ты готов его убить. И вот, гуляя поздним вечером вокруг совместного дачного участка в пригороде, ты видишь, как из домика, где живет этот гад, выбегает его жена и быстро-быстро исчезает в направлении автобусной остановки. А наутро ты узнаешь, что неизвестные злоумышленники тюкнули его по голове фамильным утюгом, воспользовавшись тем, что семья в городе. Прилетевшая тут же свежеиспеченная неутешная вдова рыдает и рвет на себе волосы; а также рассказывает всем, кто готов слушать, что она как чувствовала, не хотела вчера отпускать мужа одного, а поехать с ним не могла, так как дела, дети, визит сантехника… и это она одна во всем виновата. Ты слегка удивляешься, так как видел ее вчера на месте преступления, и у тебя зарождаются смутные подозрения, что тут что-то не так. Теперь у меня вопрос: что ты сделаешь, Леша? Сдашь ее или промолчишь? Кроме того, женщина она приятная и тебе нравится. А жертва, наоборот, тебе не нравилась.

— Ты хочешь сказать, Христофорыч, что свидетельница убийства Виктории Шепель ее недолюбливала? И потому молчала? Интересная мысль.

— Как-то так, Леша. Все мы люди, и никогда не нужно выпускать из виду человеческий фактор. Кто, по-твоему, эта женщина?

— Ида Крамер! Ее муж был любовником Виктории Шепель, и она ее… Что, по-твоему, испытывает женщина к любовнице мужа?

— Она ее недолюбливает, как ты сказал. Хорошо. Еще?

— Стриптизерша. Ее друг-египтянин тоже встречался с Викторией Шепель. Возможно, она боялась, что они возобновят отношения.

— Отлично, Леша. Еще?

— Ясновидящая завидовала Виктории Шепель! Возможно, она думала, что со смертью подруги у нее появился шанс… э-э-э… подружиться с неутешным вдовцом. Я даже допускаю, что она звонила ему, и как экстрасенс и ясновидящая утешала, напускала туману, намекала на душевное сродство и духовную близость, иносказательно выражалась… В результате Шепель решил, что он видел в доме именно ее и что она также его видела. А потом пришло письмо с предложением платить. Возможно, он дал ей понять, что, как женщина, она его не интересует, и после этого она потребовала денег. Хоть шерсти клок. И он нанес удар.

— Очень художественно и вполне в русле. То есть получается, что свидетельница, кем бы она ни была и чем бы ни руководствовалась, вначале не собиралась его шантажировать, но потом что-то случилось, и она передумала. Написала ему, и он на скорую руку соорудил известную схему, так как не собирался платить. Согласен?

— Гипотетически?

— Гипотетически, а также умозрительно. Мы ведь не следаки, Леша. И не криминалисты. Мы эксплуататоры серых клеточек, члены Клуба толстых и красивых любителей пива с ай-кью… кстати, какое у тебя ай-кью?

— Сто двадцать три. А у тебя?

— Сто сорок восемь. Детективный клуб толстых и красивых интеллектуалов и любителей пива со средним ай-кью сто тридцать пять с половиной, которые за кружкой пива рассуждают и выстраивают плодотворные версии, утирая тем самым нос местным следственным органам.

— Я знаю, зачем ты ходил в больницу, — вдруг сказал Добродеев. — Ее врача в тот день не было. Ты хотел узнать, могла ли она уйти ночью незамеченной. Светлана говорила, что ее одежда была в шкафу в палате.

Добродеев, ухмыляясь, смотрел на Монаха. Тот загадочно молчал. Пауза затягивалась.

— Не надо брать меня на понт, гражданин начальник, — сказал наконец Монах. — Во-первых, ее лечащий врач был на месте, и мы с ним перекинулись парой слов. Пока ей ничего не угрожает, но что будет через год-другой, он не знает. Может случиться рецидив. А пока лечиться, лечиться и лечиться. А также покой, хорошее питание и положительные эмоции.

— А во-вторых?

— А во-вторых, выйти она не могла, так как ночью входная дверь внизу заперта. Не думаю, что у нее был ключ.

— Понятно. — Добродеев был разочарован. — Мне сказали, что его не было, врача, в смысле. Тем более знак на светильнике нетипичный…

— Он заскочил на минутку, и я поймал его в коридоре, — сказал Монах. — Ты, Леша, приятно радуешь меня своим креативом. Ты хочешь сказать, что Ида убила мужа и нарисовала знак? — Он все-таки сказал это. — А мотив?

— Возможно, месть за Викторию Шепель.

— Не думаю, пережито-забыто… Она полностью зависела от мужа, у нее никого больше нет. Он вытаскивал ее из болезни, он единственная ее опора и надежа… был. Не думаю. Нет.

Монах говорил, не глядя на Добродеева, и тот подумал, что Монах пытается убедить не столько его, сколько себя. Он хотел спросить: Христофорыч, что происходит, но не решался. Хотя разве не ясно? И на старуху бывает проруха. В жизни каждого индивидуума вдруг случается нечто, опрокидывающее устоявшийся уклад, сметающее стереотипы, ставящее все с ног на голову. Цунами и землетрясение. Монах выглядел уставшим и подавленным, и Добродееву показалось, что-то уходит из их отношений. Игра в детективов перестала быть захватывающей, азарт растаял, остались недоумение и усталость. Клуб толстых и красивых любителей пива, похоже, подошел к финальной фазе своего существования.

— Он собирался развестись с ней, — сказал Добродеев. — Я вчера встретил на парковке общих знакомых, разговорились, то-се, всплыла тема гибели Крамера. Все сошлись на том, что ей повезло… извини за цинизм.

Монах пожал плечами, помолчал и сказал:

— Сейчас главное, Леша, не допустить новые убийства. Позвони Светлане, пусть куда-нибудь исчезнет на недельку.

— А Ида?

— Я за ней присмотрю.

Добродеев кивнул.

— А что сказать Пояркову?

— Скажи, что ты совершенно случайно попал в Зареченск и встретился с Лаурой… подвесь алиби Шепеля. А кроме того, ты как-то вдруг, совершенно случайно, обратил внимание на то, что все жертвы находились в доме Виктории Шепель во время ее убийства. Почти все. Только не форсируй, просто изобрази легкое недоумение, прикинься дурачком. Поярков глотнет наживку, можешь не сомневаться.

— А Крамер? — настойчиво повторил Добродеев.

— Это был несчастный случай, Леша… скорее всего.

— Ну, если ты так уверен… — Добродеев не закончил фразы и пожал плечами. Лицо его выражало здоровый скепсис.

Они чокнулись кружками.

— За истину! — сказал Добродеев. — Как говорили древние, хоть ты мне друг, но истина дороже.

— Ладно! — сказал Монах. — Я тебя понял. Хочешь поговорить про убийство Крамера?

— Хочу!

— Ты прав, Леша. Это убийство. Ты думаешь, что убийца Ида?

— Ищи, кому выгодно, Христофорыч. Это не я придумал. Крамер собирался развестись, продать дом… чем не мотив? Мы это уже обсуждали.

— Ты прав, всегда ищи, кому выгодно. То есть мотив плюс орудие, плюс возможность. Мотив налицо, возможность имела место быть, орудие присутствует. Так?

— Так.

— Я могу представить тебе три… даже четыре версии убийства, Леша. Не отходя от кассы, как говорит Жорик. С ходу. Готов?

— Готов!

— Тогда поехали. Как ты представляешь себе это убийство?

— Элементарно! Ида могла выскользнуть из больницы… ты сказал, входная дверь была заперта, но всегда можно пройти с этажа на этаж коридорами и выйти в приемный покой, а он работает круглосуточно. Это раз. Она добралась домой, открыла дверь своим ключом…

— А что, по-твоему, она собиралась сделать? Насыпать яду?

— При чем здесь яд? Она знала, что у мужа привычка принимать ванну, проскользнула в ванную комнату и сбросила телевизор… возможно, видела в кино, как можно убить работающим феном. Или читала. Сюжет популярный.

— То есть она была уверена, что именно в этот момент он сидит в ванне, принесла из кухни табурет, встала на него и сбросила ящик, а супруг с интересом наблюдал.

— Ну… — задумался Добродеев. — Он мог задремать.

Монах хмыкнул:

— Допустим. Как ты помнишь, ящик держался всего на двух винтах, но даже в этом случае его просто так не спихнешь, надо приложить усилия. Ида… ты ее видел, Леша, как, по-твоему, смогла бы она сорвать телевизор? Да еще стоя на табурете, потому что ростом не вышла?

— Она могла отвинтить винты заранее, — не сдавался Добродеев. — И телевизор упал сам.

— Причем выбрал момент, удачный для падения. Он мог упасть в любой момент, Леша. Хлопнула входная дверь, сосед уронил гирю… мало ли, стена дрогнула, и конструкция навернулась. Не катит. Еще мысли?

Добродеев задумался.

— Ты сказал, четыре версии…

— Я сказал, четыре версии. Третья — несчастный случай. Можем мы исключить несчастный случай?

— Не можем, — признал Добродеев. — А четвертая?

— А подумать?

— Если было убийство, то был убийца, — сказал Добродеев.

Монах рассмеялся:

— Лучше не скажешь, Леша. Если было убийство, то был убийца. Даже спорить не хочется.

— Шепель?

— Нет. Шепель ничего не знал. И потом, у него не было мотива. Он убивал только женщин, помнишь?

— А кто тогда?

— Ты же сам сказал, ищи, кому выгодно. Крамер собирался разводиться, он также собирался продать дом. Он часто бывал в командировках…

— И что?

— Возможно, у него в другом городе была женщина, и он собирался уехать. Развестись, продать дом, продать бизнес… Начать с нуля. Ида говорила, в душе он не был бизнесменом, а наоборот, был гуманитарием. То есть можно предположить, что делами в основном заправлял его компаньон. И вот компаньон узнает, что Крамер собирается продать свою часть бизнеса… Что, по-твоему, он предпримет?

— Он попытается выкупить долю Крамера.

— А Крамер скажет, извини, друг, но Икс дает больше… ничего личного. Кстати, компаньон… его зовут Игорь Костин, уже сделал предложение Иде, и она согласилась.

— Ты думаешь?

— Я рассуждаю. Он запросто мог снять слепок с ключей Крамера, прийти ночью, зная, что Крамер один, возможно, принес с собой кусок трубы. Проник в квартиру, пошел на звук работающего телевизора, встал на пороге, мигом оценил обстановку и… Допускаю, он знал о винтах, Крамер мог упомянуть о них в разговоре. Но даже если не знал, у него хватило бы сил сорвать ящик. Согласен?

— Гипотетически. А знак на абажуре?

— Черт его знает! — искренне ответил Монах. — По знаку будем работать.

— Может, поговорить с Поярковым?

— Опять вбросить? Нет, Леша, не будем суетиться. Ты сам сказал, ведется следствие. Мотив лежит на поверхности, они докопаются.

— А если он убьет… еще кого-нибудь?

— Не убьет. Он получил все, что хотел. Или ему так кажется.

— Ты, Христофорыч, лихо… э-э-э… однако, — заметил Добродеев.

— Ракурс, Леша. Все дело в ракурсе. И в этом! — Он постучал себя пальцем по лбу. — За что пьем?

* * *

…Вечером Монах подошел к дому Иды Крамер. Разговор с журналистом оставил после себя неприятный осадок. Монах прекрасно понимал, что Добродеев ему не то чтобы не поверил, а поверил не совсем. Версия с компаньоном была слишком хороша, чтобы быть истинной. Хотя… черт его знает! Поярков не дурак, может покопаться в несчастном случае с Анатолием Крамером и бог знает до чего докопаться. Следствие продолжается. Монах чувствовал себя рыцарем на распутье перед камнем с нечитаемыми письменами судьбы, и куда бы он ни направил свою лошадь, везде будет хреново. И знак на восточном абажуре поддельный, и лестница-стремянка в кладовой, и выход из больницы через приемный покой, где всегда открыто — все в масть. И мотив налицо. И ложь, и чувство вины, которые он почувствовал в ней, когда впервые взял за руку…

Он топтался у двери в парадное, глубоко задумавшись, впервые в жизни не зная, что предпринять. Какой-то мужчина подошел к двери, и Монах посторонился. Они взглянули друг на друга. Монах узнал Андрея Шепеля. Мгновенное оцепенение, и Шепель с ревом: «Паршивая ищейка!» — бросился на Монаха. Он был тренированным быком, этот Шепель. Монах вскинул руки, защищая голову. Удары сыпались один за другим. Монах уперся спиной в стену, пытаясь удержаться на ногах. Перед глазами его бешено закрутилось, разбрызгивая искры, огненно-красное колесо, а где-то впереди, через глубокую черноту, уже открывался все шире и шире ярко освещенный вход куда-то, и тепло, светлая радость и предвкушение благ зарождались внутри…

Глава 33. На круги своя…

— Мне нужно уехать, я страшно боюсь! — кокетничала Светка, закатывая глаза.

— Ничего не нужно бояться, Светочка, — басил Гарик. — Я сумею тебя защитить.

Они шли по заснеженной улице, держась за руки. Гарик рассказывал всякие смешные случаи из своей практики и сплетни из жизни знаменитых спортсменов. Светка радостно хохотала. Убийства и страхи отодвинулись за горизонт, жизнь продолжалась. Гарик шагал рядом, такой большой и надежный, рокотал, держал ее за руку, и рука у него была горячая. Перчаток он не носил. Светке было с ним тепло и надежно. И мама у него приятная; Регина Антоновна, уже приходила на сеанс… они теперь как подружки! Почти каждый вечер они все пьют чай с пирогом, который печет Регина Антоновна. И кто знает, кто знает… Он на нее запал, это видно невооруженным глазом, но ничего себе не позволяет, что Светке нравится, но немного настораживает: удивительная несовременность!

Он сказал, что сумеет ее защитить, и Светка подумала: а что будет, когда он уйдет? Он проводит ее домой, попрощается и уйдет, она запрет за ним дверь и останется одна. И вот тут-то и амба! «Знаковый» убийца, как она его окрестила, выйдет из тени и… Лучше не думать! Вот если бы Гарик пожил у нее немного, пару недель всего, пока его не поймают… Она представила, как утром готовит ему кофе… Нет! Он не пьет кофе! Чай… мятный! Она поморщилась — ну и гадость!

Ладно, пусть мятный. Она в коротеньком атласном халатике, голубом в синие и желтые цветы, он… Светка розовеет, вспомнив мощный голый торс Гарика.

— Мама испекла пирог, — сказал Гарик, сворачивая во двор. — Твой любимый, с яблоками. Говорит, специально для Светочки.

— А я ей взяла новую маску, просто супер! Ой, Гарик! — вдруг вскрикнула Светка. — По-моему, дерутся! Смотри! Вон там! Около подъезда, — прошептала Светка, хватая Гарика за рукав. — Не иди туда! Я боюсь!

— Постой тут, я быстро!

Он решительно поспешил вперед; Светка побежала следом. В свете тусклой лампочки она, к своему изумлению, узнала Андрея Шепеля и Олега Монахова, экстрасенса. Шепель, рыча, молотил пудовыми кулачищами Монаха, тот прикрывался руками. Светка видела, как Монах рухнул на колени, почти сложившись пополам…

Светка завизжала; страшная догадка мелькнула у нее в голове.

— Гарик, держи его! Он убил жену! — завопила она, вырываясь вперед. — Ах ты, сволочь! — Она налетела сзади на Шепеля, подпрыгнула и повисла на нем. — Убью падлу! Гарик, вызывай ментов! Держи, а то сбежит! Гарик! Спасите!! Убивают! Гарик!

Гарик наконец опомнился и бросился на Шепеля. Схватил его за ворот, развернул к себе и вмазал здоровенным кулаком в лицо. Шепель охнул и бросился на нового врага. Из разбитого носа у него текла кровь. Он утерся рукавом, размазав ее по лицу.

— Ура! — завопила Светка. — Так его, бандюка! Еще! Я звоню Мельнику!

Дрожащими руками она вытащила из сумочки мобильный телефон…

…Светка с ужасом и жалостью смотрела на громадного Монаха, сидевшего на крыльце. Голова его свесилась на грудь, глаза были закрыты. Длинные волосы, борода, вязаный колпачок на макушке и распахнутая видавшая виды дубленка делали его похожим на уснувшего провинциального Деда Мороза…

— Убил! — взвыла она.

Во двор на полном ходу влетел полицейский джип с мигалками. Светка бросилась под колеса, крича на ходу…

— Господи! — простонала Светка. — Гарик, он жив?

— Жив, но без сознания. Хорошо, что холодно.

— Он шел к Идочке, — прошептала Светка, прижимая ладошки к щекам. — Бедная Идочка! Он спас ее. Шепель пришел ее убить!

— Кто такой Шепель? — спросил Гарик.

— Это же псих, который всех поубивал! Он будет жить?

— Будет, успокойся, — сказал Гарик. — Что такое пара плюх для крепкого здорового мужика! Сейчас придет в себя.

— Гарик, если бы не ты… — простонала Светка. — Как ты его скрутил! Ты такой… такой… — Она вдруг расплакалась. Гарик прижал ее к себе. Светка плакала самозабвенно, подвывая и всхлипывая, а он гладил ее по голове и улыбался. Сильный мужчина и слабая женщина…

…Оба сидели около дивана, на диване лежал Монах, не то спящий, не то без сознания. Тут же притулилась в полуобморочном состоянии Ида.

— Что случилось? — повторяла она снова и снова. — Что случилось?

— Он увидел Шепеля, который шел к тебе, и бросился на него.

— Шепель? Ко мне? Зачем? — повторяла бессмысленно Ида.

— Господи! Неужели не понятно! — кричала Светка. — Он пришел тебя убить! А потом убил бы меня! Это он всех поубивал! Если бы не Олег… не знаю! Он просто зверь! Как он его молотил! Если бы не Гарик, он бы его просто убил!

— Это ваш знакомый? — спросил Гарик.

— Это Андрей Шепель, который убил жену, а потом поубивал всех остальных. И Тому Сотник, и Руслану… даже актера! И нарисовал знаки.

— Зачем? — спросил Гарик.

— Какого актера? — спросила Ида.

— Из Молодежного! Я же тебе рассказывала. Только мы еще не знали, что это Шепель. Меня до сих пор трясет! Теперь этот гад никого больше не убьет!

— Идочка, у тебя нет водки или коньяка? — спросил Гарик. — Нужно снять стресс. — Он посмотрел на сбитые костяшки пальцев. — Здоровый лось! Ну, ничего, там ему быстро мозги вправят.

Ида вышла. Светка побежала за ней. В кухне она снова принялась рассказывать, как Олег бросился на Шепеля, а тот рассвирепел и чуть его не убил. Если бы не Олег, кричала Светка. Если бы не Гарик! Это счастье, что мы подошли, это счастье, что мы успели! Теперь Шепель не открутится! Майор Мельник меня спрашивает, кто это, а я кричу: «Убийца! Это же убийца!»

— Я только не понимаю, зачем он убивал, — сказала Светка. — Какого черта он убил столько народу?

— Я думаю, его шантажировали, — ответила Ида тихо. — Но он не знал кто.

— Откуда ты знаешь? — вытаращила глаза Светка.

Ида не успела ответить, так как в дверь позвонили. Это была взволнованная мама Гарика, Регина Антоновна.

— Девочки, что случилось? Я ничего не понимаю! — Она прижала пальцы к вискам. — Позвонила соседка, говорит, была драка и кого-то убили, а Гарик пошел к вам! Где мой сын? Только ничего от меня не скрывайте!

— Ма, ну чего ты придумала! — сказал Гарик, появляясь на пороге кухни. — Все живы, полиция забрала убийцу…

— Какого убийцу? — простонала Регина Антоновна. — Кого убили?

— Ма, принеси лучше пирог, я чего-то проголодался.

* * *

…Монах пришел в себя и открыл глаза. Вокруг царил полумрак; в углу гостиной горел торшер. Он скосил взгляд и увидел Иду. Она спала, сидя на полу, положив голову на край дивана. Монах перевел взгляд на потолок, потом снова на Иду, и понял, что это не сон. Она ему не снится, а сидит рядом. Спит. А он… где?

Он смотрел на спящую Иду, и она, почувствовав его взгляд, открыла глаза.

— Я в раю? — спросил Монах.

Ида улыбнулась и покачала головой.

— Что случилось?

— Ты ничего не помнишь? Ты подрался.

— С кем? — Он нахмурился, припоминая. — Шепель?

— Вспомнил! — обрадовалась Ида.

— Кажется, вспомнил. Давно я здесь?

— Несколько часов. Вы встретились около одиннадцати, сейчас три утра.

— Понятно. Где Шепель?

— Он арестован. Света его узнала. Они как раз подошли к дому… Света и Гарик. Он вас разнимал. Ты был без сознания, он вызвал «Скорую». Тебя укололи и сказали, что нужен покой. Они решили тебя ко мне. Тебе не больно?

Монах осторожно вдохнул, задержал дыхание, выдохнул.

— Нет, кажется. Сильно он меня?

— Светка говорила, молотил, как боксерскую грушу. Тебе правда не больно? У тебя синяк под глазом и разбита губа. Гарик говорит, шишка на затылке, но я не проверяла.

Монах ухмыльнулся.

— Не больно. — Он потрогал синяк и зашипел от боли.

— Теперь все. Шепель себя выдал, всякие точки расставлены. Он убил жену, его арестовали. И всех остальных тоже он. Завтра… уже сегодня похороны Толи. Не знаю, как я переживу.

— Я пойду с тобой.

— Ты будешь лежать здесь. Не бойся за меня, я выдержу.

— Ты знала, что он убийца? — спросил Монах.

Ида кивнула.

— Откуда? Ты видела его в ту ночь?

Она протянула ему мобильный телефон.

— Вот! Это Шепель, он был в доме, там дата: два часа тридцать минут утра двадцать первого июня. Он был в это время в Зареченске… то есть он так утверждал. Он убил жену, а потом… других.

Она заплакала. Монах погладил ее по голове.

— Тебя это не удивляет? — Она подняла на него заплаканные глаза.

— Я предположил, что существует некая улика, скорее всего, фотография. Иначе он не убивал бы, правда?

— Ты понял, что его шантажируют?

Долгую минуту они смотрели друг дружке в глаза.

— Это самое простое объяснение… — сказал Монах. — Никто не убивает ради убийства. Его шантажировали, но он не знал кто.

— Завтра я увижусь со следователем, — твердо сказала Ида. — Я устала бояться! Я сделала глупость, когда нарисовала знак… качалась на лестнице, страшно боялась свалиться и с бумажки малевала знак. Я вообще боюсь высоты.

— Ты действительно могла свалиться, — сказал Монах. — Знак отличался от других, что сразу бросалось в глаза. Зачем?

— Я совсем запуталась и не знала, что делать. Только после убийства Русланы я поняла, что происходит. Вернее, мне казалось, что поняла. И я заметалась… Когда погиб Толя, я подумала, что нужно подтолкнуть… как-то. Позвала тебя… Света рассказывала, что на месте убийства были знаки, и я нашла их в Интернете. Ты должен был обнаружить знак и сделать вывод, что это убийство. И тогда я бы отдала следователю мобильный телефон… ничего умнее я не придумала. И все стало бы на свои места. Снимок, шантаж и убийства. Терять уже было нечего…

— Ты затеяла опасную игру, — сказал Монах. — Он мог тебя увидеть.

— Какую игру? — не поняла Ида. — Кто мог меня увидеть?

— Разве не ты сделала снимок?

— Я? — удивилась Ида. — О господи, нет! Я попыталась снять салют, но ничего не получилось, какие-то пятна света, кусок стены. А тот снимок я случайно увидела в Толином мобильнике… — Она смутилась. — Понимаешь, я думала, у него кто-то есть, и он хочет со мной развестись, полезла проверять письменный стол и карманы. Как с ума сошла, честное слово! И увидела телефон — он забыл его дома. Там были снимки с юбилея Виктории, и среди них один… Я сразу даже не поняла, что это, а в больнице ночью не могла уснуть, и вдруг меня как обухом по голове: Шепель был в доме в ту ночь! И я подумала: а что, если Толя шантажирует Шепеля, а он не знает кто и убивает всех подряд? Я чуть с ума не сошла от страха! Хотела поговорить с Толей, но побоялась: а вдруг правда? А потом уже было поздно… А тут еще Светка все время повторяла, что нас тоже убьют, что мы следующие, и я стала шарахаться от собственной тени, мне всюду мерещился убийца! И только одна мысль была: уехать поскорее! А ехать уже некуда — Толя сказал, что хочет продать дом, что он потерял много денег, чуть ли не банкрот… Я была уверена, что после развода он оставит мне дом, но он решил иначе. Игорь, его партнер, говорит, никаких финансовых проблем у них не было, Толя обманул меня. Он собирался развестись, продать дом… да еще и Шепеля шантажировал. Я до сих пор не могу поверить! Мы прожили вместе двенадцать лет, когда я заболела, он заботился обо мне… и вдруг решил выбросить меня из своей жизни! Всю ночь в больнице я повторяла: «Зачем ты так со мной? Это всего-навсего маленький домик, он и стоил-то всего ничего, я вложила в него душу, он для меня как… символ жизни! Ты же это прекрасно знал! Я бы не стала цепляться за тебя, ты бы ушел к своей новой женщине… зачем нужна была вся эта грязь и подлость?»

Я даже плакать не могла, только думала, скорей бы конец, и я уеду! Я не верила, что Толя посмеет продать дом. Я сцепила зубы и все время повторяла: «Господи, дай мне сил выдержать!»

Она не удержалась, заплакала.

Монах взял руку Иды и поцеловал. Он поверил ей сразу, и мысль о ее причастности к гибели мужа уже казалась ему нелепой. Он держал ее за руку, под пальцами бился пульс, и он больше не чувствовал в ней страха, а только пустоту и усталость…

— Ида, я помню, ты сказала, что видела кого-то в доме в ночь убийства… — сказал он немного погодя, ему хотелось расставить все точки над i.

— Видела, но не была уверена. Я страшно устала, едва держалась на ногах, замерзла… я все время мерзну, у меня низкое давление. Кто-то был в коридоре, когда я шла на кухню. Я помню тень, какое-то движение… Но там было полно людей, они ходили туда-сюда, я и думать забыла…

— Я думаю, он тебя видел, но не узнал.

— И поэтому убивал женщин?

Монах кивнул.

— А зачем он убил актера?

— Это была дымовая завеса. Шепель незаурядный человек, придумать такую схему не всякому придет в голову. Несколько дней назад был арестован Никита Гурский, великий магистр и президент эзотерического клуба «Руна». Шепель рассчитал правильно: знаки, сатанисты, ритуальные убийства… Надеюсь, Никита уже на свободе. У него классная бабушка, ведьма, между прочим. Мы были у Шепеля пару дней назад, я и Леша Добродеев, и я вывел его из себя вопросами об убийстве жены. Он понял, что я что-то знаю. После всех убийств ему всюду мерещились кровавые мальчики. Мы пришли брать у него интервью… я хотел посмотреть на него, а он запаниковал и выставил нас из кабинета…

— Ты не голодный? — спросила Ида невпопад.

— А что у тебя есть?

— Мясо, сыр… могу сделать бутерброды.

— И кофе! — оживился Монах.

— Гарик сказал, пока нельзя.

— А мы ему не скажем. Кофе у тебя классный. И пару бутербродов. А маринованных огурчиков нет?

— Я посмотрю.

Она поднялась, он удержал ее за руку.

— Когда ты уезжаешь?

— Пока не знаю. Вот поставлю тебя на ноги… и вперед! Господи, я, наверное, не доживу! Знаешь, чем больше я думаю об этой истории, тем больше я… даже не знаю, как сказать… Не знаю, чего тут больше — нелепости, глупости, подлости… Если бы Шепель не убил жену… Разве нельзя было развестись? Он же богатый! Не понимаю…

Твой муж тоже не хотел делиться, хотел сказать Монах, но вместо этого сказал:

— Жадность своего рода психоз — личность деформируется, теряется способность реально оценивать обстановку, а в результате когнитивный диссонанс или разрыв шаблона, как говорит мой друг Жорик. И дикие схемы. За свою долгую жизнь я неоднократно убеждался, что в любой конспирологии изначально заложена возможность провала. Чем сложнее схема, тем легче ей навернуться, другими словами. Шепель был уверен, что предусмотрел все и останется безнаказанным. Но трудно остаться незамеченным в доме, где полно людей, это во-первых. Во-вторых, он перемудрил со знаками, если бы не знаки, убийства, скорее всего, не связали бы. Знак на стене гримерки попросту не заметили; знак на зеркале в студии ясновидящей тоже никому не бросился в глаза… там было столько всего, что на него попросту не обратили внимания. Но мы с Лео… Добродеевым, совершенно случайно попали в ее рабочий кабинет, — Монах ухмыльнулся, — обнаружили знак и ткнули следствие носом. Сюда добавился знак с места убийства стриптизерши, и стало окончательно ясно, что убийства связаны. Похоже, Шепель перестарался. Да и алиби себе он обеспечил неубедительное…

— А тебе не приходило в голову, что Толю мог убить Шепель? Ты об этом не думал?

— Думал, но недолго, — признался после небольшой паузы Монах. — Он ничего не знал о смерти твоего мужа. А вот ты чего-то боялась… и еще я почувствовал вранье, уж извини на слове. И не мог понять, почему ты врешь… или надо выразиться изящнее: лжешь? Или «говоришь неправду»? Кроме того, наш людовед Добродеев заметил, что ты не напоминаешь убитой горем вдовы. Да и знак оказался фальшивым…

— И вы подумали, что Толю убила я! Сбросила в ванну телевизор… — Ида, казалось, не удивилась. — И ты провел расследование с целью узнать, не могла ли я ночью удрать из больницы?

— И в мыслях не было ничего подобного! — воскликнул Монах, надеясь, что его голос прозвучал искренне. — Это была, так сказать, скоропостижная гипотетическая версия. Очень кратковременная. Кроме того, у тебя не хватило бы сил сорвать винты. Это стало решающим аргументом.

Ида рассмеялась:

— Олег, мне нужно обидеться?

Они смотрели друг дружке в глаза, и Монах, который все еще держал ее за руку, подумал невольно, что он ее совершенно не знает, и на что она способна, ему тоже неизвестно. Он считал ее нежным и слабым цветком, а что там на самом деле… бог знает! Всякий человек тайна за семью печатями, тем и интересен. И что она ему не чужая…

— Не нужно, я ведь только предположил, — сказал он. — Вообще-то, у меня интуиция просто зверская! Тебе никто не говорил, что я волхв?

— Если бы я убила мужа, то не стала бы рисовать знак, — сказала она твердо. — Надеюсь, это понятно? Я была бы до смерти рада, что меня никто не заподозрил. Если бы я его убила, я оставила бы все как есть… какой знак! И сидела бы, прижав ушки, в ожидании, что меня тоже вот-вот убьют. — Она замолчала, глядя ему в глаза. Потом добавила: — Хотя нет, я бы отдала снимок следователю, и пусть бы Шепель доказывал, что он не убил также и моего мужа-шантажиста. А чтобы связать его убийство с другими, нарисовала бы знак. Кстати, следствие еще не закончено, ванная комната до сих пор опечатана. Правда, бумажку легко отлепить…

Монах рассмеялся.

— А ты действительно волхв? — спросила Ида.

— У нас вся семья волхвы.

— Я сразу почувствовала в тебе что-то необычное… А ты видишь будущее?

— Вижу. Хочешь, скажу?

Ида задумалась. Монах с любопытством наблюдал. Он заключил пари с собой, что она откажется. Он не ошибся.

— Я не хочу знать, так интереснее. Да и страшно. Пусть будет тайна.

— Как манускрипт Войнича.

— Как что? — удивилась Ида.

— Это книга. Самая непонятная и таинственная книга на Земле, которую никто не может прочитать.

— Почему?

— Потому что она написана на марсианском языке, которого никто не знает.

— И никто не знает, о чем она? Даже ты?

— Я предполагаю, о чем она.

— О чем?

— Сначала кофе и бутерброды.

Теперь рассмеялась Ида…

…Он крепко уснул и не слышал, как кто-то звонил в дверь, потом ходил по комнате; как хлопнула входная дверь и ушла Ида…

Разбудил его звонок мобильного телефона. Это был Леша Добродеев.

— Христофорыч! Они арестовали Шепеля! — Добродеев был вне себя от возбуждения. — Вчера! Была какая-то драка, его задержали, а сегодня у следствия появились доказательства, что он убил жену! Звонил мой графоман. Он ушел в несознанку и все отрицает!

— Я знаю, Леша, — перебил Монах. — Его задержали за драку со мной.

— С тобой?! — опешил Добродеев. — Ты с ним подрался? Христофорыч, ты чего? С какого бодуна вы подрались? Он же запросто мог тебя убить!

— Мог. У следствия появились доказательства того, что Шепель был дома в ночь убийства жены.

— Доказательства? — переспросил Добродеев. — Какие доказательства?

— Снимок, на котором дата. Тот, кто сделал снимок, его шантажировал.

— Ничего не понимаю! Откуда ты знаешь? — воскликнул Добродеев. — Может, сбежимся?

— Я сейчас у Иды, после драки у меня постельный режим.

Добродеев хмыкнул.

— Это не то, что ты подумал, Леша. Хочешь, приходи сюда. Я тут один, все на похоронах. Адрес знаешь? Захвати чего-нибудь… помянуть.

Добродеев прилетел через полчаса. Уставился на Монаха, открывшего дверь, рассмотрел синяк и разбитую губу.

— Христофорыч, это Шепель тебя? — спросил потрясенно. — Уму непостижимо! Где это вы?

— Здесь, около дома. Он бросился на меня с ревом: «Паршивая ищейка!» На мое счастье, там случились Светлана и ее друг Гарик, они меня отбили и вызвали «Скорую». Гарик держал Шепеля, пока не приехала полиция. Раздевайся, Леша, и будь как дома.

— Как он сюда попал? — спросил Добродеев, располагаясь в кресле в гостиной.

— Наша добрая знакомая Светлана считает, что он пришел убить Иду. Все по плану.

— А снимок у Пояркова откуда?

— Должно быть, от Иды. Она собиралась к нему сегодня утром, до похорон.

— Снимок сделала она?

— Нет, снимок сделал ее муж. Она наткнулась на него случайно.

— Он шантажировал Шепеля, а тот, не подозревая, кто шантажист, стал… лупить всех подряд, как выразилась Саломея Филипповна, — подхватил Добродеев. — А знак?

— Знак… — вздохнул Монах. — Знак изобразила Ида, когда вернулась из больницы. Она не хотела отдавать следователю мобильный телефон мужа, чтобы не бросить тень на память замечательного человека, подумала, что еще одна смерть и еще один знак однозначно укажут на убийцу, что, возможно, обойдутся без мобильника… как-то так.

— Странная логика, — заметил Добродеев после паузы. — Все равно его на абажуре никто не заметил бы.

Монах пожал плечами.

— Финита? — спросил Добродеев. — Как ты сказал тогда: «Мы поймаем нашего ведьмака за лысый хвост!» Помнишь? Похоже, мы поймали нашего Чернокнижника, Христофорыч.

Монах потрогал синяк под глазом, пощупал шишку на затылке и сказал:

— Похоже, Леша. Мы поймали нашего Чернокнижника за лысый хвост. А также Ведьмака за ту же часть тела.

— Снимаю шляпу перед твоей интуицией, — сказал Добродеев. — Он тебе сразу не понравился.

— Он мало кому нравится, как я понимаю. Кликуху Кинг-Конг за красивые глаза не припаяют.

— А мы добавили еще пару: Ведьмак и Чернокнижник, — расхохотался Добродеев, пребывавший в состоянии эйфории от услышанного. — Знаешь, я уже задумал материалец… бомба! У нас в городе никогда ничего подобного не случалось! Нет, ну каков мерзавец! — Он всплеснул руками. — Креативный, с вывертом, идущий по трупам! Талант! Просто талант! Проклятая пьеса, ведьмачьи знаки… Бедный Петя Звягильский! И все из-за проклятых денег! Я дам подробный материал, уже придумал название: «Смерть шантажиста»! И смерть Крамера… перст судьбы, выражаясь высоким штилем. По заслугам!

Монах кивнул.

…Они пили коньяк, принесенный Добродеевым. Монах молчал, слегка сонный и захмелевший, вполуха внимая болтовне Добродеева…

— Леша, — сказал он вдруг. — Я хочу поговорить с Шепелем. Сможешь организовать?

— Поговорить с Шепелем? — Добродеев поперхнулся. — Зачем?

— Ну, скажем, меня интересуют некоторые аспекты психологии убийцы. Поговори с Поярковым. Ты для них столько сделал, он не откажет. Скажешь, хочешь писать статью, с каковой целью нанял психолога и экстрасенса… то бишь меня, для проникновения во внутренний мир преступника… как-то так.

— Не знаю, Христофорыч, я попробую, — с сомнением сказал Добродеев. — Но ты же сам понимаешь…

— Попробуй, Леша. Я немного посплю, если ты не против. Не уходи, скоро придут Ида и Светлана… расскажут про похороны. Возьми какую-нибудь книгу в кабинете…

Заслышав скрежет ключа, Добродеев поспешил в прихожую. Это были Ида и Светка, обе в черном, замерзшие, с красными носами. Ида заплаканная, Светка возбужденная. Они оторопело уставились на Добродеева; Светка опомнилась первой и сказала:

— Привет, Леша! Как Олег? Ну и холодрыга! Ужас! Мы посидели немного на поминках и сбежали, там остались Гарик и Регина Антоновна.

— Христофорыч спит. Я вам сейчас чайку! — захлопотал Добродеев, определяя их шубы на вешалку.

Светка побежала в гостиную.

— Олежка, рада тебя видеть! — закричала она, плюхаясь на диван в ногах Монаха. — Ты как? Фингал приличный, ужас! И губа разбита. Ну, сволочь!

Монах открыл глаза.

— Привет, красавица. Я нормально. Ида пришла?

— Пришла. Выглядишь уже получше, а то был совсем плохой. И свитер весь в крови. Я испугалась до зеленых соплей! Ужас! — восторженно частила Светка. — Если бы не Гарик, упала бы рядом! Сердце чуть не выскочило. Слава богу, ты живой. А он, смотрю, щупает пульс, вызывает «Скорую». И тут меня как по голове шарахнуло! Это же Шепель всех поубивал! И Виточку он. Совсем с катушек слетел, урод! Это же он к Идочке шел! Ты спас ей жизнь!

Светка тарахтела, сверкая глазами. Была она жизнерадостна и румяна, размахивала руками, ахала, изображала в лицах, что сказал доктор и что ответил Гарик. И было совсем не похоже, что она явилась с печальной церемонии. Монах хотел спросить, как прошли похороны, но ему не удавалось вклиниться…

— Гарик молодец! — выкликала Светка. — Таких мужиков поискать! А тебе совсем не больно?

— Уже нет. Я теперь тебе по гроб жизни, теперь, если что, сразу ко мне, поняла? Разберемся во всех твоих проблемах.

— Ой, да ладно! Ты не голодный? Я захватила из ресторана котлеты и салат, будешь? И… — Она оглянулась на дверь. — И пиво! Гарик сказал, нельзя… ну да он пьет только ромашковый чай.

— Ах ты, моя красавица! — обрадовался Монах. — Конечно, буду. Добродеев тут кормил меня бутербродами собственного производства… — Он поморщился.

— Только попробуй! Тебе нельзя! — Ида умылась и сменила черную одежду на белый свитер и джинсы.

— Что может знать человек о том, что ему можно и чего нельзя, — философски заметил Монах.

— Леш! — закричала Светка. — Подыхаю, хочу кофе! Идочка, садись. Я на кухню к Леше. Кто хочет чай с мятой?

Монах закатил глаза.

— Как ты? — Ида опустилась на диван.

— Нормально. А ты? — Он взял ее руку.

Она с усилием сглотнула, удерживаясь от слез. Ответить ей помешал звонок в дверь.

— Это Гарик! Я открою! — закричала из кухни Светка.

Дверь распахнулась, в прихожей раздались громкие голоса. В гостиную ввалились Анжелика и Жорик с сумками. Тут же прибежала любопытная Светка.

— Олежка! — воззвала Анжелика и замолчала, уставясь на Иду.

— Знакомьтесь, — Монах по-купечески повел рукой. — Мои друзья детства Жорик и Анжелика! А это Ида и Света, мои добрые знакомые. Леша тоже в наличии, дежурный по камбузу. Садитесь, ребята.

— Ой, Леша там один! — Светка снова побежала на кухню.

— Мы тут тебе котлеты, — сказала Анжелика, переводя взгляд с Иды на Монаха, определяя, степень их близости. Она подмигнула Жорику, давая понять, что была права, когда говорила, что неспроста Монах последнее время шастает неизвестно где, но Жорик не заметил. — Пойду поздороваюсь с Лешей, — сказала Анжелика, толкая локтем Жорика. — Я ни одной его статьи не пропускаю. Пошли, Жорик!

— Дай поговорить с человеком, — отозвался Жорик. — Да, Олежка, вид у тебя неважнецкий, прямо скажем. Ты никогда не умел драться. Он никогда не умел драться, — обратился он к Иде. — Мозгами брал. Ни разу! Все били друг другу морды, а ему не прилетело ни разу, аж не верится. Я лично немерено получал по морде… — Он ностальгически махнул рукой. — Не тошнит?

— Нормально, — сказал Монах.

Добродеев командовал, из кухни доносился его звучный бас. Девушки щебетали, звякало стекло.

— Ага, молоток, Олежка. Пойду посмотрю, как они там, — сказал Жорик, прислушиваясь к голосам из кухни.

— И я не пропускаю, — говорила Светка. — Ни одной статьи! Леш, тебе надо написать книгу, слышишь? А откуда вы знаете Олега? Оч-чень интересный мужчина. Прямо академик. Аж волосы дыбом!

— Наш Олежка такой! Друг детства. Они с Жориком в одном классе учились, — похвасталась Анжелика. — Правда, Жорик? Экстрасенс и путешественник! А ты давно его знаешь?

— Не очень, мы с Идочкой только недавно с ним познакомились.

— Ага, — сказала Анжелика, выразительно взглянув на Жорика, подпиравшего косяк; и снова Жорик не заметил сигнала. — Бедный Олежка! Бледный страшно и синяк! И губа разбита. Хорошо, что хоть глаз не выбили. А с кем он подрался? От бандюков теперь не продохнуть. Когда можно его забрать домой?

Потом пришли Гарик и его мама Регина Антоновна. И все началось снова: знакомство, обсуждение вчерашней драки, арест убийцы, крики.

Похороны Анатолия Крамера отодвинулись на второй план, о нем никто уже не вспоминал…

Стол придвинули к дивану, поближе к Монаху, и понеслось застолье.

— Хорошо сидим, — сказал Добродеев. — Когда на волю, Христофорыч?

— Еще денек, думаю, — сказал Монах. — Я в норме.

— Не меньше недели! — пробасил Гарик. — Это я вам как врач.

— Выйдешь, а на улице весна! — с энтузиазмом воскликнула Светка.

— Какая весна! Еще Новый год не гуляли, — фыркнула Анжелика.

— А сейчас все сдвинулось, трава вон полезла и почки. Скоро субтропики будут. Я сто лет не каталась на лыжах. Гарик говорит, нужно ехать в горы. Гарик — спортсмен!

— Наш Олежка тоже каждую весну сбегает в Непал, — заметила Анжелика.

— Ой, девочки, а что у меня есть! — вспомнила Светка. — В новом сезоне в моде пастельные тона, я тут всего нахватала… потом покажу!

— За тебя, Христофорыч! — сказал проникновенно Добродеев, поднимая рюмку.

— За тебя, Олежка! — сказал Жорик, поднимая свою. — Будь здоров!

— За спасение! — сказал Гарик и тоже поднял рюмку, делая вид, что не замечает укоризненного взгляда Регины Антоновны.

— Аминь! — сказал Монах, и они выпили.

— Бери котлету! — сказал Жорик. — Закусывай, Олежка, а то ты еще слабый и с лица спал. Между прочим, я присмотрел тебе квартирку.

— Хорошо сидим, — повторил Добродеев. — Квартирка где?

Жорик принялся подробно рассказывать, где именно квартирка. Добродеев требовал деталей; девушки живо щебетали, обсуждая косметику, которую Светка вывалила на стол…

Ида иногда взглядывала на Монаха, глаза их встречались, и они тут же отводили взгляды. Никто ничего не замечал, все были заняты делом. Жорик, размахивая руками, рассказывал про квартиру и знакомого брокера, классного пацана; Анжелика, Светка и Регина Антоновна увлеченно копались в блестящих тюбиках и коробочках. Ида чувствовала себя как на острове, она усилием воли заставляла себя не взглядывать поминутно на Монаха, но не могла удержаться. Он сидел, опираясь о спинку дивана, бледный, бородатый, с хвостиком рыжих волос на макушке, перехваченных кожаным шнурком; с синяком под глазом и разбитой губой, и всякий раз морщился, опрокидывая рюмку. Куинбус Флестрин, вспомнила она, Человек-гора в стране лилипутов. Она улыбнулась, Монах взглянул на нее, и глаза их встретились. Ида порозовела скулами. Монах ухмыльнулся и подмигнул…

— Кстати, Христофорыч, я получил письмо от Лауры, — хлопнул себя по лбу Добродеев. — Пришло в редакцию, для Лео Глюка. Передает тебе привет.

— Кто такая Лаура? — спросил Жорик. — Иностранка?

— Наша знакомая из Зареченска. Пишет стихи, между прочим. Прислала целый сборник. Почитать?

— Стихи? — Жорик поморщился. — Я тоже по молодости писал стихи, помнишь, Олежка? Дурной был…

— Как не помнить, помню, конечно.

— Хорошее было время, — вздохнул Жорик.

— Всякое время хорошее, — оптимистично сказал Монах и снова взглянул на Иду. — Леша, ты не в курсе, великого магистра Никиту уже выпустили?

— Выпустили! Уже дома. Можем навестить. А знаете, господа, у него бабушка ведьма.

— Ведьма! — ахнула Светка. — Опять чертовщина?

И понеслось, и поехало, с новыми силами: ведьмы, нечистая сила, ведьмовские знаки, мистика, эзотерика.

И вообще за жизнь…

Глава 34. Финальный свисток

Добродеев перезвонил Монаху через пару дней и сказал, что Поярков будет ждать их сегодня в четырнадцать ноль-ноль.

Поярков и Монах рассматривали друг друга. Маленький, лысоватый, кажущийся полусонным в своих очках с толстыми линзами Поярков и большой благодушный бородатый Монах.

— Из служителей культа? — спросил Поярков, присматриваясь к Монаху.

— Нет, путешественник, — ответил Монах.

— А Шепель вам зачем?

— Интересно было бы проникнуть во внутренний мир преступника, — сказал Добродеев. — Олег Христофорович у нас психолог и экстрасенс.

— Не получится, Шепель отказался от встречи.

— Он признался?

— Нет, он ни в чем не признался. Кроме драки, естественно. — Поярков задержал взгляд на синяке под глазом Монаха. — Никогда бы не подумал, что экстрасенсы не дураки подраться.

— Так получилось, — скромно заметил Монах. — Случайно. Я могу передать ему записку?

— Записку? Ну… я думаю, можно. Дадите прочитать? — ухмыльнулся Поярков, взглядывая на Добродеева.

— Дам. — Монах вытащил из кармана джинсов сложенный листок. — Пожалуйста.

Следователь развернул листок. Там была всего одна строчка. Добродеев вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что там написано.

Поярков поднял глаза на Монаха, сложил листок и потянулся к телефону…

* * *

— Как ты догадался? — спросил Добродеев.

— Я не догадался, Леша, я же не гадалка. Я путешественник, психолог и где-то волхв. Я сел, подумал, разложил все по полочкам. Проанализировал. Люблю анализировать. Кроме того, у меня богатый жизненный опыт, как тебе известно.

Они сидели за своим «клубным» столиком в заведении гостеприимного Митрича. Добродеев, сгорающий от нетерпения, и Монах, спокойный, как удав после сытного обеда, по его собственному выражению. Бормотал телевизор над стойкой бара, в зале было полутемно и очень уютно. Митрич, перетирая стаканы, с симпатией поглядывая в их сторону.

— Ну! — подтолкнул Добродеев.

— Что такое психотип знаешь?

— Знаю. И что?

— Психотип — то, что держит каждого из нас на коротком поводке. Взять тебя, Леша. Ты привираешь, изменяешь жене, сплетничаешь, суешь нос не в свое дело, кроме того, ты гулена и обжора… в хорошем смысле слова. Не обижайся. Правильные люди — скучные люди. С тобой весело, во-первых, а во-вторых, ты влезаешь в любую авантюру, за что я тебя и ценю. Ты не жаден, не способен на подлость, ты молод душой. Кроме того, у тебя сравнительно высокий коэффициент интеллекта. Поэтому ты классный журналист и вообще человек. У нас много общего. Согласен?

— Я не изменяю жене, — сухо сказал Добродеев. — И что из этого следует?

— А вот что. Шепель по прозвищу Кинг-Конг толстокожий и жестокий тип, умеющий делать деньги. Не лишен романтических порывов: в свое время женился по любви на бедной учительнице музыки. С тех пор утекло много воды. Учительница превратилась в светскую даму, меняющую любовников, а Шепель ударился в бизнес и очень преуспел. До жены, как я понимаю, ему особого дела не было. Иногда ему везло, иногда нет. Два раза он терял все, затем поднимался. Играет на грани фола, любит риск, не колеблясь, бьет врага промеж глаз, причем нападает с открытым забралом. Это вкратце о нем. Согласен?

— Допустим. Что дальше?

— Идем дальше. Он врет, что провел ночь в Зареченске, а сам был в собственном доме в ночь убийства жены. Засветился на фотографии, не пофартило. Значит, есть человек, который застукал Шепеля в доме и сделал снимок. Кому выгодна смерть жены? Мужу в первую очередь. Это классика.

Через полгода начинаются убийства. Первая жертва — актер. Замысел убийцы выдает в нем человека с фантазией, незаурядного, творческого, не чуждого романтики. Ох, уж эти мне романтики со знаками! К тому же эрудированного и, я бы сказал, эстета с вывертами. Ему мало убить, ему нужно устроить зрелище.

Убийство второе. Ясновидящая. Те же фантазия, творчество, романтика, витиеватость.

Убийство третье. Стриптизерша. Красивая мертвая женщина в красном платье среди растерзанных растений.

А теперь ответь мне, друг мой Добродеев, как, по-твоему: Шепель, прямой как рельса, способен на такое буйство красок и фантазии или нет?

Я знаю, что ты мне ответишь, Леша. Нет, скажешь ты, Кинг-Конг на такое буйство красок и фантазии не тянет. Делать деньги или броситься на беззащитного человека и дать ему по морде, — Монах потрогал синяк под глазом, — это мы запросто, а устроить феерическое зрелище — извини-подвинься, кишка тонка.

— Факты вещь упрямая, — сказал Добродеев.

— Верно. Но умные люди говорят, если факты противоречат теории, к черту факты. У нас есть некто, подозреваемый в убийстве; есть мотив, есть возможность, есть оружие… в смысле, шнур от портьеры. Его шантажируют, он убивает всех, кто был в доме в ту роковую ночь. Безупречная логика.

Тут главное, доказать, что Шепель был в доме. Все, Леша. Есть доказательство, следовательно, предполагается убийство, а далее шантаж. Свидетели показали, что супруги жили плохо, что у жены были любовники, что накануне они крупно поскандалили, и муж уехал, хлопнув дверью. Кви продест? Кому выгодно убийство жены? Мужу. Кому выгодно убийство шантажиста? Ему же.

Его изобличают с помощью вещдока, опрокидывают его алиби… с нашей помощью, и машина правосудия начинает набирать обороты. Дальше начинаются следственные действия: тягомотина с алиби в случае каждого убийства, опрос соседей жертв с демонстрацией фотографии убийцы, и многое другое. Отмазывать Шепеля возьмется наш виртуоз от права, на котором клейма негде ставить, мэтр Рыдаев. И так далее.

А если представить себе на минуту, что Шепель ни при чем? Жену он не убивал, и предполагаемых шантажистов он тоже не убивал. В таком случае, кто затеял весь этот театр? Подумай, Леша, и скажи, кто он, этот виртуоз.

— Не Шепель? — изумился Добродеев. — Как это не Шепель? А кто?

— А ты подумай, Леша.

— Откуда я…

— Леша, я сказал, подумай, — перебил его Монах. — У тебя все карты на руках. Ответ лежит на поверхности. Дважды два всегда четыре. Ну?

Добродеев сосредоточенно думал.

— Даю наводку. Отбрось всех, кто ничего не знал.

— В смысле не знал, что Шепель был в доме? — Добродеев задумался. — Ну тогда остается один Крамер… Это Крамер?

— Бинго! Это Крамер, Леша. Затеять все мог только один человек — тот, кто мог доказать, что Шепель был дома в роковую ночь, а значит, мог убить жену.

— Ты хочешь сказать, что Шепель не убивал жену?

— Именно это я хочу сказать. Увидев Шепеля, тайно появившегося в доме и не лезущего на глаза публике, Крамер понял, что у него появился шанс с ним сквитаться. Сквитаться с успешным, жестоким, прущим напролом Шепелем, из-за которого он потерял деньги, который не взял его в бизнес, по сравнению с кем он чувствовал себя ничтожеством. Возможно, было что-то еще. Он убил Викторию, понимая, что в убийстве обвинят Шепеля, и свидетелем обвинения будет он сам. Главное — Шепель был в доме, и алиби у него нет. Убийства Виктории ему показалось мало: а вдруг Шепелю удастся сорваться с крючка, адвокаты докажут убийство в состоянии невменяемости, отмажут, и он придумал схему с мнимым шантажом…

— Что значит мнимым?

— Потому что шантажа как такового не было. Крамер не шантажировал Шепеля, он попросту начал убивать всех, кто был на юбилее Виктории Шепель, рассчитав, что в убийствах обвинят Шепеля. Тот был в доме в ночь убийства, был кто-то, кто его видел и якобы стал шантажировать, вот он и стал убивать всех подряд.

— Почему ты думаешь, что Крамер его не шантажировал?

— А как, по-твоему, Леша, стал бы Шепель платить за преступление, которого не совершал? Не стал бы. Никто не стал бы, так как это не имеет смысла. Шепель не убивал жену и не стал бы платить. Если бы дошло до шантажа, он признался бы, что да, был в доме, так получилось, но не убивал! Узнав об убийстве, был потрясен, смалодушничал и не сообщил об этом следователю, о чем сейчас сожалеет. Нанял бы Рыдаева… и так далее. То есть соскочил бы с крючка, если коротко. Ему незачем было платить. И Крамер решил довести ситуацию до точки кипения, после которой вина Шепеля стала бы очевидной: убийство, шантаж и новые убийства. А потом он отправил бы следователю фотку Шепеля с датой. Якобы оставшийся в живых гость понял, что происходит, и испугался. Ну, допустим, шантажировал… что было, то было, о чем сожалеет. Как-то так.

— То есть ты хочешь сказать… — Добродеев задумался. — Невероятно! Крамер убийца? Черт его знает, Христофорыч… а ты уверен? — Он смотрел на Монаха, словно пытался определить, не дурачит ли тот его. Монах кивнул, что уверен. — Мнимый шантаж, интриги, коварство, ведьмовство… Знаки! Это же какие изобретательные мозги надо иметь! Прямо Средневековье! Даже не знаю… — Журналист все еще пребывал в состоянии обалдения.

— Меня тоже с самого начала занимал вопрос: зачем знаки? Допустим, некто хочет устранить парочку неугодных людей, которых никто никогда между собой не связал бы, если бы не знаки. Зачем, спрашивается? Ни я, ни ты, ни Шепель не стали бы оставлять знаки. Они просто не нужны! Жертва шантажа убирает шантажиста, схема простая, как прямая линия. А наш убийца нагнетает интригу, упивается сложными схемами, увлекается шарадами, что выдает в нем человека творческого, с огоньком. Правда, недопонятого и недооцененного, что опасно само по себе. Ида сказала, что Крамер историк по образованию, написал пару приключенческих пьес, которые не сумел никуда пристроить… даже нашему театру предлагал, но там не вняли; увлекался детективами. Похоже, Леша, что наш невостребованный гений написал третью пьесу и, собираясь покинуть город, хотел громко хлопнуть дверью. И начал с Пети Звягильского… тут смешались и банальная зависть, и желание отомстить всему театральному цеху. Вот он и придумал знаменитому актеру феерическую роль в своей пьесе. Это чисто гипотетически, как ты понимаешь, я ни на чем не настаиваю. Я человек скромный.

Добродеев иронически хмыкнул.

— И еще. Ида сказала, что муж остался равнодушен к смерти любовницы… во всяком случае, так ей показалось. Он не любил Викторию, и я допускаю, что для него связь с ней была возможностью вставить Шепелю фитиля. Жаль, что он погиб, я с удовольствием поговорил бы с ним. Светлана упомянула, что летом видела Крамера с Русланой. Амбал, которого видел бывший муж ясновидящей, возможно, тоже Крамер. Я думаю, это сумеют доказать.

— Крамер не амбал, Христофорыч.

— По сравнению с Мишей Сотником любая мужская особь выше ста шестидесяти уже амбал. Докажут, Леша. Все докажут и найдут свидетелей. Главное, заставить поменять ракурс и взглянуть на проблему сбоку, сверху… из-под шкафа, короче, как-нибудь по-другому. И мы это проделали.

— А что ты написал ему?

— Я написал, что знаю, кто убил его жену. Когда мы встретились, я изложил ему свою версию. Я почти угадал… были какие-то мелкие незначительные детали, до которых я не додумался. Он рассказал, что после скандала с женой помчался в Зареченск… просто так, был там пару раз в молодежном лагере, вспомнил местный дом культуры, танцы, девочек… и ностальгия скрутила его со страшной силой. На улице зацепил барышню, спросил, где гостиница, пригласил поужинать, так как не хотел оставаться один. Девица попалась смешная — подпила и читала стихи, а потом вырубилась. А он задумался о смысле жизни и понял, что живет не так. Ему стало стыдно, что оставил жену в такой день, и он помчался на попутке домой мириться. За руль сесть побоялся, так как был подшофе. Говорит, он даже не прятался. Правда, проник в дом с черного хода, не желая встречаться с гостями, которых не жаловал, и сидел около часа в своем кабинете, работал с бумагами. А потом пошел в спальню жены, думая дождаться ее там. Стоя под дверью, услышал внутри голоса жены и какого-то мужчины. Он плюнул и вернулся в Зареченск. А Крамер убил Викторию…

— А почему все-таки Шепель не рассказал, что слышал голоса?

— Сначала не решился признаться, что был в доме, а потом уже было поздно. Помнишь, его с гипертоническим кризом увезла «Скорая»? Здоровый сильный мужик, и вдруг «Скорая»! Для него убийство жены оказалось полной неожиданностью, он понял, что ему грозит, и запаниковал. Такие, как Шепель, плохие актеры, они не умеют притворяться…

— А кто открыл сейф?

— Возможно, сама Виктория. Кстати, Шепель нашел пропавшие украшения жены в китайской вазе с букетом засушенных цветов. Он говорит, что хотел провести частное расследование, но побоялся, что может попасть в руки шантажиста.

— Подожди, Христофорыч! Если Крамер собирался подставить Шепеля, зачем он взял драгоценности? Это дало повод считать, что убийство совершил грабитель…

— Логично, Леша. Ты мыслишь в правильном направлении. Крамер их не брал. Я думаю, ограбление очень его удивило. Убийство произошло около двух ночи, обнаружили тело в десять утра. За это время в спальню мог зайти кто угодно. Например, бывший друг жертвы, восточный человек; также мог сунуть нос лузер Кирюша Сутков… Даже Тамара Сотник, забежавшая к подруге поболтать перед сном. Понимая, что их всех обыщут, вор спрятал драгоценности в вазу, рассчитывая забрать их позже. Поскольку у Камаля и Суткова надежды еще раз попасть в дом Шепелей не было, я ставлю на ясновидящую. Тем более она любила украшения. Если она держала их в руках, то там остались отпечатки ее пальцев, это нетрудно проверить.

О том, что происходят убийства, Шепель не имел ни малейшего понятия. Никого из гостей с тех пор не видел. Один раз в мегацентре наскочил на Иду и пригласил ее на кофе. А в тот вечер шел к ней, чтобы выразить соболезнования, спросить, не нужна ли помощь. Увидел меня, подлого папарацци, решил, что я подглядываю за несчастной вдовой, не сдержался и настучал мне по физии, о чем сильно сожалеет.

Я упомянул ранее, что Ида, по сути, спасла его, отдав мобильный телефон мужа следователю. Это не совсем так, Леша. Снимок послужил возможным доказательством шантажа и объяснил убийства. Если бы не включился твой покорный слуга, — Монах постучал себя по лбу костяшками пальцев, — загремел бы Шепель далеко и надолго. А Крамер смотрел бы сверху и радовался.

— Насчет сверху не уверен, скорее, снизу. Да, Христофорыч… удивил ты старика Добродеева. Удивил. Мне бы и в голову не пришло, что Крамер — это наш Чернокнижник!

— Он же Игни, он же ведьмак, он же Черный маг. Ракурс, Леша. Все дело в ракурсе. Между прочим, Шепель предложил мне должность психоаналитика, говорит, мода теперь пошла такая — каждая приличная компания должна разжиться собственным психоаналитиком. И платня приличная.

— А ты что?

— Обещал подумать. Кстати, он готов дать интервью и ответить на все дурацкие вопросы.

— Спасибо, Христофорыч! — обрадовался Добродеев. — В городе только и разговоров! Жалко только, что обошлось без ведьм, народ любит страшилки.

— Кстати, о ведьмах! — Монах хлопнул себя ладонью по лбу. — Надо бы навестить Саломею Филипповну. Она еще тогда сказала, что от этого дела смердит, что оно сундук с двойным дном. Как в воду смотрела… а ты говоришь, обошлось без ведьм. Куда же нам без ведьм! Без ведьм никак. А посему, предлагаю принять, Леша… накатить, как говорит мой друг детства Жорик, за ведьм в повседневной действительности и за жизнь, которая продолжается. Пока мы живы, она всегда продолжается. А потом за нас, а потом за творческий потенциал Клуба толстых интеллектуалов, а потом за Митрича! Работы непочатый край, Леша, не будем терять время. Давай!

Тут вдруг загудел добродеевский телефон. Журналист схватил его и закричал:

— Да, да, слушаю! — Он открыл рот, на лице его обозначилось изумление. — Спасибо! — закричал через минуту и уставился на Монаха. Тот спросил: — Это компаньон?

Добродеев кивнул.

— Он порвал перчатку и оцарапал руку, на кронштейне осталась кровь…

* * *

— Чай пила? — строго спросил Монах. Они снова сидели в ее кухне, Ида возилась с кофеваркой.

— Все время пью. Знаешь, Олег, мне уже лучше. Честное слово! Я не думаю о болезни, меня даже не тошнит, и голова почти не кружится. Вот твой кофе.

Она поставила перед ним керамическую кружку. В глаза ему она не смотрела.

— Сядь, девочка. Я хочу тебе что-то сказать. — Он взял ее руку. — Послушай бродягу, который вдоволь поболтался по свету и кое-что в этой жизни уразумел, а потому способен дать дельный совет.

Она подняла на него несчастные глаза:

— Я ничего не понимаю, я не могу поверить, что Толя… Неужели рядом со мной был чужой человек, которого я совсем не знала? Он убивал, потом приходил домой, мы сидели за ужином, и он рассказывал, как прошел день… Но, если бы не он, я бы умерла. Господи, почему все так плохо и так сложно? — Она заплакала.

— Ида, послушай меня, — внушительно зарокотал Монах. — Один умный человек сказал, что в душе человека уживаются небеса и бездна. Сказал, конечно, красивее и многословнее, но смысл таков. Толя тащил тебя из болезни, верно, но если бы случилось наоборот, разве ты бросила бы его? Смотри на это как на светлую сторону его характера, на то, что хоть немного сгладит… остальное. Все, Ида. Точка. Пей травяной чай, думай о домике на берегу моря, дружи со Светланой — в ней мощный заряд положительной энергии. Купи себе косметики поярче, еще чего-нибудь для тонуса… красивое красное платье или шляпку. И больше не плачь. Жизнь — путешествие, и главное в этом путешествии не останавливаться, а идти вперед. Все время идти вперед. Ты меня поняла?

Ида кивнула…

…Она лежала на полу, глаза ее были закрыты; Монах горой возвышался рядом. Гудел басом, как большой мохнатый шмель; от его ладоней исходило тепло.

— Ум-м-м-м, — гудел Монах в бороду, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. — Бу-у-у-у…

Примечания

1

Здесь и далее перевод М. Лозинского.

2

Читайте об этом в романе И. Бачинской «Конец земной истории».

3

Читайте об этом в романе И. Бачинской «Маятник судьбы».


home | my bookshelf | | Тринадцать ведьм |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу