Book: Король замка



Король замка

Виктория Хольт

Король замка


Король замка

Все герои этой книги вымышлены, любое сходство с реальными людьми, ныне живущими или умершими, — чистое совпадение.

Монике Мадлен Поль Ренье

1

Когда местный поезд подъезжал к станции, я подумала, не вернуться ли мне, пока не поздно, назад?

Всю дорогу — со вчерашнего вечера, с самой переправы через Ла-Манш — я собиралась с духом, убеждала себя, что поступаю не как безрассудная девица, а как разумная женщина, которая приняла решение и собирается довести дело до конца. Что будет, когда я доберусь до замка? Это зависело не от меня, но я пообещала себе, что буду держаться с достоинством. Вести себя так, будто совсем не волнуюсь. Скрывать от всех панику, которая охватывает меня при мысли об их возможном отказе. Никто не должен знать, как много значит для меня эта поездка.

Я чувствовала — впервые в жизни, — что моя внешность говорит в мою пользу. Мне двадцать восемь. В дорожном сером плаще, такого же цвета фетровой шляпе (никто бы не заподозрил, что я ношу ее для красоты), да после ночной дороги, я, конечно, выглядела не моложе своих лет. Незамужняя, я часто ловила на себе сочувственные взгляды. Знала, что за спиной меня называют старой девой, говорят, что я засиделась в невестах. Меня раздражала всеобщая уверенность в том, что для женщины смысл жизни заключается в служении мужчине. Мужская самонадеянность! Когда мне исполнилось двадцать три, я решила доказать беспочвенность этого утверждения и теперь верила в успех задуманного. В жизни могут быть и другие интересы. Я подбадривала себя тем, что у меня такой интерес есть. Поезд замедлил ход. Кроме меня на этой станции сходила только какая-то крестьянка с корзиной яиц в руке и курицей под мышкой.

Я вытащила на платформу сумки. Тут были все мои пожитки: несколько платьев и необходимые для работы инструменты.

У ограды стоял один-единственный носильщик.

— Добрый день, — поздоровался он с крестьянкой. — Поторопитесь, а то ребенок родится без вас. Говорят, у вашей Мари уже три часа, как начались схватки. К ней пошла повивальная бабка.

— Хоть бы на этот раз был мальчик! Ох, уж эти девочки. Одному Богу известно…

Видимо, я интересовала носильщика больше, чем пол будущего ребенка. Пока они болтали, он наблюдал за мной.

Убедившись, что я выгрузила все сумки, он шагнул вперед, собираясь дунуть в свисток, чтобы отправить поезд дальше. В этот момент на платформе появился пожилой мужчина. Он явно куда-то спешил.

— Эй, Жозеф! — крикнул ему носильщик и кивнул в мою сторону.

Жозеф посмотрел на меня, покачал головой и произнес:

— Здесь не проходил какой-нибудь господин?

— Вы из Шато-Гайар? — спросила я по-французски.

Я знаю этот язык с детства. Моя мать была француженка и, хотя при отце мы говорили только по-английски, между собой пользовались ее родной речью.

Жозеф недоверчиво подошел ко мне. От удивления у него даже слегка приоткрылся рот.

— Да, барышня, но…

— Должно быть, вы за мной.

— Нет, я встречаю господина Лосона. — Он с трудом произнес английское имя.

Я напомнила себе, что это препятствие — мелочь по сравнению с тем, что меня ждет, и улыбнулась как можно беспечнее. Ткнула в ярлычки на багаже: «Д. Лосон». Затем, на случай если Жозеф не умеет читать, объяснила:

— Я — мадемуазель Лосон.

— Из Англии? — спросил он.

Я заверила его, что так оно и есть.

— Мне говорили об англичанине.

— Здесь какая-то ошибка. Не англичанин, а англичанка.

Он почесал затылок.

— Ну что, поехали? — спросила я и кивнула в сторону сумок.

Мимо как раз проходил носильщик, и они переглянулись. Тогда я сказала тоном, не допускающим возражений:

— Отнесите, пожалуйста, багаж в… экипаж. Едем в замок.

Я долго вырабатывала в себе выдержку и хладнокровие — никто не заметил мучавших меня сомнений. Дома моя манера держаться действовала безотказно. Здесь тоже. Жозеф и носильщик понесли сумки к ожидавшей коляске. Я пошла следом. Через несколько минут мы уже были в пути.

— Далеко отсюда до замка? — спросила я.

— Около двух километров, барышня. Скоро вы его увидите.

Вокруг расстилался богатый винодельческий край. Стоял конец октября. Урожай убрали и теперь, наверное, готовились к новому. В стороне от нас остался типичный провинциальный городок: площадь, а на ней церковь и мэрия, узкие переплетающиеся улочки, лавки, дома. Наконец, вдалеке показался замок.

Никогда не забуду этой минуты. Хваленое благоразумие подвело меня. Позабыв о трудностях, на которые столь опрометчиво себя обрекла, я громко рассмеялась и воскликнула:

— Будь, что будет! Все равно я рада, что приехала.

Хорошо, что я сказала это по-английски: Жозеф ничего не понял. Я спросила:

— Это и есть Шато-Гайар?

— Да, барышня.

— Во Франции такие замки — не редкость. В Нормандии, например. Там держали в темнице Ричарда Львиное Сердце.

Жозеф хмыкнул, но я продолжала:

— Обожаю руины. Но сохранившиеся старые замки намного интереснее.

— Наш замок не раз был на волосок от гибели. Да, в дни террора его чуть не разрушили.

— Какое счастье, что этого не произошло! — Мой голос дрожал от волнения. Надеюсь, Жозеф этого не заметил. Замок очаровал меня. Вот бы пожить в нем, изучить его как следует. Я чувствовала: это для меня. Какая неудача, если я не приживусь здесь. Главное даже не в том, что я не знаю, что буду делать, если придется вернуться в Англию. Где-то на севере у меня была дальняя родственница — двоюродная сестра отца. Иногда он говорил мне: «Если со мной что-нибудь случится, ты всегда можешь поехать к сестрице Джейн. У нее трудный характер, и тебе придется несладко, но, по крайней мере, она выполнит свой родственный долг». Блестящая перспектива для женщины, переставшей думать о замужестве и живущей только своей гордыней.

Тетя Джейн!.. Нет, ни за что! Я дала себе слово. Лучше пойти в гувернантки и зависеть от прихотей равнодушных хозяев или капризов их строптивых детей, которые порой еще бессердечнее своих родителей. Лучше я поступлю в компаньонки к какой-нибудь старой брюзге. Иначе — не просто одиночество и унижения, но и необходимость отказаться от любимого дела, которое могло бы украсить мою серую жизнь.

Замок превзошел все мои ожидания. Иногда так бывает — действительность оказывается более волнующей и пленительной, чем картины, нарисованные воображением. Такие минуты редки, но когда они приходят, ими грех не насладиться. Я не знала, что ждет меня впереди, и от этого, быть может, еще острее чувствовала свое минутное счастье.

Я предалась созерцанию. Вот он высится над виноградным краем, величественный памятник архитектуры пятнадцатого века. Наметанным глазом я определила его возраст с точностью до десятилетия. В последующих двух веках замок очевидно перестраивался, но новшества не нарушили симметрии, скорее подчеркнули ее. По обе стороны от главного здания круглые башни. Парадная лестница, должно быть, в центре. Я неплохо разбираюсь в старинных домах, и хотя в прошлом часто обижалась на отца за его строгость ко мне, теперь благодарна ему за все, чему он меня научил.

Замок выглядел средневековым в полном смысле слова. Крепкие подпоры и башни придавали ему гордый, неприступный вид. Мощные стены с узкими прорезями окон роднили его с крепостью. Со смотровой башни над разводным мостом я перевела взгляд на окружающий ров — высохший, конечно. Теперь там зеленела сочная трава.

Старина Жозеф что-то мне говорил. Наверное, решил, что мужчина приехал или женщина — это не его дело.

— Да, — говорил он. — В замке ничего не изменилось. Его Светлость следят за этим.

Его Светлость. Человек, с которым мне предстоит столкнуться. Воображение рисовало холодного аристократа. В дни террора такие с высокомерным, безразличным видом проезжали по улицам Парижа, направляясь к гильотине. Меня ждет позорное изгнание.

— Какая нелепость, — скажет он. — Я приглашал вашего отца. Вы должны немедленно уехать.

Что толку говорить: «Мне можно доверять не меньше, чем отцу. Я работала с ним. По правде, в старинных картинах я разбираюсь даже лучше. Эту часть заказа он всегда поручал мне».

Часть заказа! Как объяснить надменному французскому графу, что в профессиональной работе реставратора женщина может разбираться не хуже, чем мужчина.

— Ваша Светлость, я сама художник.

Представляю себе его презрительный взгляд.

— Мадемуазель, ваши таланты меня не интересуют. Я посылал не за вами, а за господином Лосоном. Поэтому сделайте одолжение, покиньте мой дом (…резиденцию? …замок?) незамедлительно.

Жозеф посматривал на меня с некоторым подозрением. Ясно, ему странно, что Его Светлость вызвали к себе женщину.

Я умирала от любопытства, но расспрашивать о графе не решалась. В такой ситуации неплохо бы также узнать что-нибудь о жителях замка, но об этом не может быть и речи. Нет. Надо вести себя так, будто я не делаю ничего особенного, и моя уверенность передастся остальным.

У меня в кармане лежал запрос, хотя «запрос» — не очень подходящее слово. Граф не стал бы просить, он приказывал — как хозяин положения.

Надо думать, в своем замке он настоящий король. «Его Светлость, граф де ла Таль, вызывает Д. Лосон в Шато-Гайар для реставрации картин». Так что же я, — Дэлис Лосон. Вы подразумевали Даниеля Лосона? Увы, он умер десять месяцев назад, а дело перешло в мои руки, то есть к его дочери, уже несколько лет помогавшей ему в работе.

В переписке с графом отец состоял около трех лет. Тот был наслышан о нем — как об авторитетном знатоке старинных зданий и полотен. Естественно, что с детства я с почтением относилась к его занятиям. Почтение переросло в увлечение. Отец поддерживал мой интерес. Мы провели не одну неделю во Флоренции, Риме и Париже, где я усердно изучала сокровища мировой культуры; когда мне выдавалась свободная минута в Лондоне, я тоже шла в галерею. Мама не опекала меня слишком строго, отца почти полностью поглощала работа, и я большей частью была предоставлена самой себе. Мы мало общались с другими людьми, у нас не было друзей, и мне до сих пор немного не по себе в незнакомой компании.

Я была не самой красивой девочкой, знала об этом и втайне страдала, но вела себя с напускным куражом. Это отталкивало людей, они считали меня гордячкой. И все же мне хотелось делиться с кем-нибудь впечатлениями, я нуждалась в друзьях. Чужая жизнь всегда интересовала меня. Мне казалось, что со мной ничего такого произойти не может. С каким восторгом я слушала разговоры, не предназначавшиеся для моих ушей! У нас было двое слуг — старый и молодой. Как я любила сидеть на кухне, когда они рассказывали друг другу — один, соответственно, о своих болезнях, а другой — о любовных похождениях! В магазине, куда мы ходили с мамой, я замирала, прислушиваясь к разговорам покупателей. Если к нам кто-нибудь приходил, меня часто заставали, по выражению отца, «под дверью». Мне здорово за это попадало.

Правда, когда я поступила в художественную школу, мне удалось немного пожить своей собственной жизнью. Но это понравилось отцу еще меньше, потому что я влюбилась в одного молоденького студента.

Порой во мне просыпаются печальные романтические воспоминания о тех весенних днях, когда мы гуляли по Сент-Джеймсу и Грин-парку, слушали ораторов у Марбл Арч, ходили по берегу Серпентина в Кенсингтон Гарденз. Впоследствии эти места стали слишком волновать меня, и я перестала навещать их. Отец возражал против нашего брака, потому что у Чарлза не было денег. К тому же, серьезно заболела мама, ей потребовалась моя помощь.

Но все обошлось без трагедий. Наш роман расцвел весной, а к осени завял.

Видимо, отец не хотел, чтобы мне представился случай связать свою жизнь с кем-нибудь еще. Он предложил мне бросить художественную школу и работать вместе с ним. Сказал, что даст мне больше, чем школа, и был, конечно, прав. Я многому у него научилась, но вместе с тем потеряла возможность общаться с молодыми людьми моего возраста и жить своей собственной жизнью. Я либо работала, либо ухаживала за мамой. Ее смерть надолго выбила меня из колеи. Немного оправившись от горя, я почувствовала, что юность прошла. К тому времени я убедила себя, что непривлекательна для мужчин, и мое нетерпеливое желание любить и выйти замуж переросло в страсть к картинам.

— Это занятие по тебе, — сказал мне как-то отец. — Ты реставратор по натуре. Я знала, что он имеет в виду. Из беззаботного Чарлза я хотела сделать великого художника (может, поэтому мы и расстались). В маме мне хотелось восстановить былые силы и интерес к жизни. Я старалась стряхнуть с нее усталость, но никогда не пыталась переделать отца. Это было невозможно. Я унаследовала его характер, но не силу.

Помню, как пришло первое письмо из Шато-Гайар. Там было написано, что у графа де ла Таль есть картины, которым требуется реставрация. Кроме того, он желал бы получить у моего отца консультацию относительно некоторых восстановительных работ в замке. Может ли господин Лосон приехать в Шато-Гайар и оценить объем работ, а в случае достижения взаимной договоренности остаться там до их завершения?

Отец был доволен.

— Если удастся, я вызову тебя, — сказал он. — В реставрации картин мне потребуется твоя помощь. Тебе там понравится. Пятнадцатый век! Думаю, в основном все сохранилось в подлинниках. Будет очень интересно.

Я была взволнована. Во-первых, потому что страстно желала провести несколько месяцев в настоящем французском chateau[1]. Во-вторых, отец начинал признавать мое превосходство в том, что касалось живописи.

Однако, вскоре граф прислал еще одно письмо, и поездку пришлось отложить. «Обстоятельства сложились таким образом, что сейчас ваш визит невозможен», — писал он, не вдаваясь в подробности, но обещая, что сообщит о себе позже.

Прошло около двух лет. Отец скоропостижно скончался от сердечного приступа. Я вдруг оказалась одна — осиротевшая, одинокая, растерянная. К тому же, почти без денег. Что теперь будет? Люди признавали во мне отцовскую помощницу, но и только. Что они скажут о моем собственном деле?

Мы обсуждали это с Энни, нашей старой служанкой, которая прожила с нами многие годы, а теперь собиралась поселиться у своей замужней сестры. По ее мнению, у меня было лишь две возможности. Я могла наняться гувернанткой или компаньонкой.

— Мне не нравится ни то, ни другое, — сказала я.

— Нищие не выбирают, мисс Дэлис. Многие молодые леди, образованные не хуже вашего, вынуждены жить своим трудом, когда остаются одни.

— Я могу продолжить дело отца.

Она кивнула, но я-то знала, о чем она думает. Кто же для таких работ наймет молодую женщину?

Когда пришел вызов, Энни еще не уехала. Граф де ла Таль сообщал, что ожидает приезда господина Д. Лосона.

— В конце концов, я и есть Д. Лосон, — сказала я Энни. — Я умею реставрировать картины не хуже отца и не вижу препятствий для поездки к графу.

— Зато я вижу. — Нахмурилась Энни.

— Надо выбирать. Либо это, либо всю жизнь быть гувернанткой. Спасибо еще адвокатам отца, что мне пока нет нужды зарабатывать на жизнь. Но ты только представь себе! Учить детей рисовать, когда у них нет ни таланта, ни желания! Или, может быть, потратить жизнь на какую-нибудь старую мегеру, которая будет недовольна вся и всем?

— Надо принимать вещи такими, какие они есть, мисс Дэлис.

— Вот какие они есть! — показала я на письмо.

— Это нехорошо. Что люди скажут? Одно дело ездить с отцом и совсем другое, если вы поедете одна.

— Когда он умер, я доделывала за него работу… в Морнингтон-тауэрз, помнишь?

— Да, но начал ее он. А поехать во Францию… в чужую страну… и совсем …одной! Не забывайте, вы — молодая леди.

— Я не леди, а реставратор картин. Чувствуешь разницу, Энни?

— Не выдумывайте. Вы в первую очередь молодая леди, мисс Дэлис. Вам нельзя ехать, уж это я знаю. Себе же хуже сделаете.

— Хуже? В каком смысле?

— Сами подумайте! Какой мужчина женится на молодой леди, которая совсем одна ездила за границу?

— Энни, я ищу не мужа, а работу. Вот, что я тебе скажу: маме было столько же лет, сколько мне сейчас, когда они с сестрой приехали в Англию к тете. Они даже ходили одни в театр. Представь себе! А мама еще и не на такое отваживалась. Однажды она пошла на политический митинг — в какой-то подвал на Чансери-Лейн. Более того, именно там она познакомилась с папой. Не будь она такой отчаянной, так и не вышла бы замуж — по крайней мере, за него.

— Вы всегда поступали, как вам заблагорассудится. Я-то вас знаю. Но, помяните мое слово, нехорошо это. Я от своего мнения не отступлюсь.

Однако я была уверена, что не делаю ничего дурного, и после долгих колебаний решила принять приглашение графа.


Мы проехали по мосту. Глядя на старые, поросшие мхом и плющом стены, на мощные подпоры и круглые башни с остроконечными крышами, я мысленно молила Бога, чтобы меня не отправили обратно. Миновав арку, мы оказались на мощеном дворе. Кое-где среди камней пробивалась трава. Вокруг стояла поразительная тишина. В центре виднелась беседка с колодцем. Несколько ступеней у правого крыла замка вели на открытую веранду. Над дверью — увитая геральдическими королевскими лилиями надпись: «de la Talle».



Жозеф поставил у двери мои сумки и крикнул:

— Жанна!

Вышедшая на зов горничная окинула меня удивленным взглядом. Жозеф объяснил, что я мадемуазель Лосон, прибывшая по приглашению Его Светлости, велел проводить меня в библиотеку и доложить о моем приезде. С сумками разберутся потом.

Я очень волновалась и в глубине души ругала себя за легкомыслие. Жанна открыла тяжелую, обитую клепаным железом дверь, и мы вошли в просторный вестибюль. Каменные стены были украшены великолепными гобеленами и оружием. Мимоходом я заметила кое-какую мебель в стиле эпохи регентства — в частности, столик с тончайшей паутиной золотой инкрустации по французской моде начала XVIII века. Гобелены той же эпохи, выполненные в духе мануфактуры Бове, восхищали изысканной простотой пасторальных картин а 1а Буше. Какая роскошь! Я уже была готова побороть робость, остановиться и разглядеть все получше, но тут мы вышли из вестибюля и стали подниматься по лестнице.

Жанна отдернула тяжелую портьеру, и я — какое блаженство после хождения по каменным плитам! — ступила на толстый ковер. Мы были в коротком темном коридоре, в глубине которого виднелась дверь. За ней оказалась библиотека.

— Если мадемуазель угодно подождать…

Я кивнула. Дверь за моей спиной мягко затворилась, и я осталась одна.

Вот это комната! Чего стоят одни высокие потолки с дивной росписью! Похоже, Шато-Гайар — настоящая сокровищница мирового искусства. Если меня здесь не примут, я этого не переживу. Стены библиотеки пестрели корешками книг в кожаных переплетах. Чучела зверей застыли, как на страже этих древностей. Я подумала, что граф — бывалый охотник, и попыталась представить, как он гонит добычу. На каминной полке стояли часы с богатой инкрустацией. По обе стороны — две изящно раскрашенные севрские вазы. Обивка стульев гармонировала с цветами и завитушками, украшавшими их деревянные каркасы. Увы! Я не могла полюбоваться этим великолепием в свое удовольствие. Меня слишком волновала скорая встреча с грозным графом. Что я ему скажу? Главное, вести себя с достоинством. Спокойно, без суеты. Не подавать вида, как сильно я хочу остаться здесь работать. В случае успеха можно было бы рассчитывать на новые заказы. Мне казалось, что через несколько минут решится моя судьба. Как я была права!

Послышался голос Жозефа:

— В библиотеке, Ваша Светлость…

Звук шагов. Он может войти в любой момент. Я подошла к камину. Там лежали дрова, но огня не было. Отрешенно посмотрела на роспись над часами в стиле Людовика XV. Мое сердце бешено колотилось, я стиснула дрожащие руки, а когда дверь отворилась, сделала вид, что ничего не заметила. Таким образом, у меня оказалось несколько лишних секунд, чтобы успокоиться. Последовало короткое молчание, потом чей-то невозмутимый голос произнес:

— Невообразимо.

Мужчина был примерно на дюйм выше меня, а ведь я довольно высокая. В его темных глазах читалось недоумение, но мне они показались добрыми. Длинный орлиный нос придавал лицу надменный вид, зато в пухлых губах было что-то детское. На нем был очень элегантный костюм для верховой езды — пожалуй, чересчур элегантный, — цветной шейный платок и по золотому кольцу на каждом мизинце. В общем, выглядел он в высшей степени утонченно, но не так грозно, как я себе представляла. И отнесся он ко мне, похоже, благожелательнее, чем я предполагала. Мне бы радоваться, а я почувствовала легкое разочарование.

— Добрый день, — поздоровалась я.

Он подошел ближе, и у меня появилась возможность приглядеться к нему. Он оказался моложе, чем я думала: старше меня не больше, чем на год… возможно, мой ровесник.

— Будьте любезны, объясните, в чем дело.

— Да, конечно. Я приехала реставрировать картины.

— Мы ждали господина Лосона.

— Теперь он не может приехать.

— Значит ли это, что он прибудет позднее?

— Он умер несколько месяцев назад. Я его дочь. Выполняю оставшиеся после него заказы.

Он выглядел несколько обеспокоенным.

— Но это очень ценные картины…

— В противном случае их не стоило бы реставрировать.

— Мы доверим их только специалисту, — заявил он.

— Я специалист. Вам рекомендовали отца, а я работала с ним. По правде говоря, его коньком были дома, а моим — картины.

Конец, подумала я. Из-за меня он попал в глупое положение и ни за что не разрешит мне остаться. Я сделала последнее усилие:

— Вы слышали об отце, а значит, и обо мне. Мы работали вместе.

— Вы не объяснили…

— Я думала, дело срочное, и решила не откладывать поездку. Когда отец принял ваше предложение, я должна была ехать с ним. Мы всегда работали вместе.

— Прошу садиться! — пригласил он.

Я примостилась на краешке стула с резной деревянной спинкой, а он уселся на диван, удобно вытянув ноги.

— А вы не подумали, мадемуазель Лосон, — сказал он неторопливо, — что, своевременно узнав о смерти вашего отца, мы могли бы отказаться от ваших услуг?

— Я считала, что главное — реставрация картин. Вот уж не думала, что пол реставратора имеет для вас решающее значение.

Если я выразилась резко, то это от волнения. Сейчас он попросит меня уехать, а мне необходима возможность показать, на что я способна.

Он нахмурил брови и задумался. Затем украдкой взглянул на меня, довольно безрадостно усмехнулся и сказал:

— Странно, что вы не написали и не предупредили нас…

Оставаться дольше было бы слишком унизительно. Я поднялась, он тоже. Никогда я не чувствовала себя такой несчастной, как в те минуты, гордой походкой направляясь к двери.

— Минуту, мадемуазель.

Маленькая победа. Он заговорил первым. Не поворачиваясь, я посмотрела на него через плечо.

— Станция у нас небольшая. Здесь останавливается только один поезд, в девять часов утра, а до парижской ветки несколько десятков километров.

— В самом деле?

На моем лице, вероятно, отразилось разочарование.

— Теперь вы понимаете, — продолжил он, — что поставили себя в неловкое положение.

— Откуда мне было знать, что на мои рекомендательные письма даже не посмотрят? Раньше я никогда не работала во Франции и, разумеется, не ожидала такого приема.

Кажется, я попала в точку. Он поддался на мою провокацию:

— Поверьте, мадемуазель, во Франции люди не менее учтивы, чем в любой другой стране.

Я пожала плечами и спросила:

— Полагаю, здесь есть постоялый двор… или гостиница, где я могла бы переночевать?

— Нет, нет, ни в коем случае. Останьтесь у нас.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказала я холодно, — но в данных обстоятельствах…

— Вы говорили что-то о бумагах?

— У меня есть рекомендации от людей, которые остались довольны моей работой… у нас. В английских замках мне поручали шедевры. Но вас это не интересует.

— Вы ошибаетесь, мадемуазель. Меня это очень интересует, как и все, связанное с замком.

При этих словах он преобразился. Его лицо озарилось благоговейной страстью — любовью к этому старому дому. Я почувствовала в нем родственную душу. Если бы такое чудесное место было моим домом, я испытывала бы те же самые чувства.

Он торопливо добавил:

— Согласитесь, мое удивление оправдано. Я ожидал увидеть авторитетного мужчину, а сталкиваюсь с молодой леди.

— Признаюсь, я уже не молода.

Он был слишком занят своими собственными мыслями и чувствами, чтобы спорить. Его обуревали сомнения — не опасно ли подпускать к своим драгоценным картинам девушку, в мастерстве которой он неуверен?

— Может быть, вы покажете мне рекомендательные письма?

Я вернулась к столу, достала из внутреннего кармана плаща пачку конвертов и протянула ему. Он знаком предложил мне сесть, сел сам и принялся читать. Я стиснула руки на коленях. Еще минуту назад я думала, что проиграла. Теперь у меня появилась надежда.

Притворившись, что разглядываю комнату, я потихоньку наблюдала за ним. Он явно пребывал в замешательстве. Это удивило меня. Мне представлялось, что граф должен быть человеком властным, скорым на решения, из тех, что никогда и ни в чем не сомневаются, потому что и мысли не допускают, что могут быть неправы.

— Да, впечатляет, — заметил он, возвращая мне письма.

Несколько секунд он пристально смотрел на меня, затем довольно нерешительно добавил:

— Не хотели бы вы взглянуть на картины?

— Какой в этом смысл, если я не буду их реставрировать?

— Кто знает, мадемуазель Лосон…

— Вы хотите сказать?..

— Я хочу сказать, что вам надо остаться здесь — по крайней мере, на ночь. Вы проделали долгий путь и, конечно, устали. Как специалисту…

Он бросил взгляд на письма у меня в руке и пояснил:

— О вас лестно отзываются самые высокопоставленные особы… так вот, как специалисту вам, разумеется, любопытно хотя бы посмотреть на картины. В замке превосходная коллекция. Ее собирали веками. Будьте уверены, она достойна вашего внимания.

— Не сомневаюсь. И все же, мне лучше поселиться в гостинице.

— Не советую.

— Почему?

— Там тесно и плохо кормят. В замке вы устроитесь с большим комфортом.

— Не хотелось бы причинять вам беспокойство.

— Никакого беспокойства. Я продолжаю настаивать, чтобы вы остались, и если вы не против, позову горничную. Она проводит вас в вашу комнату. Ее приготовили заранее, хотя, конечно, не знали, что в ней будет жить леди. Впрочем, это неважно. Вам принесут что-нибудь поесть. Потом отдохните немного, но позже непременно взгляните на картины.

— Значит ли это, что я все-таки буду выполнять заказ?

— Для начала вы могли бы просто дать кое-какие консультации. Почему бы и нет?

Я почувствовала такое облегчение, что неприязнь, которую я испытывала к нему минуту назад, сменилась симпатией.

— Ваша Светлость, я сделаю все, что в моих силах.

— Вы заблуждаетесь, мадемуазель. Я не граф де ла Таль.

Мне не удалось скрыть изумление.

— А кто же…

— Филипп де ла Таль, кузен графа. Как видите, вам надо понравиться ему, а не мне. Только он будет решать, доверить вам реставрацию картин или нет. Если бы это зависело от меня, вы немедленно приступили бы к работе.

— Когда я могу увидеть графа?

— Сейчас его в замке нет и не будет еще несколько дней. Послушайте моего совета, дождитесь его возвращения. За это время вы сможете осмотреть картины и приблизительно оценить объем работ.

— Несколько дней! — обескуражено воскликнула я.

— Боюсь, да.

Он подошел к звонку и дернул за шнурок, а я подумала: «Может, это к лучшему. По крайней мере, проведу пару деньков в этом чудесном замке».


Насколько я могла судить, моя комната примыкала к центральной башне замка. По обе стороны от узкого стрельчатого окна стояло по каменной лавке. Высунуться наружу мне удалось, лишь встав на цыпочки. Внизу был ров, за ним — сады и виноградники. Я удивлялась своей беззаботности. Даже неопределенность положения не могла укротить моего любопытства. Отец был таким же. Главное место в его жизни занимали памятники старины, второе по праву принадлежало картинам. Я же, напротив, больше всего на свете интересовалась живописью, хотя унаследовала от него и некоторое увлечение архитектурой.

Вид из бойницы открывался красивый, но света она пропускала мало, так что даже среди бела дня под высокими сводами комнаты царил полумрак. Толщина каменной кладки превышала все мои ожидания. Одну из стен комнаты почти полностью закрывал большой гобелен — переливчато-синий, как хвост павлина, вернее, павлинов, разгуливавших по парку, возле фонтанов и колоннад, между влюбленными парочками, — шестнадцатый век. Отдернув полог кровати, я обнаружила за ней «ruelle»[2] — такие альковы встречаются во французских замках. Своей глубиной ниша превосходила небольшую комнату. Там находились шкаф, сидячая ванна и туалетный столик с зеркалом. Поймав в стекле свое отражение, я расхохоталась.

Да, вид у меня был решительный, почти устрашающий. Лицо в дорожной пыли, шляпка съехала назад, отчего шла мне еще меньше, а гладкие темно-каштановые волосы — длинные и густые, моя единственная гордость — совершенно растрепались.

Пришла горничная с горячей водой. Спросила, устроит ли меня холодный цыпленок и графин местного вина. Я сказала, что больше мне ничего не надо и с облегчением вздохнула, когда она удалилась. Мое присутствие явно вызывало любопытство, а это лишний раз свидетельствовало о том, что, приехав сюда, я совершила безрассудный поступок.

Я сняла плащ, ненавистную шляпу; вынув шпильки, распустила волосы. Теперь я выглядела совсем иначе — моложе и беззащитнее. Только наедине с собой можно побыть растерянной и слабой, снять маску сильной, волевой женщины. Я знала, как важно произвести впечатление.

Приняв ванну, я почувствовала себя бодрее. Одела чистое белье, серую шерстяную юбку и легкую кашемировую блузку стального цвета с воротником под горлышко. В ней мне можно дать все тридцать — если, конечно, забрать волосы. Как художник я любила яркие цвета и понимала, что к серой юбке пошло бы что-нибудь синее, зеленое, красное или лиловое, но мне никогда не приходило в голову применить профессиональные знания к своей собственной одежде. За работой я носила невзрачный коричневый халат, простой и строгий. Отец обычно носил такие же, да и этот достался мне от него. Немного велик, зато удобный.

Я как раз застегивала блузку, когда в дверь постучали. Я посмотрела в зеркало. Щеки немного раскраснелись, длинные до пояса волосы укутали плечи. Ничего общего с бесстрашной дамой, вошедшей сюда полчаса назад.

— Кто там? — крикнула я.

— Мадемуазель, ваш обед.

В комнату вплыла горничная. Придерживая одной рукой волосы, другой я легонько задернула изнутри занавеску алькова.

— Поставьте где-нибудь.

Оставив поднос, она вышла. Только теперь я поняла, как хочу есть, и поспешила посмотреть, что же мне принесли. Куриная ножка, горячая, только что из печки плетенка с хрустящей корочкой, масло, сыр и графин вина. Не теряя времени, я села за стол. Все было очень вкусно. Подумать только, вино — из винограда, который растет под этими окнами. От еды и питья меня разморило. Возможно, вино было слишком крепким, к тому же я очень устала. Ехала целые сутки, прошлой ночью почти не спала, перекусывала на скорую руку.

Мной овладела приятная дремота. Что ни говори, а я в замке — скоро увижу местные достопримечательности. Нахлынули воспоминания о прежних визитах в старинные замки вместе с отцом, в памяти воскресло чувство радостного волнения от встречи с редким произведением искусства, когда глубоко понимаешь его, живешь им, деля с автором счастье творчества. Несомненно, подобные впечатления ждут меня и в этом замке… разумеется, если останусь здесь.

Я закрыла глаза (в ушах — монотонный стук колес). Задумалась о жизни замка и окрестностей. У крестьян — праздник, vendange[3]. Кстати, интересно, кто родился у той крестьянки — мальчик или девочка? А еще интересно, что обо мне думает кузен графа — если, конечно, вообще что-нибудь думает. Я заснула. Мне приснилось, что я в картинной галерее, чищу какое-то полотно. Под моей рукой оживают краски, ярче которых я не видела никогда в жизни. Изумрудный на сером… алый и золотой.

— Мадемуазель…

Я вскочила со стула и некоторое время не могла сообразить, где я. Передо мной стояла невысокая худощавая женщина. Она хмурила брови, но не сердито, а как-то озабочено. Ее пепельные волосы были уложены локонами, лоб закрывала челка, но ни мелкие кудряшки, ни начес не спасали положения — волосы у нее не отличались густотой. Серые глаза, тревожный взгляд исподлобья, белая блузка с розовыми атласными бантиками, синяя юбка. Пальцы нервно теребят бантик на груди.

— Кажется, я заснула, — сказала я.

— Вы, должно быть, устали. Господин де ла Таль просил отвести вас в галерею, но если вы отдыхаете…

— Нет, нет. Который теперь час?

После мамы мне остались золотые часики, я носила их, как брошь, на блузке. Чтобы взглянуть на них, мне пришлось наклонить голову, но я вовремя спохватилась — волосы-то не уложены! Почувствовала, что заливаюсь краской, с досадой откинула волосы назад и смущенно сказала:

— Сама не заметила, как заснула. После ночной дороги…

— Понимаю. Я зайду позже.

— Благодарю вас, вы очень чутки. Но мы не познакомились. Мисс Лосон, из Англии. Я приехала…

— Да, я знаю. Мы полагали, что приедет джентльмен. Мадемуазель Дюбуа, гувернантка.

— О… я понятия не имела… — начала я и осеклась.

Почему мне должны докладывать о том, кто есть кто в этой семье? Решительно, меня сбивала с толку мысль о распущенных за спиной волосах. Я запиналась и никак не могла обрести свои обычные строгие манеры.

— Вам будет удобнее, если я зайду, скажем, через полчаса?

— Достаточно десяти минут. Дайте мне привести себя в порядок, и я с удовольствием воспользуюсь вашим предложением.

Она перестала хмуриться, нерешительно улыбнулась и ушла, а я вернулась в ruelle и посмотрела на себя в зеркало. Ну и вид! Щеки пылают, глаза блестят, волосы в беспорядке. Я зачесала их назад, туго стянула на затылке и закрутила в большой пук, заколов его шпильками. Так я выглядела еще более высокой, чем была на самом деле. Румянец, наконец, сошел со щек, глаза потускнели. Как морская волна меняет свои оттенки вместе с небом, так и они отражают цвета моей одежды. Из этих соображений мне бы следовало носить синее или зеленое, но я была убеждена, что мое будущее не зависит от моей физической привлекательности. Если хочешь завоевать доверие клиентов, надо производить впечатление деловой женщины. Приходится осваивать блеклые тона и колючие манеры. Чтобы сражаться в одиночку со всем миром, необходимо вооружиться. Сожми губы поплотнее — и тебя никто не заподозрит в легкомыслии. К возвращению мадемуазель Дюбуа я вошла в привычную роль.



Она явно не ожидала такой перемены — видимо, сначала я ей не понравилась, и теперь, когда ее взгляд растерянно скользнул по моей прическе, я немного позлорадствовала: локоны — волосок к волоску, просто и опрятно, придраться не к чему.

— Извините, что вот так ворвалась к вам.

Сейчас она была сама любезность.

— Ничего страшного. Я тоже виновата. Заснула и не услышала вашего стука… Так господин де ла Таль просил вас показать мне галерею? Я горю желанием увидеть картины.

— Я не разбираюсь в живописи, но…

— Вы сказали, что вы гувернантка. В замке есть дети?

— Женевьева. Единственная дочь Его Светлости.

Она хотела что-то добавить, но, видимо, не решилась. Я умирала от любопытства, но взяла себя в руки и не стала ни о чем расспрашивать. Мои радужные надежды крепли с каждой минутой. Удивительно, какое благоприятное воздействие могут оказать краткий отдых, обед, ванна и свежее белье!

Она все-таки не выдержала и проронила со вздохом:

— Женевьева — трудный ребенок.

— С детьми всегда нелегко. А сколько ей лет?

— Четырнадцать.

— Ну, тогда я уверена, что с ней можно справиться.

Недоверчиво посмотрев в мою сторону, она покачала головой:

— Мадемуазель Лосон, вы ее просто не знаете.

— Что, очень избалованная?

— Избалованная?!

В ее голосе прозвучали странные нотки. Страх? Тревога? Я не могла определить.

— Впрочем, да… и это тоже.

Гувернантка из нее никудышная. Это очевидно. На их месте я бы взяла кого угодно, только не ее. Но раз они приставили к дочери такую женщину, у меня тоже есть шансы на успех. Я выгляжу даже респектабельнее, чем это несчастное создание. Вопрос лишь в том, считает ли граф воспитание своего единственного чада таким же важным делом, как реставрация картин. Это мне предстояло выяснить, и я с нетерпением ждала встречи с хозяином замка.

— Одно лишь могу сказать вам, мадемуазель Лосон: справиться с ней совершенно невозможно.

— Верно, вы недостаточно строги к ней, — сказала я.

Затем переменила тему:

— Такой большой дом. Долго идти до галереи?

— Тут нужен провожатый, одна вы заблудитесь. Поначалу я блуждала здесь, как в лабиринте. Да и теперь с трудом ориентируюсь.

Разумеется, если ты такая рохля, подумала я.

— Вы давно здесь? — спросила я больше для поддержания разговора.

Мы вышли из комнаты и направились по коридору к лестнице.

— Довольно давно… восемь месяцев.

Я рассмеялась.

— Это, по-вашему, давно?

— Дольше всех. Тут никто не оставался больше полугода.

Я отвлеклась от резного узора лестничных перил и задумалась над услышанным. Так вот почему взяли мадемуазель Дюбуа! Женевьева так капризна, что гувернантки здесь не задерживаются. А что же железный король? Он мог бы приструнить дочь, но его это не очень волнует. А графиня? Странно, пока мадемуазель Дюбуа не упомянула о дочери, я и не помышляла о графине — но она должна быть, раз есть ребенок. Она, наверное, с графом, потому-то меня встретил его братец.

— По правде говоря, — продолжала она, — я подумываю о том, чтобы уйти, но…

Она не закончила, да в этом и не было нужды. Я все прекрасно понимала. Куда ей идти? Снять комнату?.. Хотя, может быть, у нее есть семья… В любом случае, ей придется зарабатывать на жизнь. Таких много, навсегда променявших гордость и достоинство на кусок хлеба и крышу над головой. Да, я все понимала. Впрочем, грозившая мне участь была не лучше. Леди без средств к существованию. А что может быть горше благородной бедности? Как забыть о высоком происхождении, о том, что образована не хуже, если не лучше своих хозяев? Постоянно чувствовать себя на чужом месте — не служанкой, но и не ровней. Сущий ад, а не жизнь. Невыносимо и… неизбежно. Бедная мадемуазель Дюбуа, она и не догадывалась, как я жалею ее… и себя!

— У каждого занятия есть свои недостатки, — утешила я ее.

— Да, да, вы правы… но здесь их слишком много!

— Замок производит впечатление сундука с сокровищами.

— Если вы о картинах, то они стоят целого состояния.

— Это я уже слышала.

Мой голос потеплел. Я потрогала драпировку на стенах комнаты, по которой мы как раз проходили. Дорогое удовольствие, эти шелковые обивки! Но со старыми замками всегда много забот. Мы перешли в большой зал. В Англии их называют соляриями, они строятся с таким расчетом, чтобы там всегда было достаточно света. Я остановилась, заинтересовавшись гербом на стене. Работа явно свежая, я даже подумала, что под слоем штукатурки может скрываться какая-нибудь настенная роспись. Почему бы и нет? Однажды отец обнаружил таким образом ценные фрески, таившиеся от людских глаз в течение двух веков. Вот это был триумф! Мне, конечно, не до амбиций, хотя после того, как они меня приняли, стоило бы им утереть нос. Но главное в подобных случаях — победа искусства.

— Верно, граф ими гордится?

— Не знаю.

— Наверняка. Во всяком случае, он изъявил желание их отреставрировать. Произведения искусства — это наследие, владеть ими — привилегия. Искусство — великое искусство — не может принадлежать одному человеку.

Я замолкла. Опять села на своего любимого конька, как сказал бы отец. Он всегда предостерегал меня от излишней патетики: «Заинтересованные люди, — говорил он, — вероятно, знают не меньше твоего, а те, кому не интересно, умрут от скуки». Он был прав, и мадемуазель Дюбуа принадлежала ко второй категории людей. Она рассмеялась. Невеселым таким смешком.

— Граф не посвящает меня в свои намерения.

— Неудивительно, — подумала я.

— Боже! — воскликнула она. — Вот мы и заблудились. Кажется, нам — сюда… Ах, нет… туда.

— Мы в центре замка, — предположила я. — Если планировку не меняли, мы прямо под круглой башней.

Она бросила на меня недоверчивый взгляд.

— Мой отец был реставратором, — пояснила я, — он многому меня научил. Мы вместе работали.

Этого она принять не могла. Выражение ее лица стало почти язвительным.

— И все-таки здесь ждали мужчину.

— Да, моего отца. Его пригласили около трех лет назад, но потом его приезд почему-то отменили.

— Три года назад… — протянула она каким-то невыразительным голосом. — Уж не тогда ли, когда…

Я подождала, но она больше ничего не добавила. Тогда я сказала:

— Это ведь было до того, как вы сюда приехали? Отец уже собирал чемодан, как вдруг ему сообщили, что его услуги потребуются позже… Увы, он умер — почти год назад. Я приняла на себя все невыполненные им обязательства. Естественно, приехала и сюда.

Похоже, ей это не казалось естественным, и в глубине души я была с ней согласна, хотя виду не подала.

— Для англичанки вы хорошо говорите по-французски.

— У меня два родных языка. Моя мать была француженка, а отец — англичанин.

— Как удачно… в данных обстоятельствах.

— Знать языки неплохо при любых обстоятельствах, — возразила я. — Мама говорила, что я нетерпима. Надо бы бороться со своими недостатками, но, боюсь, со смерти отца положение только усугубилось. Однажды он сказал, что я похожа на корабль, который палит из пушек по воробьям. Если он был прав, то мадемуазель Дюбуа, видимо, оказалась жертвой моей показной агрессивности.

— Вы правы, — кротко согласилась она. — А вот и картинная галерея.

Я забыла обо всем на свете. Мы были в длинной комнате. Сквозь ряд окон пробивался дневной свет. На стенах висели картины. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что они бесценны. В основном там была представлена французская школа. В двух соседних полотнах я узнала работы Пуссена и Лоррена. Какой контраст! Классическая правильность одного и напряженный драматизм другого. Золотистый свет лорреновского пейзажа, легкие мазки, возможно, в стиле Тициана, чередование темных и ярких цветовых пятен, придающее картине удивительный эффект света и тени, — видела ли все это моя спутница? Был здесь и Ватто… изысканный, трепетный, нежный… Как ему удалось так безошибочно передать ощущение предштормового моря?

В восторге я переходила от ранней картины Буше, написанной им еще до творческого перелома, к полотну в стиле роккоко, а от него — к беспутному, эротичному Фрагонару.

В то же время я не могла не сердиться. Все картины нуждались в срочной реставрации. Довести их до такого состояния! Одни из них потемнели, другие покрылись тонкой пленкой, этаким, как мы говорим, «пушком». Я молча шла от картины к картине: поцарапанные, засиженные мухами, в водяных разводах, с облупившейся кое-где краской и пятнами копоти — как будто слишком близко поднесли свечу. Работы тут было приблизительно на год, хотя при ближайшем рассмотрении ее могло оказаться намного больше.

— Вам нравится? — со скукой в голосе спросила мадемуазель Дюбуа.

— Очень, но эти картины нужно приводить в порядок.

— Значит, вы согласны приняться за работу?

Обернувшись, я пристально посмотрела на нее.

— Не совсем. Кое-кто полагает, что женщины недостаточно компетентны в этой области.

— Правильно, для женщины это нетипичная профессия.

— Да, но если есть способности, пол не имеет значения.

Опять этот ее глупый смех.

— Работа бывает мужская и женская, — заметила она.

— Вы считаете, женщина может быть только гувернанткой?

Я не собиралась продолжать этот бессмысленный разговор и сменила тему:

— Все, конечно, зависит от графа. Если он человек с предрассудками…

Вдруг раздался почти срывающийся на крик голос:

— Я хочу на нее посмотреть! Нуну, почему ее до сих пор нет? Ведь нашему Черепку было приказано вести ее в галерею!

Я взглянула на мадемуазель Дюбуа: Черепок! Намек понятен. Уверена, она довольно часто слышит это прозвище. Тихий увещевающий голос и затем снова:

— Пойдем, Нуну! Глупая ты старуха! Думаешь меня удержать, да?

Дверь в галерею распахнулась, на пороге появилась девочка. Я сразу поняла, вот это и есть Женевьева де ла Таль. Темные волосы спутаны, как будто она их нарочно не расчесывает. Синее платье очень идет к красивым черным глазам — живым, задорным, блестящим от удовольствия. Ясное дело, она здесь творит все, что хочет.

Девочка с любопытством вытаращила на меня глаза, мы посмотрели друг на друга, и она сказала по-английски:

— Добрый день, мисс.

— Добрый день, мадемуазель, — ответила я на том же языке.

Кажется, это ее позабавило. Она прошлась по комнате. Вместе с нею в галерею вошла седая женщина. Так вот она, Нуну. У меня мелькнула мысль, что девочку избаловали не без ее помощи.

— Вы из Англии? — спросила девочка. — А мы ждали мужчину.

— Да, моего отца. Но он не приедет. Он умер. Мы работали вместе, и я выполняю его обязательства.

— Ничего не понимаю! — воскликнула она.

— Тогда давай говорить по-французски.

— Нет, — сказала она запальчиво. — Я знаю английский. Я — мадемуазель де ла Таль.

— Я догадалась.

Отвернувшись от нее, я поздоровалась с няней.

— Прекрасные картины, — сказала я, обращаясь к ней и мадемуазель Дюбуа, — но в очень запущенном состоянии.

Ни та, ни другая ничего не ответили, зато снова вмешалась девочка. Ей было досадно, что на нее не обращают внимания.

— Вас это не касается! Вам еще не позволили остаться!

— Солнышко, успокойся, — зашептала Нуну.

— Не успокоюсь! Подождите, вот папа приедет…

— Не нужно, Женевьева…

Няня посмотрела на меня, взглядом извиняясь за свою воспитанницу.

— Вот увидите, — не унималась девочка, — папа приедет, и все ваши планы рухнут.

— Если у твоего отца такие же манеры, как у тебя, я не останусь у вас ни за что на свете, — ответила я.

— Почему вы заговорили по-французски?

— Потому что для английского ты еще не выросла. Люди, которые владеют этим языком, должны знать правила поведения в обществе.

Она неожиданно рассмеялась, высвободилась из няниных рук и подошла ко мне.

— Вы, наверное, посчитали меня невоспитанной девочкой, — сказала она.

— Мои мысли заняты другими вещами.

— Какими?

— Например, этими картинами.

— Разве они интереснее меня?

— Намного.

Она опешила. Затем пожала плечами, отвернулась и пробормотала себе под нос:

— Хватит, я на нее посмотрела. Она некрасивая… и старая.

С этими словами Женевьева вскинула голову и выбежала из комнаты.

— Простите ее, — чуть не плача, прошептала няня. — Сегодня она не в настроении. Я не хотела пускать ее сюда. Вы обиделись?

— Нисколько, — ответила я. — Я ведь не имею к ней никакого отношения… но вам я сочувствую.

— Нуну! — требовательно окрикнула девочка. — Ты идешь? Няня вышла, а я вопросительно посмотрела на мадемуазель Дюбуа.

— Когда она не в духе, с ней ничего нельзя сделать. Мне жаль, что все так…

— Это мне жаль — не только няню, но и вас.

Ее будто прорвало:

— С воспитанницами бывает трудно, но я никогда не встречала такой…

Она с опаской посмотрела на дверь, и я подумала, что Женевьева вдобавок ко всему вполне способна подслушивать. Бедная мадемуазель Дюбуа. Мне не хотелось подливать масла в огонь, и я не стало говорить, что на ее месте я бы не потерпела такое обращение с собой. Я предложила:

— Если хотите, идите по своим делам, а я не спеша осмотрю картины.

— А вы найдете дорогу обратно?

— Конечно. Я запомнила наш маршрут. Кроме того, старинные замки мне не в новинку.

— Хорошо, я пойду. Если вам что-нибудь понадобится, позвоните.

— Спасибо. Вы мне очень помогли.

Она прикрыла за собой дверь, а я вернулась к картинам, но от расстройства не смогла сосредоточиться на них. Странное семейство. Девчонка безнадежно испорчена. Так, кто дальше? Граф с графиней — какие они из себя? Дочь у них невоспитанная, эгоистичная и жестокая. Чтобы в этом убедиться, достаточно провести с ней пять минут. Интересно, в каком окружении могло вырасти такое создание?

Я смотрела на стены, увешанные бесценными, но запущенными картинами, и думала, что лучше всего было бы завтра же уехать отсюда. Извиниться перед господином де ла Талем, признать свой скоропалительный приезд ошибкой и ретироваться. Да, мой поступок и впрямь был опрометчивым. Мне слишком не хотелось становиться гувернанткой (после знакомства с бедняжкой Дюбуа-Черепком я убедилась, как жалка эта участь) и ради того, чтобы заниматься любимым делом, я пошла на обман, а приехав сюда, подвергла себя оскорблениям.

Теперь я твердо решила уехать. Иначе мне не дадут покоя дурные предчувствия, подумала я. Раз так, не стану искушать себя картинами, пойду в свою комнату и постараюсь отвлечься. Займусь приготовлениями к завтрашнему отъезду.

Я подошла к двери, нажала на ручку — дверь не поддалась. Меня вдруг охватила паника. Все ясно, я заперта и уже никуда не уеду! На минуту мне почудилось, что стены ожили и сжимаются вокруг меня плотным кольцом. Мои пальцы безвольно разжались, и дверь распахнулась. На пороге стоял Филипп де ла Таль. Так вот почему я не могла открыть дверь! Он держал ее с той стороны.

Стало быть, мне не доверяют? Следят, чтобы я чего-нибудь не стащила? Нелепо, конечно. В обычных обстоятельствах я никогда бы не додумалась до такой глупости, но две бессонные ночи сделали свое дело. Тревожась за себя, я не заметила, как у меня начали сдавать нервы.

— Вы уходите?

— Да, в свою комнату. Продолжать осмотр не имеет смысла. Я уезжаю завтра утром. Благодарю за гостеприимство. Извините, что побеспокоила вас своим приездом.

Он удивленно поднял брови.

— Вы передумали? Может быть, все дело в сложности реставрационных работ?

Я вспыхнула от гнева.

— Вовсе нет. Картины в скверном состоянии, это правда… но я реставрировала и худшие. Просто я поняла, что мое присутствие в этом доме нежелательно. Поищите кого-нибудь другого… лучше всего — мужчину. Кажется, брюки для вас важнее, чем картины.

— Дорогая мадемуазель Лосон, — улыбнулся Филипп де ла Таль, — все зависит от моего кузена. Он владелец этой коллекции… равно, как и остальных достопримечательностей замка. Подождите несколько дней.

— Нет, я поеду, а в благодарность за гостеприимство могу составить план реставрации одной из картин. Пригодится, когда вы найдете кого-нибудь еще.

— Боюсь, это все из-за моей племянницы — она была груба с вами, — не отступал он. — Но если граф не застанет вас здесь, он будет мной недоволен. Не обращайте на девочку внимания. Когда отец в отъезде, с ней нет никакого сладу. Кроме него она никого не боится.

«Похоже, вы его тоже боитесь», — подумала я. Перспектива знакомства с графом начинала казаться не менее заманчивой, чем заказ на реставрацию его картин.

— Мадемуазель, не уезжайте. Давайте послушаем, что скажет кузен.

Поколебавшись, я ответила:

— Хорошо, я останусь.

Он вздохнул — с явным облегчением.

— А сейчас я хотела бы пойти к себе. Для работы я сегодня слишком устала. Завтра проведу детальный осмотр картин и к возвращению вашего кузена буду располагать всеми необходимыми сведениями.

— Отлично, — сказал он и посторонился, уступая мне дорогу.

После ужина, который мне подали прямо в комнату, я легла спать, а проснувшись, почувствовала, что мои надежды пробудились вместе со мной. За окном пробивались первые лучи солнца. Мне вдруг захотелось взглянуть на сад, побродить по окрестностям, пойти в город, к церкви. Накануне мне показалось, что она такая же старая, как замок.

Я умылась, оделась и позвонила, чтобы несли завтрак. Почти тут же передо мной появились горячий кофе, домашний хлеб с хрустящей корочкой, масло — все такое аппетитное, пальчики оближешь. За завтраком я размышляла о вчерашних событиях. Впрочем, теперь они выглядели не такими уж странными. Гораздо больше меня интересовала семья графа.

Его домочадцы производили впечатление не совсем обычных людей: кузен Филипп — в отсутствие хозяина и хозяйки он распоряжается по дому, но самостоятельно не принимает ни одного решения; избалованная девочка — когда нет отца, она ведет себя отвратительно, а при нем дрожит от страха; бессильная что-либо с ней сделать гувернантка; бедная старая Нуну — няня, справляющаяся с воспитанницей не лучше гувернантки. Есть еще Жозеф — конюх, да еще несколько слуг и служанок, без которых невозможно обойтись в таком большом хозяйстве. Вроде бы ничего особенного, но за всем этим чувствуется какая-то тайна. Может быть, дело в том, как тут все отзываются о графе? Он — единственный, кого опасается девочка. Его все боятся. От него все зависит. В том числе и продолжительность моего пребывания здесь.

Утро я провела в галерее — составляла подробное описание картин. Так увлеклась, что не заметила, как пролетело время, и не сразу поняла, чего от меня хочет горничная, которая пришла сказать, что уже полдень и пора обедать.

При упоминании о еде я почувствовала, что проголодалась. Собрав бумаги, я направилась к себе. Там мне принесли суп, за ним последовали мясо и салат, а потом — сыр и фрукты. Я поинтересовалась, всегда ли мне будут накрывать стол в этой комнате — да, если Его Светлость не решит иначе. Иронизируя, я про себя тоже начала называть графа Его Светлостью: «Пусть другие боятся вас, Ваша Светлость. Я — не боюсь, вы в этом убедитесь».

Не скажу, что обожаю послеобеденные прогулки, но, с другой стороны, надо же было чем-то заняться. Без разрешения я, конечно, не могла осмотреть замок, а кто мне запрещал взглянуть на сад и окрестности?

Я легко нашла внутренний двор, на который меня привез Жозеф, но пошла не по разводному мосту, а по крытой галерее, соединявшей главную башню и крыло замка. Пересекла южный дворик и очутилась в парке. Там я не удержалась от мысленного упрека. Картины у Его Светлости в небрежении, чего не скажешь об ухоженном парке.

Вот он, тремя террасами разбитый на склоне горы. На первой — газоны и фонтаны. Весной тут, должно быть, все пестреет цветами. Даже сейчас, осенью, они праздничны и нарядны. По мощеной дорожке я прошла к декоративным деревьям в живой изгороди из самшита и искусно подстриженного тисса — в основном, в форме геральдического трилистника. Как это похоже на Его Светлость! Даже в огороде, занимающем нижний уровень, и то все продумано красиво. Гряды разбиты на аккуратные квадраты и прямоугольники, некоторые отделены друг от друга решетками с вьющимся виноградом. Вокруг — фруктовые деревья, и — никого. Я решила, что работники отдыхают после обеда, потому что даже в это время года солнце палило нещадно. В три часа они опять спустятся в сад и проработают до темноты. Должно быть, их немало — парк содержится в идеальном порядке.

Стоя в тени фруктовых деревьев, я вдруг услышала чей-то оклик:

— Мисс! Мисс!

Оглянувшись, я увидела бегущую ко мне Женевьеву.

— Я заметила вас из окна, — выпалила она, взяв меня за руку и показав на замок. — Видите, вон из того, на самом верху… Это моя комната. Детская.

Она состроила рожицу. До сих пор Женевьева говорила по-английски.

— Я выучила это наизусть, — пояснила она, — специально, чтобы вам доказать. Теперь давайте перейдем на французский.

Сегодня она была другой — доброжелательной, хотя немного проказливой, и вопреки всем ожиданиям выглядела так, как и положено выглядеть хорошо воспитанной четырнадцатилетней девочке.

— Как хочешь, — согласилась я по-французски.

— Я бы с удовольствием поговорила на английском, но ведь вы сказали, что я его не знаю.

— У тебя сильный акцент, но зато хороший словарный запас.

— Вы случайно не гувернантка?

— Нет.

— Напрасно. У вас бы получилось. — Она засмеялась. — И не пришлось бы ничего выдумывать, чтобы сюда приехать.

— Я собиралась прогуляться, — ледяным тоном произнесла я. — До свидания.

— Нет, не уходите. Я должна поговорить с вами. Извините меня за вчерашнее. Я была слишком резкой, да?.. Кстати, вы всегда такая невозмутимая? Понимаю, англичанам нельзя иначе, от них все ждут хладнокровия.

— Я наполовину француженка.

— Вот почему у вас такой характер! Я видела, вы по-настоящему разозлились. Равнодушным был только голос, а внутри все кипело от злости. Разве нет?

— Естественно, меня удивило, что девочка из хорошей семьи так невежливо обращается с гостьей.

— Вы же не гостья. Вы приехали…

— Какой смысл продолжать этот разговор? Я принимаю твои извинения и ухожу.

— Но я вышла специально для разговора с вами.

— А я вышла прогуляться.

— Почему бы нам не пойти вместе?

— Я тебя не приглашала.

— Папа тоже не приглашал вас в Гайар, а вы приехали, — заметила она и тотчас добавила:

— Но я рада, что вы приехали… Может быть, вы тоже будете рады, если я пойду с вами?

Она явно пыталась загладить свою вину. Не желая быть грубой, я улыбнулась.

— Вот так-то вы выглядите симпатичнее, — сказала она. — Вернее… — Она склонила голову набок. — Не симпатичнее, а моложе.

— Улыбка красит любого человека. Советую это запомнить.

Она вдруг расхохоталась. Смех у нее был заразительный, я не удержалась и тоже рассмеялась. Ей это доставило удовольствие, а я радовалась нашей встрече. Люди, в общем, всегда интересовали меня не меньше картин. Отец ругался и называл это праздным любопытством, но привычка оказалась сильнее. Да и стоило ли с ней бороться? Теперь Женевьева мне даже нравилась. Мне довелось увидеть ее в хорошем настроении. Все-таки она — милое и любознательное создание. Правда, еще неизвестно, кто из нас двоих любознательнее.

— Решено, — сказала она. — Мы идем вместе, я буду вашим проводником.

— Согласна.

Она снова рассмеялась.

— Надеюсь, вам здесь понравится, мисс. Если мы все-таки будем разговаривать по-английски, вас не затруднит говорить помедленнее, чтобы я могла вас понимать?

— Конечно, нет.

— А смеяться не будете? Вдруг я что-нибудь скажу неправильно?

— Не буду. Желание поупражняться в английском делает тебе честь.

Она улыбнулась. Наверное, опять сравнила меня с гувернанткой.

— Вообще-то, я не подарок, — призналась она. — Меня все боятся.

— Не думаю. Просто многие огорчены тем, как ты себя иногда ведешь.

Эта мысль развеселила ее — впрочем, ненадолго.

— Вы боялись своего отца? — спросила она, перейдя на французский.

Я подумала, что Женевьева неспроста заговорила на более легком для себя языке. Видимо, тема была слишком важной.

— Нет, — ответила я. — Скорее, трепетала перед ним.

— А какая разница?

— Можно уважать человека, восхищаться им, почитать его и бояться обидеть. Это не тоже самое, что дрожать от страха перед ним самим.

— Давайте дальше говорить по-французски. Для английского наш разговор слишком серьезен.

Она боится своего отца, подумала я. Интересно, чем он так напугал ее? Странная она какая-то. Своенравная, несдержанная. В этом, конечно, его вина. Но куда смотрит ее мать?

— Значит, вашего отца вы не боялись?

— Нет. А ты своего?

Она не ответила, но я заметила ее взгляд, как у пойманного зверька.

— А… маму? — проронила я как бы невзначай.

Она посмотрела мне в глаза.

— Я отведу вас к ней.

— Что?

— Я сказала, что отведу вас к маме.

— Она в замке?

— Я знаю, где она. Пойдемте?

— Почему бы и нет? Конечно. С удовольствием с ней познакомлюсь.

— Вот и хорошо.

Она пошла впереди. Ее темные волосы сзади были аккуратно перехвачены голубой лентой. Возможно, именно прическа так изменила ее внешний вид. Гордая посадка головы, покатые плечи, длинная изящная шея. Будет настоящей красавицей, когда вырастет, подумала я. Интересно, похожа ли она на свою мать? Я стала думать, что скажу графине. Надо ей все как следует объяснить. Может быть, как женщина она отнесется ко мне с большим сочувствием, чем остальные. Женевьева замедлила шаг и пошла рядом со мной.

— Я — как два разных человека, правда?

— Что ты имеешь в виду?

— Две стороны моего характера.

По-твоему, из-за них ты чем-то отличаешься от других людей?

— У меня не так, как у всех. У других людей эти стороны дополняют друг друга, а у меня одна — прямая противоположность другой.

— Кто тебе это сказал?

— Нуну. Она говорит, что я близнец, поэтому у меня два разных лица. У меня день рождения в июне.

— Выдумки. Что же, все родившиеся в июне похожи на тебя?

— Никакие не выдумки! Вчера вы видели мое дурное «я», а сегодня я другая. Хорошая. Ведь я сказала, что сожалею о случившемся, верно?

— Хочу надеяться, что ты не лукавишь.

— Раз я сказала, значит, правда, сожалею.

— В таком случае могу дать тебе один совет. Когда плохо себя ведешь, вспомни, что потом будешь жалеть об этом.

— Да, вам надо было стать гувернанткой, — сказала она. — У них всегда все просто. Когда на меня находит, я уже не могу остановиться — как не могу не быть самой собой.

— Каждый человек может управлять своими поступками.

— Все от звезд. Это рок. От судьбы не уйдешь.

Ах, вот в чем дело! Впечатлительного ребенка отдали на попечение суеверной старухе и гувернантке, дрожащей от страха перед своей воспитанницей. Есть еще отец, который сам наводит ужас на эту девочку. Остается мать. Очень интересно с ней познакомиться. Скорее всего, она тоже трепещет перед графом — уж коли его все боятся. Несчастная женщина! Чем больше я узнавала о графе, тем большим монстром он мне представлялся.

— Люди — такие, какими хотят быть, — сказала я. — Что за нелепость — внушить себе, будто у тебя два характера, и стараться вести себя, как можно хуже.

— Я не стараюсь. Так получается.

— Но ты же знаешь, что это неслучайно.

В ту минуту я почти презирала себя. Увы, легко даются только чужие проблемы! Она еще совсем ребенок — маленький, несмышленый даже для своего возраста. Если бы мы стали друзьями, я, может быть, повлияла бы на нее.

— Я очень хочу увидеть твою маму, — сказала я, но не дождалась ответа.

Она побежала вперед, замелькала среди деревьев — быстроногая и не столь обремененная одеждой, как я. Подхватив юбки, я кинулась за ней, но вскоре потеряла девочку из виду и остановилась. Вокруг были густые заросли. Я не знала, куда идти, и решила, что заблудилась. Сразу появилось ощущение, похожее на то, которое я испытала в галерее, когда не могла открыть дверь, странное чувство тихого ужаса…

Как глупо было поддаться ему среди бела дня! Противная девчонка провела меня. Она ничуть не изменилась. Заставила поверить, что раскаивается. Ее слова звучали, как крик о помощи, а оказались пустым притворством.

Вдруг я услышала:

— Мисс! Мисс! Где вы? Сюда!

— Иду, — откликнулась я и пошла на голос.

За деревьями показалась Женевьева.

— Я подумала, что вы потерялись.

Она взяла меня за руку — как будто боялась, что я снова исчезну, — и мы пошли дальше. Через некоторое время деревья поредели, а потом совсем кончились. Перед нами лежал заросший травой пустырь. Я увидела белеющие памятники-надгробия и догадалась, что мы вышли на фамильное кладбище де ла Талей.

Все понятно. Ее мать умерла. Она ведет меня на ее могилу и называет это знакомством. Я была потрясена и немного встревожена. И впрямь странная девочка.

— Все де ла Тали заканчивают здесь свой жизненный путь, — сказала она торжественно. — Я тоже часто сюда прихожу.

— Твоя мама умерла?

— Пойдемте, я вам ее покажу.

Она провела меня по высокой траве, и вскоре мы подошли к довольно необычному памятнику. Он был похож на маленький дом. На крыше — красивая скульптурная композиция: ангелы с большой мраморной книгой. На обложке выгравирована эпитафия.

— Смотрите, — сказала она, — вот ее имя.

Я прочитала: «Франсуаза, графиня де ла Таль, тридцати лет». Взглянула на дату. Это случилось три года назад. Значит, девочка в одиннадцать лет лишилась матери.

— Я часто прихожу сюда, чтобы побыть с ней, — сказала она. — Мы разговариваем, мне здесь нравится. Тут очень тихо.

— Не надо бывать здесь без взрослых, — сказала я мягко.

— Я люблю приходить одна. Просто сегодня я хотела, чтобы вы познакомились.

Не знаю, что на меня нашло, но я спросила:

— А папа приходит?

— Нет. Он никогда не хотел быть с ней — тем более теперь.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Она здесь оказалась потому, что он этого хотел. Она ему была не нужна.

— Ты, видно, сама не понимаешь, что говоришь!

— Очень даже понимаю, — ее глаза сверкнули. — Это вы не понимаете — вы ведь только что приехали! Я знаю, она ему мешала. Вот почему он убил ее.

Я в ужасе уставилась на девочку, а она, сразу позабыв обо мне, уже гладила ладонью мраморную плиту.

Вокруг — тишина. Палящее солнце. Склепы с останками давно умерших де ла Талей. Как мрачно! И нереально. Внутренний голос кричал мне, чтобы я бежала прочь из этого дома. Но даже в ту минуту я знала, что при малейшей возможности останусь здесь. Теперь в Шато-Гайар меня привлекали не только мои любимые картины.

2

Наступил второй день моего пребывания в Шато-Гайар. Ночью я не сомкнула глаз — так меня поразила сцена на кладбище. Я не могла выкинуть ее из головы.

Вчера на обратном пути в замок я сказала Женевьеве, что нельзя так говорить об отце. Она спокойно меня выслушала и ничего не ответила, но мне слишком хорошо запомнилось, с какой уверенностью звучал ее тихий голос, когда она произнесла: «Он убил ее».

Конечно, это клевета. Но где она ее слышала? Наверняка, от кого-нибудь из домашних. Неужели няня? Бедный ребенок! Как это для нее ужасно! Вся моя неприязнь к ней рассеялась. Теперь мне хотелось подробнее узнать о ее жизни. Выведать, какой была ее мать и как в этой маленькой головке зародились такие страшные подозрения. Признаюсь, от подобных мыслей мне становилось не по себе.

Позавтракав в одиночестве, я пробежала сделанные мною заметки, потом попыталась читать какой-то роман. Время тянулось медленно, и я спрашивала себя, неужели мне придется постоянно вести такой образ жизни, если я буду здесь работать. В других домах мы ели либо с управляющим, либо за семейным столом — ни разу не чувствовала я себя такой одинокой. Конечно, не надо забывать, что мою кандидатуру еще не утвердили и мое положение довольно неопределенно. Ничего не поделаешь.

Я пошла в галерею и провела там все утро. Осматривала картины, искала на них темные пятна, места с облупившейся краской, так называемые «пробелы», и другие повреждения — такие, например, как трещины, в которые набиваются пыль и грязь. Я попыталась прикинуть, какие инструменты мне понадобятся в добавление к тем, что я привезла с собой, и собиралась попросить у Филиппа де ла Таля разрешение на осмотр других картин — в частности, уже замеченных мною стенных росписей.

После обеда я вышла из замка, чтобы посмотреть окрестности — а если в них не окажется ничего примечательного, то и город. По бесконечным виноградникам вилась дорога, и я пошла по ней, хотя она вела в противоположную от города сторону. Итак, город посмотрю завтра. Представляю, как там бурлит жизнь, когда поспевает урожай. Жаль, не приехала пораньше — увидела бы все собственными глазами. В следующем году… Тут я засмеялась над своей наивностью. Ах, мадемуазель Лосон, неужели вы и вправду рассчитываете пробыть здесь до следующего года?

Впереди показались какие-то постройки, среди которых я приметила дом из красного кирпича с традиционными ставнями на окнах — в данном случае, выкрашенными в зеленый цвет. Они придавали ему особое очарование. Дому было около ста пятидесяти лет, его построили лет за пятьдесят до революции. Я не устояла перед соблазном подойти и рассмотреть его.

Напротив дома росла липа. Приблизившись, я услышала чей-то резкий, высокий голос:

— Привет, мисс!

Не «мадемуазель», как можно было ожидать, а «мисс», да еще растянутое: «ми-исс». Похоже, обо мне здесь уже знают.

— Привет, — ответила я растерянно, потому что, посмотрев поверх изгороди, никого не увидела.

Услышав довольный смешок, я подняла голову и увидела на дереве мальчика. Он раскачался на ветке, как обезьяна, затем спрыгнул и оказался рядом со мной.

— Привет, мисс. Я — Ив Бастид.

— Очень приятно.

— А это Марго. Марго, слезай. Не будь дурой.

— Я не дура.

Девочка скользнула по веткам — рискуя пораниться, съехала по стволу вниз. Она была немного младше мальчика.

— Мы здесь живем, — поведал он мне.

Девочка кивнула. Ее глаза горели любопытством.

— Славное жилище.

— Мы живем в нем… все вместе.

— Думаю, вам в нем очень уютно.

— Ив! Марго! — позвали из дома.

— Бабушка, к нам пришла мисс.

— Так пригласите ее в дом и ведите себя прилично!

— Мисс, — учтиво предложил Ив, — не хотите ли зайти к бабушке?

— С удовольствием.

Девочка заметила мою улыбку и сделала реверанс. Как они не похожи на Женевьеву! — подумала я.

Мальчик побежал открывать кованые железные ворота. Пропуская меня во двор, он чинно поклонился. Когда мы очутились на обсаженной кустарником дорожке, девочка крикнула:

— Бабушка, мы почти пришли!

Я вошла в большую прихожую; из открытой комнаты донесся голос:

— Дети, ведите вашу английскую леди сюда.

В кресле-качалке сидела старая женщина со смуглым морщинистым лицом. Совершенно седые волосы, уложенные высоко на затылке, ясные черные глаза под тяжелыми веками. Ее худые жилистые руки в темных пятнах, которые у нас в Англии называют «цветами смерти», сжимали подлокотники кресла.

Она улыбнулась мне с таким радушием, словно ждала моего прихода.

— Извините, что не встаю, мадемуазель, — сказала она. — В последние дни у меня немеют ноги. По утрам я еще могу вылезти из кресла, но после обеда мы с ним уже не расстаемся.

— О, пожалуйста, сидите. — Я пожала протянутую мне руку. — Как это любезно с вашей стороны — пригласить меня в дом!

Дети пристроились по сторонам кресла и теперь разглядывали меня с такой гордостью, будто только что совершили подвиг. Я улыбнулась.

— Вы, кажется, меня знаете, а вот я вас — нет.

— Ив, дай мадемуазель стул.

Мальчик бросился за стулом и поставил его прямо напротив бабушкиной качалки.

— Скоро вы услышите о нас, мадемуазель. Бастидов здесь знают все.

Я села.

— А как вам стало известно обо мне? — спросила я.

— Новости быстро облетают округу. Мы слышали о вашем приезде и надеялись, что вы к нам заглянете. Дело в том, что мы неразделимы с замком. Его строили для одного из Бастидов. И в нем жили Бастиды. И до этого они жили здесь, на этой земле, потому что всегда были виноделами. Говорят, без Бастидов не было бы вина Гайар.

— Так виноградники принадлежат вам?

Она закатила глаза и громко рассмеялась.

— Виноградники, как все остальное, принадлежит Его Светлости. Это его земля, его дом. Все — его. Мы всего лишь работники, и если я сказала, что без Бастидов не было бы вина Гайар, то имела в виду, что местное вино не было бы достойно его имени.

— Рождение вина всегда мне казалось маленьким чудом. Я хочу сказать, виноград появляется и зреет, а потом вдруг превращается в вино.

— Да, мадемуазель. Это самая занимательная вещь на свете… для нас, Бастидов.

— Мне бы хотелось посмотреть.

— Надеюсь, вы пробудете с нами достаточно долго, чтобы все увидеть.

Она обратилась к детям:

— Пойдите, поищите вашего брата. И сестру, и отца тоже. Скажите им, что у нас гостья.

— Пожалуйста… не беспокойте их из-за меня.

— Они будут разочарованы, если узнают, что вы заходили и не застали их.

Дети выбежали из комнаты. Я сказала, что они просто прелесть и у них хорошие манеры. Она с довольным видом кивнула. Наверное, поняла, с кем я их сравниваю.

— В это время дня, — вздохнула она, — у нас почти никто не выходит на улицу. Мой внук — теперь он ведает хозяйством — наверное, в винном погребе. Его отец после несчастного случая может работать только в помещении и сейчас скорее всего помогает ему, а Габриелла, моя внучка, ведет дела в конторе.

— У вас большая семья, и все занимаются виноделием.

— Это семейная традиция, — кивнула она. — Когда Ив и Марго вырастут, они присоединятся к остальным.

— Как это, должно быть, здорово. И вы всей семьей живете в таком красивом доме! Расскажите мне о ваших внуках, пожалуйста.

— Их отец — мой сын, Арман. Жан-Пьеру, старшему внуку, двадцать восемь лет — скоро исполнится двадцать девять. Теперь он хозяин дома. Дальше идет Габриелла. Ей девятнадцать. Как видите, между ними десять лет разницы. Все эти годы я думала, что Жан-Пьер останется единственным ребенком, и вдруг рождается Габриелла. Затем снова перерыв, и появляется Ив, а за ним — Марго. Они погодки. Увы, поздние роды, да еще…

— Их мать…

Она снова кивнула.

— Трудные были времена. Арман с Жаком, одним из рабочих, ехали в телеге, а лошади понесли. Обоих покалечило, да так, что жена Армана, бедняжка, думала, что он умрет. Видно, это ее и доконало. У нее началась лихорадка, и она умерла, оставив после себя десятидневную малышку — Марго.

— Как печально!

— Да, но все проходит. Это случилось восемь лет назад. Теперь Арман поправился и может работать. Вырос старший внук — хороший парень, глава семьи. Когда пришла необходимость взять на себя ответственность, он превратился в настоящего мужчину. Такова жизнь, разве нет? — она улыбнулась. — Кажется, я заболталась. Вам, наверное, надоело.

— Ну что вы! Все это очень интересно.

— Полагаю, ваши занятия все-таки интереснее. Как вам нравится в замке?

— Я там недавно.

— Но, по крайней мере, работать там будет интересно?

— Не знаю, буду ли я там работать. Все зависит от…

— От Его Светлости. Естественно. — Она посмотрела на меня и покачала головой. — С ним будет нелегко.

— И ничего нельзя предсказать?

Она пожала плечами.

— Он ждал мужчину. Остальные — тоже. Слуги говорили, что приезжает англичанин. В Гайаре невозможно сохранить что-нибудь в тайне. Во всяком случае, большинству людей это не удается. Сын говорит, что я слишком болтлива. Из него-то, горемыки, слова не вытянешь. Смерть жены изменила его. Да, очень изменила…

Внезапно она насторожилась. За окном послышался цокот копыт. Губы женщины тронула гордая улыбка, неуловимо изменившая выражение лица.

— Это Жан-Пьер, — сказала она.

Через несколько мгновений на пороге стоял светлый шатен среднего роста — волосы, наверное, выгорели на солнце. Темные глаза со смешливым прищуром, почти медный загар — во всем чувствовалась кипучая энергия.

— Жан-Пьер, — объяснила госпожа Бастид, — эта мадемуазель — из замка.

Он подошел ко мне, радостно, как и все в этой семье, улыбнулся и отвесил церемонный поклон.

— Добро пожаловать в Гайар, мадемуазель. Как это мило с вашей стороны — зайти к нам с визитом!

— Это не совсем визит. Ваши младшие брат и сестра увидели, что я прохожу мимо, и пригласили меня в дом.

— Молодцы! Надеюсь, наша встреча не будет последней. — Он пододвинул стул и сел. — Как вам замок?

— Прекрасный образец архитектуры пятнадцатого века. Мне еще не представилась возможность изучить его получше, но, кажется, он похож на замки Ланже и Лош.

Он рассмеялся.

— Клянусь, о французских памятниках старины вы знаете больше нас самих!

— Не думаю. Но чем больше изучаешь предмет, тем чаще разочаровываешься в своих знаниях. Моя специальность — дома и картины, ваша — виноград.

Жан-Пьер опять засмеялся. Смеялся он легко, непринужденно, это располагало к нему.

— Огромная разница! Возвышенное и земное!

— Я как раз говорила госпоже Бастид о том, как меня привлекает ваше занятие — сажать виноград, растить его, ухаживать за лозами, а потом делать вино.

— Тут многое зависит от случая.

— Как все в жизни.

— Вы не представляете, насколько мы зависим от погоды. Не побьет ли морозом побеги? Вызреет ли виноград в прохладную погоду? Не попортит ли его черная гниль или другие насекомые? А сколько паразитов только и норовит, что сожрать урожай! Пока виноград не собран, мы не знаем ни минуты покоя. Зато — видели бы вы, какой у нас праздник!

— Надеюсь увидеть.

Кажется, это его изумило.

— Вы уже начали работу в замке?

— В общем, нет. Меня еще не приняли. Я вынуждена ждать…

— …Решения Его Светлости, — вставила госпожа Бастид.

— Полагаю, тут нет ничего неестественного, — сказала я, движимая труднообъяснимым желанием защитить графа. — Меня можно счесть самозванкой. Ждали моего отца, а вместо него приехала я — не сообщив о его смерти, свалившись как снег на голову. Все зависит от Его Светлости.

Госпожа Бастид не стала спорить.

— Да, здесь все зависит от Его Светлости, — сказала она.

— В чем, как сказала бы наша гостья, нет ничего неестественного, — широко улыбнулся Жан-Пьер. — Замок принадлежит ему, картины, которыми она хочет заняться, принадлежат ему, виноградники тоже принадлежат ему… в некотором смысле, мы все принадлежим ему.

— Тебя послушаешь, так можно подумать, что мы вернулись назад, в дореволюционные времена, — проворчала госпожа Бастид.

Жан-Пьер многозначительно посмотрел на меня.

— Годы идут, но здесь ничего не меняется, мадемуазель. Владелец замка остается хозяином города, как повелось издавна. Отношения все те же. Наши предки зависели от его щедрот, мы тоже зависим от них. В Гайаре почти ничего не изменилось. Как граф де ла Таль захочет, так и будет.

— Складывается впечатление, что здесь его не очень-то жалуют.

— Только рабы могут любить своих господ. Гордые духом всегда поднимают восстание.

Наш разговор заинтриговал меня. Я видела, что в этой семье недолюбливают графа, но мне так хотелось узнать еще что-нибудь о человеке, от которого зависела моя собственная судьба, что я не удержалась:

— А сейчас мне милостиво позволили дождаться его возвращения.

— Еще бы! Господин Филипп ни одного решения не принимает самостоятельно.

— Он очень боится своего кузена?

— Не то слово. Если граф не женится, Филипп может стать наследником, потому что де ла Тали следуют примеру королевской семьи и живут по Салическому закону, как какие-нибудь Валуа или Бурбоны. Но здесь тоже все зависит от графа. Право наследования имеет любой мужчина рода, поэтому граф может обойти своего кузена в пользу какого-нибудь другого родственника. Иногда мне кажется, что они путают Гайар с Версалем времен Людовика Четырнадцатого.

— Граф, вероятно, еще не стар. Почему бы ему не жениться?

— Говорят, ему неприятна сама мысль о браке.

— Странно. Человеку из такой знатной семьи нужен сын — он ведь гордится своим родом?

— Второго такого гордеца не найти во всей Франции.

Вернулись дети с Габриеллой и Арманом. Габриелла Бастид оказалась очень миловидной — темненькая, как и остальные члены семьи, но не с карими, а с синими глазами, делавшими ее почти красавицей. У нее были приятные, более тонкие, чем у брата, черты лица.

Я как раз начала рассказывать о своей матери — о том, что она была француженкой и поэтому я бегло владею французским языком, — как вдруг раздался звонок колокольчика. Он прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула.

— Это горничная зовет детей на полдник, — объяснила госпожа Бастид.

— Мне пора, — сказала я. — Все было очень хорошо. Надеюсь, мы еще встретимся.

Она не хотела меня отпускать и предложила продегустировать некоторые вина. Детям принесли намазанный шоколадом хлеб, а нам — печенье и вино. Мы говорили о винах, картинах и местной жизни. Мне сказали, что я обязательно должна посмотреть церковь и старый постоялый двор, но самое важное — еще раз навестить Бастидов. Тогда Жан-Пьер и его отец — который за все время не произнес почти ни слова — с удовольствием покажут мне местные достопримечательности.

Когда дети покончили со своими шоколадными бутербродами, их отослали играть, и разговор снова вернулся к замку. Не знаю, что потянуло меня за язык, но неожиданно для себя я сказала:

— Странная девочка, эта Женевьева. Совсем не похожа на Ива и Марго. Они такие непосредственные, естественные — в общем, нормальные, счастливые дети. А вот Женевьева… Возможно, замок — не самое подходящее место для ребенка.

Конечно, я не совсем отдавала отчет в своих словах. Вероятно, сказывалось действие вина.

— Бедное дитя! — вздохнула госпожа Бастид.

— Да, — не сдавалась я, — но со смерти ее матери прошло три года. Пора бы уже оправиться от потрясения.

Наступило молчание, потом Жан-Пьер сказал:

— Раз мадемуазель Лосон поселилась в замке, рано или поздно она все равно все узнает. — Он повернулся ко мне. — Графиня умерла от слишком большой дозы опиума.

Я вспомнила о словах девочки на кладбище и выпалила:

— Так это было… не убийство!

— Они посчитали это самоубийством, — сказал Жан-Пьер.

— Ах, графиня была красивой женщиной, — вставила словечко госпожа Бастид и вернулась к теме виноградников. Мы заговорили о бедствии, разразившемся во Франции несколько лет назад: на виноград напала филлоксера. Жан-Пьер так любил свои виноградники, в его словах слышалась такая одержимость, что всем передалось его волнение. Я отчетливо представила себе ужас людей, обнаруживших тлю на корнях растений, и почувствовала, как они страдали, когда надо было решать, затоплять виноградники или нет.

— Это несчастье коснулось всей Франции, — сказал он. — Правда, отец?

Тот кивнул.

— Мы долго не могли оправиться, но потом дело пошло на лад. Гайар пострадал меньше, чем другие районы.

Когда я собралась уходить, Жан-Пьер сказал, что проводит меня. Я не боялась заблудиться, но его предложение меня обрадовало. Бастиды показались мне открытой и дружелюбной семьей, а эти качества я ценю в людях. Я поймала себя на том, что с ними перестаю быть холодной и резкой — такой, какой меня знали в замке. Хамелеон тоже меняет окраску, приспосабливаясь к пейзажу. Я это делала ненарочно — так получалось само собой — и уже давно устала облачаться в боевые доспехи. Как приятно быть среди людей, с которыми тебе не нужны ни шлем, ни латы, ни панцирь!

Когда мы вышли за ворота и пошли по дороге к замку, я спросила:

— А граф… в самом деле такой страшный?

— Он из старых аристократов. Его слово — закон.

— У него было большое горе.

— Вам его жалко? Когда вы с ним познакомитесь, то поймете, что меньше всего на свете он нуждается в жалости.

— Вы сказали, что смерть его жены признали самоубийством… — начала я.

Он меня оборвал:

— Мы стараемся избегать этой темы.

— Но…

— Но, — добавил он, — помним обо всем.

Впереди показались смутные очертания замка. Сколько мрачных тайн хранит он — такой огромный и неприступный? У меня по спине пробежал холодок.

— Дальше провожать не надо, — сказала я. — Наверно, я отвлекаю вас от работы.

Он остановился в нескольких шагах от меня и попрощался кивком головы. Я улыбнулась и повернулась к замку.


В тот вечер я рано легла спать (сказалась бессонница прошлой ночи). Задремала. Мне даже что-то приснилось. Странно, дома я редко видела сны. Какая-то сумятица: Бастиды, подвалы, бутылки с вином, а между всем этим мелькала чья-то расплывчатая, безликая тень, но я знала, что это — покойница графиня. Временами я чувствовала ее присутствие, не видя ее. Она дышала мне в затылок, за спиной раздавался тревожный шепот: «Уходи. Не дай этой семье завлечь себя». Она хотела запугать меня, но ее я не боялась. Зато другой мрачный призрак внушал мне настоящий ужас. Его Светлость. До меня долетали обрывки какого-то разговора. Голоса приближались, становились громче. Теперь мне как будто кричали на ухо.

Тут я проснулась. В самом деле, кто-то кричал. Голоса внизу, беготня в коридоре. Хотя утро еще не наступило, замок гудел, как встревоженный улей. Я торопливо зажгла свечу. Стрелки на часиках, лежавших на столе, показывали одиннадцать.

Я догадалась, в чем дело. Случилось то, чего все ждали и боялись.

Граф вернулся домой.

Лежа с открытыми глазами, я гадала, что принесет мне утро.

На следующий день я проснулась в свое обычное время. В замке было тихо. Не мешкая, я встала и позвонила, чтобы мне принесли горячей воды. Долго ждать не пришлось. Вид горничной ясно свидетельствовал — ей не по себе. Итак, присутствие графа оказывает воздействие даже на самых незаметных слуг.

— Будете завтракать, мадемуазель? Как обычно?

Я удивленно посмотрела на нее и сказала:

— Конечно.

Видимо, мою участь уже успели обсудить. Я оглядела комнату. Может быть, больше мне не придется ночевать здесь. Как печально думать о том, что я уеду из замка и по-настоящему не узнаю людей, завладевших моим воображением. Мне хотелось поближе сойтись с Женевьевой, попытаться понять ее. Посмотреть, как с приездом кузена изменится Филипп де ла Таль. Любопытно — виновата ли Нуну в распущенности своей воспитанницы и кем была мадемуазель Дюбуа прежде, чем попасть в замок? А Бастиды? Как приятно гостить в их доме, разговаривая о виноградниках и замке! Но больше всего мне хотелось познакомиться с графом. Не просто увидеть один раз, чтобы получить отказ, а больше узнать о человеке, который — таково всеобщее убеждение! — виновен в смерти собственной жены.

Аппетита у меня не было, но я не хотела, чтобы говорили, будто я от страха не могу проглотить и крошки. Я выпила две чашки кофе и съела горячую плетенку — как всегда. Затем пошла в галерею.

Работать было нелегко. Смету я уже подготовила (Филипп де ла Таль сказал, что отдаст ее графу, как только тот приедет). Когда я принесла ему свои расчеты, он улыбнулся и, проглядев листки, заметил, что это в самом деле похоже на заключение специалиста.

Уверена, он и сам надеялся, что моя работа понравится графу, — отчасти это оправдало бы тот факт, что мне разрешили остаться. Кроме того, будучи человеком отзывчивым, он от души желал мне получить хорошее место, потому что видел, как я в нем нуждалась. Пожалуй, я могла бы рассчитывать на Филиппа, если бы он не был так зависим и запуган.

Я попыталась представить себе, как граф получает мое заключение и узнает, что вместо мужчины приехала женщина. Однако его облик у меня никак не складывался. Мое воображение не могло нарисовать ничего, кроме чопорного мужчины в белом парике и короне — когда-то виденный мною портрет Людовика Четырнадцатого или Пятнадцатого. Король… Король замка.

У меня была пачка почтовой бумаги, и я попробовала записать то, что пропустила при первом беглом осмотре. Если граф меня здесь оставит, думала я, я с головой уйду в работу, и тогда, убей он хоть двадцать жен, все равно ничего не замечу.

Одна картина в галерее особенно привлекла мое внимание: женский портрет, судя по платью, восемнадцатого века (середины или, может быть, немного более позднего периода). Удивила меня не манера исполнения — в галерее висели полотна и получше, — а безобразное состояние этой не совсем старой картины. Лаковое покрытие потемнело, вся поверхность в пятнах, напоминающих сыпь на коже. Складывалось впечатление, что она несколько лет провалялась под открытым небом.

Внезапно за моей спиной послышался шорох. Обернувшись, я увидела, что в галерею вошел мужчина. Он стоял и смотрел на меня.

У меня засосало под ложечкой. Вот я и оказалась лицом к лицу с графом де ла Таль.

— А это, конечно, мисс Лосон, — сказал он. Его низкий голос звучал довольно холодно.

— Вы граф де ла Таль?

Он поклонился, но не подошел ближе, а продолжал разглядывать меня, стоя в противоположном конце галереи. Его манеры были такими же холодными, как голос. Худощавый и высокий, он чем-то напоминал своего кузена, но не казался таким женственным, как Филипп. Широкие скулы, острые черты лица и тяжелые веки делали его похожим на Мефистофеля. Позже я заметила, что его темные глубоко посаженные глаза в зависимости от настроения могли казаться почти черными. Орлиный нос придавал лицу высокомерное выражение. Губы не всегда были так брезгливо поджаты, но тогда я этого не знала. Передо мной стоял надменный король замка, от которого зависела моя судьба.

На нем был черный костюм с бархатным воротником. Белоснежный шейный платок придавал еще больше бледности и без того белому как мел лицу.

— Кузен сказал мне о вашем приезде.

Он сделал несколько шагов мне навстречу. Вот так же, наверное, могущественные короли ступали по своим зеркальным залам. Моя защитная реакция сработала незамедлительно. Высокомерие — лучшее средство заставить меня ощетиниться.

— Рада вашему возвращению, Ваша Светлость, — сказала я. — Я жду уже несколько дней и до сих пор не знаю, берете вы меня на работу или нет.

— Представляю, как вам надоело сидеть в неведении и гадать, не напрасно ли вы теряете время.

— Уверяю вас, я нашла не самый худший способ убить время. Меня очень заинтересовала галерея.

— Жаль, что вы не сообщили о смерти вашего отца, — сказал он. — Это позволило бы нам избежать многих проблем.

Значит, я должна уехать. Я почувствовала себя такой несчастной, что разозлилась. Вернуться в Лондон? Придется искать комнату. На что жить, пока не появится работа? Я представила, как с течением времени все больше становлюсь похожей на мадемуазель Дюбуа. Нет, это не для меня! Я могла бы поехать к тете Джейн… Впрочем, тоже нет. Нет, тысячу раз нет!

В ту минуту я ненавидела его. Мие казалось, он читает все мои мысли. Он не мог не понимать, что взрослая самостоятельная молодая женщина не приехала бы незваной, не оказавшись в совершенно отчаянном положении, и ему нравилось мучить меня. О, как его, должно быть, не выносила жена! Может быть, она убила себя, чтобы навсегда уйти от него. Не удивлюсь, если разгадка именно в этом.

— Не думала, что вы, французы, так старомодны, — сказала я с долей сарказма. — В Англии я работала с отцом, и никто не возражал. Но если во Франции иные представления, говорить больше не о чем.

— Не согласен. Нам нужно многое обсудить.

Я посмотрела ему в глаза и сказала:

— Что ж, я вас слушаю.

— Мадемуазель Лосон, вы хотите реставрировать, картины. Так?

— Это моя профессия, а чем задача труднее, тем она интереснее.

— Вы считаете, что мои картины потребуют много работы?

— Вы прекрасно знаете, что некоторые из них находятся в плачевном состоянии. Насколько вы могли заметить, перед вашим приходом я как раз изучала одну из них. Что с ней сделали?

— Не смотрите на меня так строго. Я не виноват в том, что стало с этой картиной.

— Да? Я полагала, что некоторое время она была в вашем владении. Посмотрите, краска облупилась, потускнела. Вы не можете отрицать, что с ней обращались отвратительно.

Его губы тронула чуть заметная улыбка. Выражение лица изменилось — промелькнуло нечто похожее на удивление.

— Боже, сколько страсти! С вашей энергией надо бороться за права человека!

Я не выдержала.

— Когда я уезжаю?

— Не раньше, чем мы поговорим.

— О чем нам говорить, раз вы не хотите взять на эту работу женщину?

— Мадемуазель Лосон, вы очень импульсивны. Это профессиональное заболевание, да? Послушайте, я не говорил, что не хочу нанимать женщину. Это была ваша мысль.

— Но я же вижу, вы не в восторге от моего присутствия! Этого достаточно.

— А вы ожидали, что я буду в восторге от вашего… обмана?

— Ваша Светлость, я работала с отцом. Ко мне перешли его полномочия. Я думала, что договор остается в силе, и не видела в этом никакого обмана.

— И, конечно, не ожидали, что вызовете замешательство у ваших работодателей?

На это я ответила еще большей резкостью:

— Невозможно заниматься такой тонкой работой, когда к тебе неприязненно относятся.

— Верное наблюдение!

— Поэтому…

— Поэтому? — переспросил он.

— Я бы могла уехать сегодня — вот только как добраться до парижской ветки? Мне сказали, что через Гайар проходит всего один поезд — утренний.

— Вы очень предусмотрительны, но, повторяю, слишком импульсивны. Вы не можете не понимать, что именно меня смущает. Простите, но человека вашего возраста трудно заподозрить в большом профессиональном опыте и мастерстве.

— Мы с отцом работали вместе несколько лет, а мастерство не зависит от возраста. Бездарь и в старости останется подмастерьем. Искусство требует призвания, понимания, любви.

— Вижу, вы не только художник, но и поэт. Но откуда взяться жизненному опыту, если человеку всего тридцать… гм… или даже…

— Мне двадцать восемь лет! — в запальчивости воскликнула я и поняла, что попала в западню. Он все-таки сверг меня с пьедестала, на котором я пыталась занять прочные позиции. Показал мне, что я обыкновенная женщина, которая не может допустить, чтобы ее считали старше, чем она есть.

Он поднял брови. Беседа, видимо, казалась ему занятной. Я выдала свое отчаяние, и он, наслаждаясь моими мучениями, не торопился принять окончательное решение.

Мое терпение наконец лопнуло.

— Нам больше не о чем разговаривать. Насколько я понимаю, вы не хотите нанимать меня на работу, потому что я женщина. Что же, оставайтесь при ваших предубеждениях. Сегодня или завтра я уеду.

Несколько секунд он изображал нерешительность, но когда я пошла к двери, остановил меня.

— Мадемуазель, вы меня не поняли. Возможно, французский вы знаете хуже, чем живопись.

Я снова попалась на удочку.

— Моя мать была француженкой. Я прекрасно поняла каждое ваше слово.

— Значит, это я выразился неясно. Я не хочу, чтобы вы уезжали… пока.

— Вы ведете себя так, будто мне не доверяете.

— Мадемуазель, вам это только кажется.

— Вы хотите, чтобы я осталась?

Он сделал вид, что колеблется.

— Как бы выразиться, чтобы вас не обидеть… Я бы хотел… испытать вас. Нет, мадемуазель, не обвиняйте меня в предвзятом отношении к вашему полу. Я готов верить, что на свете существуют выдающиеся женщины. То, что вы сказали о вашем понимании живописи и любви к картинам, произвело на меня глубокое впечатление. Заключение об ущербе, нанесенном картинам, и смета реставрационных работ тоже заинтересовали меня. Они написаны умно и ясно.

Я боялась, что мои глаза загорятся надеждой и выдадут волнение. Если он поймет, как мне важно получить это место, травля будет продолжена.

Видимо, мне не удалось скрыть свои чувства. Он сказал:

— Я хотел предложить… но если вы решили, что вам лучше уехать сегодня или завтра…

— Я проделала долгий путь и, естественно, предпочла бы остаться на работу — при условии, что смогу работать в нормальной обстановке. Что вы хотели предложить?

— Отреставрируйте одну из картин. Если результаты будут удовлетворительными, я доверю вам остальные.

Я не сомневалась в своих силах, а потому моему ликованию не было предела. Итак, не будет ни позорного возвращения в Лондон, ни тети Джейн! Я была на седьмом небе от счастья. Разумеется, я выдержу испытание, а значит, надолго останусь в замке. Я буду изучать его сокровища, дружить с Бастидами и смогу удовлетворить любопытство, вызванное его обитателями.

Да, я любопытна. Об этом мне сказал отец, и с тех пор я не перестаю сожалеть о своем пороке, но ничего не могу с ним поделать. Как не интересоваться тем, что скрыто за маской, которой люди обращены к миру. Срывать эти маски — все равно что снимать налет плесени со старого полотна. В этом отношении граф был настоящей живой картиной.

— Похоже мое предложение вас заинтересовало.

Я снова выдала свои чувства. А ведь гордилась тем, что никогда этого не делаю! Хотя, может быть, все дело в его проницательности.

— Это было бы справедливо, — сказала я.

— Значит, принято? — Он протянул мне руку. — По рукам! Кажется, это древний английский обычай. Вы были очень любезны, разговаривая со мной по-французски. Давайте скрепим договор по-английски.

Когда его темные глаза встретились с моими, мне стало неуютно. Я почувствовала себя наивной, несмышленой девчонкой. Уверена, именно этого он и добивался. Я поспешно отдернула руку, попытавшись скрыть смущение.

— Какую картину вы дадите для… экзамена? — спросила я.

— Не знаю, может быть ту, которую вы разглядывали, когда я вошел?

— Прекрасно. Она больше других нуждается в реставрации.

Мы подошли к портрету.

— С картиной дурно обращались, — сказала я, почувствовав твердую почву под ногами. — Картина нестарая, ей не больше ста пятидесяти лет, но тем не менее…

— Это одна моя прародительница.

— Жаль, что с ней так обошлись.

— Очень жаль. Но во Франции были времена, когда таких, как она, подвергали куда более суровому обращению.

— Можно подумать, что картину держали под открытым небом. Потускнело даже платье, хотя ализарин — очень стойкая краска. При таком освещении трудно различить, какого цвета ожерелье у этой дамы. Видите, как потемнели камни? Впрочем, браслет и серьги тоже.

— Я скажу вам, какого они цвета. Зеленого. Это изумруды.

— После реставрации картина обретет свои первозданные краски. Яркое платье — такое, каким его наверняка задумал художник — и сверкающие изумруды.

— Интересно посмотреть, как вы воплотите свой замысел.

— Я начну без промедления.

— У вас есть все, что нужно?

— Для начала — да. Инструменты в комнате, я возьму их и сразу же примусь за работу.

— Хотите сказать, я вас задерживаю?

Я не отрицала. Он посторонился, и я с торжествующим видом вышла из галереи: чувствовала, что первая встреча с графом мне удалась.

Какое счастливое утро я провела за работой! Меня никто не отвлекал. Вернувшись с инструментами, я застала в галерее двоих слуг. Они как раз сняли картину со стены. Спросили, не нужно ли мне чего-нибудь. Я сказала, что в случае необходимости позвоню. Они посмотрели на меня с некоторым уважением и поспешили удалиться — с вестью о том, что граф позволил мне остаться.

Я надела поверх платья коричневый льняной халат. Смешно, но в нем я чувствовала себя настоящим специалистом.

Устроившись поудобнее, я стала изучать состояние картины. Во-первых, прежде чем снимать лак, надо было определить, насколько прочно краска держится на грунте. Во-вторых, создавалось впечатление, что цвета картины изменились не только от налета пыли, и в-третьих, по опыту я знала, что перед обработкой лака фолью полезно вымыть картину с мылом. Я долго размышляла в этом направлении и наконец решилась.

Когда в дверь постучала горничная, я удивилась. Оказывается, уже пришло время обедать. Я поела в своей комнате и, поскольку никогда не работала после обеда, выскользнула из замка и пошла к дому Бастидов. Мне показалось, что элементарная вежливость обязывает меня рассказать им о том, что произошло. Ведь они проявили ко мне столько интереса!

Старая дама сидела в кресле-качалке. При моем появлении она очень обрадовалась и посетовала на то, что дети на уроке у господина кюре, а Арман, Жан-Пьер и Габриелла работают. Они с удовольствием повидали бы меня, сказала она.

Я села рядом с ней.

— Я видела графа.

— Да, я слышала, что он вернулся.

— Мне надо отреставрировать одну картину. В случае успеха мне доверят остальные. Я уже начала работу, это портрет его прабабки. Дама в красном платье и в ожерелье, сейчас оно цвета грязи. Граф сказал, что оно изумрудное.

— Изумрудное, — повторила она. — Может быть, это изумруды замка Гайар?

— Фамильные драгоценности?

— Были… когда-то.

— А теперь?

— Утеряны. Кажется, во время революции.

— Тогда семья лишилась и замка?

— Не совсем. Мы далеко от Парижа, и здесь волнений было меньше, но замок разграбили.

— Однако он неплохо сохранился.

— Да. У нас есть одно предание. Когда туда ворвались революционеры… Вы видели часовню? Она в самой старой части замка. Вы, наверное, заметили, что над входной дверью проломлена кирпичная кладка. Некогда там стояла статуя святой Женевьевы. Так вот, революционеры хотели осквернить часовню. К счастью для Гайара, сначала они попытались сбросить святую Женевьеву, а к тому времени многие из них уже побывали в винных погребах замка. Статуя оказалась тяжелее, чем они думали. Она рухнула прямо на них. Это было воспринято как знамение. Потом говорили, что святая Женевьева спасла Гайар.

— Женевьеву назвали в честь нее?

— У них в роду всех девочек называли Женевьевами. Графа тогда отправили на гильотину, но нашлись люди, которые позаботились о его сыне, еще ребенке. Со временем он вернулся в замок. Мы, Бастиды, любим об этом рассказывать. Мы были за народ — за свободу, равенство и братство, против аристократов, — но взяли маленького графа к себе, вот в этот дом и ухаживали за малышом, пока все не кончилось.

— Выходит, корни ваших семей тесно переплетены.

— Очень тесно.

— А нынешний граф… вы дружите?

— Де ла Тали никогда не были друзьями Бастидов, — сказала она гордо. — Только патронами. Они не переменились… и мы тоже.

Она сменила тему разговора. Вскоре я попрощалась и вернулась в замок. Мне не терпелось продолжить работу.

Днем в галерею пришла горничная. Она сказала, что Его Светлость будет рад, если сегодня вечером я разделю с ним трапезу. Ужинают они в восемь, общество соберется небольшое, так что спуститься надо в одну из малых столовых. Горничная сообщила, что зайдет за мной без пяти восемь.

Это предложение меня сбило с толку, и я больше не могла работать. Горничная обращалась ко мне очень почтительно, что можно было растолковать следующим образом: мне не просто позволили реставрировать картины Его Светлости, а удостоили гораздо большей чести — ужинать в его обществе.

Итак, что наденем? У меня было три подобающих случаю платья, но ни одного нового. Одно — коричневого шелка с кружевами кофейного цвета, второе — очень строгое, из черного бархата с белым гофрированным воротником под горлышко, а третье — серое, хлопчатобумажное с шелковой бледно-лиловой нашивкой. Не раздумывая, я остановилась на черном бархате.

Не люблю работать при искусственном освещении. Когда начало смеркаться, я пошла к себе. Вынула платье и стала его рассматривать. Бархат, по счастью, не вытерся, но покрой не из модных. Я приложила платье к себе и взглянула в зеркало. На щеках легкий румянец, глаза из-за черного бархата кажутся совсем темными, а из пучка выбилась прядь волос. Недовольная, отложила платье и стала поправлять прическу. Вдруг в дверь постучали.

Вошла мадемуазель Дюбуа. Кинув на меня недоверчивый взгляд, она произнесла с запинкой:

— Мадемуазель Лосон, это правда, что вас пригласили ужинать с семьей?

— Да. А вас это удивляет?

— Меня никогда не приглашали.

Ничего странного, подумала я.

— Наверное, они хотят поговорить о картинах. За столом как-то проще.

— «Они» — это граф и его кузен?

— Да, полагаю.

— Мне кажется, вас следует предупредить. У графа дурная репутация в том, что касается женщин.

Я внимательно посмотрела на нее.

— Едва ли он смотрит на меня как на женщину, — резко бросила я. — Я здесь, чтобы реставрировать его картины.

— Он довольно черствый мужчина, и все же, многие считают его неотразимым.

— Дорогая мадемуазель Дюбуа, я еще ни разу в жизни не встречала неотразимых мужчин. А начинать в моем возрасте уже поздновато.

— Вы еще не старая!

Не старая! Уж не думает ли она, что мне тридцать?

Она заметила мою досаду и заискивающе пролепетала:

— Ах, здесь очень жалеют его несчастную супругу… Разве не страшно ей было жить под одной крышей с таким человеком?

— Но нам-то с вами, полагаю, можно ничего не опасаться, — сказала я.

Она приблизилась ко мне.

— Когда он в замке, я по ночам запираю дверь. Советую вам последовать моему примеру. Сегодня вечером нельзя терять бдительности. Вдруг захочет поразвлечься с кем-нибудь, а? Кто знает?

— Хорошо, я буду осторожной, — сказала я, чтобы отделаться от нее.

После ее ухода я задумалась. Похоже, в ночной тиши бедняжку посещают эротические грезы-мечты о страстном графе, пытающемся ее соблазнить. Я была уверена, что ей это угрожает не больше, чем мне.

Я умылась, надела бархатное платье, собрала высоко на затылке волосы, заколола их множеством шпилек, чтобы не выбился ни один локон, одела мамину брошь — простенькую, но симпатичную: несколько бирюзовых камушков на жемчужном поле — и была готова на целых десять минут раньше, чем в дверь постучалась горничная, присланная отвести меня в столовую.

Мы перешли в самую позднюю пристройку замка — флигель, рудимент семнадцатого века — и оказались в большой зале со сводчатым потолком. Парадная столовая, догадалась я. Здесь принимали гостей. Было бы нелепо вчетвером сидеть за таким огромным столом, поэтому я не удивилась, когда меня провели дальше, в смежную с обеденным залом малую комнату — малую, по меркам Гайара. Там было очень уютно, на окнах висели темно-синие, как полночное небо, бархатные шторы. Я подумала, что окна здесь, скорее всего, решетчатые, непохожие на узкие щели амбразур во внешних стенах замка. На мраморном камине, по краям, стояли два канделябра с зажженными свечами. Такой же канделябр горел в центре накрытого к ужину стола.

Филипп и Женевьева были уже там, оба притихшие. Женевьева в сером шелковом платье с кружевным воротником и с завязанными розовым бантом волосами выглядела на удивление скромно и была совсем не похожа на девочку, с которой мы уже встречались. Филипп в вечернем костюме был даже элегантнее, чем при нашем знакомстве. Казалось, он искренне обрадовался моему появлению. Любезно улыбнувшись, он сказал:

— Добрый вечер, мадемуазель Лосон.

Я поздоровалась в том же тоне. Мы как будто заключили тайный дружеский сговор.

Женевьева неловко сделала реверанс.

— Полагаю, сегодня у вас было много работы в галерее, — сказал Филипп.

Я ответила утвердительно и сказала, что занималась приготовлениями — ведь прежде, чем приступить к реставрационным тонкостям, нужно многое проверить.

— Наверное, это очень интересно, — заметил он. — Уверен, вы добьетесь успеха.

Он говорил открыто, от всей души, но все-таки не переставал прислушиваться — не идет ли граф?

Граф пришел ровно в восемь, и мы сели за стол: он во главе, я от него по правую руку, Женевьева — по левую, Филипп — напротив. Принесли суп, и граф спросил о моих успехах.

Я повторила ему все, что уже рассказала Филиппу о начальном этапе работы, но он проявил больше интереса к деталям — то ли потому что это были его собственные картины, то ли из вежливости, не знаю. Тогда я поведала, что сначала собираюсь вымыть картину с мылом, чтобы снять верхний слой грязи. Он лукаво посмотрел на меня.

— Я кое-что слышал об этом рецепте. Вода должна отстояться в специальном горшке, а мыло варят в новолуние.

— Подобными суевериями никто уже не руководствуется, — возразила я.

— А вы не суеверны, мадемуазель?

— Как и большинство моих современников.

— Большинство как раз суеверны. Но вы для таких сказок слишком практичны, и это хорошо, раз уж вам придется жить здесь. У нас случалось, что люди… — он посмотрел на Женевьеву, сжавшуюся под его взглядом, — гувернантки отказывались оставаться в замке. Одни говорили, что здесь живут привидения, другие уходили молча, без объяснений. Что их не устраивало? Полагаю, одно из двух — либо мой замок, либо моя дочь.

Когда он смотрел на Женевьеву, в его глазах появлялась какая-то брезгливость. Я возмутилась. Этому человеку необходимо кого-нибудь мучить: в галерее он истязал меня, теперь очередь дошла до Женевьевы. Но я — другое дело, я могла защитить себя, и на мне действительно лежала кое-какая вина. А ребенок… это слишком… и во всем чувствуется какая-то нервозность, повисшая в воздухе напряженность. Что такого он сказал? Ничего особенного. Язвительность заключалась в манере держаться. Впрочем, в этом не было ничего странного. Не зря же его боялась Женевьева. И Филипп. И все в доме.

— На свете не так много мест, располагающих к суевериям, — сказала я, чувствуя, что должна поддержать Женевьеву. — Мы с отцом довольно часто гостили в старых замках, но ни в одном я не встречала привидений.

— Возможно, английские привидения сдержаннее. Они не являются, когда их не ждут, — а потому приходят только к тем, кто в них верит.

Я вспыхнула.

— Думаю, правилам хорошего тона они учились при жизни, а французский этикет всегда был строже английского.

— Вы правы, мадемуазель Лосон. Навязаться в гости, прийти без приглашения — это куда больше похоже на англичан. В таком случае, вы здесь будете в безопасности — если не станете заводить необычных знакомств.

Филипп слушал внимательно. Женевьева — с опаской. Думаю, она боялась за меня, ведь я осмелилась пререкаться с ее отцом.

После супа подали рыбу, и граф поднял бокал:

— Думаю, вино вам понравится. Оно с наших собственных виноградников. А вы разбираетесь в винах так же хорошо, как и в картинах?

— Я мало знаю об этом предмете.

— У нас вы наверстаете упущенное. В здешних краях это самая главная тема разговора. Надеюсь, она не покажется вам скучной.

— Уверена, мне будет интересно. Учиться всегда приятно.

Он чуть заметно улыбнулся, и я поняла его мысль: гувернантка! Определенно, для этой профессии у меня есть все задатки. Поколебавшись, в разговор вступил Филипп:

— Мадемуазель Лосон, над какой картиной вы сейчас работаете?

— Над портретом. Это прошлое столетие, надо думать, середина века, около тысяча семьсот сорокового года.

— Видишь, кузен, мадемуазель Лосон — специалист, — сказал граф. — Она любит картины и выбранила меня за нерадивость, как отца, забывшего о своем долге.

Женевьева в замешательстве уставилась в тарелку. Граф повернулся к ней и сказал:

— Воспользуйся присутствием мадемуазель Лосон. Посмотри с каким энтузиазмом она работает, и поучись у нее.

— Хорошо, папа, — сказала Женевьева.

— А если будешь говорить с ней по-английски, — продолжал он, — то, может быть, выучишь этот язык. Попроси мадемуазель Лосон в свободное время рассказать тебе об Англии и англичанах. Попробуй перенять у них этикет — это не трудно, ведь он не такой строгий, как у нас. Возможно, тогда ты почувствуешь себя свободнее и… увереннее.

— Мы уже говорили по-английски, — вмешалась я. — У Женевьевы хороший словарный запас. Произношение — это проблема для любого человека, пока он не пообщается с носителями языка. Со временем она исчезает.

Опять говорю как гувернантка! Очевидно, граф подумал о том же, но я сделала все возможное, чтобы защитить от него Женевьеву. Неприязнь к этому человеку росла во мне с каждой минутой.

— Женевьева, тебе предоставляется прекрасная возможность. Вы ездите верхом, мадемуазель Лосон?

— Да. Очень люблю лошадей.

— Тут есть конюшня. Вам подберут подходящего скакуна. Женевьева тоже ездит верхом… немного. Вы могли бы кататься вместе, а то наша гувернантка слишком робеет при виде лошадей. Женевьева, покажи мадемуазель Лосон окрестности.

— Хорошо, папа.

— Боюсь, у нас в округе не очень много живописных мест. Ничего не поделаешь, винодельческий край. Но если вы отъедете подальше, то наверняка найдете что-нибудь интересное.

— Очень любезно с вашей стороны. Думаю, мне понравится.

Он пожал плечами. Филипп, видимо, почувствовал, что ему пора поддержать беседу, и разговор снова вернулся к картинам. Я стала рассказывать о портрете, над которым работала утром. Привела в пример пару деталей — умышленно употребив технические термины, я надеялась смутить графа. Он слушал с серьезным видом, но в уголках его рта застыла чуть заметная улыбка. Меня беспокоила мысль о том, что он догадывается, о чем я думаю. В таком случае, он должен был чувствовать, что внушает мне неприязнь, но это, похоже, лишь увеличивало его интерес ко мне.

— Картина, конечно, не шедевр, — рассуждала я, — но художник обладал чувством цвета. Это очевидно. Цвет платья будет потрясающим, а изумруды после реставрации приобретут великолепный колорит.

— Изумруды? — переспросил Филипп.

Граф внимательно взглянул на него и пояснил:

— Да, на этой картине они представлены во всем своем великолепии. Заманчиво посмотреть на них… хотя бы на полотне.

— Для нас это единственная возможность их увидеть, — пробормотал Филипп.

— Как знать! — воскликнул граф и повернулся ко мне. — Филипп очень интересуется нашими изумрудами.

— А кто ими не интересуется? — неожиданно осмелел Филипп.

— Важно другое — не кто, а почему. У нас их все равно нет.

Женевьева произнесла тоненьким, дрожащим от волнения голосом:

— Но где-то они должны быть. Нуну говорит — в замке. Вот если бы мы их нашли… О, это было бы так чудесно!

— Еще бы! — с сарказмом заметил граф. — Я уже не говорю о том, что эта находка значительно бы увеличила семейное состояние.

— Да, да! — воскликнул Филипп. Его глаза заблестели.

— Вы думаете, они в замке? — спросила я.

Филипп с жаром произнес:

— Их больше нигде не видели, а такие камни не могли исчезнуть без следа. Их не так-то легко сбыть с рук.

— Дорогой Филипп, — вмешался граф, — ты забываешь, в какое время они пропали. Сотню лет назад такие камни могли разрезать, продать по отдельности и забыть о них. Думаю, лавки были завалены драгоценностями, украденными из французских особняков — причем, грабители едва ли представляли себе их ценность. Скорее всего, эта участь постигла и изумруды Гайара. Оборванцы, грабившие наши дома, не имели понятия, какие сокровища держали в руках. — Ярость, мелькнувшая в его глазах, погасла, и он повернулся ко мне. — Как хорошо, что вы не жили в те дни, мадемуазель Лосон. Вы бы не вынесли того, что великие полотна отдают на поругание, вышвыривают в окна и оставляют валяться под открытым небом… Что это было? Ошибка?

— Все это очень прискорбно, — согласилась я и обратилась к Филиппу. — Вы говорили об изумрудах?

— Камни долгое время принадлежали семье, — сказал он. — Их стоимость… Трудно определить сколько они стоили — цены так изменились! Впрочем, они были бесценны. Их хранили в секретной кладовой замка, но во время революции они исчезли. Никто не знает, что с ними стало, но всегда бытовало мнение, что они где-то в замке.

— Время от времени у нас вспыхивает изумрудная лихорадка, — пояснил граф. — Кто-нибудь выдвигает новую версию, и всех охватывает азарт кладоискательства. Мы начинаем искать, роемся повсюду, пытаемся обнаружить тайники, в которые давным-давно никто не заглядывал, а в результате — много суеты, но ни одного изумруда.

— Папа, — воскликнула Женевьева, — а не могли бы мы начать поиски еще раз?

Как раз внесли фазана, но я едва до него дотронулась — так захватила меня беседа. Кроме того, сказывались пережитые волнения — ведь меня оставляли в замке!

— Какое благоприятное впечатление вы произвели на мою дочь! — сказал мне граф. — Она думает, что у вас получится то, что не удалось другим. Женевьева, ты хочешь снова начать поиски, потому что мадемуазель Лосон с нами. А тебе не кажется, что она тоже может потерпеть неудачу?

— Нет, я об этом не думала, — возразила Женевьева. — Мне просто захотелось поискать изумруды.

— Какая ты невежливая! Извините ее, мадемуазель Лосон. А ты, Женевьева, все же покажи нашей гостье замок. Вы его еще не изучили, мадемуазель Лосон? Полагаю, вы удовлетворите ваше профессиональное любопытство. Ведь ваш отец разбирался в архитектуре так же, как вы — в живописи. Вы работали с ним, и — кто знает! — может быть, обнаружите этот хитрый тайник, который не могут найти уже сотню лет.

— Мне бы и в самом деле хотелось взглянуть на замок, — призналась я. — Если Женевьева мне его покажет, я буду очень рада.

Женевьева потупилась, а граф нахмурился. Я поспешно добавила:

— Женевьева, если ты согласна, — мы можем условиться о встрече.

Девочка взглянула сначала на отца, потом на меня.

— Завтра утром? — предложила она.

— Утром я работаю, а вот после обеда — с большим удовольствием.

— Очень хорошо, — согласилась она.

— Тебе это будет полезно, Женевьева, — сказал граф.

Когда подали суфле, разговор зашел об округе, главным образом, о виноградниках. Я чувствовала, что добилась успеха. Ужинаю в кругу семьи — бедной мадемуазель Дюбуа такое признание и не снилось. Мне позволено ездить верхом. Втайне я на это надеялась и привезла с собой свою старенькую амазонку. Завтра мне покажут замок. Между мной и графом даже стали налаживаться какие-то отношения, хотя я не смогла бы определить, какие именно.

Я уже хотела уйти в свою комнату, но граф задержал меня. Сказал, что в библиотеке есть книга, которая может показаться мне увлекательной.

— У моего отца был доверенный человек, из местных. Это он ее написал, — объяснил граф. — Он очень интересовался историей нашей семьи. Книгу издали. Я уже несколько лет не брал ее в руки, но думаю, что она вам понравится.

Я поблагодарила графа за любезность.

— Я вам ее непременно пришлю, — пообещал он.

Мы ушли вместе с Женевьевой, оставив мужчин одних. Она проводила меня до комнаты и холодно пожелала спокойной ночи.

Вскоре ко мне в дверь постучали, и вошла горничная с книгой.

— Его Светлость велели вам передать, — сказала она и вышла, оставив меня стоять с книгой в руке.

Это была тонкая книжка с силуэтом замка на обложке. Чтение я отложила на потом — сейчас мне не давали покоя события минувшего вечера. Я не хотела спать: была слишком взволнована. Все мои мысли занимал граф. Я заранее ожидала, что встречу необычного человека. Его и в самом деле окружает тайна. Перед ним дрожит дочь. Не уверена, но думаю, что кузен — тоже. Граф из тех людей, которые делают все возможное, чтобы окружающие их боялись — и сами же презирают их. Я пришла к этому выводу, когда заметила, какое раздражение вызывают в нем его родственники. Интересно, как он жил с женщиной, имевшей несчастье выйти за него замуж? Терпела ли она его издевательства? Насколько плохо он с ней обращался? Не могу себе представить, чтобы он давал волю кулакам… но можно ли быть хоть в чем-нибудь уверенной, когда дело касается такого мужчины? Я его плохо знаю… пока.

Он садист. Таково было мое заключение. Он виноват в смерти жены — если не сам отравил ее, то довел до самоубийства. Бедная женщина! Как же нужно устать от жизни, чтобы наложить на себя руки! Бедная Женевьева, ее дочь! Надо попытаться понять эту девочку, как-нибудь подружиться с ней. Она похожа на потерявшегося ребенка, который блуждает в каком-то лабиринте, все больше отчаиваясь найти выход.

Всегда гордившаяся своим благоразумием, я впервые усомнилась в нем. Как бы и мне не стать суеверной в этом доме, в котором за века наверняка произошло не одно странное событие — в том числе и недавняя трагическая гибель его хозяйки.

Чтобы прогнать от себя мысли о ее супруге, я попыталась думать о чем-нибудь другом. Как отличалось от его надменной физиономии открытое лицо Жан-Пьера Бастида.

Вдруг я улыбнулась. Со времени любовной связи с Чарлзом меня не интересовал ни один мужчина, а теперь мои мысли занимали сразу двое.

Как глупо! — пристыдила я себя. Что у тебя может быть с ними общего?

Я взяла присланную графом книгу и начала читать.


Замок был построен в 1405 году. Старое здание во многом сохранилось до сих пор. Два крыла пристроили позднее, в них более сотни футов в высоту, а круглые форты придают им неприступный вид. Очень похоже на королевский замок Лош. Образ жизни в Шато-Гайар тоже мало отличается от лошского. Де ла Тали правили в Гайаре, как короли. Здесь у них были собственные подземелья, куда они заточали своих врагов. В самой старой части замка до сих пор существует один такой «каменный мешок».

Спустившись вниз, автор книги обнаружил, что тюремные камеры Гайара такие же, как в замке Лош: небольшие ниши, выдолбленные в камне. Они такие маленькие, что выпрямиться во весь рост там невозможно. Де ла Тали, жившие в XV, XVI, XVII веках, приковывали в этих клетках людей и оставляли умирать. Людовик XI так же расправлялся со своими недругами. Один узник, брошенный в каменный мешок, сумел выбраться оттуда. Ему удалось пробить ход в стене, и он вышел в следующую камеру подземелья. Он умер от отчаяния.

Я читала, завороженная не только описанием замка, но и фамильной историей де ла Талей. Они часто противостояли королям, еще чаще были на их стороне. Одна из женщин рода, прежде чем выйти замуж за де ла Таля, была любовницей Людовика XV. Король-то и подарил ей изумрудное ожерелье огромной ценности. В любовных связях с королем тогда не видели ничего предосудительного, и после того, как она оставила придворную службу, женившийся на ней де ла Таль, не желая уступать королю в щедрости, подарил супруге изумрудный браслет под пару ожерелью. Браслет был дешевле, и в доказательство того, что де ла Тали ничем не хуже королевской семьи, появились изумрудная диадема, два кольца, брошь и усыпанный изумрудами пояс. Так возникли знаменитые изумруды де ла Талей.

Книга подтверждала услышанное на ужине: изумруды пропали во время революции. До этого их вместе с другими драгоценностями хранили в оружейной галерее, ключ от которой находился у хозяина дома — никто не знал, где он его прячет. Так события развивались до того, как во Франции начался террор.

Было уже поздно, но я не могла оторваться от книги и дошла до главы под названием «Де ла Тали и революция».

Графу Лотеру де ла Талю было тридцать лет. Он женился за несколько лет до того рокового года, когда его призвали в Париж на собрание Генеральных Штатов. В замок он больше не вернулся: стал одним из первых, чья кровь пролилась на гильотине. Его двадцатидвухлетняя жена Мария-Луиза ждала ребенка. Она осталась в замке со старой графиней, матерью Лотера. У меня перед глазами оживали картины прошлого. Жаркие июльские дни. Молодой женщине приносят весть о смерти мужа. Представляю ее скорбь по мужу, страх за будущего ребенка! Вот она сидит у высокого окна смотровой башни, ее взгляд рассеянно скользит по округе. Придут ли сюда революционеры? Не расправятся ли с ней местные жители?

В те знойные дни она выжидала, боялась выходить в город. Настороженно смотрела на крестьян в виноградниках, на слуг — вне всяких сомнений, те с каждым днем повиновались все меньше. Представляю, как старая гордая графиня отчаянно пыталась сохранить прежние порядки. Чего только ни перенесли две отважные женщины в те страшные дни!

Террор захватывал все новые земли и наконец пришел в Шато-Гайар. К замку маршировал отряд революционеров. Развивались знамена, слышалась незнакомая южная песня. Крестьяне тотчас побросали работу, женщины и дети высыпали на улицы, лавочники и торговцы наводнили площадь. Аристократам конец. Теперь у земли будут другие хозяева.

Я с волнением читала, как молодая графиня ушла из замка и нашла приют в одном из соседних домов. Я знала, чей это был дом, знала, кто ее приютил. Я прекрасно помнила, с каким гордым видом говорила об этом госпожа Бастид.

Должно быть молодой графине дала приют прабабка Жан-Пьера. Она вела хозяйство, поэтому даже мужчины, готовившие вместе с революционерами штурм замка, не посмели ее ослушаться. Она спрятала графиню в доме и приказала сыновьям помалкивать о том, что произошло.

Старая графиня отказалась покинуть замок: решила умереть там, где прожила всю жизнь. Она пошла в часовню и приготовилась к мученической смерти. Ее звали Женевьевой, и она стала молить святую Женевьеву о помощи. До нее доносились грубые выкрики и непристойный смех. Толпа ворвалась в замок. Она слышала, как они срывают картины и гобелены, выбрасывая их из окон.

Несколько мятежников направилось к часовне, но перед тем как войти, им захотелось повалить установленную над дверями статую святой Женевьевы. Они вскарабкались наверх, но не смогли сдвинуть ее с места. Разгоряченные вином, они позвали своих товарищей. Прежде чем продолжать грабеж, надо было разбить статую.

Старая графиня, стоя на коленях перед алтарем, взывала к святой Женевьеве. Крики становились все громче. Каждую минуту толпа могла ворваться и убить ее.

Под нестройное пение «Марсельезы» и «Ca ira» на статую накинули веревки. Гул нарастал. Графиня встала с колен. «Раз, два… взяли!» Раздался треск, вопли… и наступила жуткая тишина.

Замку уже ничто не угрожало. Разбитая статуя валялась у порога часовни, под ней лежали три мертвых тела. Святая Женевьева спасла замок. Бунтовщики — безбожные, но суеверные — в испуге разбежались. Иные смельчаки пытались остановить их, но безрезультатно. Многие в отряде были из местных, всю жизнь они жили под пятой де ла Талей. Страх в них еще не умер, и теперь ими владело только одно желание: оказаться подальше от Шато-Гайар.

Когда все стихло, старая графиня вышла из часовни. Увидела разбитую статую, преклонила колена и возблагодарила свою святую заступницу. Потом пошла в замок и с помощью служанки привела его в порядок. Тут она прожила несколько лет, заботясь о маленьком графе, которого тайно вернули домой. Его мать умерла при родах — неудивительно, если ей пришлось так много пережить до его рождения, учитывая и то обстоятельство, что госпожа, Бастид побоялась позвать к ней повивальную бабку. Так они и жили в замке — старая графиня, юный граф и служанка — пока не закончилась революция и жизнь не начала входить в прежнее русло. Вернулись слуги. Замок был отремонтирован. Виноградники приносили большой доход. Но, хотя сокровищница, в которой хранились изумруды, осталась нетронутой, камни исчезли. С тех пор для семьи они были потеряны.

Я закрыла книгу. Я очень устала и быстро заснула.

3

Следующее утро я провела в галерее. После того, как накануне граф проявил такой интерес к картинам, я ждала, что он придет, однако он так и не появился.

Когда я обедала в своей комнате, в дверь постучали и вошла Женевьева. Ее волосы были аккуратно собраны на затылке, и сама она выглядела такой же притихшей, как вчера за ужином. Мне пришло в голову, что присутствие отца действует на нее благотворно.

Сначала мы поднялись на верхнюю площадку центральной башни, откуда она показала мне окрестности — причем, следуя совету графа, изъяснялась на своем ломаном английском. Я подумала, что ненавидя и опасаясь отца, она в то же время хочет завоевать его уважение.

— Мадемуазель, видите башню вон там, прямо на юге? В ней живет мой дедушка.

— Это близко?

— Около двенадцати километров. Сегодня ясная погода, поэтому ее хорошо видно.

— Ты часто его навещаешь?

Она с подозрением посмотрела на меня и промолчала. Тогда я сказала:

— Это не так уж далеко.

— Иногда я хожу туда, — вздохнула она. — Папа не ходит. Обещайте, что не скажете ему.

— Он против?

— Не знаю, он не говорил. — В ее голосе послышалась некоторая досада. — И вообще, он со мной редко разговаривает. Поэтому обещайте, что не скажете.

— А почему ты думаешь, что я скажу?

— Потому что с вами он разговаривает.

— Женевьева, я видела его всего два раза! Естественно, мы должны были поговорить о картинах. Он беспокоится о них, но беседовать со мной на другую тему он не станет.

— Обычно он вообще не разговаривает с людьми… которые здесь работают.

— Вероятно, они не реставрируют картин.

— Да нет, просто вы заинтересовали его.

— Его интересует то, что я сделаю с его сокровищами. Лучше посмотри на этот сводчатый потолок. Обрати внимание на арочную форму двери. Все это позволяет предположить, что им лет сто, не меньше.

На самом деле мне очень хотелось поговорить о ее отце. Спросить, как он обычно ведет себя с обитателями замка. Интересно, почему он не одобряет ее походов к деду?

— Мадемуазель, вы говорите слишком быстро. Я не понимаю.

Мы спустились вниз по лестнице. На последней ступеньке она сказала по-французски:

— Мы были почти на крыше, а теперь вы должны взглянуть на подземелье. Вы знаете, что у нас есть темницы?

— Да, твой отец прислал мне одну книгу. Она дает прекрасное представление о замке.

— Там содержали узников. Каждого, кто наносил обиду одному из де ла Талей, сажали в темницу, так мне мама рассказывала. Однажды она взяла меня с собой и все мне показала. Оказывается, чтобы быть узником, необязательно сидеть в тюрьме. И еще она сказала, что каменные стены и цепи — только один из способов лишить человека свободы. Есть и другие.

Я внимательно взглянула на нее, но ее широко раскрытые глаза смотрели на меня по-детски простодушно. Она по-прежнему старалась казаться паинькой.

— В королевских замках были подземные тюрьмы… — продолжала она. — Их называли «места забвения» — если человека туда отправляли, то уже никогда не вспоминали о нем. Тюрьмы забвения! Знаете, в этот каменный мешок падали через люк, который сверху почти не было видно!

— Да, я читала об этом. Незаметно для себя жертва оказывалась на крышке люка, который открывался нажатием рычага в другой части комнаты. Пол под ногами разверзался, и человек проваливался вниз.

— В забвение! Там глубоко, я видела. Несчастный мог сломать ногу, никто не вылечил бы его. Он лежал там всеми позабытый, среди костей своих предшественников… Мадемуазель, а вы боитесь привидений?

— Конечно, нет.

— А слуги боятся. Они ни за что не пошли бы в комнату над каменным мешком… По крайней мере, в одиночку. Говорят, по ночам оттуда доносятся крики… чьи-то стоны. Вы и впрямь хотите посмотреть?

— Женевьева, в Англии я не раз гостила в домах с привидениями.

— Тогда все в порядке. Папа сказал, что французские привидения вежливее английских и приходят только тогда, когда их ждут. Если вы не верите в них, то и не ожидаете увидеть, правда? Вот это он и имел в виду.

Она ловит каждое его слово! Бедной девочке не хватает не только дисциплины, но и любви. Ее мать умерла три года назад, и с тех пор она не может не нуждаться в ласке — особенно, учитывая характер ее отца.

— Мадемуазель, вы уверены, что не боитесь?

— Вполне.

— Теперь там не так, как было раньше, — сказала она почти с сожалением. — Когда искали изумруды, оттуда выгребли кучу костей и всякой грязи. Вы, наверное, последуете примеру моего дедушки и начнете поиски с oubliette? Правда, он так ничего и не нашел… Значит, изумрудов там нет. Говорят, их украли, но я думаю, что они в замке. Вот если бы папа снова устроил раскопки! Было бы здорово, правда?

— Думаю, в замке обыскали все, что можно. Судя по тому, что я прочитала, изумруды скорее всего достались революционерам, ворвавшимся в замок.

— Но ведь они не добрались до сокровищницы, а изумруды исчезли!

— А может быть, их продали до революции? Это только предположение, но представь, что один из твоих предков нуждался в деньгах и продал изумруды. Он — или она — могли об этом никому не сказать. Кто знает?

Она удивленно уставилась на меня. Потом спросила:

— Вы говорили об этом папе?

— Думаю, нечто подобное уже приходило ему в голову. Это лежит на поверхности.

— Но дама на вашей картине изображена с изумрудами. Значит, они все-таки были в замке?

— Может быть, это подделка.

— Мадемуазель, де ла Тали не носили поддельных драгоценностей.

Я улыбнулась. Через некоторое время у меня вырвался восторженный возглас: мы подошли к узкой винтовой лестнице.

— Она ведет в подземелье, — пояснила Женевьева. — Здесь восемь ступенек, я считала. Вы сможете спуститься? Держитесь за веревочные перила.

Я последовала ее совету. Лестница была такая узкая, что идти можно было только друг за другом.

— Чувствуете, как холодно? — В ее голосе слышалось волнение.

— Представляете, каково быть брошенным сюда и знать, что никогда не выйдешь наружу? Мы внизу, подо рвом. Здесь держали тех, кто осмелился оскорбить де ла Талей.

Спустившись на восемь ступенек, мы оказались перед тяжелой дубовой дверью, обитой железом. На ней были высечены слова. Четкие буквы как будто насмехались:

Entrez, Messieurs, Mesdames,

chez votre maître le Compte de la Talle[4]

— Любезный прием! Как по-вашему, мадемуазель? — Она лукаво засмеялась — будто приподняла маску девочки-тихони, которую носила до сих пор.

Я вздрогнула. Она подошла ближе и зашептала:

— Разумеется, гостей здесь уже давно не принимают. Пойдемте посмотрим на ниши в стенах, это камеры. Вот цепи. Пленников приковывали цепями и держали на воде и хлебе. Они жили недолго. Тут темно даже сейчас, а когда дверь закрыта, света совсем нет… ни света… ни воздуха. В следующий раз надо будет взять свечи… или лучше фонарь, тут спертый воздух. При свете я покажу вам надписи на стенах. Кто царапал молитвы святым и Божьей Матери, а кто — проклятия де ла Талям.

— Какое нездоровое место, — сказала я, разглядывая плесень на склизких стенах. — И без света, в самом деле, почти ничего не видно.

— Каменный мешок — за стеной. Пойдемте, я вам покажу. Привидений там еще больше, чем здесь, мадемуазель. Там очень много неприкаянных людских душ.

Захихикав, она пошла вверх по лестнице. Затем отворила дверь и объявила:

— А это — оружейная галерея!

Я переступила через порог. На стенах висели ружья всевозможных форм и размеров, каменные колонны поддерживали сводчатый потолок, на плитах пола в некоторых местах лежали коврики. У окна стояла каменная скамья, как в моей комнате, а ниши с узкими окнами почти не пропускали света. Я ни за что не призналась бы в этом Женевьеве, но здесь было нечто такое, от чего у меня по коже пробежал холодок. Обстановка в галерее не менялась сотни лет, поэтому нетрудно было представить, как сюда заходила ничего не подозревающая жертва. Мое внимание привлекло большое деревянное кресло, подобие трона. Любопытно, что его поставили именно в этой комнате. Его резная спинка была украшена геральдическими лилиями и гербом семьи де ла Таль. Кто на нем восседал? Естественно, мне представился нынешний граф. Вот он разговаривает со своей жертвой, и вдруг нажатием рычага приводится в действие пружинный механизм. Затем — предсмертный крик или, может быть, страшная тишина, наступившая после того, как несчастный понял, что произошло: крышка люка скользнула в сторону, и он упал вниз — к тем, кто попал сюда раньше него, чтобы кануть в Лету и больше никогда не увидеть солнечного света.

— Помогите мне отодвинуть кресло, — попросила Женевьева. — Пружина под ним.

Общими усилиями мы сдвинули с места кресло, и Женевьева скатала коврик.

— Здесь, — сказала она. — Нажимаю сюда… смотрите… вот, видите?

Раздались скрип, скрежет, в полу перед нами образовалась большая квадратная дыра.

— Раньше люк открывался быстро и бесшумно. Загляните вниз, мадемуазель. Почти ничего не видно, правда? Тут есть веревочная лестница. Обычно ее хранят в чулане. Пару лет назад один из слуг спускался вниз, чтобы прибраться, так что теперь там все в порядке — ни костей, ни праха. Одни привидения… но вы в них не верите.

Она вытащила веревочную лестницу, зацепила ее за два крюка, которые, очевидно, именно для этой цели были вбиты в половицы, и бросила свободный конец вниз.

— Ну что, полезете со мной? — Она начала спускаться, подбадривая меня улыбкой. — Ведь вы не боитесь, да?

Она спрыгнула на пол, я — за ней.

Мы оказались в маленьком, тесном помещении. Из открытого люка проникало немного света, и я разглядела узкие щели, черневшие в стенах.

— Эти ходы сделали нарочно. Узники думали, что через них можно выйти наружу, но это лабиринт. Они надеялись найти нужный коридор и выйти на свободу, а на самом деле все коридоры ведут обратно в каменный мешок. Это была очень изощренная пытка.

— Интересно, — сказала я. — Никогда не слыхала ни о чем подобном.

— Хотите пройтись по коридору, мадемуазель? Уверена, что хотите. Вы же не боитесь! Вы такая храбрая и не верите в привидения.

Я подошла к щели, сделала несколько шагов в темноту и наткнулась на холодную стену. Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, что этот ход никуда не ведет. Впереди был тупик.

Вернувшись к исходной точке, я услышала сдавленный смех. Женевьева уже поднялась наверх и теперь сматывала лестницу.

— Вы любите прошлое, мадемуазель, — сказала она. — Вот и наслаждайтесь им. Представьте себе, этот каменный мешок все еще может приносить пользу семье де ла Талей.

— Женевьева! — закричала я.

Она засмеялась.

— Вы лгунья! — выкрикнула она. — Хотя, может быть, сами об этом не подозреваете. А теперь мы посмотрим, боитесь ли вы привидений!

Крышка люка захлопнулась. Меня обступила кромешная мгла, но через некоторое время мои глаза привыкли к темноте, а еще через несколько секунд я осознала весь ужас своего положения. Девчонка задумала этот трюк вчера вечером, когда отец предложил ей показать мне замок. Она выпустит меня. Мне остается лишь ждать освобождения и стараться не поддаваться панике.

— Женевьева! — позвала я. — Открой немедленно.

Я знала, что меня не слышно, вокруг были толстые стены и такие же плиты над головой. К чему строить тюрьму, если из нее доносятся крики жертв? Ее название прекрасно подходило к тому, что происходило с ее узниками: их предавали забвению.

Какая я дура, что поверила ей! Ведь я в первый же день раскусила ее, но потом позволила обмануть себя притворным смирением. А вдруг это не просто озорство? Вдруг это вовсе не безобидная выходка маленькой шалуньи?

Я спросила себя, что произойдет, когда обнаружат мое отсутствие. Когда это случится? Не раньше ужина. Либо в мою комнату принесут поднос, либо захотят позвать к семейному столу. И тогда… Неужели мне придется провести столько времени в этом отвратительном месте?

Внезапно мне в голову пришла еще одна мысль. А если Женевьева явится в мою комнату и спрячет вещи, чтобы все подумали, будто я уехала? Она даже может сочинить записку с объяснением от моего имени — дескать, я уехала, потому что мне не понравилось, как меня приняли… потому что не хочу у них больше работать.

Способна ли она на такое?

Почему бы и нет? Дочь убийцы!

Испытывала ли я страх? Я почти ничего не знала о трагически погибшей жене графа — лишь то, что с ней связана какая-то тайна. Но дочь у нее — очень странная девочка. Дикая. Теперь я верила, что она способна на все.

Вскоре я поняла, что чувствовали люди, оказавшись в этом ужасном месте. Я, конечно, не могла сравнивать себя с ними. Они сюда падали, ломая руки и ноги. Я, по крайней мере, спустилась по лестнице. Я была жертвой розыгрыша, они — жертвой мести. Это не одно и то же. Крышка люка скоро откроется и покажется голова девчонки. С ней придется серьезно поговорить — не выдавая страха, сохраняя достоинство.

Я села на пол, прислонившись к холодной каменной стене, и посмотрела вверх, на незримую крышку люка. Попыталась узнать время по приколотым к блузке часам, но не смогла разглядеть циферблат. Часы тикали, отсчитывая минуты. Зачем притворяться, будто я не боюсь? Мрачная комната, спертый воздух. Мне было душно, я чувствовала, что при всей своей хваленой невозмутимости готова потерять самообладание.

Зачем я приехала в замок? Лучше бы попыталась найти место гувернантки в каком-нибудь приличном доме. Меня бы это вполне устроило. Как было бы здорово поехать к тете Джейн, быть ее сиделкой, ухаживать за ней и даже выслушивать бесконечные упреки, раз уж такова участь всех бедных девушек, ухаживающих за своими богатыми родственниками.

Мне хотелось жить спокойно, без волнений. Больше мне ничего не требовалось. Я так часто говорила, что лучше умереть, чем жить в зависимости, что в конце концов уверилась в своей правоте. Теперь я была готова отдать и независимость, и интересную работу… все, лишь бы остаться в живых. Раньше я никогда не думала, что такое возможно. Что я знала о себе? Может быть, броня, в которую я облачилась, чтобы сражаться со всем миром, обманула не только окружающих, но и меня?

Я пыталась думать о чем-нибудь таком, что отвлекло бы мои мысли от этого страшного места, населенного — так мне теперь казалось — душами замученных здесь людей.

«Мадемуазель, вы верите в привидения?»

Среди бела дня, когда в каком-нибудь досужем разговоре можно позволить себе долю здравого скептицизма — нет. В темном каменном мешке, в который тебя заманили, чтобы оставить на неопределенное время… не знаю.

— Женевьева! — позвала я.

В моем голосе прозвучала нотка паники. Я поднялась на ноги и стала ходить взад-вперед. Я звала снова и снова, пока не охрипла. Потом села и постаралась успокоиться. Затем опять зашагала из угла в угол. Поймала себя на том, что с опаской оглядываюсь через плечо. Мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Я присмотрелась к щели в стене. В темноте она была едва различима. Женевьева сказала, что там лабиринт, а оказалось — тупик, просто небольшая ниша… но я ждала, что оттуда вот-вот выглянет кто-нибудь… или что-нибудь.

Я боялась впасть в истерику. Чтобы взять себя в руки, громко повторяла, что непременно найду какой-нибудь выход — хотя знала, что выхода нет. Я снова села и, чтобы спрятаться от мрака, закрыла лицо руками.

Вдруг послышался какой-то звук. Я подскочила как ужаленная, инстинктивно зажав рот ладонью, чтобы подавить крик. Мой взгляд застыл на проклятой черной дыре. Чей-то голос сказал:

— Мадемуазель! — и комната наполнилась светом.

Не в силах сдержать чувств, я громко всхлипнула. Люк был открыт. Сверху на меня с испугом смотрела седая Нуну.

— Мадемуазель, как вы?

— Ничего… все нормально…

Я задрала голову.

— Сейчас принесу лестницу, — пообещала она.

Мие казалось, что прошла целая вечность. Наконец Нуну вернулась и скинула мне лестницу. Я ухватилась за конец веревки — и чуть не упала: мне так не терпелось оказаться наверху, что я никак не могла поставить ногу на шаткую ступеньку.

Няня тревожно вглядывалась в мое лицо.

— Вот шалунья! Ох, не знаю, что с нами со всеми будет. Вы такая бледная… сама не своя.

— Еще бы, просидеть взаперти в таком месте! Ох, совсем забыла поблагодарить вас за то, что вы пришли. Не могу выразить вам, как я…

— Мадемуазель, пойдемте в мою комнату. Я сварю вам хорошего крепкого кофе. Мне надо поговорить с вами.

— Вы очень добры. А где Женевьева?

— Понятно, вы все-таки сердитесь. Но я вам все объясню.

— Что вы мне объясните? Как это можно объяснить? Женевьева рассказала вам, зачем она это сделала?

Няня покачала головой.

— Пожалуйста, пойдемте ко мне. Там вы сможете немного отдохнуть. Сейчас вы взвинчены, и я очень хорошо понимаю вас. Кто же на вашем месте чувствовал бы себя иначе?!

Она взяла меня под руку.

— Идемте, мадемуазель. Нам нужно поговорить.

Покидая эту злополучную комнату, я дала себе слово не возвращаться в нее по собственной воле.

Заботливая Нуну помогла мне немного придти в себя. В моем состоянии я нуждалась именно в таком добром и сильном человеке.

Я шла, не разбирая пути, но, когда она распахнула дверь и пропустила меня в маленькую уютную комнату, я сообразила, что мы оказались в одной из современных пристроек замка.

— Вам надо прилечь. Вот сюда, на диван.

— Спасибо, я посижу.

— Извините, мадемуазель, но вам необходимо отдохнуть. Сейчас я сварю кофе.

В камине горел огонь, вскоре на полочке вскипел чайник.

— Горячий крепкий кофе, — приговаривала она. — Это вас взбодрит. Бедная барышня, какой ужас!

— Как вы узнали о том, что произошло?

Она отвернулась к огню и занялась кофе.

— Женевьева вернулась одна. Я увидела по ее лицу…

— Вы догадались?

— Такое уже случалось. С одной гувернанткой. Она была совсем не похожа на вас… хорошенькая, молоденькая, может быть, немного заносчивая… Женевьева поступила с ней точно так же. Это произошло вскоре после смерти ее матери… Почти сразу же.

— Значит, гувернантку она тоже заманила в каменный мешок! Долго там пробыла эта несчастная?

— Дольше, чем вы. Это случилось впервые, и ее не сразу хватились. Она со страху потеряла сознание, а после отказалась остаться в замке… Больше мы о ней не слышали.

— Вы хотите сказать, у девочки это вошло в привычку?

— Она поступила так только два раза. Пожалуйста, мадемуазель, успокойтесь. Сейчас вам вредно волноваться.

— Мне надо с ней поговорить. Она должна понять…

Я вдруг подумала, что злюсь на саму себя — из-за того, что чуть не впала в истерику. Мне стыдно, я неприятно удивлена. Мне всегда казалось, что у меня хватит сил с честью выдержать любое испытание. А теперь я словно сняла налет с картины и под верхним слоем пыли и грязи обнаружила нечто неожиданное. И еще одно открытие! Я делаю то, что всегда осуждала в людях: срываю зло на другом. Да, Женевьева вела себя отвратительно, но все-таки расстроило меня мое собственное поведение.

К дивану подошла Нуну. Она скрестила руки на груди и внимательно посмотрела на меня. Затем вздохнула.

— Ей нелегко, мадемуазель. Девочка осталась без матери. Я делала все, что могла.

— Она очень любила мать?

— Обожала. Бедное дитя, для нее это был такой удар! Она до сих пор не оправилась. Вы уж имейте это в виду.

— Она просто распущенная девчонка, — сказала я. — Во время нашей первой встречи она вела себя несносно, но это… Сколько бы я там просидела, если бы вы не спохватились!

— Она хотела вас напугать. Вы кажетесь такой самостоятельной, а ей именно этого и не хватает.

— Почему она такая странная? — спросила я.

Нуну улыбнулась.

— Об этом я и хочу вам рассказать, мадемуазель.

— Что ее заставляет так поступать?

— Когда вы все поймете, вы ее простите. Вы не расскажете ее отцу о том, что сегодня произошло? И никому вообще?

Этого я не могла обещать.

— Я должна поговорить с Женевьевой! — твердо произнесла я.

— Но больше ни с кем, прошу вас. Ее отец очень рассердится, а она до смерти боится его.

— Ей нужно втолковать, что она поступила дурно. Вы, конечно, пришли и спасли меня, но мы не можем похлопать ее по плечу и оставить в покое, не сказав ни слова.

— Поговорите с ней, если хотите, но сначала мне надо поговорить с вами. Я хочу кое-что рассказать вам.

Она отвернулась и стала накрывать на стол.

— Это связано со смертью ее матери, — добавила она.

Я ждала продолжения. Мое желание услышать было еще сильнее, чем ее желание рассказать. Но сначала она, похоже, приготовит кофе. Нуну поставила кофеварку на огонь и вернулась к кушетке.

— Ужасно… что это случилось с одиннадцатилетней девочкой. Она первая нашла Франсуазу мертвой.

— В самом деле, ужасно, — согласилась я.

— У нее была привычка: встав с постели, сразу бежать к матери — пожелать доброго утра… Представляете, малышка вбегает в комнату и видит труп!

Я кивнула, потом сказала:

— Но это случилось три года назад, и я все еще не вижу причины запирать меня в темном каменном мешке.

— С тех пор Женевьева очень изменилась. Складывается впечатление, что ей доставляет удовольствие быть непослушной, а все потому, что ей не хватает материнской любви и она боится…

— Отца?

— Даже вы это заметили. В то время многие подозревали графа. У него была любовница…

— Понимаю, несчастливый брак. Он женился по любви?

— Мадемуазель, он не любил никого, кроме себя.

— А она его любила?

— Вы же видите, какой страх он наводит на Женевьеву! Франсуаза его тоже боялась.

— Но она была влюблена, когда выходила замуж?

— Сами понимаете, как в таких семьях устраиваются браки. Может быть, в Англии все по-другому, но во Франции вопросы женитьбы обычно решают родители — особенно, если дело касается знатных семей. А в Англии?

— Не совсем так. Семья может не одобрить выбор, но правила не такие строгие.

Она пожала плечами.

— У нас такие традиции. Когда состоялась помолвка Франсуазы и Лотера, им не было и двадцати.

— Лотера? — переспросила я.

— Его Светлости. У де ла Талей мальчиков всегда называли Лотерами.

— Еще бы, ведь это королевское имя, — сказала я.

Она удивленно взглянула на меня, и я быстро добавила:

— Извините. Я вас слушаю.

— Как у многих мужчин во Франции, у графа была любовница. Он любил ее больше, чем свою невесту, но она была ему не пара, так что женился он на моей Франсуазе.

— Вы были ее няней?

— Впервые я увидела ее трехдневной малышкой и не расставалась с ней до самого конца.

— Женевьева заняла ее место в вашем сердце?

— Я поклялась не покидать ее, как никогда не покидала ее мать. Когда Франсуаза умерла, я не хотела верить. Почему именно она? Зачем ей было кончать с собой? Это совсем не походило на нее.

— Возможно, она была несчастна.

— Она не ждала ничего от своего брака.

— И знала о любовнице?

— Во Франции это в порядке вещей, мадемуазель. Франсуаза смирилась. Она боялась своего супруга. Мне казалось, его поездки в Париж даже радовали ее — по той простой причине, что когда он уезжал… она оставалась одна.

— Это не назовешь счастливой семейной жизнью.

— Она принимала все, как есть.

— И… умерла.

— Она не убивала себя! — закрыв лицо руками, прошептала Нуну. — Нет, не убивала.

— Но именно таким было заключение суда присяжных?

Она посмотрела на меня строго, почти свирепо.

— К какому же другому заключению они могли прийти?.. Признать факт убийства?

— Мне сказали, она умерла от слишком большой дозы опиума. Где она его взяла?

— У нее часто болели зубы. У меня в шкафчике была настойка опиума. Я ей давала. Он успокаивает зубную боль, позволяет забыться сном.

— Может быть, она по ошибке передозировала это лекарство?

— Она не собиралась кончать жизнь самоубийством. Я уверена. Но присяжные пришли именно к такому выводу. Им больше ничего не оставалось… разве нет?.. Из-за Его Светлости…

— Нуну, — воскликнула я, — не хотите ли вы сказать, что граф убил свою жену?

Она с испугом посмотрела на меня.

— Я этого не говорила, мадемуазель. Не приписывайте мне чужих домыслов.

— Но если она себя не убивала… значит, кто-то ее убил?

Она повернулась к столу и налила две чашечки кофе.

— Выпейте, мадемуазель. Это взбодрит вас. Вы слишком устали… И чересчур взволнованы.

Я могла бы возразить — сказать, что, несмотря на перенесенное потрясение, я гораздо спокойнее ее, — но мне хотелось услышать подробности той трагедии, а кто же, как не Нуну, могла сообщить мне их?

Она подала мне чашку, придвинула к диванчику стул и села на него.

— Мадемуазель, я хочу, чтобы вы поняли, какую жестокую шутку сыграла судьба с моей маленькой Женевьевой. Думаю, вы простите ее… и поможете ей.

— Помогу ей? Я?

— Это в ваших силах. Если вы простите ее и ничего не скажете ее отцу…

— Я заметила, она боится его.

Нуну кивнула.

— Она сказала, что за ужином он обратил на вас внимание. Та хорошенькая гувернантка тоже интересовала его… хотя и по-другому. Поймите, это некоторым образом напоминает ей о смерти матери. Ведь она знала, что у него есть другая женщина.

— Она ненавидит отца?

— У них странные отношения, мадемуазель. Он такой равнодушный! Временами кажется, исчезни она, он и не заметит. А иногда ему вроде как доставляет удовольствие дразнить ее. Будто он не любит ее, разочарован в ней. Если бы он проявил к ней хоть немного любви… — Она пожала плечами. — Он очень суровый человек, мадемуазель, а с тех пор, как о нем начали злословить, стал еще жестче.

— Может быть, он не знает, что о нем говорят. Кто осмелится пересказывать все эти сплетни?

— Никто, но он догадывается. После смерти жены он изменился. Поведение у него не монашеское, но женщин он, видимо, презирает. Иногда я думаю, что он очень несчастный человек.

Обсуждать хозяина дома со слугами — наверное, дурной тон, но я умирала от любопытства и при всем своем желании не могла остановиться. Еще одна новая черта, которую я обнаружила в себе. Я уже не хотела следовать правилам этикета.

— Странно, почему он снова не женился? — спросила я. — Мужчина в его положении должен хотеть сына.

— Вряд ли он женится. Иначе, зачем он послал за господином Филиппом?

— Он сам послал за ним?

— Да, недавно. Полагаю, господин Филипп скоро вступит в брак, и тогда все перейдет его сыну.

— Мне это сложно понять.

— Его Светлость вообще сложно понять, мадемуазель. Говорят, в Париже у него много развлечений, но здесь он одинок. Ему скучно, единственное его удовольствие — нагонять тоску на других.

— Превосходная черта характера! — с сарказмом заметила я.

— Жизнь в замке непростая, труднее всего Женевьеве. — Нуну коснулась моей руки своей холодной ладонью, и я почувствовала, как сильно она волнуется за свою воспитанницу. — Женевьева — хорошая девочка. Ее несдержанность… это возрастное. У нее была прекрасная мать. Милое, нежное создание, каких еще надо поискать.

— Не волнуйтесь, — сказала я. — Я не стану говорить о том, что произошло, — ни с ее отцом, ни с кем-нибудь еще. Однако с ней мне поговорить следует.

Лицо Нуну прояснилось.

— Поговорите… а если вам доведется беседовать с Его Светлостью… скажите ему, как хорошо она говорит по-английски… какая она добрая… какая тихая…

— Уверена, по-английски она скоро станет говорить лучше, но вот тихой я бы ее не назвала.

— Из-за слухов о самоубийстве ее матери люди склонны считать, что девочка немного не в себе…

Я подумала, что в этом мнении есть доля правды, но говорить ничего не стала. Забавно, Нуну привела меня к себе, чтобы я успокоилась, а в результате я должна успокаивать ее.

— Но Франсуаза была самым нормальным ребенком, — закончила Нуну.

Она поставила чашку на стол и пошла в другой конец комнаты, откуда вернулась с деревянной шкатулкой, украшенной перламутром.

— Я храню некоторые ее вещи. Иногда их перебираю, чтобы ничего не забыть. Она была очень послушным ребенком. Гувернантки не могли на нее нарадоваться. Я часто рассказываю о ней Женевьеве.

Нуну открыла шкатулку и вынула из нее книжку в красном кожаном переплете.

— В ней она сушила цветы. Очень их любила. Специально, чтобы нарвать букет, бродила по полям. А бывало, собирала их в саду. Вот, смотрите, незабудка. А это платок, она вышила его для меня. Какая прелесть! Она часто вышивала для меня к Рождеству или именинам, а как подойду поближе — спрячет, чтобы сделать мне сюрприз. Добрая, спокойная девочка. Такие не кончают жизнь самоубийством. Кроме того, она была очень набожной католичкой. Так усердно твердила молитвы, что у вас на ее месте разболелась бы голова. Она всегда сама украшала нашу часовню. Самоубийство она посчитала бы непростительным грехом.

— У нее были братья или сестры?

— Нет, она была единственным ребенком в семье. Ее мать была слаба здоровьем. Ее я тоже нянчила. Она умерла, когда Франсуазе было девять лет, а в восемнадцать моя девочка сама вышла замуж.

— Она радовалась, когда вступила в брак?

— Она не знала, что такое семейная жизнь. Я до сих пор помню торжественный обед в честь подписания брачного контракта. Вы знаете, что это такое, мадемуазель? Может быть, в Англии этого нет? У нас до свадьбы заключают договор, а когда все улажено, в доме невесты устраивают праздничный обед. За столом — невеста, ее семья и жених со своими родственниками. После обеда подписывают брачный контракт. Думаю, в тот вечер она была очень счастливой. Ей предстояло стать графиней де ла Таль, а де ла Тали — самая влиятельная и богатая из всех соседских семей. Это была хорошая партия, настоящий триумф. Потом заключили гражданский брак, а еще позже настал черед венчания.

— После которого она стала уже не такой счастливой?

— Да, жизнь — это не девичьи мечты.

— Особенно, если эта девица вышла замуж за графа де ла Таля?

— Вот именно. — Она передала мне шкатулку. — Сами видите, какой славной девочкой она была, какими невинными были ее забавы. Замужество за таким человеком, как граф, стало для нее потрясением.

— Потрясения такого рода уготованы многим молодым девушкам.

— Истинная правда, мадемуазель. Она любила писать в книжечках, как она их называла. Ей нравилось вести записи о том, что произошло за день. Я храню их. — Нуну подошла к буфету и, выбрав один из висевших у нее на поясе ключей, открыла ящик, из которого извлекла тонкую тетрадку. — Это первая. Посмотрите, какой хороший почерк.

Я открыла тетрадь и прочитала:

«Первое мая. Молилась с папой и слугами, повторила для папы молитву, и он сказал, что я делаю успехи. Пошла на кухню, посмотрела, как Мари печет хлеб. Она дала мне кусок сладкого пирога и просила никому не говорить, потому что печь пирог ей не велели».

— Что-то вроде дневника, — заметила я.

— Тут она еще маленькая. Ей не больше семи. Многие ли дети в семь лет умеют так хорошо писать? Давайте я вам подолью кофе, мадемуазель, пока вы смотрите книжку. Я часто ее читаю, это напоминает мне о Франсуазе.

Я переворачивала страницы, пробегая глазами строчки, написанные крупным детским почерком.

«Думаю вышить моей Нуну скатерку для подноса. Это займет много времени, но если я не успею к ее дню рождения, то подарю на Рождество».

«Сегодня после молитвы со мной говорил папа. Он сказал, что я должна быть послушной девочкой и больше думать о других».

«Вчера видела маму. Она меня не узнала. Папа сказал, что она, наверное, недолго пробудет с нами».

«Я достала голубые шелковые нитки для скатерки, хорошо бы еще найти розовых. Сегодня Нуну чуть не увидела мою работу, я очень разволновалась».

«Вчера я слышала, как папа молился в своей комнате. Он позвал меня и велел молиться с ним. Мне было больно стоять на коленях, но папочка ничего не заметил».

«Папа сказал, что на следующий день рождения покажет мне какое-то величайшее сокровище. Мне исполнится восемь лет. Интересно, что это будет?»

«Мне очень хочется с кем-нибудь поиграть. Мари говорит, что раньше она работала в доме, в котором было девять детей. Здорово, когда столько братьев и сестер. Хоть бы у меня появился братик или сестричка».

«Мари испекла мне на день рождения пирог. Я ходила на кухню смотреть, как она его готовит».

«Я думала, что папино сокровище — рубины и жемчуг, а это всего лишь старая ряса с клобуком: черная и пахнет чердаком. Папа сказал, чтобы я не принимала тень вещи за саму вещь».

Нуну выжидательно смотрела на меня.

— Все это довольно печально, — сказала я. — Она была одиноким ребенком.

— Одиноким, но очень добрым. Вы согласны? Она вся в этих строчках, как живая. У нее был мягкий характер. Она принимала жизнь такой, какая она есть… понимаете, что я имею в виду?

— Думаю, да.

— Такие люди не кончают жизнь самоубийством. В ней не было ничего истерического. Женевьева такая же… в глубине души.

Я молча потягивала кофе. Эта женщина вызывала у меня симпатию, как глубоко она предана своим воспитанницам — и матери, и дочери! Чувствовалось, что она хочет склонить меня па свою сторону. Что же, буду с ней откровенна.

— Должна сказать, — начала я, — Женевьева в первый же день повела меня на могилу матери…

— Она часто ходит туда, — перебила меня Нуну. В ее глазах мелькнул страх.

— …и повела себя странным образом. Сказала, что хочет познакомить меня со своей мамой… Я подумала, что мы пойдем к живой женщине.

Нуну кивнула и отвела глаза в сторону.

— Потом она заявила, что ее мать стала жертвой отца.

Нуну в тревоге нахмурилась и взяла меня за руку.

— Но ведь вы понимаете, не так ли? Такое потрясение… найти тело собственной матери. А сплетни? Вполне естественная реакция, правда?

— Не вижу ничего естественного в том, что ребенок обвиняет отца в убийстве матери.

— Такое потрясение… — повторила она. — Ей в самом деле нужна помощь, мадемуазель. Вы только представьте, в какой обстановке она выросла! Смерть… намеки в замке… сплетни в городке. Я знаю, вы женщина разумная. Вы, конечно, сделаете правильные выводы из моего рассказа.

Она сжала мою руку, продолжая беззвучно шевелить губами, будто не осмеливаясь произнести вслух слова мольбы. Она боялась последствий проделки своей питомицы и просила о помощи. Я осторожно заметила:

— Да, конечно, это было огромное потрясение. К девочке нужен особый подход. Похоже, ее отец этого не понимает.

Нуну горько усмехнулась. Я подумала, что она ненавидит графа. Ненавидит за то, как он обращается с дочерью… и за то, как обращался с женой.

— Но мы-то понимаем, — сказала Нуну.

Я была тронута. Мы пожали друг другу руки, словно заключая договор. Ее лицо прояснилось. Вдруг она спохватилась:

— Ох, что же это мы! Ваш кофе остыл. Я сварю еще.

Вот в этой маленькой комнатке, сидя с чашечкой кофе в руке, я почувствовала, как необратимо вовлекла меня в свой водоворот жизнь замка.

4

Я сказала себе, что мое дело не выяснять, причастен ли хозяин замка к смерти своей супруги, а определять, насколько его картины нуждаются в реставрации и какие методы будут здесь наилучшими. Несколько последующих недель я посвятила работе.

В замок приехали гости, а потому к семейному столу меня не приглашали. Я не очень расстроилась, гораздо больше обеспокоенная своими ухудшающимися отношениями с графом: он как будто надеялся на мой провал. Я боялась обмануться в своих надеждах, а когда занимаешься такой тонкой работой, важно верить в успех начатого дела. Но в одно прекрасное утро граф все-таки пришел в галерею.

— Боже мой! — воскликнул он, посмотрев на стоящую передо мной картину. — Мадемуазель Лосон, что вы делаете?

Его недовольный тон поразил меня — уже сейчас было видно, что мои старания не пропали даром. Я почувствовала, что заливаюсь краской, и уже приготовилась резко возразить, но он продолжил свою мысль:

— Вы вернете картине яркость красок, которые снова заставят всех вспомнить об этих проклятых изумрудах?

Он был доволен шуткой и тем, как я вздохнула, услышав, что у него нет других претензий ко мне. Чтобы скрыть свое смущение, я сказала:

— Теперь вы убедились в том, что женщина может обладать некоторым профессиональным мастерством?

— Я всегда подозревал, что вы — непревзойденный реставратор. Кто, как не женщина решительная, с характером, поторопится приехать сюда, чтобы отстоять в глазах света вторую половину человечества, которую, как мне представляется, ошибочно называют слабым полом?

— Единственное, чего я хочу, — это качественно закончить работу.

— Если бы у всех феминисток был ваш здравый смысл, мы бы избежали многих проблем!

— Полагаю, некоторых проблем с моей помощью вы все же избежали, потому что еще немного и картины пришлось бы…

— Знаю, знаю. Поэтому я и решил вызвать вашего отца. Увы, он не смог приехать. Но вместо него приехала дочь. Нам очень повезло!

Я повернулась к картине, но не решилась до нее дотронуться: боялась, что дрогнет рука. Моя работа требует полной сосредоточенности.

Граф подошел и встал совсем рядом. Делая вид, что разглядывает картину, он явно наблюдал за мной.

— Это, наверное, очень интересно, — заметил он. — Вы должны посвятить меня в суть дела.

— Прежде чем начать реставрацию, я провела пару экспериментов, чтобы убедиться, что использую самый лучший метод.

— И какой же оказался самым лучшим? — Он пристально посмотрел на меня, и я снова почувствовала, что краснею.

— Слабый спиртовой раствор. Он бессилен на затвердевшем слое масляной краски, но в данном случае ее смешали с древесным маслом…

— Какая вы молодец!

— Это моя работа.

— В которой вы настоящий профессионал.

— Значит, вы в этом убедились? — Мой голос прозвучал немного нетерпеливо, и я сжала губы, чтобы сгладить впечатление, которое могло произвести мое восклицание.

— Еще нет, но уже начинаю убеждаться. Вам нравится эта картина, мадемуазель Лосон?

— Интересная работа, но не самая лучшая. Ее, конечно, не сравнить с полотнами Фрагонара или Буше. Видимо, художник был мастером цветовой гаммы. Прекрасный ализарин, смелость в выборе колорита, кисть немного тяжеловата, но… — Я замерла, почувствовав, что он подсмеивается надо мной. — Боюсь, я становлюсь довольно скучной, когда говорю о живописи.

— Вы слишком самокритичны, мадемуазель Лосон.

Я? Самокритична? Мне об этом говорили первый раз в жизни, но я знала, что это правда. И еще знала, что похожа на ежа, защищающегося с помощью своих иголок. Значит, я выдала себя.

— Вы скоро закончите реставрацию этой картины, — продолжал он.

— И узнаю о вашем решении, — подхватила я.

— Уверен, вы не сомневаетесь в том, каков будет вердикт, — ответил он и, улыбнувшись, оставил меня одну.


Через несколько дней картина была закончена, и граф пришел, чтобы объявить приговор. Несколько секунд он неодобрительно хмурился, и я совсем упала духом, хотя до того, как он вошел, была довольна своей работой. Яркие краски, выделка платья и смелость цветовых сочетаний, отличавшие стиль художника, напоминали Гейнсборо. До реставрации все это было скрыто.

А он стоял и уныло покачивал головой!

— Вы недовольны? — спросила я.

Он покачал головой.

— Ваша Светлость, я не знаю, что вы ожидали увидеть, но уверяю вас, любой знаток живописи…

Он переключил внимание на меня. Брови приподнялись, губы дрогнули в улыбке, маскируя удивление, которое чуть не выдали его глаза.

— …оценил бы вашу работу, — закончил он за меня. — О да, обладай я талантом, я бы закричал: «Это чудо! Скрытое под пеленой времен предстало перед нами во всем своем блеске!!» Действительно, это великолепно, но я все еще думаю об изумрудах. Вы не представляете, сколько они нам доставили хлопот. Теперь, благодаря вашим стараниям, мадемуазель Лосон, в замке опять начнется изумрудная лихорадка. Возникнут новые догадки, предположения.

Граф дразнил меня! Я со злостью подумала, что он надеялся на мой провал, и теперь не хочет признавать себя побежденным, а поскольку он не может отрицать очевидного, то заговорил о своих изумрудах.

Затем я напомнила себе, что каков бы он ни был, меня это не касается. Меня интересует не граф, а его коллекция.

— К работе у вас претензий нет? — холодно спросила я.

— Вы оправдали ваши рекомендации.

— Так вы хотите, чтобы я продолжала работу?

На его лице мелькнуло непонятное мне выражение.

— В противном случае я был бы очень огорчен.

Я просияла. Победа!

Но мой триумф был неполным. Граф стоял передо мной и улыбался, будто напоминая мне, как безошибочно он угадывал мои сомнения и страхи — все, что я хотела скрыть.

Мы оба не заметили, как в галерею вошла Женевьева. Возможно, она уже несколько секунд наблюдала за нами.

Граф первым увидел ее.

— Что тебе надо, Женевьева? — спросил он.

— Я… Я пришла посмотреть, как идет реставрация.

— Что ж, подойди и посмотри.

Она приблизилась с тем угрюмым видом, какой у нее часто бывал на людях.

— Вот! — сказал граф. — Ну, не чудо ли?

Она промолчала.

— Мадемуазель Лосон ожидает похвал. Ты же помнишь, какой картина была раньше?

— Не помню.

— Ба! Да у тебя совсем нет художественного вкуса! Ты должна воспользоваться приездом мадемуазель Лосон — пусть она научит тебя разбираться в живописи.

— Значит… она остается?

Его голос вдруг изменился.

— И надеюсь, надолго, — сказал он почти ласково. — Ты же знаешь, наш замок нуждается в таких замечательных реставраторах, как она.

Женевьева быстро посмотрела на меня. Ее глаза были похожи на черные холодные камни. Она повернулась к картине и сказала:

— Раз она такая умная, пусть найдет изумруды.

— Вот видите, мадемуазель Лосон, именно об этом я и говорил.

— Они в самом деле выглядят великолепно, — ответила я.

— Без сомнения, это благодаря смелости… э-э-э… цветовых сочетаний?

Его насмешки были мне также безразличны, как и затаенные обиды его дочери. Меня интересовали только эти прекрасные картины, а окутывавший их туман забвения делал мои планы еще заманчивее.

Он опять отгадал, о чем я думаю.

— Ну, я покидаю вас, мадемуазель Лосон. Полагаю, вам не терпится побыть наедине… с картинами.

Он знаком приказал Женевьеве следовать за ним. Они ушли, а я осталась стоять в галерее, переводя взгляд с одной картины на другую.

В моей жизни редко выпадали такие волшебные минуты.


Теперь, окончательно утвердившись в замке, я решила воспользоваться предложением графа и наведаться в конюшню. Получив в свое распоряжение лошадь, я смогла бы лучше узнать окрестности. Я уже изучила городок, пила кофе в булочной, поболтала с ее радушной, но излишне любопытной хозяйкой. О графе она говорила с почтением, хотя и не совсем охотно, о Филиппе — с легким пренебрежением, о Женевьеве — с жалостью. Ах! Мадемуазель, значит, чистит картины! Да, да, это очень интересно, очень, и она надеется, что мадемуазель зайдет еще и попробует кусочек нашего фирменного пирога, который очень любят в Гайаре. Была я и на рынке, где на меня бросали любопытные взгляды, и на старом постоялом дворе, и в церкви.

Понятное дело, теперь меня привлекали дальние прогулки, тем более, что конюшня всегда была к моим услугам. Мне подобрали коня по кличке Боном, и мы с самого начала понравились друг другу.

Я была приятно удивлена, когда Женевьева как-то утром спросила, нельзя ли ей поехать со мной. Она была в миролюбивом настроении, и по дороге я поинтересовалась, зачем она закрыла меня в каменном мешке.

— Вы же сами сказали, что не боитесь. Я и не думала, что вы примете это так близко к сердцу.

— Очень глупо. А если бы Нуну меня не нашла?

— Через некоторое время я бы вас освободила.

— Через некоторое время! А ты знаешь, что я могла бы там умереть?

— Умереть?! — воскликнула она в ужасе. — Никто не умирает оттого, что его заперли в темной комнате.

— Некоторые нервные люди могут умереть от испуга.

— Но не вы. — Она пристально посмотрела на меня. — Вы ничего не рассказали моему отцу. Я думала, расскажете… раз вы такие друзья.

Она пришпорила коня и поехала немного впереди, а когда мы вернулись на конюшню, небрежно заметила:

— Мне не разрешают ездить одной. Я должна брать с собой одного из грумов. Сегодня утром меня некому было сопровождать. Если бы я не поехала с вами, то не поехала бы вообще.

— Всегда к твоим услугам, — холодно ответила я.


Филиппа я встретила в парке. Как мне показалось, он знал, что я гуляю, и вышел специально, чтобы поговорить со мной.

— Поздравляю, — сказал он. — Я только что видел картину. Разительные перемены, картину нельзя узнать.

Я покраснела от удовольствия. В отличие от графа, Филипп искренне радовался моему успеху.

— Мне приятно, что вы так считаете.

— А как можно считать иначе?! Это чудо. Я восхищен… не только картиной, но и вами.

— Вы очень любезны!

— Боюсь, когда вы приехали, я был недостаточно вежлив с вами.

От удивления я не знала, как поступить в такой ситуации.

— Вы не были невежливы, и ваше удивление вполне объяснимо.

— Видите ли, это касалось кузена. Естественно, я не мог принять решение без его ведома.

— Естественно. Вы очень добры, если продолжаете проявлять ко мне столько же участия.

Он нахмурился.

— Я чувствую некоторую ответственность за вас… — начал он. — Надеюсь, вы не пожалеете, что приехали.

— Конечно, не пожалею. Работа обещает быть очень интересной.

— Ах, да… да… работа.

Он заговорил о парке, в котором мы прогуливались, и настоял на том, чтобы я посмотрела скульптурные украшения Лебрена, выполненные им вскоре после фресок в Зеркальной галерее Версаля.

— К счастью, они не пострадали во время революции, — пояснил он, и я почувствовала его благоговение перед всем, что связано с замком. Право, его искренность и простодушие начинали нравиться мне.


Дни текли однообразно. Я рано приходила в галерею и работала все утро. После обеда обычно гуляла в парке и возвращалась до сумерек, которые в это время года наступали в пятом часу. Потом я готовила растворы или читала свои старые записи. Так проходило время до ужина. Ужинала я одна, но несколько раз мадемуазель Дюбуа приглашала меня к себе. Я не могла отказаться и была вынуждена в сотый раз слушать историю ее жизни: что она была дочерью адвоката и ее воспитывали не для работы, что ее отца подвел компаньон и тот умер от разрыва сердца, а она, оставшись без гроша, стала гувернанткой. Рассказанная с жалобными интонациями, эта история нагоняла на меня такую тоску, что я спешно прощалась, возвращалась к себе и усаживалась читать какую-нибудь книгу из библиотеки (Филипп сказал, что граф с радостью позволяет мне пользоваться в замке всем, что может оказаться мне полезным).

В те ноябрьские дни я была в стороне от жизни замка и лишь смутно догадывалась о ней, когда до моей комнаты доносились звуки музыки — иногда знакомой, иногда нет.

Однажды на прогулке я встретила Жан-Пьера. Он тоже был верхом. Доброжелательно поздоровался со мной и спросил, не собиралась ли я их навестить. Я сказала, что собиралась.

— Давайте сначала заедем на сен-вальенские виноградники, потом вместе вернемся.

Я никогда не ездила в сторону Сен-Вальена и поэтому сразу согласилась. К тому же я всегда была рада встрече с Жан-Пьером, меня привлекали его энергия и жизнерадостность. Дом Бастидов без него становился не таким приветливым.

Мы заговорили о приближающемся Рождестве.

— Вы проведете его с нами, мадемуазель?

— Это официальное приглашение?

— Знаете, я не люблю формальностей. Это просто искреннее пожелание, высказанное от имени всей семьи. Почтите нас своим присутствием!

Я сказала, что буду рада видеть семью Бастидов и что с их стороны очень мило пригласить меня.

— Мы действуем из корыстных убеждений, мадемуазель.

Он быстро наклонился ко мне и тронул за руку. Я не придала значения его порывистости, приняв ее за свойственную французам галантность.

— Не стану рассказывать вам о том, как мы обычно встречаем Рождество, — засмеялся он. — Пусть это будет для вас сюрпризом.

Когда мы приехали на сен-вальенские виноградники, меня представили господину Дюрану, управляющему. Его жена принесла вино и печенье. Печенье показалось мне очень вкусным, а Жан-Пьер и господин Дюран принялись обсуждать качество вина. Предоставив меня жене, господин Дюран завел с Жан-Пьером разговор о делах.

Госпожа Дюран многое обо мне знала. Очевидно, замок был главной темой местных сплетен. Что я думаю о замке, о графе? Я отвечала осторожно, и она, решив, что из меня не вытянешь ничего нового, заговорила о своих заботах, о том, как она беспокоится о господине Дюране, потому что он слишком стар для такой изнурительной работы.

— Все заботы, да заботы! После бедствия, которое случилось десять лет назад, в Сен-Вальене не было ничего хорошего, но господин Жан-Пьер — кудесник, и вино Гайара возрождается. Думаю, Его Светлость скоро позволит моему мужу уйти на покой.

— Он должен ждать разрешения Его Светлости?

— Конечно. Его Светлость подарит ему домик. Как я мечтаю хоть немного отдохнуть! Заведу несколько кур и корову… или, может быть, две. И для мужа так будет лучше. Старику это не по силам. Он уже не молод, чтобы управляться с таким хозяйством. Одному Богу известно, побьет ли морозом виноградники? А в дождливое лето всегда много вредителей. Хотя самое худшее — весенние заморозки. Погожий день и вдруг — мороз! Подкрадется, как ночной вор, не оставит нам ни одной виноградины. А если мало солнца, виноград будет кислым. Такая жизнь — для молодых… для таких, как господин Жан-Пьер.

— Надеюсь, вы скоро отдохнете.

— Все в руках Господа нашего, мадемуазель.

— Или Его Светлости, — заметила я.

Она развела руками, словно говоря, что это одно и то же.

Через некоторое время Жан-Пьер вернулся, и мы уехали из Сен-Вальена. По дороге заговорили о Дюранах, и он сказал, что бедному старику уже давно пора на покой.

— Он и вправду должен ждать решения графа?

— Да, — ответил Жан-Пьер. — Здесь все зависит от Его Светлости.

— Вас это возмущает?

— Считается, что время деспотов кончилось.

— Вы можете уехать, он не сможет вам помешать.

— Оставить дом?

— Если вы так ненавидите графа…

— Я произвожу такое впечатление?

— Когда вы говорите о нем, ваш голос становится жестким, и в глазах появляется что-то…

— Это все равно. Я гордый человек. Может быть, слишком гордый. Но эта земля — мой дом, так же, как и его. Моя семья жила здесь веками. Его тоже. Единственная разница в том, что они жили в замке, а мы выросли при замке, но это и наш дом тоже.

— Понимаю.

— Если я не люблю графа, то это, скорее, по традиции. Что для него значит эта земля? Он здесь едва появляется. Предпочитает свой парижский особняк. А нас он не замечает. Мы не достойны его светлейшего внимания. Но он никогда не выживет меня из моего собственного дома. Я работаю на него, потому что это мой долг, но стараюсь не видеть его и не думать о нем. Вы будете чувствовать то же самое, если уже не чувствуете.

Вдруг он запел. У него был приятный тенор, голос дрожал от волнения. Песня была старая — из тех, что французские крестьяне некогда сочиняли о своих господах.

Замолчав, он выжидательно посмотрел на меня.

— Мне нравится, — сказала я.

— Я рад, мне тоже.

Он посмотрел на меня так пристально, что я не выдержала и пришпорила лошадь. Боном пустился галопом. Жан-Пьер поскакал за мной, и вскоре мы вернулись в Гайар.

Когда мы проезжали по виноградникам, я увидела графа. Он ехал со стороны дома Бастидов. Заметив нас, он поприветствовал меня кивком головы.

— Вы хотели меня видеть, Ваша Светлость? — спросил Жан-Пьер.

— В следующий раз, — ответил граф и ускакал.

— Вы должны были быть на месте? — спросила я.

— Нет. Он знал, что я в Сен-Вальене. Я ездил по его поручению.

Я не знала, что и подумать, но когда мы проезжали мимо хозяйственного двора, из конторы вышла Габриелла. Ее щеки горели румянцем, и она выглядела очень хорошенькой.

— Габриелла! — позвал Жан-Пьер. — У нас мадемуазель Лосон.

Она улыбнулась, но, как мне показалось, с каким-то отсутствующим видом.

— Заезжал граф, я видел, — уже другим тоном сказал Жан-Пьер. — Что ему надо?

— Он проверил несколько цифр… и все. Он зайдет в другой раз, чтобы поговорить с тобой.

Жан-Пьер нахмурился.

Госпожа Бастид приняла меня, как всегда, радушно, но, за время пребывания у них, я не могла не заметить, как рассеянна Габриелла и как подавлен Жан-Пьер.


На следующее утро в галерею заглянул граф.

— Как продвигается работа? — спросил он.

— Полагаю, удовлетворительно.

Усмехнувшись, он посмотрел на картину, над которой я работала. Указав на хрупкий обесцвеченный верхний слой, я сказала, что картина покоробилась из-за лака.

— Наверное, вы правы, сказал он равнодушно. — Я очень рад, что вы не все время проводите за работой.

Я подумала, что он намекает на мою вчерашнюю верховую прогулку, и запальчиво возразила:

— Отец всегда говорил, что работать после обеда неблагоразумно. Реставрация требует полной сосредоточенности, а проработав все утро, теряешь живость восприятия.

— Вчера вы выглядели на удивление живо.

— Живо? — переспросила я в замешательстве.

— По крайней мере, по вашему виду нельзя было сказать, что вы скучаете. Видимо, за пределами замка достопримечательностей не меньше, чем внутри.

— Вы имеете в виду верховую езду? Но вы сказали, что я могу пользоваться конюшней по возможности.

— Счастлив, что вы изыскали такую возможность. И друзей, с которыми можно разделить удовольствие.

Я застыла. Конечно, ему была не по душе моя дружба с Жан-Пьером.

— Очень любезно с вашей стороны интересоваться тем, как я провожу свободное время.

— Знаете, я стал очень интересоваться… картинами.

Мы как раз обходили галерею, разглядывая полотна, но я подозревала, что он это делает без особого внимания, и поэтому решила, что его замечание относится к моим прогулкам: он противится им не из-за Жан-Пьера, а из-за того, что я могла бы больше времени посвятить работе. Эта мысль привела меня в бешенство.

Я выпалила:

— Если вы не удовлетворены скоростью, с которой продвигается работа…

Он резко обернулся, будто радуясь возможности посмеяться надо мной.

— Что вас навело на эту мысль, мадемуазель Лосон?

— Я подумала… что…

Он слегка склонил голову набок. Ему удавалось открывать такие черты моего характера, о которых я сама не подозревала. Он будто говорил: «Смотри, как ты быстро обижаешься! Почему? Потому что чувствуешь себя уязвимой!.. Очень уязвимой!»

— Так вы довольны моей работой? — запинаясь, спросила я.

— Очень, мадемуазель Лосон.

Он продолжал бродить по галерее, а я вернулась к картине и даже не оглянулась, когда он вышел, тихо закрыв за собой дверь. В оставшееся время я уже не могла спокойно работать.


Женевьева догнала меня по пути к конюшне.

— Мадемуазель, поедете со мной в Карефур?

— В Карефур?

— Там живет мой дедушка. Если вы не захотите, мне придется взять одного из наших грумов. Я собираюсь навестить старика. Уверена, он с удовольствием познакомится с вами.

Я уже склонялась к тому, чтобы отказаться от такого невежливого приглашения, но упоминание о деде заставило меня переменить решение. Меня интересовала судьба маленькой Франсуазы, чьи записные книжки мне показывала Нуну. Возможность познакомиться с отцом малышки, увидеть дом, где безмятежно прошло ее детство, была непреодолимым соблазном.

Женевьева держалась в седле легко и непринужденно. Объясняя дорогу, она показывала то на дерево, то на пригорок. Один раз мы даже остановились, чтобы взглянуть на замок.

Вид открывался величественный. Расстояние лишь подчеркивало гармонию древних зубчатых стен, массивных подпор, круглых башен и их остроконечных крыш. Замок стоял прямо среди виноградников. Я видела лишь шпиль церкви и купол мерии, возвышавшиеся над городскими крышами.

— Вам нравится? — спросила Женевьева.

— Красиво.

— Все это принадлежит папе, но никогда не будет моим. Родилась бы я мальчиком! Папа был бы доволен.

— Если ты будешь слушаться и хорошо себя вести, он и так будет доволен, — назидательным тоном сказала я.

Женевьева бросила на меня презрительный взгляд, и я почувствовала, что заслужила его.

— Мадемуазель, вы и впрямь говорите, как гувернантка. Они никогда не говорят то, что думают. Учат, как надо поступить… но сами все делают по-своему. — Она посмотрела на меня сбоку, смеясь. — Нет, я не о Черепке. Она не способна на самостоятельные поступки. Но вот другие люди…

Я вдруг вспомнила о гувернантке, которую она закрыла в каменном мешке, и не стала продолжать разговор.

Женевьева пришпорила лошадь и вырвалась вперед. Она была прелестна со своими развевающимися из-под шляпы волосами. Я догнала ее и поехала рядом.

— Если бы у папы родился сын, кузен Филипп оказался бы не у дел. Вот было бы хорошо!

— Кажется, он к тебе неплохо относится.

Она искоса взглянула на меня.

— Одно время меня прочили ему в невесты.

— Ах, вот оно что… понимаю. Теперь уже нет?

Она тряхнула волосами.

— Мне все равно. Не думаете же вы, что я хочу выйти замуж за Филиппа?

— Он значительно старше тебя.

— На четырнадцать лет… В два раза.

— Но когда ты повзрослеешь, разница будет не так заметна.

— Все равно папа высказался против. Как вы думаете, мадемуазель, почему? Скажите, вы ведь многое знаете!

— Поверь, я ничего не знаю о намерениях твоего отца. Я вообще ничего не знаю о твоем отце… — бросила я в сердцах и сама удивилась резкости своей интонации.

— Значит, вы ничего не знаете?! Тогда я вам кое-что расскажу. Филипп очень разозлился, когда узнал, что папа не позволит ему на мне жениться.

Она вскинула голову и самодовольно улыбнулась. Я не удержалась от колкости:

— Возможно, Филипп плохо тебя знает.

Это ее рассмешило.

— По правде говоря, дело не во мне, — призналась она, — а в том, что я папина дочь. Но когда маму… Когда мама умерла, папа передумал. Он тогда многое решил заново. Я думаю, он хотел задеть Филиппа.

— Зачем ему задевать Филиппа?

— О… просто потому, что это доставляет ему удовольствие. Папа не любит людей.

— Уверена, это неправда. Нельзя не любить… всех подряд… без причины.

— Папа необычный человек. — Она говорила чуть ли не с гордостью, а голос дрожал — то ли от ненависти, то ли от восторга.

— Каждый человек чем-нибудь не похож на остальных людей, — заметила я.

Она тоненько засмеялась. Я заметила, она всегда так смеялась, когда говорила об отце.

— Он не любит меня, — продолжала она. — Понимаете, я похожа на маму. Нуну говорит, что я с каждым днем становлюсь все больше похожей на нее. Я напоминаю ему о ней.

— Ты слушаешь слишком много сплетен.

— Вы их совсем не слушаете?

— Пересуды — не самое лучшее времяпровождение.

Это ее тоже рассмешило.

— Сами-то вы не всегда проводите время наилучшим образом.

Я покраснела, а она погрозила мне пальцем.

— На самом деле вы очень даже любите сплетни, мисс. Ну и что? Вы мне за это нравитесь. Будь вы такой чистенькой и прилизанной, какую из себя изображаете, я бы вас на дух не переносила.

Я переменила тему.

— Почему ты говоришь с отцом так, будто побаиваешься его?

— Но его все боятся.

— Я не боюсь.

— Правда, мисс?

— Почему я должна его бояться? Если ему не понравится моя работа, он скажет об этом. Я уеду и больше никогда его не увижу.

— Да, вам легче. Мама боялась его… ужасно боялась.

— Она тебе сама говорила?

— Нет, но я понимала. А потом, вы же знаете, что с ней произошло.

— Не поторопиться ли нам? Если мы будем попусту терять время, то вернемся в сумерках.

Она тоскливо посмотрела на меня и проговорила:

— А как вы думаете, когда люди умирают… не просто умирают, а когда их… Как вы думаете, они выходят из могил? Может быть, они возвращаются в мир и ищут…

Я резко оборвала ее:

— О Господи, Женевьева, какой вздор у тебя на уме!

— Мисс… — Она понизила голос, но ее слова прозвучали, как крик о помощи. — Ночью я просыпаюсь от испуга и слышу в замке какие-то звуки.

— Женевьева, я тоже иногда просыпаюсь от какого-нибудь испуга. Обычно, когда приснится что-нибудь плохое.

— Шаги на лестнице… стук… Я ведь слышу их! Слышу! Лежу, дрожа от страха… и ожидая увидеть…

— Маму?

Девочка явно просила меня о помощи. Я вздохнула. Бессмысленно убеждать ее в том, что она говорит ерунду, что привидений не бывает. Ей это не поможет: она подумает, что это обычные взрослые разговоры, которыми те утешают капризных детей.

Я сказала:

— Послушай, Женевьева, давай на минутку допустим, что привидения бывают и твоя мама в самом деле приходит в замок.

Она кивнула, ее глаза загорелись любопытством.

— Мама тебя любила?

Женевьева крепко сжала поводья.

— Да, любила… Никто не любил меня так, как она.

— Значит, она ни за что не обидела бы тебя, верно? Почему же ты думаешь, что после своей смерти она стала относиться к тебе по-другому?

Она остановилась и перевела дух. Я была довольна собой, потому что придумала, как ее утешить, когда она в этом так нуждалась.

— Когда ты была маленькой, она о тебе заботилась. Когда ты делала неверный шаг и могла упасть, она подбегала к тебе и подхватывала на руки, верно? — Женевьева кивнула. — Неужели ее отношение к тебе изменилось только потому, что она умерла? Мне кажется, что ты слышишь, как скрипят старые половицы, хлопают двери, дребезжат стекла… что-нибудь в этом роде. Может быть, у вас есть мыши… Но все же представим, что привидения существуют. Ты не считаешь, что мама пришла бы, чтобы защитить тебя?

— Да! — воскликнула она. Ее глаза сияли. — Да, конечно. Она любила меня.

— Вспомни об этом, когда проснешься ночью от испуга.

— Обязательно, — сказала она.

Я была довольна, но чувствовала, что продолжение разговора может испортить произведенное впечатление, поэтому пришпорила коня.

До Карефура мы доехали в молчании. Это был старый дом, стоявший в стороне от перекрестка. Вокруг высился каменный забор, но кованые железные ворота с причудливым орнаментом оказались открытыми. Мы прошли под широкой аркой и очутились во дворе. Меня оглушила тишина. Нет, не таким я представляла себе дом смышленой девчушки, описывавшей в маленьких книжечках каждый день своей жизни.

Женевьева взглянула на меня, пытаясь понять мое первое впечатление, но я, надеюсь, не выдала своих эмоций.

Мы оставили лошадей в конюшне, и Женевьева подвела меня к двери. Она взмахнула тяжелым дверным молотком, и я услышала, как по нижнему этажу дома прокатилось эхо ее удара. Последовала тишина, потом послышалось шарканье ног, дверь открылась. Перед нами стоял слуга.

— Добрый день, Морис, — сказала Женевьева. — Сегодня со мной приехала мадемуазель Лосон.

Обменявшись любезностями, мы вошли в прихожую с мозаичным полом.

— Как дедушка, Морис? — спросила Женевьева.

— Все так же, мадемуазель. Сейчас посмотрю, не занят ли он.

Морис отсутствовал несколько мгновений, затем снова появился в прихожей и сказал, что хозяин готов принять нас.

В комнате, куда мы вошли, не было камина, и я почувствовала легкий озноб. Когда-то здесь, наверное, было благоустроенное жилье. Все пропорции прекрасно соблюдены, на потолке выбита какая-то надпись на средневековом французском языке. Закрытые ставни пропускали минимум света, обстановка комнаты выглядела более, чем аскетично. В инвалидном кресле на колесах сидел старик. Я вздрогнула: он скорее походил на труп, а не на живого человека. Только в глубоко запавших глазах светилась жизнь. В руках он держал книгу, которую закрыл, когда мы вошли. На нем был коричневый халат, подвязанный шнурком того же цвета.

— Дедушка, — сказала Женевьева, — я пришла тебя навестить.

— Дитя мое, — ответил он удивительно твердым голосом и протянул вперед тонкую белую руку с множеством голубых прожилок.

— Я привела мадемуазель Лосон, — продолжала Женевьева. — Она приехала из Англии, чтобы привести в порядок папины картины.

Его глаза пытливо посмотрели на меня.

— Мадемуазель Лосон, извините, что не встаю. Мне это удается лишь изредка, да и то с помощью слуг. Я рад, что вы пришли с моей внучкой. Женевьева, принеси стул мадемуазель Лосон… и себе.

— Хорошо, дедушка.

Мы сели. Он любезно расспросил меня о работе, а затем сказал, что Женевьева должна показать мне его коллекцию — возможно, некоторые картины нуждаются в реставрации. Мысль о перспективе поселиться в этом доме повергла меня в уныние. Со всеми своими загадками замок все-таки был живым местом. Именно живым! А этот дом похож на жилище мертвеца.

Старик обращался к Женевьеве не часто, но я заметила, что он все время за ней наблюдает. Меня даже удивило, с каким напряженным вниманием он следил за ней, и я подумала, что он за нее волнуется. Почему она считает, что ее никто не любит (а это, как мне казалось, было главной причиной ее плохого поведения), когда дед в ней души не чает?

Он интересовался, чем она занимается, что проходит с учителями. О мадемуазель Дюбуа он говорил так, будто хорошо ее знал, хотя из слов Женевьевы я заключила, что они никогда не встречались. С Нуну он, конечно, был хорошо знаком: раньше она жила в его доме, и он отзывался о ней, как о старом друге.

— Как поживает наша Нуну, Женевьева? Надеюсь, ты ее не обижаешь? Она — добрая душа, хотя и простоватая. Нуну любит тебя, не забывай об этом.

— Хорошо, дедушка.

— Надеюсь, ты с ней не ссоришься?

— Не часто, дедушка.

— Но бывает? — Обеспокоенный, он насторожился.

— Ну, совсем немножко. Я просто говорю: «Ты глупая старуха».

— Это нехорошо. Ты после молишься о прощении?

— Да, дедушка.

— Бесполезно молиться, если сразу же опять грешить. Держи себя в руках, Женевьева. А если тебе захочется сделать что-нибудь дурное, вспомни о загробных муках, которые уготованы всем грешникам.

Интересно, знает ли он о безумствах своей внучки? Может быть, Нуну приходит сюда и все ему рассказывает? Известно ли ему, что девочка закрыла меня в подземелье?

Он послал за вином и за традиционными галетами. Угощенье принесла старая женщина, в которой я по рассказам узнала госпожу Лабис. Ее седые волосы закрывал белый чепец, но во всем ее облике было что-то мрачное. Она с угрюмым видом поставила вино и, не ответив на приветствие Женевьевы, сделала реверанс и вышла.

Когда мы пили вино, старик сказал:

— Я слышал, что картины должны реставрировать, но не ожидал, что это будет делать дама.

Я рассказала о смерти отца и объяснила, что выполняю его обязательства.

— Сначала возникли трудности, — поделилась я, — но теперь граф, кажется, доволен.

Старик внезапно скривил губы и вцепился пальцами в плед.

— Значит… он доволен вами.

Его голос и выражение лица изменились. Женевьева, сидевшая на краешке стула, с беспокойством смотрела на деда.

— По крайней мере, я так думаю, раз он позволил мне работать дальше.

— Надеюсь… — начал старик, но его голос звучал совсем тихо, и я не расслышала окончания фразы.

— Извините?

Он покачал головой. Упоминание о графе его явно расстроило. Похоже, есть еще один человек, ненавидящий Его Светлость. Почему? За что?

Разговор не клеился, и Женевьева попросила разрешения показать мне сад. Мы вышли из гостиной, прошли по коридорам, потом по каменному полу кухни, через которую девочка вывела меня из дома.

— Дедушка рад тебя видеть, — сказала я. — Думаю, он хочет, чтобы ты почаще навещала его.

— Он не замечает, как идет время. Он все забывает. Дедушка очень старый, раньше он не был таким… до удара. У него бывают провалы памяти.

— Папа знает, что ты к нему ходишь?

— Я ему не говорю.

— А сам он здесь не бывает?

— Перестал бывать с тех пор, как умерла мама. Дедушка и не захотел бы его видеть, верно? Вы можете представить папу и этом доме?

— Нет, — честно ответила я.

Я оглянулась на дом и увидела, как в комнате на верхнем этаже шевельнулась занавеска. За нами наблюдали. Женевьева поймала мой взгляд.

— Это госпожа Лабис. Очевидно, вы ее заинтересовали. Ей не по душе современные нравы, она бы хотела вернуться в старые времена, когда она была горничной, а Лабис — лакеем. Не знаю, чем они теперь занимаются. В доме они живут потому, что надеются получить что-нибудь по завещанию, которое останется после дедушки.

— Странные домочадцы, — сказала я.

— Все дело в том, что дедушка уже три года дышит на ладан. Доктор говорит, что он долго не проживет — вот Лабисы и ждут.

Три года назад. Именно тогда умерла Франсуаза. Неужели ее смерть стала для него таким ударом? Если он любил дочь так же, как любит внучку, это можно понять.

— Я знаю, о чем вы думаете! — воскликнула Женевьева. — Вы думаете о том, что в то же самое время умерла мама. Так нот, дедушку разбил паралич ровно за неделю до ее смерти! Разве это не странно?.. Все думали, что умрет он, а умерла она.

Странно! Она умерла от слишком большой дозы опиума через неделю после того, как парализовало ее отца. Неужели на нее это так подействовало, раз она покончила жизнь самоубийством?

Женевьева повернула назад к дому, я молча пошла за ней. В заборе была калитка, и девочка шмыгнула туда, приглашая меня сделать то же самое. Мы оказались на мощенном булыжником дворике. Там было очень тихо. Женевьева пошла к дому, я последовала за ней, чувствуя себя заговорщицей.

Мы вошли в темный коридор.

— Где мы? — спросила я, но она приложила палец к губам.

— Я хочу вам кое-что показать.

Она пересекла коридор, направляясь к какой-то двери, толкнула ее, и дверь открылась. В комнате было голо: ничего, кроме соломенного тюфяка, скамейки для молений и деревянного сундука. На каменных плитах пола не было ни коврика, ни дорожки.

— Дедушкина любимая комната, — объявила она.

— Похоже на келью монаха, — сказала я.

Она с довольным видом огляделась по сторонам и открыла сундук.

— Женевьева! — воскликнула я. — Как ты смеешь?..

Увы! Любопытство взяло верх — я не удержалась и заглянула в сундук. Там лежала власяница и кое-что еще, заставившее меня вздрогнуть: плеть!

Женевьева захлопнула крышку сундука.

— Ну, что вы думаете об этом доме, мадемуазель? — спросила она. — Не находите, что здесь так же интересно, как в замке?

— Нам пора, — сказала я. — Мы должны попрощаться с твоим дедушкой.

Всю обратную дорогу она молчала. Я тоже — мне не давал покоя этот странный дом, никак не выходивший у меня из головы. Так бывает, когда не можешь забыть какой-нибудь ночной кошмар.


Гости, жившие в замке, уехали, и я сразу почувствовала перемены в отношении ко мне. Однажды утром, когда, выходя из галереи, я столкнулась лицом к лицу с графом, он сказал:

— Ну вот, гости разъехались, мисс Лосон. Знаете, мне бы хотелось, чтобы вы время от времени ужинали с нами. В семейном кругу, понимаете? Вы могли бы просветить нас на предмет вашего увлечения. Не возражаете?

Я не возражала.

— Тогда присоединяйтесь к нам сегодня вечером, — пригласил он.

В комнату я вернулась в приподнятом настроении. После наших встреч я всегда работала с большим жаром, чем обычно, хотя зачастую мой творческий пыл объяснялся яростью. Я достала свое черное бархатное платье и разложила на кровати. В это время раздался стук в дверь, и вошла Женевьева.

— Вы куда-то собираетесь на ужин? — спросила она.

— Нет, я ужинаю с вами.

— И вы довольны? Это папа вас пригласил?

— Получить приглашение к семейному столу всегда приятно, особенно, если это случается довольно редко.

Она задумчиво провела рукой по платью и сказала:

— Я люблю бархат.

— Я иду в галерею. Ты хотела мне что-нибудь сказать?

— Нет, я зашла просто так.

— Ты можешь пойти со мной.

— Нет, я не хочу.

Я отправилась в галерею одна и пробыла там до тех пор, пока не настало время переодеваться к ужину. Мне принесли горячую воду. Принимая ванну, я чувствовала себя безумно счастливой. Но вот, собираясь надеть платье, я приблизилась к кровати — и в ужасе замерла, не веря собственным глазам. Несколько часов назад, когда я выложила платье из шкафа — чистое, отутюженное, — его оставалось только надеть, а теперь юбка свисала неровной бахромой: кто-то разрезал ее от пояса до подола. Лиф тоже искромсали. Я взяла платье в руки и тупо уставилась на него.

— Невероятно, — сказала я вслух. Подошла к звонку и дернула за шнурок колокольчика.

В комнату вбежала Жозетта.

— В чем дело, мадемуазель…

Я протянула ей платье. Она зажала рот руками, чтобы не закричать.

— Что это значит? — спросила я.

— Это… нарочно испортили платье. Но зачем?

— Вот и я не понимаю, — вырвалось у меня.

— Это не я, мадемуазель. Клянусь, не я! Я только принесла горячей воды, а это сделал кто-то другой.

— Я ни минуты не подозревала вас, Жозетта. Но я выясню, кто это сделал.

Она выскочила за дверь, почти истерически выкрикнув:

— Это не я! Это не я! Я не виновата!

А я осталась в комнате, все еще держа в руках испорченное платье. Подошла к платяному шкафу и вытащила другое — серое, с лиловой нашивкой. Не успела я его застегнуть, как появилась Жозетта, взволнованно размахивающая ножницами.

— Я знаю, кто это сделал, — объявила она. — Я нашла их в классной комнате… она их только что отнесла туда. Смотрите, мадемуазель, на них остались кусочки ткани. Вот ворсинки. Бархатные!

Я так и думала. Эта мысль пришла мне в голову почти сразу после того, как я обнаружила испорченное платье. Женевьева. Но почему она это сделала? Неужели она меня так ненавидит?


Я направилась к Женевьеве. Она сидела на кровати, равнодушно глядя под ноги, а Нуну с причитаниями металась по комнате.

— Зачем ты это сделала? — спросила я.

— Мне так захотелось.

Нуну застыла как вкопанная.

— Ты ведешь себя, как ребенок. Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Понимаю. Я знала, что это доставит мне удовольствие, поэтому, когда вы пошли в галерею, я побежала за ножницами.

— Но теперь-то ты жалеешь о случившемся?

— Нет.

— А я жалею. У меня не так много платьев.

— Наденьте с разрезами, вам пойдет. Уверена, кое-кому это понравится.

На ее лице появилась жалкая улыбка, и я поняла, что она готова заплакать.

— Перестань, — приказала я. — Нельзя так себя вести.

— Зато можно искромсать платье. Слышали бы вы, как скрипели ножницы. Чудесно!

Она вдруг засмеялась, и Нуну встряхнула ее за плечи.

Я вышла. Когда она в таком состоянии, ей все равно ничего не докажешь.

Ужин, который я ждала с большим нетерпением, прошел невесело. Я все время думала о Женевьеве. Она сидела с угрюмым видом, изредка поглядывая на меня. Наверное, ожидала, что я пожалуюсь ее отцу.

Я мало говорила, в основном — о картинах и замке, хотя чувствовала, что все это довольно скучно и граф разочарован. Возможно, он хотел услышать остроумные ответы на свои колкие замечания.

Как только ужин закончился, я с радостью ретировалась к себе, где принялась обдумывать свои дальнейшие действия. Надо урезонить Женевьеву, объяснить, что чужое горе еще никому не приносило счастья.

Вдруг в комнату вошла мадемуазель Дюбуа.

— Мне надо поговорить с вами, — сказала она. — Я потрясена!

— Успели узнать о моем платье?

— Об этом знают все в доме. Жозетта пошла к дворецкому, а тот — к графу. Мадемуазель Женевьева слишком многое себе позволяет.

— Так значит… ему все известно?

Она с недоумением посмотрела на меня.

— Разумеется.

— А где Женевьева?

— В своей комнате, прячется за нянькины юбки. Ее накажут, и она этого заслуживает.

— Не понимаю, какая ей радость от таких поступков.

— Она злая, вредная девочка! Она ревнует, потому что вас приглашают на семейный ужин, и граф проявляет к вам интерес.

— Естественно, раз его интересуют картины.

Она усмехнулась.

— Лично я в замке никогда не теряла бдительности. Конечно, приехав сюда, я понятия не имела, что это за дом. Граф… замок… звучит, как в сказке. Но когда мне рассказали все эти страшные истории, я испугалась. Уже была готова собрать чемоданы и уехать, но решила положиться на удачу, хотя знала, как это опасно. Такой человек, как граф, например…

— Не думаю, что вам грозит от него какая-нибудь опасность.

— Его жена умерла страшной смертью! Вы слишком доверчивы, мадемуазель Лосон, но я-то последнее свое место оставила из-за домогательств хозяина дома.

Она порозовела — от натуги, цинично подумала я. Видимо, ей самой стоило большого труда представить себя желанной. Я была уверена, что все эти похожие одна на другую истории обольщения — плод ее воображения.

— Затруднительное положение, — заметила я.

— Приехав сюда, я поняла, что мне надо проявлять особую осторожность, принимая во внимание репутацию графа. О нем вечно ходят какие-нибудь слухи.

— Слухи будут всегда, пока есть те, кто их разносит, — вставила я.

Мне многое в ней не нравилось: оживленность, с которой она принимала известия о чужих неприятностях, глупое жеманство, претензии на роль роковой женщины, даже длинный нос, делавший ее похожей на землеройку. Последнее обстоятельство было просто необъяснимо! Не могла же она изменить свою внешность! Но в тот вечер у нее на лице отражалась вся скудость ее души, и мне стало неприятно. Ненавижу сплетников.

Когда она ушла, я вздохнула с облегчением. Мои мысли занимала Женевьева. Наши отношения сильно пострадали, и это меня огорчало. Потеря платья была не так важна, как утрата доверия, которое я только-только начала завоевывать. Странно, несмотря на то, что она сделала, я чувствовала к ней еще большую нежность, чем прежде. Бедная девочка! Ей нужна забота. Она мечется во мраке, не зная, как привлечь к себе внимание. Я хотела понять ее, помочь ей. Мне подумалось, что в этом доме она ни в ком не находит понимания — презираемая и отвергнутая отцом, избалованная няней. Надо было действовать. Обычно я не поддаюсь минутным порывам, но в тот раз я не удержалась.

Я пошла в библиотеку. На мой стук никто не ответил. Тогда я вошла в комнату и дернула шнур звонка, а когда появился лакей, попросила передать графу, что я хочу с ним поговорить.

Дерзкий поступок! Я поняла это по лицу слуги, однако отступать было некуда. Скорее всего он вернется и скажет, что граф жалуется на занятость и просит отложить встречу до завтра. К моему удивлению, когда дверь распахнулась, в комнату вошел сам граф.

— Мадемуазель Лосон, вы за мной посылали?

Услышав насмешку, я вспыхнула.

— Я хотела поговорить с вами, Ваша Светлость.

Он нахмурился.

— Ах да, эта постыдная история с платьем. Я должен извиниться за поведение моей дочери.

— Я пришла не за извинениями.

— Вы очень снисходительны.

— Нет, когда я увидела платье, я очень рассердилась.

— Естественно. Убытки вам компенсируют, а Женевьева попросит у вас прощения.

— Мне это не нужно.

Недоумение на его лице вполне могло быть притворным. Мне, как всегда, казалось, что он наперед знает все мои мысли.

— В таком случае, будьте любезны, объясните, зачем вы меня… вызвали?

— Я вас не вызывала. Я пришла сюда, чтобы поговорить с вами.

— Ну что ж, я вас слушаю. Во время ужина вы были молчаливы — из-за этой дурацкой истории, конечно. Выдерживали национальный характер, демонстрируя полную невозмутимость и ничем не выдавая вашего негодования. Теперь все стало известно, и вы не рискуете раскрыть тайну. И поэтому… хотите мне что-то сказать.

— Я хотела поговорить о Женевьеве. Возможно, это не мое дело… — Я замолчала в надежде услышать, что это не так, но мои чаяния не сбылись.

— Продолжайте. — Он выжидательно смотрел на меня.

— Я тревожусь за нее.

Знаком пригласив меня присесть, граф сел напротив и вновь посмотрел на меня. Затем откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, так что на мизинце было видно кольцо — печатка с нефритовой инкрустацией. В ту минуту я с готовностью поверила бы всем слухам о нем. Орлиный нос, гордая посадка головы, сжатые губы, холодный взгляд — все это выдавало человека, рожденного, чтобы править, уверенного в своем священном праве делать все по своему усмотрению.

— Да, Ваша Светлость, — повторила я, — я тревожусь за вашу дочь. Как вы думаете, почему она так поступила?

— Она не желает давать объяснений своему поступку.

— Как она может объяснить то, чего сама не знает? В ее жизни было тяжелое испытание.

Что это — мое воображение или он действительно насторожился?

— Какое испытание? — спросил он.

— Я имею в виду… смерть ее матери.

Я поймала его взгляд — тяжелый, безжалостный, надменный.

— Это случилось несколько лет назад.

— Но именно она нашла мать мертвой.

— Я вижу, вы хорошо информированы о нашей семейной истории.

Я вскочила и шагнула к нему. Он тут же поднялся — хотя у меня достаточно высокий рост, он был значительно выше — и посмотрел на меня сверху вниз. Я попыталась разгадать выражение его глубоко посаженных глаз.

— Она совсем одинока, — не сдавалась я. — Разве вы не видите? Пожалуйста, будьте с ней немного помягче. Если бы вы были добры к ней… Если бы только…

Но он уже меня не слушал. Его лицо выражало откровенную скуку.

— Мадемуазель Лосон, — сказал он, — я думал, что вы приехали реставрировать картины, а не приводить в порядок наши семейные отношения.

Я почувствовала, что потерпела поражение, и сказала:

— Сожалею. Мне не надо было сюда приходить. Я должна была бы предвидеть бесполезность нашего разговора.

Он подошел к двери, открыл ее и слегка кивнул, давая мне пройти.

Я вернулась к себе, погруженная в мысли о том, что я наделала.

На следующее утро, по обыкновению придя в галерею, я ждала вызова графа: мне казалось, что он не допустит такого вмешательства в свои личные дела. Ночью я часто просыпалась. В моей памяти воскресала вечерняя сцена, утрированная до такой степени, что порой он мне представлялся самим дьяволом, глядевшим на меня из-под своих тяжелых век.

Принесли обед. Я как раз села за стол, когда ко мне поднялась Нуну. Она выглядела старой и усталой. Думаю, она почти не спала.

— Его Светлость все утро провел в классной комнате, — выдохнула она. — Ума не приложу, чтобы это значило. Он смотрел тетради и задавал вопросы. Бедная Женевьева от страха на грани истерики. — Она внимательно посмотрела на меня. — Это так на него не похоже. Он спросил одно, другое, третье и сказал, что, по его мнению, она почти ничего не знает. Бедная мадемуазель Дюбуа, она в обмороке.

— Думаю, он почувствовал, что ему пора заняться дочерью.

— Что бы это значило, мисс? Хотела бы я знать!

На прогулке я не пошла ни к Бастидам, ни в город. Я не желала никого видеть, мне хотелось побыть одной, подумать о Женевьеве и ее отце.

Когда я вернулась в замок, у меня в комнате опять сидела Нуну.

— Мадемуазель Дюбуа уехала, — объявила она.

— Что?! — воскликнула я.

— Его Светлость не стал ничего объяснять, просто дал ей полный расчет, и все.

Я была потрясена.

— О… бедная женщина! Куда ей теперь деваться? Это просто безжалостно!

— Граф быстро принимает решения, — сказала Нуну, — и немедленно переходит к действиям.

— Полагаю, теперь приедет новая гувернантка.

— Не знаю, что теперь будет, мисс.

— А как Женевьева?

— Она не уважала мадемуазель Дюбуа… по правде говоря, я тоже. И все-таки, она напугана.

Когда Нуну ушла, я села на постель, гадая, что будет дальше. Как поступят со мной? Граф не может сказать, что я не справляюсь с обязанностями. Работа продвигается очень неплохо, но людей увольняют и за другие промахи. Например, за дерзкое поведение. Я осмелилась вызвать графа в его собственную библиотеку и раскритиковать воспитание его дочери. Поэтому, не будет ничего удивительного, если я получу расчет. Что касается картин, он найдет другого реставратора.

Во всем виновата эта история с платьем. Я — потерпевшая сторона, но каждый раз, увидев меня, он будет вспоминать о проступке своей дочери и, более того, о моей излишней осведомленности в их семейных тайнах.

Пришла Женевьева и неохотно извинилась за вчерашнее — я уверена, неискренне. Подавленная, я не стала ей ничего говорить.

Уже вечером, убирая одежду, я не нашла платья, которое забросила в платяной шкаф. Его там больше не было. Я подумала, что платье забрала Женевьева, но решила ничего не говорить о его исчезновении.


Я работала в галерее. Ко мне подошел слуга.

— Его Светлость ждет вас в библиотеке, мадемуазель Лосон.

— Очень хорошо, — сказала я. — Я буду через несколько минут.

Я задумчиво повертела в руках тонкую кисточку из собольего волоса и подумала, что настал мой черед.

Перед тем, как выйти из галереи, я задержалась на несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Что бы ни случилось, я не должна терять самообладания. По крайней мере, он не может сказать, что я некомпетентна.

Наконец я собралась с духом. Сунула дрожащие руки в карманы коричневого льняного халата — из опасения, что они выдадут мое беспокойство. Хоть бы сердце не билось так сильно! Хорошо, что у меня не слишком нежная кожа, — поэтому я не так легко краснею. Только глаза, наверное, будут блестеть не так, как обычно.

К библиотеке я подошла спокойным размеренным шагом. У двери поправила прическу и подумала, что волосы, наверное, растрепались, как это часто бывало во время работы. Так даже лучше. Я не хотела, чтобы он решил, что я готовилась к этому разговору.

Я постучала в дверь.

— Входите, пожалуйста!

Его голос прозвучал мягко и приветливо, но я не поверила ему.

— А, мадемуазель Лосон!

Он широко улыбнулся. Что значит эта улыбка?

— Садитесь.

Он подвел меня к стулу, стоявшему напротив окна — так что свет падал мне на лицо, — а сам сел в тени. Мы оказались в неравном положении.

— В последний раз вы поступили очень любезно, проявив интерес к воспитанию моей дочери.

— Я за нее очень беспокоюсь.

— Как мило! Тем более что сюда вы приехали реставрировать картины. Как у вас только на все хватает времени?

Вот оно! Работа продвигается недостаточно быстро, его это не удовлетворяет. Сегодня после обеда меня выставят из замка, как вчера — бедняжку Дюбуа.

Мной овладело отчаяние. Мне этого не вынести, я буду несчастна, как никогда в жизни. Я никогда не забуду этот замок, воспоминания будут терзать меня всю жизнь. Я так хотела узнать правду о замке… о графе… Неужели он и впрямь такое чудовище, каким его считают люди? Всегда ли он был таким, как теперь? А если нет, что его таким сделало?

Граф молча глядел на меня. Догадывался ли он о моих мыслях?

— Не знаю, что вы скажете на мое предложение, мадемуазель Лосон, но в одном я уверен: вы будете совершенно искренни.

— Я постараюсь.

— Мадемуазель Лосон, вам не надо стараться. Вы — сама естественность. Это прекрасная черта характера, я бы даже сказал, что ценю ее в людях больше всех остальных достоинств.

— Спасибо. Я слушаю ваше… предложение.

— Видите ли, я и впрямь запустил образование дочери. Гувернантки — это целая проблема. Сколько из них поступают на работу по призванию? Единицы! Большинство из них растили для праздности, и лишь оказавшись в положении, когда надо что-то делать, они пошли в гувернантки. Вот реставраторы — другое дело. В вашей профессии необходимо иметь способности. Вы — художник…

— О нет… Я не претендую…

— …несостоявшийся, разумеется, — закончил он свою мысль, и я почувствовала насмешку.

— Возможно, — холодно сказала я.

— Вы так непохожи на этих бывших леди, которые учат наших детей! Я решил послать дочь в школу. Со своей стороны вы любезно взяли на себя труд судить о ее воспитании. Пожалуйста, скажите прямо, что вы думаете о моей идее?

— Я думаю, это прекрасная мысль, но все зависит от школы.

Он обвел вокруг себя рукой.

— Замок — не место для впечатлительного ребенка. Вы согласны? Это — для любителей древности, для тех, чья жизнь — в архитектуре, живописи… для тех, кто дорожит традициями — они, в общем, тоже памятники старины.

Он прочитал мои мысли! Угадал, что я вижу в нем властелина из прошлых времен, наследника священного права знати. Об этом он мне и говорит.

— Полагаю, вы правы, — откликнулась я.

— Разумеется, прав. Я уже выбрал для Женевьевы одну английскую школу.

— Вот как?

— А что здесь удивительного? Вы наверняка считаете, что в Англии самые лучшие школы.

Опять насмешка, но я ответила вполне искренне:

— Вполне возможно.

— Совершенно верно. Там она не только выучит язык, но и приобретет знаменитое английское хладнокровие, которым вы так щедро наделены, мадемуазель.

— Благодарю. Но она будет вдалеке от дома.

— От дома, в котором, как вы сами сказали, она не особенно счастлива.

— Но могло бы быть иначе. Она ласковая девочка.

Он переменил тему.

— В галерее вы работаете только утром. Я рад, что вы пользуетесь конюшней.

Он следит за мной, ему известно, как я провожу время. Мне показалось, что я знаю его решение. Он отошлет меня, как мадемуазель Дюбуа. Моя дерзость так же непростительна, как ее бездарность.

Интересно, ей он тоже устроил собеседование? Это человек, которому нравится травить жертву, прежде чем покончить с ней. Я вспомнила, что однажды уже думала об этом — вот в этой самой библиотеке.

— Ваша Светлость, — сказала я, — если вы не удовлетворены моей работой, скажите об этом. Я тут же уеду.

— Мадемуазель Лосон, вы излишне торопливы. Я рад, что нашел в вас хотя бы один недостаток: из-за него вы никогда не станете идеалом. Совершенство — это так скучно! Я не говорил, что меня не устраивает ваша работа. Напротив, я очень доволен вами. Надо бы мне почаще заходить к вам, чтобы вы показывали, как добиваетесь таких блестящих результатов. Но вот что я собираюсь сделать. Если моя дочь поедет в Англию, она должна хорошо знать английский язык. Заметьте, я не говорю, что она поедет прямо сейчас — возможно, это будет только на следующий год. Пока она может брать уроки у кюре. По крайней мере, он не хуже только что уехавшей гувернантки — хуже нее учителей просто не бывает. Но больше всего меня волнует английский. Полагаю, до весны вы будете работать в галерее только по утрам, и у вас останется свободное время. Не согласились бы вы учить Женевьеву английскому? Уверен, это пошло бы ей на пользу.

От волнения я потеряла дар речи. Он поспешил добавить:

— Я не хочу сказать, что вам придется сидеть в классной комнате. Но вот когда вы вместе ездите верхом… или гуляете… Она знает основы грамматики. По крайней мере, я на это надеюсь. Ей нужна разговорная практика и более-менее хорошее произношение. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да.

— Разумеется, вам заплатят. Этот вопрос вы можете обсудить с моим управляющим. Что вы на это скажете?

— Я… Я согласна.

— Прекрасно!

Он встал и протянул мне руку. Я дала ему свою, и он крепко пожал ее. Я была счастлива. Мне пришло в голову, что за всю свою жизнь я редко бывала такой счастливой.


Это произошло неделю спустя. Войдя в комнату, я нашла на своей кровати большую картонную коробку с обратным парижским адресом. Я было решила, что это какая-то ошибка, но на крышке увидела свое имя.

Я открыла коробку и обнаружила ярко-зеленую ткань. Изумрудный бархат! Я вынула его из коробки. Это было вечернее платье простого, но изысканного покроя.

Конечно, тут какая-то ошибка. И все же, я приложила платье к себе и подошла к зеркалу. Дух захватывает! Но как оно ко мне попало?

Все еще не веря своим глазам, я отложила платье на кровать и стала рассматривать коробку. В ней лежал сверток в тонкой оберточной бумаге. Развернув его, я обнаружила свое старое черное платье и все поняла еще до того, как прочитала выпавшую оттуда карточку с хорошо знакомым гербом и надписью: «Надеюсь, это платье заменит вам испорченное. Если не подойдет это, мы закажем другое. Лотер де ла Таль».

Я вернулась к кровати, взяла платье и крепко прижала к груди. Действительно, я вела себя, как глупая девчонка. Мое второе «я» — образ, к которому я стремилась, — кричало: «Дурочка, ты не можешь принять это платье!» — а мое настоящее «я», которое показывалось изредка, но всегда было рядом, уговаривало: «Это самое красивое платье на свете. В нем ты будешь чувствовать себя счастливой. Еще бы, в таком платье ты могла бы стать привлекательной женщиной!»

В конце концов я сложила платье на кровати и решила немедленно пойти к графу, чтобы вернуть ему эту посылку.

Я пыталась выглядеть сурово, но при этом представляла себе, как граф пришел сам или послал кого-нибудь за испорченным платьем и отправил его в Париж с приказом: «Сшейте платье такого же размера. Самое нарядное из всех, какие вы шили до сих пор».

Как глупо! Что со мной происходит? Самое лучшее, что я могла сделать, — это поскорее пойти к графу, уговорить его отослать платье обратно в Париж.

Я направилась в библиотеку. Возможно, граф ждет меня: ему, конечно, известно, что платье уже пришло. Едва ли он мог заказать его для возмещения убытков и выкинуть эту историю из головы.

Я действительно нашла его в библиотеке.

— Я должна поговорить с вами, — сказала я. Как и во всех случаях, когда я чувствую себя неловко, мой голос прозвучал заносчиво.

Он это заметил, по его губам пробежала улыбка, а глаза лукаво блеснули.

— Присядьте, мадемуазель Лосон. Вы чем-то взволнованы?

Я оказалась не в самом лучшем положении. Меньше всего на свете мне хотелось выдавать свои чувства — тем более, что и я сама не очень хорошо понимала их. Еще никогда мне не приходилось так волноваться из-за какой-то тряпки.

— Нет, — возразила я. — Я просто пришла поблагодарить вас за платье, которое мне прислали вместо старого. Но я не могу его принять.

— Ага, значит, оно уже прибыло. А в чем дело? Не тот размер?

— Я… не знаю. Я не примеряла. Но вы… Не было никакой необходимости заказывать его.

— Позвольте с вами не согласиться. Такая необходимость была.

— Да нет же! Это было очень старое платье. Я носила его несколько лет, а это… оно…

— Оно вам не понравилось?

— Не в этом дело.

Мой голос прозвучал так сурово, что граф улыбнулся.

— Правда? А в чем?

— В том, что мне и в голову бы не пришло принять его в подарок. Это исключено.

— Почему?

— Потому что я не вправе принять его.

— Мадемуазель Лосон, лучше скажите прямо, что вы считаете неприличным принимать от меня предмет одежды. Если, конечно, вы имеете в виду именно это.

— Почему я должна так считать?

— Не знаю. — Он снова неопределенно махнул рукой: чисто французский жест, который может означать все, что угодно. — Откуда мне знать, о чем вы думаете? Я просто пытаюсь найти какое-нибудь объяснение тому, что вы не хотите взять замену пещи, испорченной в моем доме.

— Но это платье…

— Чем платье отличается от любой другой вещи?

— Это моя личная вещь.

— А! Личная! Если бы я разбил у вас склянку с раствором, вы не позволили бы мне купить новую? Или причина в том, что платье… это вещь, которую вы будете носить… принадлежность туалета, так сказать?

Я отвела взгляд в сторону. Горячность, с которой он говорил, усиливала мою нервозность, но я стояла на своем:

— В такой замене не было никакой необходимости. В любом случае, зеленое платье намного дороже старого, стоимость которого вы хотите возместить.

— Трудно определить стоимость вещи. Черное платье вам очевидно дороже: лишившись его, вы очень огорчились и ни за что не соглашаетесь на другое.

— Вы упорно не хотите меня понять!

Он стремительно подошел ко мне и взял за плечи.

— Мадемуазель Лосон, — сказал он мягко, — не отказывайтесь. Ваше платье было испорчено одним из членов моей семьи, и я хочу возместить причиненный вам ущерб. Ну что, вы берете его?

— Если вы ставите вопрос так…

Он отпустил меня, но не отошел. Я чувствовала себя неловко и в то же время была совершенно счастлива.

— Итак, вы согласны. Очень великодушно с вашей стороны, мадемуазель Лосон.

— Это вы великодушны… Не стоило…

— Повторяю, это было необходимо.

— …покупать взамен такую шикарную вещь, — закончила я.

Он вдруг рассмеялся. Я никогда не слышала, чтобы он так смеялся. Без горечи, без насмешки.

— Надеюсь, — сказал он, — увидеть вас когда-нибудь в этом платье.

— Увы, мне некуда надеть его.

— Ну, если оно и впрямь такое шикарное, случай должен представиться.

— Не представляю, каким образом, — возразила я. Чем сильнее во мне кипели чувства, тем холоднее становился мой голос. — Скажу только, что это было очень любезно с вашей стороны. Мне остается лишь принять платье и поблагодарить вас за доброту.

Я направилась к выходу. Он опередил меня, распахнул дверь и склонил голову, так что я не могла разглядеть выражение его лица.

Когда я поднялась к себе, от избытка чувств у меня закружилась голова. Если бы я была мудрее, я бы проанализировала их. Мне надо бы было задуматься, но я, конечно, ни о чем не могла думать.

5

Интерес к графу привнес в мою жизнь особую напряженность: каждое утро я просыпалась, предвкушая, что именно сегодня узнаю что-нибудь новое, пойму его и, возможно, разгадаю тайну его семьи.

Однажды он без предупреждения уехал в Париж, и говорили, что он вернется как раз к Рождеству, когда в замке соберутся гости. Я думала, что снова окажусь не у дел, стану посторонним наблюдателем.

Я с энтузиазмом принялась за новые обязанности и к своему немалому удовольствию обнаружила, что Женевьева не только не отвергает меня, но и с жаром учит английский. Возможно, она хотела таким образом избежать поездки в английскую школу, хотя та грозила ей лишь в отдаленном будущем. Во время прогулок верхом Женевьева расспрашивала меня об Англии, так что наши «английские» разговоры даже доставляли нам удовольствие. Она брала уроки у кюре, и хотя никто из детей вместе с ней не занимался, она часто встречала на дороге к домику кюре Бастидов-младших. Я считала, что ей полезно общаться со сверстниками.

Как-то утром в галерею зашел Филипп. В отсутствие графа он преображался — правда, все равно казался бледной тенью своего кузена. Больше всего меня удивляла почти женская изнеженность Филиппа.

Дружелюбно улыбнувшись, он спросил, как у меня идут дела.

— Вы — мастер, — признал он, когда я показала ему картину.

— Здесь скорее требуется не искусство, а кропотливая работа.

— И профессиональные знания. — Он замер перед уже отреставрированной картиной. — У меня такое ощущение, что стоит протянуть руку — и коснешься изумрудов, — сказал он.

— Тут заслуга художника, а не реставратора.

Он с тоской вглядывался в картину, и я снова почувствовала, как глубока его любовь к замку и ко всему, что с ним связано. Если бы я была членом семьи графа, то мною бы владели те же самые чувства.

Быстро оглянувшись, он поймал на себе мой взгляд и, казалось, немного смутился, будто не решаясь высказать то, о чем думал. Потом неожиданно спросил:

— Мадемуазель Лосон, вы здесь счастливы?

— Счастлива? Да, работа мне очень нравится.

— Работа… об этом вы мне уже говорили, но я имел в виду другое. — Он неопределенно махнул рукой. — Обстановку… в семье.

Я с недоумением посмотрела на него, и он пояснил:

— Тот неприятный случай с платьем.

— Я о нем уже давно забыла.

(Интересно, можно ли было по моим глазам догадаться об удовольствии, с которым я подумала об изумрудном платье?)

— В нашем доме…

Он осекся, будто не зная, как продолжить.

— Если вам здесь покажется невыносимо, — снова начал он, — если вы захотите уехать…

— Уехать?!

— Я хотел сказать, если возникнут трудности. Кузен может… э-э-э… — Он не закончил своей мысли, но я поняла, что Филипп, как и я, думает о зеленом бархатном платье и о том, что мне его подарил граф. Видимо он считал этот подарок неслучайным, но опасался высказать свою догадку. Как он боится кузена!

Филипп виновато улыбнулся.

— У одного моего друга есть прекрасная коллекция картин, и некоторым из них нужна реставрация. Думаю, для вас там найдется работа.

— А как же коллекция графа?

— Мой друг господин де ла Монель хочет срочно отреставрировать свои картины. Я подумал, что, если здесь вы несчастны… или чувствуете, что вам лучше уехать…

— Я не собираюсь бросать начатую работу.

Мне показалось, что он испугался — не сказал ли чего-нибудь лишнего?

— Я всего лишь сделал вам предложение.

— Очень любезно с вашей стороны, вы очень внимательны ко мне.

Он обворожительно улыбнулся.

— На мне лежит немалая ответственность за вас. В нашу первую встречу я мог бы отослать вас обратно.

— Но вы этого не сделали. Я вам признательна за это.

— Может быть, так было бы лучше.

— Нет, нет! Эта работа мне нравится.

— У нас прекрасный старый дом, — вздохнул он, — но не самая счастливая семья. Если принять во внимание прошлое… Видите ли, жена моего кузена умерла при довольно загадочных обстоятельствах.

— Я слышала об этом.

— Ради достижения своих целей мой кузен способен на многое. Я не должен был этого говорить, он добр ко мне. Я хочу сказать, благодаря ему, я чувствую себя здесь… как дома. Дело лишь в том, что на мне лежит ответственность за вас, и я хотел узнать, не нужна ли вам моя помощь… Мадемуазель Лосон, надеюсь, вы ничего не скажете кузену?

— Понимаю. Конечно, я ничего не скажу.

— Но, пожалуйста, имейте в виду мое предложение. Если кузен… если вы почувствуете, что вам лучше уехать, обратитесь ко мне.

Он подошел к какой-то картине и стал о ней расспрашивать, хотя, как мне показалось, мои ответы не имели для него никакого значения.

Я поймала его взгляд. Он смотрел робко, нерешительно, но в то же время вполне доброжелательно. Он волновался за меня и хотел предупредить о какой-то опасности, грозившей мне.

Я подумала, что в замке у меня есть хороший друг.


Приближалось Рождество. Мы с Женевьевой каждый день ездили верхом и разговаривали, что благотворно отражалось на ее английском языке. Я рассказывала ей, как празднуют Рождество в Англии, как украшают комнаты ветками падуба и омелы, целуются под ними. О том, какая суматоха поднимается вокруг рождественского пудинга и как его варят, а потом вытряхивают содержимое маленькой формы «на пробу». Как наступает долгожданная минута, когда каждый получает по ложке пудинга: каким окажется пробный пудинг, таким будет и большой, рождественский.

— Моя бабушка была француженкой, — сказала я. — Ей пришлось выучить все английские традиции, но она к ним быстро привыкла и никогда не нарушала их.

— Расскажите еще, мисс! — просила Женевьева.

И я рассказывала ей, как сидела на высоком табурете рядом с мамой и помогала вынимать косточки из изюма или чистить миндаль.

— При малейшей возможности я совала их в рот.

Это позабавило Женевьеву.

— Надо же! Когда-то вы были маленькой девочкой!

Я рассказала, как просыпалась в рождественское утро и бежала к чулкам с подарками.

— А мы ставим башмаки у камина… во всяком случае, некоторые ставят. Я — нет.

— Почему?

— Об этом все равно не вспомнил бы никто, кроме Нуну. И потом, надо, чтобы было много башмаков. С одной парой неинтересно.

— Охотно верю!

— Так вот, накануне Рождества, возвратившись домой с праздничной мессы, все оставляют свои башмаки у камина и идут спать, а утром башмаки полны подарков. Если подарок не помещается, его кладут рядом. Когда мама была жива, мы так и делали.

— А теперь перестали?

Она кивнула.

— Славный обычай.

— А ваша мама отчего умерла? — спросила она.

— Она долго болела. Я ухаживала за ней.

— Вы уже были взрослой?

— Да, можно так сказать.

— Ой, мисс! Мне кажется, вы всегда были взрослой.

На обратном пути мы, следуя моему предложению, заглянули к Бастидам. Я чувствовала, что девочка нуждается в общении — особенно, с детьми. Ив и Марго были младше, а Габриелла старше Женевьевы, но все-таки подходили ей по возрасту больше, чем другие соседские дети.

В доме царило предпраздничное оживление — шепот по углам и таинственные намеки.

Ив и Марго сооружали ясли. Женевьева с интересом понаблюдала и, пока я беседовала с госпожой Бастид, присоединилась к ним.

— Дети очень волнуются, — сказала госпожа Бастид. — Не только сегодня — каждый день. Марго считает часы до Рождества.

Дети вырезали скалы из коричневой бумаги. Ив достал краски и нарисовал на скалах мох, а Марго стала раскрашивать хлев. На полу лежал барашек. Они сделали его сами и собирались приладить к скале. Я наблюдала за Женевьевой. Она была очень увлечена.

Заглянув в ясли, она презрительно фыркнула:

— Здесь пусто…

— Конечно, пусто! Иисус еще не родился, — сказал Ив.

— Это чудо, — объяснила Марго. — Вечером перед Рождеством мы ложимся спать…

— Поставив башмаки вокруг камина, — добавил Ив.

— Да, именно так… и в яслях ничего нет, а потом… утром на Рождество мы встаем и бежим к яслям посмотреть: в них лежит маленький Иисус!

Помолчав минуту, Женевьева спросила:

— А я могу чем-нибудь вам помочь?

— Да, — ответил Ив. — Нужно вырезать пастушеские посохи с крюком. Ты знаешь, как это делается?

— Нет, — робко ответила она.

— Марго тебе покажет.

Глядя на склоненные друг к другу девичьи головы, я подумала: «Вот, что ей было нужно».

Госпожа Бастид поймала мой взгляд и спросила:

— Вы думаете, Его Светлость позволит? Согласится на дружбу между нашими детьми и его дочерью?

— Я никогда не видела ее такой раскрепощенной… такой беззаботной, — ответила я.

— Вряд ли Его Светлость захочет, чтобы его дочь забыла о своем достоинстве. Ей суждено быть важной дамой, госпожой замка.

— Но ей нужны друзья. Вы пригласили меня на Рождество. Можно, я приведу ее с собой? Знали бы вы, с какой тоской она говорила о Рождестве!

— Вам разрешат?

— Можно попытаться.

— А Его Светлость?

— Я все беру на себя, — решительно заявила я.


Граф вернулся за несколько дней до Рождества. Я ожидала, что он будет искать встречи, захочет узнать, как идут дела у его дочери и что с картинами, но он не сделал ничего подобного. Возможно, его мысли занимал приезд гостей.

Нуну сказала, что будет человек пятнадцать. Не так много, как обычно, потому что принимать гостей без хозяйки дома довольно затруднительно.

За день до Рождества мы с Женевьевой встретили на прогулке группу всадников из замка. Граф ехал впереди, рядом с ним была красивая девушка в высоком черном цилиндре с серыми полями и сером шейном платке, мужской костюм лишь подчеркивал ее женственность. Мне сразу бросилось в глаза, какие у нее светлые волосы и тонкие черты лица. Она была похожа на китайскую фарфоровую статуэтку, которую я пару раз видела в голубой гостиной. В присутствии таких женщин я кажусь себе еще выше и некрасивее, чем есть на самом деле.

— Это моя дочь, — сказал граф, приветливо поздоровавшись с нами.

Мы вчетвером уже оторвались от общей группы, оставшейся где-то позади.

— Со своей гувернанткой? — спросила его очаровательная спутница.

— Конечно, нет. Это мисс Лосон из Англии. Она реставрирует мои картины.

Она оценивающе взглянула на меня, и в ее голубых глазах мелькнул холодный блеск.

— Женевьева, ты ведь знакома с мадемуазель дела Монель?

Мадемуазель де ла Монель! Где я слышала это имя?

— Да, папа, — ответила Женевьева. — Добрый день, мадемуазель.

— Мадемуазель Лосон, мадемуазель де ла Монель.

Мы раскланялись.

— Картины — это, наверное, интересно, — заметила она.

Вспомнила. Это имя упоминал Филипп, когда говорил, что его друзьям нужно отреставрировать картины.

— Мисс Лосон придерживается такого же мнения, — ответил за меня граф и обратился к нам, неожиданно быстро положив конец разговору. — Вы возвращаетесь домой?

Мы ответили утвердительно и поехали дальше.

— Вы бы назвали ее красивой? — спросила Женевьева.

— Что ты сказала?

— Вы не слушали! — с возмущением воскликнула она и повторила свой вопрос.

— Думаю, многие люди посчитали бы ее красивой.

— Но я спрашиваю вас, мисс. Вы-то как считаете?

— Этот тип красоты многим нравится.

— А мне — нет.

— Надеюсь, в ее комнату ты не принесешь ножницы. Если ты сделаешь что-нибудь подобное, проблемы возникнут не только у тебя. Ты думала о том, что случилось с мадемуазель Дюбуа?

— Она была старой дурой.

— Это не повод поступать с ней жестоко.

Она звонко рассмеялась.

— Для вас-то эта история кончилась хорошо, правда? Папа подарил вам красивое платье. Вряд ли у вас когда-нибудь было такое. Я оказала вам добрую услугу.

— Не думаю. Мы все попали в затруднительное положение.

— Бедный дряхлый Черепок! Да, это было несправедливо. Она не хотела уезжать. Вы тоже не хотели бы.

— Правильно, не хотела бы. Мне очень нравится у вас работать.

— А мы вам нравимся?

— Конечно. И понравитесь еще больше, если ты научишься хорошо говорить по-английски.

Смягчившись, я добавила:

— Нет, мне бы не хотелось с тобой расстаться.

Она улыбнулась, но почти тут же состроила хитрую рожицу.

— И с папой, — сказала она. — Правда, я думаю, что теперь он перестанет обращать на вас внимание, мисс. Вы заметили, как он на нее смотрит?

— На кого?

— Сами знаете, на кого. На мадемуазель де ла Монель. Она и впрямь настоящая красавица.

Она поскакала вперед. Потом, оглянувшись через плечо, засмеялась. Я пришпорила Бонома, и он пустился галопом. Перед моими глазами стояло прекрасное лицо мадемуазель де ла Монель. За всю дорогу я больше не сказала ни слова. Женевьева тоже.

На следующий день я встретила графа у входа в галерею и подумала, что он, занятый гостями, просто поздоровается и пройдет мимо, но он остановился.

— Как у Женевьевы с английским?

— Превосходно. Вы будете довольны.

— Я знал, что из вас получится хороший учитель.

Неужели я так похожа на гувернантку?

— Ей интересно, а это помогает. У нее и настроение улучшилось.

— Улучшилось?

— Да. Вы не заметили?

Он покачал головой.

— Но я верю вам на слово.

— Если ребенок сознательно портит чужие вещи, то на это должна быть какая-то причина. Вы согласны?

— Вы правы.

— Мне кажется, она глубоко переживает смерть матери, и еще ей не хватает детских игр, доступных большинству детей.

Он и бровью не повел при упоминании о смерти жены.

— Вы сказали — детских игр? — переспросил он.

— Она рассказала мне, что раньше в ночь на Рождество она ставила перед камином свои башмаки… И говорила об этом с грустью.

— Разве она не выросла из подобных забав?

— Не думаю, что эти развлечения существуют только для детей.

— Вы меня удивляете.

— Но это славный обычай, — настаивала я. — В этом году мы решили ему последовать и… возможно, вас удивит, что я вмешиваюсь, но…

— Что бы вы ни сделали, я уже ничему не удивлюсь.

— Я подумала… Что, если вы положите ваш подарок вместе с остальными? Женевьева обрадуется.

— И прекратит свои детские выходки только потому, что найдет подарок в башмаке, а не получит его за праздничным столом?!

Я вздохнула.

— Вижу, Ваша Светлость, что все-таки я вмешалась не в свое дело. Мне жаль.

Я пошла дальше, граф меня не окликнул.

Взволнованная, я уже не могла работать. В моих мыслях возникали два разных человека: гордый, дерзкий, но невиновный человек и… бессердечный убийца. Где истина? А впрочем, какое мне до этого дело? Моей заботой были картины, а не он.


В ночь на Рождество все пошли на праздничную мессу в старую церковь Гайара. Первые ряды заняли граф с Женевьевой и гости замка. За ними сидели мы с Нуну, за нами — слуги. Скамьи были переполнены.

Бастиды явились в своих лучших нарядах: госпожа Бастид вся в черном, прелестная Габриелла в сером. Ее сопровождал молодой человек. Я несколько раз видела его на виноградниках. Это был тот самый Жак, который попал в аварию вместе с Арманом Бастидом.

Иву и Марго не сиделось на месте. До праздника оставались считанные минуты. Я заметила, что на них смотрит Женевьева. Думаю, вместо того, чтобы возвращаться в замок, ей хотелось бы пойти к Бастидам и повеселиться от души — как только дети умеют веселиться на Рождество.

Я правильно поступила, сказав ей, что оставлю свои туфли у камина в классной комнате, и предложив ей сделать то же самое. Конечно, наш тихий семейный праздник не сравнится с гвалтом, который поднимется рождественским утром у Бастидов, но это все же лучше, чем ничего. А Женевьева пришла в восторг! В конце концов, она никогда не знала, что такое большая семья. Когда была жива ее мать, они, скорее всего, праздники отмечали втроем — Женевьева, Франсуаза и Нуну. Может быть, еще гувернантка. А граф? Впрочем, при жизни супруги, когда его дочь была маленькой, он вполне мог участвовать в рождественских забавах.

Владения Женевьевы находились недалеко от моей комнаты и состояли из четырех смежных помещений. Самым большим из них была классная — с высоким сводчатым потолком, амбразурами и каменными приоконными лавками, как во многих комнатах замка. В глаза бросался огромный камин. Как говорила Нуну, там можно было зажарить целого быка. Рядом стоял большущий оловянный котел с чурками. Из комнаты вели три двери: в спальни Женевьевы, Нуну и гувернантки.

После мессы мы торжественно выставили свои туфли у догоравшего камина. Женевьева отправилась спать. Убедившись, что она заснула, мы с Нуну сложили свои подарки в ее башмачок. Я приготовила для нее алую шелковую косынку. Женевьева могла бы носить ее как шейный платок — прекрасное дополнение к костюму для верховой езды, тем более, что алый цвет будет гармонировать с ее темными волосами и черными глазами. Для Нуну, следуя совету госпожи Латьер, владелицы булочной, я купила ее любимые лакомства — ромовые подушечки в красивой коробке. Притворившись, что не заметили своих собственных подарков, мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам.


Женевьева разбудила меня рано утром.

— Мисс! Мисс! Смотрите! — кричала она.

Ничего не понимая, я села в кровати, но вдруг вспомнила, что сегодня Рождество.

— Хорошенькая косынка. Спасибо, мисс. — Она накинула ее поверх халата. — А Нуну подарила мне носовые платки… с вышивкой. Тут еще есть… ох, мисс, я не открывала, но это от папы. Так написано, прочитайте.

Я была взволнована не меньше, чем она.

— Этот подарок лежал вместе с другими, мисс.

— Как замечательно! — воскликнула я.

— Папа давно этого не делал. Интересно, почему в этом году…

— Какая разница? Давай посмотрим!

В свертке оказался жемчужный кулон на тонкой золотой цепочке.

— Какая прелесть! — воскликнула я.

— Вот это да! — удивилась Женевьева. — Неужели это мне?

— Тебе нравится?

Она не могла говорить. Только кивнула.

— Надень, — сказала я и помогла ей застегнуть цепочку.

Она подошла к зеркалу и долго изучала свое отражение. Затем вернулась к кровати, взяла косынку, которую сняла, чтобы надеть кулон, и накинула на плечи.

— Счастливого Рождества, мисс! — весело сказала она, и я подумала, что Рождество в самом деле будет счастливым.

Женевьева потащила меня в классную комнату.

— Нуну еще не вставала, она возьмет свои подарки потом, а сейчас давайте посмотрим на ваши.

Я взяла подарок Женевьевы. Она с наслаждением следила, как я разворачиваю сверток. В нем оказалась книга о замке и окрестностях.

— С каким удовольствием я ее прочитаю! — воскликнула я. — Как ты догадалась мне ее подарить?

— Могла ли я не заметить, чем вы интересуетесь? Вам действительно так нравятся старые дома? Только прошу вас, не начинайте читать прямо сейчас!

— Спасибо, Женевьева. Я рада, что ты помнишь обо мне.

— Смотрите, Нуну вам подарила салфетку для подноса! Я знаю, кто ее вышивал. Моя мама. У Нуну их целый сундук!

Носовые платки и салфетка работы Франсуазы. Как Нуну смогла с ними расстаться?

— Мисс, еще один подарок!

Я увидела сверток. У меня в голове мелькнула одна безумная, но сладостная мысль — я не решалась взять сверток из страха, что меня ждет разочарование.

— Ну, разворачивайте же! — требовала Женевьева.

Я повиновалась, и у меня в руках оказалась миниатюра в жемчужной оправе — портрет дамы со спаниелем, собака была едва различима. Судя по прическе женщины, миниатюре было около ста пятидесяти лет.

— Вам нравится? — вскричала Женевьева. — Чей это подарок?

— Красивая вещица, но очень дорогая. Я…

Женевьева наклонилась, чтобы поднять записку, выпавшую из свертка. Я прочитала: «Вы, конечно, узнали даму, портрет которой так профессионально отреставрировали. Она была бы благодарна вам, как и я, так что кажется, это подходящий подарок. Я наткнулся на эту миниатюру на днях и как раз собирался торжественно преподнести ее вам, но коли вам нравятся старые французские обычаи, вы найдете ее в своем башмаке. Лотер де ла Таль».

— Это от папы! — возбужденно воскликнула Женевьева.

— Да. Он доволен моей работой, и это его благодарность.

— Да, но… в башмаке! Кто бы подумал…

— Он клал кулон в твой башмак, ну вот и подумал — а почему бы не положить миниатюру в мой?

Женевьева безудержно расхохоталась, а я пояснила:

— Граф подарил мне эту миниатюру, потому что эта же дама изображена на портрете с изумрудами.

— Вы довольны, мисс? Правда довольны?

— Да, это очень красивая миниатюра.

Я бережно взяла портрет в руки, любуясь переливами красок и прелестной жемчужной оправой. У меня никогда не было ничего подобного.

Появилась Нуну.

— Что за шум? — спросила она. — Вы меня разбудили. Счастливого Рождества!

— Счастливого Рождества, Нуну.

— Ты только посмотри, что мне подарил папа! Положил в мой башмак!

— В какой башмак?

— Нуну, очнись! Ты забыла, что сегодня Рождество? Посмотри на свои подарки. Разворачивай скорее, а то я разверну их сама. Сначала мой!

Женевьева купила няне передник нежного лимонного цвета. Нуну тут же сказала, что именно о таком и мечтала. Порадовалась конфетам. О ней граф тоже не забыл. В большом свертке оказалась темно-синяя шерстяная шаль.

Нуну выглядела озадаченной.

— От Его Светлости?.. Но почему?

— Обычно он не вспоминает о Рождестве? — спросила я.

— Как же, вспоминает. Работникам раздают по рождественской индейке, а слугам управляющий дарит деньги. Таков обычай.

— Мисс, покажите ей ваш подарок!

Я протянула миниатюру Нуну.

— Ох! — выдохнула она и целую минуту удивленно смотрела на меня. В ее глазах застыл вопрос.

Она думала о том, что я — причина всех подарков. Я это знала и была счастлива.

Зато Нуну волновалась.

6

Через пару часов мы с Женевьевой уже стояли у дома Бастидов. Из кухни выглянула разгоряченная госпожа Бастид и помахала нам черпаком, а Габриелла, не отрываясь от стряпни, кивнула через плечо. Из кухни по всему дому разносились аппетитные запахи. Ив и Марго ринулись к Женевьеве, наперебой рассказывая, что они нашли в своих башмаках. Мне было приятно, что Женевьева тоже могла поделиться своей радостью. Я заметила, с каким удовольствием она расписывала свои подарки. Подойдя к яслям, она вскрикнула от восторга.

— Он здесь!

— Еще бы! — отозвался Ив. — А ты чего ожидала? Сегодня ведь Рождество.

Вошел Жан-Пьер с охапкой дров, и его лицо просияло от радости.

— Сегодня знаменательный день: у нас гости из замка.

— Женевьева едва дождалась этого дня, — сказала я.

— А вы?

— Я тоже ждала его с нетерпением.

— Надеюсь, вы не разочарованы?

Мы не были разочарованы, это был веселый праздник. Все места за столом, который Габриелла украсила веточками ели, оказались заняты: пришли также Жак с больной матерью. Было трогательно видеть, сколько внимания он уделял ей. Госпожа Бастид с сыном и четырьмя внуками, Женевьева и я — все мы составляли большую компанию, в которой восторги детей передавались взрослым.

Госпожа Бастид села во главе стола, Арман напротив нее, я — по правую руку, а Женевьева справа от Армана. Мы были почетными гостями, а здесь, как и в замке, соблюдали этикет.

Дети болтали без остановки, и я радовалась, замечая, с каким вниманием к ним прислушивается Женевьева и как время от времени вставляет словечко в их разговор. Да Ив и не позволил бы ей сидеть молча. Я поняла, что Женевьева нуждалась именно в таких друзьях, потому что никогда не видела ее такой счастливой. У нее на шее висел кулон. Я подумала, что она будет носить его, не снимая, возможно, даже на ночь.

Госпожа Бастид разрезала индейку, фаршированную каштанами и поданную вместе с грибным пюре. Блюдо было очень вкусным, но по-настоящему торжественный момент настал, когда под восторженные крики детей в комнату внесли большой пирог.

— Кому достанется корона? Кому достанется корона? — приговаривал Ив. — Кто сегодня будет королем?

— А если это будет королева? — возразила ему Марго.

— Нет, король. Какой прок от королевы?

— Если у королевы есть корона, она может править…

— Тихо, дети! — прикрикнула госпожа Бастид. — Может быть, мадемуазель Лосон не знает об этом старом обычае.

Жан-Пьер улыбнулся мне и стал объяснять через стол:

— Вы видите пирог?

— Конечно, видит! — выкрикнул Ив.

— Его трудно не заметить, — добавила Габриелла.

— Так вот, — продолжал Жан-Пьер, — в пирог запекли корону — крошечную корону. Сейчас его разрежут на десять кусков, каждому — по куску. Весь пирог надо съесть… но только осторожно…

— Потому что корона может оказаться именно в вашем куске! — не удержавшись, закричал Ив.

— Осторожно, — повторил Жан-Пьер, — потому что кто-нибудь из сидящих за столом обязательно найдет в своем пироге корону.

— И тот, кто ее найдет?..

— Объявляется королем дня! — воскликнул Ив.

— Или королевой, — прибавила Марго.

— И ходит в короне? — спросила я.

— Корона очень маленькая, — сказала Габриелла, — но…

— Нет, не просто в короне. Тот, кому она достанется, станет королем или, как сказала Марго, королевой дня. — Объяснил Жан-Пьер. — Его, — он улыбнулся, глядя на Марго, — или ее слово — закон.

— Целый день! — крикнула Марго.

— Вы не представляете, что я сделаю, если корона достанется мне! — пообещал Ив.

— А что именно? — спросила Марго.

Он не ответил — было видно, что он не может перевести дыхание. Ждать его не стали: все хотели поскорее получить свой кусок. В напряженной тишине госпожа Бастид вонзила нож в пирог, а Габриелла встала, чтобы подавать тарелки и отправлять их по кругу. Я с радостью заметила, что Женевьеве нравится эта незатейливая игра.

Все принялись за пирог. В комнате не было слышно ни звука — только тиканье часов да потрескивание дров в камине.

Вдруг раздался победный возглас, и Жан-Пьер поднял над головой маленькую выкрашенную золотой краской корону.

— У Жан-Пьера! У Жан-Пьера! — завопили дети.

— Называйте меня Ваше Величество, — с притворной строгостью одернул их Жан-Пьер. — Приказываю немедленно короновать меня.

Габриелла вышла из комнаты и вернулась, неся на подушечке металлическую корону, украшенную блестками. Ив и Марго от нетерпения ерзали на стульях, Женевьева смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами.

— Ваше Величество, кому прикажете вас короновать? — спросила Габриелла.

Жан-Пьер оглядел сидевших за столом, делая вид, что не может принять решение. Когда его взгляд упал на меня, я показала глазами на Женевьеву. Он понял.

— Мадемуазель Женевьева де ла Таль, сделайте шаг вперед.

Женевьева вскочила на ноги. Ее щеки порозовели, глаза сияли.

— Надень ему корону, — подсказал Ив.

Она с серьезным видом приблизилась к Габриелле, взяла с подушечки корону и короновала Жан-Пьера.

— Теперь преклони колени и поцелуй ему руку, — распоряжался Ив. — И поклянись служить верой и правдой.

Я смотрела на Жан-Пьера. Он, с короной на голове, откинулся на стуле, а Женевьева встала перед ним на колени — Габриелла подложила ей под ноги подушечку, на которой принесла корону. Всем своим видом Жан-Пьер выражал полный триумф. Он хорошо играл свою роль.

Затем в торжественный обряд вступил Ив. Он спросил, каково будет первое желание Его Величества. Жан-Пьер на секунду задумался, посмотрел на Женевьеву, на меня и сказал:

— Хочу, чтобы мы обходились без церемоний. Приказываю называть друг друга по имени.

Заметив, какой пытливый взгляд бросила на меня Габриелла, я улыбнулась и сказала:

— Меня зовут Дэлис. Надеюсь, вам будет нетрудно выговорить мое имя.

Все принялись повторять его с ударением на последнем слоге, и дети не могли удержаться от смеха, когда я стала поправлять их одного за другим.

— В Англии часто встречается это имя? — спросил Жак.

— Как Жан-Пьер и Ив во Франции? — уточнил Ив.

— Нет. Это имя — уникальное, и вот почему. Моего отца звали Даниел, а мать — Элис. Когда я еще не родилась, отец мечтал о девочке, а мама — о мальчике. Он хотел назвать ребенка в честь мамы, а она — в честь него. И вот появилась я… тогда они соединили свои имена, и получилось — Дэлис.

Мое объяснение привело в восторг детей, которые начали соревноваться в том, у кого в результате перестановок букв получится самое забавное имя. Удивительно, как быстро рухнули все условности, когда мы перешли на «ты».

Откинувшийся на спинку стула Жан-Пьер со своей короной на голове вполне походил на благодушного монарха, но иногда на его лице мелькала некоторая надменность, и тогда он напоминал графа.

Жан-Пьер поймал на себе мой взгляд и рассмеялся.

— С твоей стороны, очень мило, Дэлис, принимать участие в наших играх.

Я почему-то почувствовала облегчение, услышав из его уст, что это всего лишь игра.

Горничная Бастидов пришла закрыть ставни, и я подумала: «Как незаметно пролетело время!» День прошел чудесно: мы играли в шарады, под предводительством Жан-Пьера ставили пантомиму, танцевали, а Арман Бастид играл на скрипке.

Когда мы с Марго отплясывали «Sautiere Charentaise», она призналась, что только один праздник в году может сравниться с Рождеством — сбор винограда… Но все же, он не такой веселый, потому что на него не бывает ни подарков, ни рождественской елки, ни короля дня.

— Просто сбор урожая — это праздник для взрослых, — рассудительно заметил Ив, — а Рождество — для детей.

Женевьева веселилась от души. Я понимала, что ей хочется, чтобы этот день подольше не кончался, но было пора возвращаться в замок. Наше отсутствие уже наверняка заметили. Неизвестно, как к нему отнесутся.

Я шепнула госпоже Бастид, что, к сожалению, мы должны идти. Она подала знак Жан-Пьеру.

— Мои подданные желают говорить со мной? — спросил он тихонько, подмигнув сначала мне, а потом Женевьеве.

— Нам пора идти, — объяснила я. — Мы выскользнем из дома неслышно… так, что никто не заметит.

— Ни в коем случае! Все огорчатся. Не знаю, должен ли я использовать свое королевское право…

— Мы уходим прямо сейчас. Мне очень не хочется уводить Женевьеву. Она так прекрасно провела время.

— Я провожу вас до замка.

— О, не стоит…

— На улице уже темно! Я настаиваю. Сегодня я вправе настаивать… — Его карие глаза смотрели немного печально. — Увы, только сегодня. Но я максимально использую свою кратковременную власть.

По дороге в замок все молчали. Когда мы дошли до подъемного моста, Жан-Пьер с запинкой произнес:

— Ну… вот вы и дома.

Он взял мою руку и руку Женевьевы и по очереди их поцеловал. Потом, по-прежнему держа нас за руки, притянул обеих к себе и, к моему изумлению, по очереди поцеловал в щеку.

Мы растерялись, а он улыбнулся.

— Королю все можно, — напомнил он нам. — Завтра я снова буду обыкновенным Жан-Пьером, но сегодня я король своего маленького замка.

Я рассмеялась и сказала:

— Что ж, спасибо и всего хорошего.

Он поклонился, и мы прошли по мосту в замок, где нас ждала слегка обеспокоенная Нуну.

— Граф приходил в классную комнату. Спрашивал, где вы, и я была вынуждена сказать правду.

— Ну, и что? — спросила я, но мое сердце забилось сильнее.

— Понимаете, вас не было на обеде.

— Тут нечего скрывать, — ответила я.

— Он хотел поговорить с вами, когда вы вернетесь.

— С обеими? — спросила Женевьева, и я подумала, что она сразу стала непохожа на девочку, радостно резвившуюся вместе с Бастидами.

— Нет, только с мадемуазель Лосон. Он сказал, что будет в библиотеке до шести часов. Вы еще его застанете, мисс.

— Хорошо, я иду к нему прямо сейчас, — сказала я и вышла, оставив Нуну и Женевьеву вдвоем.

Он читал. Когда я вошла, он лениво, как бы нехотя, отложил книгу.

— Вы хотели меня видеть? — спросила я.

— Присаживайтесь, мадемуазель Лосон.

— Я должна поблагодарить вас за миниатюру. Она великолепна.

Он склонил голову.

— Я так и думал, что она вам понравится. Вы, конечно, узнали эту даму.

— Да. Сходство есть. Мне кажется, вы даже слишком великодушны.

— Разве можно быть слишком великодушным?

— А также спасибо за то, что положили подарки в башмаки.

— Вы достаточно ясно дали мне понять, в чем состоит мой долг. — Он улыбнулся и стал разглядывать свои руки. — Вам понравилось в гостях?

— Мы были у Бастидов. Я считаю, что общение с детьми идет Женевьеве на пользу.

Я решила говорить без обиняков.

— Вы правы.

— Ей понравились игры… рождественские затеи… их простота. Надеюсь, вы не против?

Он развел руками. Его жест мог означать все, что угодно.

— Женевьева должна присутствовать сегодня на ужине, — сказал он.

— Уверена, она будет рада побыть в кругу семьи.

— Мы, конечно, не можем похвастаться той простотой и задушевностью, которыми вы наслаждались весь день, но вы тоже должны присоединиться к нам… если хотите, мадемуазель Лосон.

— Спасибо.

Он кивнул, давая понять, что разговор окончен. Я встала, и он проводил меня до двери.

— Женевьева была в восторге от вашего подарка, — сказала я. — Видели бы вы ее лицо, когда она разворачивала обертку!

Он улыбнулся, и я почувствовала себя счастливой. Ожидала услышать выговор, а получила приглашение на праздник.

Это было чудесное Рождество.


Мне впервые выпал случай надеть новое платье. Натягивая его, я волновалась так, будто предчувствовала, что в платье, которое выбрал для меня граф, я стану совсем другой женщиной.

Ну, конечно, он его не выбирал. Скорее всего, попросил какую-нибудь парижскую фирму выслать платье, которое подошло бы женщине, носившей черное, тоже бархатное. Правда, цвет подходил мне, как нельзя лучше. Случайность? Или граф предложил его? Ярко-зеленые глаза, блестящие каштановые волосы да еще новое платье — я казалась себе почти красавицей.

Оживленная, я спускалась по лестнице и вдруг столкнулась лицом к лицу с мадемуазель де ла Монель. В шифоновом платье цвета лаванды с зелеными атласными бантиками она выглядела обворожительно. Ее светлые волосы были убраны в локоны и высоко закреплены жемчужной заколкой, а длинную изящную шею обвивали искрящиеся кольца ожерелья. Она посмотрела на меня с некоторым недоумением, словно пытаясь вспомнить, где мы встречались раньше. Думаю, в этом платье я выглядела иначе, чем в потертой амазонке.

— Я Дэлис Лосон, — сказала я. — Реставрирую картины.

— Вы идете на праздник? — В ее голосе прозвучало холодное удивление, показавшееся мне оскорбительным.

— По приглашению графа, — ответила я так же холодно.

— В самом деле?

— В самом деле.

Она оценивающим взглядом окинула мое платье. Похоже, оно удивило ее не меньше, чем приглашение графа. Потом развернулась и быстро пошла впереди меня, как бы давая понять, что даже если граф так эксцентричен, что приглашает в общество друзей своих работников, то она, мадемуазель де ла Монель, придерживается более консервативных убеждений.

Гости собрались в одной из малых комнат, недалеко от банкетного зала. Граф успел увлечься разговором с мадемуазель де ла Монель и не заметил моего прихода, зато Филипп подошел ко мне. Мне показалось, что он ждал меня — может быть, догадывался, что я могу почувствовать себя немного неловко — еще одно доказательство его чуткости.

— Как элегантно вы выглядите!

— Спасибо. Скажите, присутствующая здесь мадемуазель де ла Монель… она из той семьи, о коллекции картин которой вы упоминали?

— Почему вы спрашиваете?.. Э-э-э… да. Ее отец тоже здесь, но я надеюсь, вы не станете говорить с ним при кузене?

— Конечно, нет. В любом случае, не думаю, чтобы я покинула замок ради де ла Монелей.

— Точнее, вы так думаете сейчас, но… если когда-нибудь…

— Хорошо, я запомню.

К нам подошла Женевьева. На ней оказалось шелковое розовое платье, но вид у нее был нерадостный — без единого намека на ту девочку, которая недавно короновала короля дня.

Всех пригласили ужинать, и мы прошли в банкетный зал. Роскошный стол освещали канделябры, расставленные на одинаковом расстоянии друг от друга.

Меня посадили рядом с пожилым господином, интересовавшимся живописью. Подозреваю, это было сделано для того, чтобы я развлекла его беседой. Подали индейку с каштанами и трюфелями, но мне она понравилась не так, как у Бастидов, — возможно, из-за того, что я ни на минуту не теряла из виду мадемуазель де ла Монель. Она сидела рядом с графом, и они о чем-то оживленно разговаривали.

Как глупо было вообразить, что красивое платье может сделать меня привлекательной! А еще глупее — надеяться, что граф, знавший столько обольстительных женщин, заметит меня, когда с ним мадемуазель де ла Монель. Вдруг я услышала свое имя:

— Во всем виновата мадемуазель Лосон.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом, но не поняла, сердится он или просто забавляется. Он явно не одобрял нашего похода на рождественский обед к его работникам, знал, что я об этом догадываюсь, и хотел, чтобы я терзалась сомнениями, в какой форме мне вынесут порицание. Мадемуазель де ла Монель тоже смотрела на меня. Я подумала, что у нее глаза как голубые льдинки — холодные, расчетливые. Ее раздражало, что уже второй раз за вечер ее вынуждают обратить на меня внимание.

— Да, мадемуазель Лосон, — продолжал граф, — вчера вечером мы видели картину и восторгались вашей работой. Моя прародительница долго скрывалась от нас за пеленой времен. Теперь ее черты прояснились, как и ее изумруды. Именно изумруды…

— Прошлые споры возродились, — пояснил Филипп.

— Это вы, мадемуазель Лосон, оживили к ним интерес. — Граф смотрел на меня с притворным гневом.

— А вы этого не хотели? — спросила я.

— Кто знает? Возможно, новая волна интереса закончится их находкой. Вчера вечером в галерее кто-то предложил снова искать клад. Боже, что тут началось! Шум, гам, просьбы! Так что охота за сокровищами состоится, и, конечно, вы должны принять в ней участие.

Мадемуазель де ла Монель коснулась его руки.

— Мне будет страшно блуждать по замку… одной.

Кто-то вслух заметил, что очень сомневается, что ее оставят одну. Все засмеялись, граф тоже. Когда он снова посмотрел на меня, смешинки еще сверкали в его глазах.

— Наша потешная охота за сокровищами начнется скоро, потому что неизвестно, сколько она продлится. Готье все утро готовил ключи.

Поиски клада начались примерно через час. Ключи-подсказки были написаны на листочках бумаги и спрятаны в разных местах по всему замку. Каждому вручили по одному ключу, где был зашифрован путь ко второму. Пришедший в указанное место, должен был найти там небольшую стопку бумаги, из которой предстояло взять листок со следующим ребусом. Само собой, победителем становился тот, кто первый решил бы последнюю загадку.

Поднялся галдеж. Стали наперебой читать ключи. Многие гости разбредались парами. Не видя ни графа, ни Филиппа, ни Женевьевы, я почувствовала себя лишней. Ко мне никто не подходил. Возможно, все недоумевали, почему эта реставраторша, наемная работница, приглашена на праздник. Если бы я жила во Франции, то поехала бы на Рождество домой, а раз уж я осталась, то меня можно было считать бродяжкой.

Какой-то молодой человек и девушка выскользнули из зала, держась за руки, и мне пришло в голову, что подобные игры затеваются не столько для разгадки ключей, сколько для того, чтобы дать гостям возможность пофлиртовать.

Вспомнив о ключе, я прочитала: «Засвидетельствуй почтение сюзерену и утоли жажду, если хочешь пить».

После недолгого размышления все оказалось просто. Засвидетельствовать почтение можно будучи представленным ко двору, а во дворе замка был колодец.

Я прошла через террасу во двор. Действительно, на колодезных перилах лежал большой камень, из-под которого выглядывали записочки. Выдернув листок, я поспешила обратно в замок. Второй ключ привел меня на вершину башни. В честь праздника замок был освещен, свечи на стенах бросали свет на ветви деревьев.

К тому времени, как я нашла три ключа, игра стала меня увлекать, я почувствовала азарт. В охоте за сокровищами было что-то захватывающее. Пусть это была просто игра, но играли в нее в настоящем старинном замке. С каким же ажиотажем должны были вестись серьезные поиски! Шестой ключ указывал на подземелье, в которое до этого я спускалась только один раз, с Женевьевой. Ступени были освещены, и это подтверждало мою догадку, что ключ где-то внизу.

Держась за веревочные перила, я преодолела узкую лестницу и оказалась в темном подземелье. Нет, там не могло быть ключа, Готье не спрятал бы его в таком ужасном месте.

Я уже хотела подняться наверх, как вдруг услышала голоса прямо у себя над головой.

— Но Лотер… дорогой.

Я отступила в темноту, хотя в этом не было необходимости — спускаться вниз они не собирались. Раздался голос графа. Я никогда не слышала, чтобы он звучал так взволнованно:

— Я рад, что ты будешь здесь… всегда.

— А ты подумал, каково мне будет… жить под одной крышей?

Мне явно не следовало задерживаться в этом месте, но я не могла решить, что делать. Подняться наверх и столкнуться с ними? Это поставило бы в неловкое положение всех троих. Может быть, они уйдут и никогда не узнают, что я невольно подслушала их разговор? Мадемуазель де ла Монель, а это была она, говорила с графом, как со своим любовником!

— Дорогая Клод, так будет лучше.

— Вот если бы это был ты… а не Филипп.

— Со мной ты не будешь счастлива. Ты никогда не почувствуешь себя в безопасности.

— Думаешь, я поверю в то, что ты захочешь меня убить?

— Ты не понимаешь. Опять пойдут сплетни, и ты не представляешь, как это будет неприятно. Одна червоточина все испортит. Я поклялся больше никогда не жениться.

— Значит, ты хочешь, чтобы я выдержала этот фарс с Филиппом…

— Так будет лучше для тебя. А сейчас мы должны вернуться. Но не вместе…

— Лотер… только одну минуту.

Последовало короткое молчание, во время которого мне рисовались их объятия. Потом я услышала удаляющиеся шаги, и поняла, что осталась одна.

Я поднялась наверх, уже не думая о ключах. Я поняла, что граф и мадемуазель де ла Монель — любовники или влюбленные и что он не женится на ней, потому, что будет много разговоров: если человек, подозреваемый в убийстве первой жены, женится во второй раз. Возникнут трудности, которые могла бы уладить только решительная и любящая женщина. Я не думала, что мадемуазель де ла Монель принадлежит к их числу. Возможно, граф тоже так не думал, он был проницателен. Разум в нем преобладал над чувствами, и, как я поняла, он, чтобы оставить мадемуазель де ла Монель при себе, задумал выдать ее замуж за Филиппа. Цинично, но это в его стиле. Во все времена короли старались найти для своих любовниц услужливых мужей, потому что сами не могли или не хотели на них жениться.

Мне было противно. Я сожалела, что приехала в замок. Ах, если бы я могла исчезнуть… принять предложение Филиппа и поехать к де ла Монелям… но разве это выход? И совпадение ли, что он хотел отправить меня именно в ее дом? Существует один-единственный путь к отступлению… домой в Англию. Почему было не обдумать эту идею? Но я знала, что не уеду из Гайара, пока меня отсюда не выставят.

Какое мне дело до тайной любовной связи распутного французского графа? Абсолютно никакого. И чтобы доказать это, я заново перечитала ключ. Он привел меня не в подземелье, а в оружейную галерею. Я надеялась, что мне не придется спускаться по веревочной лестнице. Готье, конечно, не спрятал бы ключ в каменном мешке. Я оказалась права. То, что мне было нужно, лежало на скамье у окна. В записке говорилось, что я со всеми ключами должна явиться в банкетный зал, и это положит конец охоте за сокровищами.

В банкетном зале я нашла только Готье. Он сидел за столом с бокалом вина. Увидев меня, он вскочил и закричал:

— Не может быть, чтобы вы нашли все ключи, мадемуазель Лосон!

— Полагаю, я все-таки их нашла.

— Тогда вы первая.

— Возможно, другие не очень старались, — сказала я, думая о графе и мадемуазель де ла Монель.

— Что ж, теперь вам остается подойти к тому шкафчику.

Я подошла, открыла указанный им выдвижной ящик и нашла картонную коробку около двух дюймов в длину и ширину.

— Она самая, — сказал он. — Сейчас состоится торжественное вручение.

Он взял медный колокольчик и позвонил. Это было сигналом, означавшим, что охота завершилась и участникам следует вернуться в зал.

Пока все собрались, прошло время. Я заметила, что кое-кто из гостей раскраснелся и немного растрепан. Граф, однако, выглядел безукоризненно, как всегда. Он вошел один. Мадемуазель де ла Монель появилась с Филиппом.

Узнав, что победительница — я, граф улыбнулся, и мне подумалось, что он доволен результатом охоты.

— Конечно, — прокомментировал Филипп с дружеской улыбкой, — у мадемуазель Лосон было преимущество. Она специалист по старым домам.

— А вот и сокровище, — сказал граф, открывая коробку и извлекая из нее брошь — зеленый камень на тонкой золотой булавке.

Какая-то дама воскликнула:

— Похоже на изумруд!

— В этом замке любая охота за сокровищами оборачивается охотой за изумрудами. Разве я не говорил? — ответил граф.

Он взял брошь из коробки и сказал:

— Позвольте, мадемуазель Лосон.

И приколол ее к моему платью.

— Спасибо, — прошептала я.

— Благодарите себя и свою ловкость. Думаю, никто из присутствующих не нашел больше трех ключей.

Кто-то сказал:

— Знай мы, что наградой будет изумруд, возможно, проявили бы больше усердия. Почему ты нас не предупредил, Лотер?

Некоторые гости подошли ко мне, чтобы полюбоваться брошью, среди них — Клод де ла Монель. Я чувствовала, что она негодует. Ее белые пальцы скользнули по украшению.

— Действительно, изумруд! — прошептала она.

И, уже повернувшись ко мне спиной, добавила:

— Я уверена, что мадемуазель Лосон очень умная женщина.

— Дело не в этом, — возразила я. — Просто я следовала правилам игры.

Она обернулась, и на минуту наши взгляды встретились. Потом она хмыкнула и направилась к графу.

Появились музыканты. Они заняли свои места на помосте. Филипп и мадемуазель де ла Монель открыли бал, остальные присоединились к ним. Меня никто не пригласил, и я так остро почувствовала одиночество, что мне захотелось уйти, исчезнуть. Я так и сделала, быстро поднявшись к себе.

В комнате я сняла брошь, повертела ее в руках. Потом взяла миниатюру. Какой счастливой я была утром, получив ее от графа в подарок… А какой несчастной почувствовала себя вечером, когда тот же самый граф прикалывал к моему платью это изумрудное украшение! Мой взгляд упал тогда на его холеные руки, на кольцо с нефритовой печаткой. Мне представилось, как эти руки ласкали мадемуазель де ла Монель, пока эти двое замышляли ее замужество за Филиппом. Лотер де ла Таль, видите ли, не желает больше жениться.

Он чувствует себя королем. Приказывает, а остальные подчиняются. Какое имеет значение, что его приказания откровенно циничны? Дело подданных — повиноваться.

Можно ли ему найти оправдание?

А какое было счастливое Рождество, пока я невольно не подслушала этот разговор!

Я задумчиво разделась и легла в кровать. Снизу доносилась музыка. Там, среди всеобщего веселья никто и не заметит моего отсутствия. Как глупо было грезить наяву, обольщать себя надеждой, что я хоть что-нибудь значу для графа. Сегодняшний вечер доказал всю нелепость моих чаяний. Я здесь чужая. Раньше я как-то не думала о том, что в королевстве де ла Таля живет очень много людей, но теперь я начинала это понимать. Праздник многому меня научил.

Я больше не хотела думать о графе и его любовнице. Воображение услужливо нарисовало мне портрет Жан-Пьера с короной на голове. Я вспомнила его довольное лицо, радость, с которой он принял знак своей временной власти, и пришла к заключению, что все мужчины рождены, чтобы быть королями, каждый — в своем замке.

С этими мыслями я заснула, но спала тревожно, как бы чувствуя на себе чью-то огромную тень. Это передо мной стояло мое беспросветное будущее, но я всегда зажмуривала глаза, отказываясь вглядываться в него.

7

Первого января Женевьева сказала, что собирается в Мезон Карефур и приглашает меня с собой.

Я подумала, что было бы интересно снова увидеть старый дом, и согласилась.

— Когда мама была жива, — рассказывала Женевьева, — мы всегда навещали дедушку в первый день Нового года. Все дети во Франции первого января ходят к своим бабушкам и дедушкам.

— Хороший обычай.

— Детей угощают пирогом и шоколадом, а взрослые пьют вино и едят печенье. Потом, чтобы похвастаться успехами, дети играют на пианино или на скрипке. Иногда их просят почитать стихи.

— Ты тоже что-нибудь сыграешь?

— Нет, я должна рассказать катехизис. Музыке дедушка предпочитает молитвы.

Интересно, как она себя чувствует в этом странном доме? Не удержавшись, я спросила:

— Тебе нравится у дедушки?

Она нахмурилась, явно не зная, что сказать.

— Меня тянет туда, а когда прихожу, то иногда чувствую, что не выдержу в этом месте больше ни минуты. Мне хочется выскочить на воздух и убежать… куда глаза глядят, чтобы никогда не возвращаться. Мама так много рассказывала о своем доме, что порою мне начинает казаться, будто я сама в нем жила. Не знаю, хочу я туда идти или нет.

В Карефуре Морис впустил нас в дом и отвел к старику, который выглядел еще немощнее, чем в нашу последнюю встречу.

— Дедушка, ты знаешь, какой сегодня день? — спросила Женевьева.

Он не ответил. Тогда она наклонилась к его уху и громко сказала:

— Первое января! Я пришла поздравить тебя с Новым годом. И мадемуазель Лосон тоже.

Расслышав мое имя, он кивнул.

— Очень любезно с вашей стороны прийти ко мне. Извините, что не встаю…

Мы сели рядом. Он действительно изменился, глаза помутнели. Сейчас у него был взгляд человека, плутающего в дремучем лесу. Я догадалась, что он мучительно напрягает память.

— Мне позвонить? — спросила Женевьева. — Мы сильно проголодались. Где мой пирог с шоколадом? И мадемуазель Лосон, я уверена, хочет пить.

Он не ответил, тогда она позвонила в колокольчик. Появился Морис, и она отдала распоряжения.

— Дедушка неважно себя чувствует, — сказала она Морису.

— Для него настали тяжелые дни, мадемуазель Женевьева.

— Думаю, он не знает, какой сегодня день. — Женевьева вздохнула и села. — Дедушка, — продолжала она, — в рождественскую ночь в замке устроили охоту за сокровищами, и мадемуазель Лосон победила.

— Сокровище нетленное — на небесах, — произнес он.

— Конечно, дедушка. Но пока его дожидаешься, приятно найти что-нибудь на земле.

Он выглядел озадаченным.

— Ты читаешь молитвы?

— Вечером и утром.

— Этого мало. Молись ревностнее. Тебе нужна помощь. Ты рождена во грехе…

— Да, дедушка, я знаю. Все мы рождены во грехе, но я правда молюсь. Нуну заставляет.

— А, славная Нуну! Будь к ней внимательна, она добрая душа.

— Она не позволит мне забыть молитвы.

Вернулся Морис с вином, пирогом и шоколадом.

— Спасибо, Морис, — поблагодарила Женевьева. — Я сама их угощу. — И снова повернулась к дедушке. — На Рождество мы с мадемуазель Лосон ходили в гости, там были ясли и пирог с короной. Вот бы у тебя было много сыновей и дочерей! Их дети приходились бы мне двоюродными братьями и сестрами. Сегодня мы могли бы вместе есть пирог с короной.

Старик не слушал ее. Он смотрел на меня. Я пыталась завести разговор, но не могла думать ни о чем, кроме похожей на келью комнаты и сундука с плетью и власяницей.

Он фанатик — это было очевидно. Как он им стал? И какую жизнь здесь вела Франсуаза? Почему она умерла после того, как его разбил паралич? Потому что не мыслила своей жизни без него? Без этого полуживого фанатика с безумным взглядом? Без мрачного дома с кельей и сундуком… Когда была замужем за графом и ее домом был Шато-Гайар!

Кто бы мог подумать, что при такой счастливой судьбе?..

Я себя одернула. С чего это я взяла? «Счастливая» судьба… Та, которой выпала эта участь, страдала так, что покончила жизнь самоубийством. Но почему… Почему? Праздное любопытство сменялось жгучим желанием узнать правду. И в этом не было ничего странного. Интерес к чужим тайнам был у меня наследственным. Проникнуть в чужой образ мыслей — все равно, что познать картину: почему художник выбрал именно этот предмет и изобразил его так, а не иначе, какой замысел и настроение воплотились в красках…

Старик не сводил с меня глаз.

— Я плохо вас вижу, — сказал он. — Не могли бы вы сесть поближе?

Я пододвинула к нему стул.

— Это была ошибка, — прошептал он. — Большая ошибка.

Он говорил с самим собою, и я взглянула на Женевьеву, которая старательно выбирала кусочки шоколада с принесенного Морисом блюда.

— Франсуаза не должна была знать об этом, — бормотал он. Он бредил. Я не ошиблась, подумав, что его состояние ухудшилось. Он вглядывался в мое лицо.

— А ты сегодня хорошо выглядишь. Очень хорошо.

— Спасибо, я прекрасно себя чувствую.

— Какая ошибка… Свой крест каждый должен нести сам, а я не выдержал ноши.

Я молчала, подумывая, не позвать ли Мориса.

По-прежнему не сводя с меня глаз, он отъехал в своем кресле назад. Казалось, он боится. От неловкого движения с него соскользнул плед. Я подхватила его и хотела укрыть старика, но тот отпрянул и закричал:

— Сгинь! Оставь меня! Тебе известно, как тяжело мое бремя, Онорина.

Я сказала:

— Позови Мориса, — и Женевьева выбежала из комнаты.

Старик схватил меня за руку. Я почувствовала, как его ногти впились мне в кожу.

— Ты не виновата, — бормотал он. — Это мой грех, мой крест. Я буду нести его до могилы… Почему не ты?.. Зачем я?.. Трагедия… Франсуаза… Малышка Франсуаза. Уходи. Не приближайся ко мне. Онорина, не искушай меня.

Морис торопливо вошел в комнату. Он взял плед, укутал старика и бросил через плечо:

— Незаметно уйдите. Так будет лучше.

На шее у старика висело распятие. Морис вложил распятие ему в руки, и мы с Женевьевой вышли из комнаты.

— Это было… страшно, — призналась я.

— Вы сильно испугались, мисс? — спросила Женевьева почти радостно.

— Он бредил.

— Он часто бредит. Он же очень старый.

— Не надо было нам приходить!

— Папа сказал бы то же самое.

— Он запрещает тебе ходить сюда?

— Не совсем так. Я не говорю ему, но если бы он знал, то запретил бы.

— Тогда…

— Дедушка был отцом моей матери, и папа его не любит. В конце концов, он не любил маму, так?

На обратной дороге в замок я сказала:

— Он принимал меня за кого-то другого. И пару раз назвал Онориной.

— Так звали мамину маму.

— Он боялся ее?

Женевьева задумалась.

— Вряд ли, дедушка кого-нибудь боялся.

Я тогда подумала, что вся жизнь в замке каким-то таинственным образом связана с покойниками.


Я не могла не поговорить с Нуну о нашем визите в Карефур.

Она покачала головой.

— Женевьеве не стоит туда ездить, — сказала она. — Лучше этого не делать.

— Она хотела соблюсти новогодний обычай.

— Обычаи хороши для одних семей и не годятся для других.

— Их не очень-то придерживаются в этой семье.

— Обычаи созданы для бедных. Они придают их жизни хоть какой-то смысл.

— Полагаю, обычаи радуют и бедных и богатых. Но я жалею о нашем визите. Старик бредил. Это было неприятное зрелище.

— Мадемуазель Женевьеве следует ждать, когда он за ней пришлет. Неожиданные визиты ни к чему хорошему не приводят.

— Он, конечно, был другим, когда вы там жили… Я хочу сказать, когда Франсуаза была ребенком.

— Он всегда был строгим. К себе и к другим. Ему надо было стать монахом.

— Возможно, он и сам так думал. Я видела его келью. По-моему, раньше он жил в ней.

Нуну опять кивнула.

— Такому человеку не следовало жениться, — сказала она. — Франсуаза не понимала, что происходит вокруг. Я старалась сделать так, чтобы все это ей казалось естественным.

— А что происходило? — спросила я.

Она бросила на меня пристальный взгляд.

— Он не был создан для отцовства. Хотел, чтобы дом был похож… на монастырь.

— А ее мать… Онорина?

Нуну отвернулась.

— Она была инвалидом.

— Да, — сказала я, — не очень счастливое детство было у бедной Франсуазы… Отец — фанатик, мать — инвалид.

— Нет, она была счастлива.

— Кажется, вышивание и уроки музыки действительно скрашивали ее жизнь. Она пишет о них с радостью. Когда ее мать умерла…

— Что? — перебила Нуну.

— Она очень переживала?

Нуну встала и вытащила из выдвижного ящика следующую тетрадку.

— Прочитайте, — сказала она.

Я открыла первую страницу. Франсуаза была на прогулке. У нее был урок музыки. Она закончила вышивать напрестольную пелену. Она занималась с гувернанткой. Обычная жизнь обычной маленькой девочки.

Но дальше шли следующие записи:

«Сегодня утром на уроке истории папа зашел в классную комнату. Он выглядел очень грустным и сказал: «Франсуаза, я должен тебе кое-что сообщить. У тебя больше нет матери». Я чувствовала, что мне надо было бы заплакать, но не могла. А папа смотрел так сурово и печально. «Твоя мама долго болела и никогда бы уже не выздоровела. Господь услышал наши молитвы». Я сказала, что не молилась о том, чтобы она умерла, но папа возразил, что пути Господни неисповедимы. Мы помолились за маму, и я почувствовала большое облегчение. Он сказал, что теперь она отмучилась, и вышел из классной комнаты».

«Папа просидел в покойницкой два дня и две ночи. Он не выходил из нее, и я тоже была там, чтобы отдать дань уважения умершей. Я долго стояла на коленях у кровати и горько плакала. Я думала, что плачу, потому что умерла мама, но на самом деле у меня болели колени и мне там не нравилось. Папа все время замаливал грехи. Мне стало страшно, потому что если он такой грешник, то что говорить о нас — всех остальных, не молившихся и вполовину его стараний».

«Мама лежит в гробу в ночной сорочке. Папа говорит, что теперь она успокоилась. Все слуги приходили исполнить последний долг. Папа остается там и все время молится о прощении грехов».

«Сегодня были похороны. Торжественное зрелище. Лошадей украсили перьями и черными попонами. Я шла рядом с папой во главе процессии, на мне было новое черное платье, которое Нуну дошивала уже ночью, а лицо закрывала черная вуаль. Когда мы вышли из церкви, я заплакала, а потом стояла рядом с похоронными дрогами, пока оратор всем рассказывал, что мама была святой».

«В доме тихо. Папа в своей келье. Я знаю, он молится. Я стояла за дверью и слышала. Он молится о прощении грехов и о том, чтобы страшный грех умер вместе с ним, чтобы страдал он один. Я думаю, что он просит Бога не быть слишком суровым к маме, когда она придет на небеса, и что, какой бы ни был этот страшный грех, это его вина, а не ее».

Я закончила чтение и подняла глаза на Нуну.

— Что это за страшный грех? Вы знаете?

— В его глазах даже смех был грехом.

— Не понимаю, зачем он женился, почему не ушел в монастырь и не прожил жизнь там.

Нуну только пожала плечами.


Вскоре после Нового года граф вместе с Филиппом уехал в Париж. Работа моя продвигалась, и я уже могла продемонстрировать несколько отреставрированных картин. Было отрадно видеть их возрожденную красоту. Я с наслаждением вспоминала, как оживали эти яркие краски, сбрасывая с себя одно напластование за другим. Для меня это было не просто возвращением первозданной красоты, но и самоутверждением.

И все же каждое утро я просыпалась с твердым намерением уехать из замка. Внутренний голос твердил мне: «Извинись и беги без оглядки». С другой стороны, у меня никогда не было такой интересной работы. Ни один дом в мире не заинтриговал вы меня больше, чем Шато-Гайар.

Январь выдался на редкость холодным, и на полях было mho-mi работы: боялись, что виноградники побьет морозом. Во время конных и пеших прогулок мы с Женевьевой часто останавливались посмотреть на работу виноградарей. Иногда заезжали к Бастидам, а как-то раз Жан-Пьер взял нас с собой в погреба. Показал винные бочки и объяснил, как виноградный сок становится вином.

Женевьева сказала, что глубокие подвалы напоминают ей подземелья замка, на что Жан-Пьер шутливо заметил, что в погребах все учтено и ничего не забыто. Показал нам небольшие оконца, через которые проникал свет и регулировалась температура. Предупредил, что в погреб запрещается спускаться с цветами или любыми другими растениями, аромат которых может придать вину дурной вкус.

— Сколько лет этим подвалам? — поинтересовалась Женевьева.

— Столько же, сколько виноградникам… Несколько веков.

— Вот так! За виноградниками ухаживали, над вином тряслись, а людей кидали в подземелье и оставляли умирать от холода и голода, — прокомментировала Женевьева.

— Да. О вине заботились больше, чем о врагах.

— Все эти годы вино делали Бастиды…

— И один из них удостоился чести стать врагом твоих знатных предков. Его кости лежат в замке.

— Как, Жан-Пьер? Где?

— В каменном мешке. Он надерзил графу де ла Таль, тот вызвал его к себе, и больше его не видели. В замок-то он вошел, а вот выйти уже не смог. Представьте. Парень является к графу. «Входи, Бастид. Что-то ты отбился от рук». Смельчак пытается объясниться, вообразив, что может говорить с хозяином на равных. А Его Светлость нажимает носком на пружину, и пол разверзается. Дерзкий Бастид падает вниз. Как и многие до него. Падает, чтобы умереть от холода и голода… скончаться от ран, полученных при падении. Эка важность? Больше он не будет досаждать Его Светлости.

— В тебе до сих пор говорит обида? — спросила я с удивлением.

— Да нет. Потом, в революцию, настала очередь Бастидов.

Говорил он, видимо, невсерьез, потому что почти сразу рассмеялся.

Погода резко переменилась, и виноградникам уже ничего не грозило, хотя, по словам Жан-Пьера, самый опасный враг — весенние заморозки: они ударяют неожиданно.

Дни текли мирно. Я ясно помню милые пустяки, радовавшие меня в то время. Мы с Женевьевой часто бывали вместе. Наша дружба крепла медленно, но верно. Я не пыталась ускорять события: мы, конечно, стали ближе, но иногда девочка казалась совсем чужой. Она не ошибалась, говоря, что в ней уживаются два разных человека. Она была то коварной, то простодушно ласковой.

Я постоянно думала о графе. Вспоминала, с какой терпимостью он дал мне возможность доказать свое мастерство, с каким благородством признал, что напрасно сомневался во мне, и как в знак примирения подарил мне миниатюру. И он хотел сделать дочь счастливой, иначе не положил бы рождественские подарки в башмаки. А еще он обрадовался, когда я выиграла изумрудную брошь. Почему? Наверное, хотел, чтобы у меня было что-нибудь ценное на черный день. Итак, воображение рисовало мне его новый портрет, хотя здравый смысл подсказывал, что плоды моей фантазии очень далеки от реальности.

Брошь на черный день… Я вздрагивала, пытаясь представить себе этот черный день. Я не могу оставаться в замке бесконечно. Несколько картин уже отреставрировано. Работа не продлится долго, какие бы иллюзии не строила я на этот счет.

Некоторые люди с легкостью верят, что вещи таковы, какими они хотят их видеть. Я никогда не была такой… до сих пор. Всегда предпочитала смотреть правде в глаза и гордилась своим здравым смыслом. Приехав сюда, я изменилась. Странно, но я даже не желала вглядеться в себя пристальнее, чтобы найти причину этих перемен.

Марди Грас[5]. Предстоящему карнавалу Женевьева радовалась не меньше Ива и Марго, которые научили ее делать бумажные цветы и маски. Я считала, что праздник пойдет ей на пользу, поэтому мы, в уморительных масках, забросав друг друга бумажными цветами, уселись в телегу Бастидов и отправились на городскую площадь. Там на шутовской виселице болтался Его Величество Карнавал. Все танцевали, и мы тоже.

Женевьева веселилась от души.

— Я много слышала о Марди Грас, — призналась она по пути в замок, — но не думала, что это так весело.

— Надеюсь, твой отец не возражал бы против твоего присутствия на празднике.

— Этого мы никогда не узнаем. — Она заговорщически мне подмигнула. — Потому что ничего ему не расскажем. Правда, мисс?

— Если он спросит, то, конечно, расскажем, — возразила я.

— Он не спросит. Ему нет до нас дела, мисс.

Была ли она уязвлена? Возможно. Но теперь небрежение со стороны отца задевало ее меньше. Что касается Нуну, то старая няня не волновалась, зная, что Женевьева со мной. Мне льстило доверие старой няни. Когда мы ходили в город, нас всегда сопровождал Жан-Пьер. Он-то и был вдохновителем всех наших увеселительных прогулок. Он их обожал, а Женевьеве, в свою очередь, нравилась его компания. Я же убеждала себя, что у Бастидов с Женевьевой не может случиться ничего плохого.

В первую неделю великого поста граф с Филиппом вернулись в замок, и округу облетела новость: Филипп помолвлен и собирается жениться на мадемуазель де ла Монель.


Граф застал меня в галерее. Стояло прекрасное солнечное утро, и поскольку день стал прибывать, я проводила в галерее больше времени, чем раньше. При ярком дневном свете отреставрированные картины выглядели эффектнее, и граф с явным удовольствием оглядел их.

— Отлично, мадемуазель Лосон, — сказал он. Пытаться прочитать что-либо в его темных глазах было, как всегда, бесполезно. — А что вы делаете сейчас?

Я пояснила, что картина, над которой я работаю, так сильно пострадала, что от нее отслоилась краска. Испорченные места надо замазать гипсом и подкрасить.

— Вы — настоящий художник, мадемуазель Лосон.

— Как вы однажды заметили — несостоявшийся.

— А вы злопамятны! Но, надеюсь, простили меня?

— Прощать мне вас не за что. Вы сказали правду.

— Какая вы строгая! Вот такая женщина нужна не только картинам, но и всем нам.

Он шагнул ко мне. Заглянул в глаза. Неужели на его лице мелькнуло восхищение? Но я-то знала, как выгляжу. Коричневый халат, который мне никогда не шел, волосы, имевшие привычку выбиваться из пучка, чего я никогда вовремя не замечала, руки испачканы рабочими материалами. Разумеется, его интересовала не моя внешность.

Видимо, волокиты ведут себя так со всеми женщинами. Эта мысль портила мне настроение, и я попыталась ее отогнать.

— Вам нечего опасаться, — сказала я. — Я использую растворимую краску на тот случай, если ее надо будет смыть. Знаете, такие краски, сделанные на основе синтетической смолы.

— Никогда об этом не слышал.

— Но так оно и есть. Понимаете, раньше каждый художник сам смешивал себе краски. Он и только он знал их секрет, потому что у всякого мастера был собственный рецепт приготовления материалов. Именно это делает старых художников неповторимыми. Их очень трудно копировать.

Граф понимающе кивнул.

— Ретушировка — очень кропотливый процесс, — продолжала я. — Реставратор ни в коем случае не должен навязывать оригиналу свою интерпретацию.

Он выглядел довольным. Возможно, понял, что я говорю все это, чтобы скрыть смущение.

— Да, это могло бы обернуться окончательной утратой картины. Все равно, что пытаться переделать человека на свой манер, вместо того, чтобы помочь ему сохранить в себе все доброе… и заглушить злое.

— Я имела в виду только живопись, о которой действительно могу говорить со знанием дела.

— И ваш энтузиазм — тому доказательство. Кстати, а как у моей дочери дела с английским?

— Отлично.

— Преподавание и реставрация… Не много ли для вас одной?

Я улыбнулась.

— И то, и другое доставляет мне удовольствие.

— Рад, что вы не скучаете. Я думал, что вам может не понравиться наша сельская жизнь.

— Ну что вы! К тому же, у меня есть ваше любезное разрешение пользоваться конюшней.

— И верховую езду вы тоже любите?

— Очень.

— Увы, жизнь в замке уже не бурлит, как раньше.

Он посмотрел поверх моей головы и холодно добавил:

— После смерти жены мы перестали принимать гостей. Старые дни так и не вернулись. Возможно, теперь все пойдет по-другому. Кузен женится, и хозяйкой замка будет его молодая супруга.

— Пока вы сами не женитесь, — вырвалось у меня.

— Что заставляет вас считать, что я когда-нибудь женюсь?

Уверена, в его вопросе прозвучала горечь.

Осознав, что допустила бестактность, я пробормотала:

— Это вполне естественно… что вы женитесь… со временем.

— Я думал, вам известны обстоятельства смерти моей жены, мадемуазель Лосон.

— Я… слышала об этом.

Я чувствовала себя человеком, одной ногой угодившим в трясину и обязанным ее немедленно выдернуть, чтобы не завязнуть целиком.

— А-а, — протянул он, — слышали! Некоторые люди не сомневаются в том, что я убил свою жену.

— Вас, конечно, не интересует такая чепуха, как чужие…

— Вы смутились? — Теперь он злорадно улыбался. — Значит, по-вашему, это не такая уж чепуха. Признайтесь, вы считаете, что я способен на самые гнусные поступки.

У меня часто заколотилось сердце.

— Вы шутите, — сказала я.

— Что еще можно ожидать от англичан! Это неприятно, так что не будет об этом говорить. — Его глаза вдруг стали злыми. — Нет, не будем! Лучше продолжать верить в жертву преступления.

Мне стало не по себе.

— Вы не правы, — возразила я.

Он вдруг успокоился так же внезапно, как вышел из себя.

— Мадемуазель Лосон, вы очаровательны. И конечно, понимаете, что при таких обстоятельствах мне больше не следует жениться. Вы удивлены, что я обсуждаю с вами свои взгляды на брак?

— По правде говоря, да.

— Просто вы благодарный слушатель. Я не имею в виду благодарный» в обычном сентиментальном смысле этого слова. В вас столько здравого смысла, вы такая невозмутимая и в то же время искренняя! Эти качества и подтолкнули меня к обсуждению личных проблем.

— Не знаю, благодарить ли вас за комплимент или просить прощения за то, что вызвала на откровенность.

— Вы всегда говорите то, что думаете. Поэтому я хочу задать вам один вопрос. Обещаете ответить?

— Постараюсь.

— Вот мой вопрос: вы считаете, что я убил жену?

Я вздрогнула. Он прикрыл глаза тяжелыми веками, но я знала, что он внимательно на меня смотрит. Несколько секунд я медлила с ответом.

— Спасибо, — сказал он.

— Я еще не ответила.

— Нет, ответили. Вам нужно было время, чтобы выразиться потактичнее. Мне не нужна ваша тактичность. Я хотел правды.

— Дайте мне сказать, раз спросили мое мнение.

— Говорите.

— Я не верю, что вы отравили жену, но…

— Но…

— Возможно, вы… разочаровали ее… не дали счастья, которого она ждала. Я хочу сказать, что, может быть, с вами она чувствовала себя несчастной и решила лучше умереть, чем так жить.

Он смотрел на меня, натянуто улыбаясь. Я вдруг подумала, что он глубоко несчастен, и мне захотелось сделать его счастливым. Нелепо, но именно этого я и хотела. Я поверила в то, что за маской надменности и безразличия увидела живого человека.

Граф как будто прочитал мои мысли. Его лицо стало жестким, и он сказал:

— Теперь вы понимаете, мадемуазель Лосон, почему я не хочу жениться. Вы полагаете, что я косвенно виновен в смерти жены, и вы — умная молодая женщина — без сомнения правы.

— Вы считаете меня глупой, бестактной, нечуткой… такой, каких вы не любите.

— Вы… как живая вода, мадемуазель Лосон. И сами об этом знаете. Кажется у англичан есть пословица: «Дай псу дурную кличку и можешь его повесить». Правильно? — Я кивнула. — Перед вами пес с дурной кличкой. Увы, нет ничего проще, чем оправдать дурную репутацию. Вот! За урок реставрации вы получили урок семейной истории. Кстати, я намеревался вам сообщить, что после Пасхи мы с кузеном уедем в Париж. Откладывать свадьбу Филиппа нет причины. В доме невесты устроят ужин в честь подписания брачного контракта, потом состоятся свадебные торжества, и наступит медовый месяц. Когда все мы вернемся в замок, то сможем чаще принимать гостей.

Как он может так спокойно говорить об их свадьбе? Вспомнив о его роли в этом деле, я разозлилась. На него — за то, что он так поступает, и на себя — за то, что легко забываю о его грехах и с готовностью принимаю графа таким, каким он хочет выглядеть — а показывался он мне каждый раз в новом облике.

— Сразу после их возвращения мы дадим бал, — продолжал он. — Новая госпожа де ла Таль вправе на это рассчитывать. Еще через два дня мы устроим бал для всей округи… для виноградарей, слуг. Это старая традиция. Бал по случаю женитьбы наследника замка. Надеюсь, вы будете присутствовать на обоих праздниках.

— С удовольствием приду на бал для работников, но не уверена, что госпожа де ла Таль захочет увидеть меня на своем балу.

— Я этого хочу, и раз я вас приглашаю, она встретит вас как желанную гостью. Вы сомневаетесь? Дорогая мисс Лосон, я хозяин этого дома. И это изменится только с моей смертью.

— Да, конечно, — ответила я. — Но я приехала сюда работать, и присутствие на большом торжестве для меня неожиданность.

— Уверен, вы не растеряетесь в любой ситуации. Не смею вас больше задерживать. Вижу, вам не терпится вернуться к работе.

Он ушел — расстроенный, взволнованный. Я почувствовала себя утопающим в зыбучих песках, выбраться из которых становится все труднее. Знал ли он об этом? Были ли его слова предупреждением?


Граф с Филиппом уехали в страстную субботу, а в понедельник я забрела к Бастидам. В саду играли Ив и Марго. С громкими криками они позвали меня взглянуть на пасхальные яйца, которые в субботу нашли в доме и на улице. Столько же, сколько в прошлом году.

— Может, вы и не знаете, мисс, — сказала Марго, — но на Пасху все отправляются за благословением в Рим и по дороге разбрасывают яйца, которые находят дети.

Я призналась, что никогда об этом не слышала.

— Значит, в Англии нет пасхальных яиц? — спросил Ив.

— Есть… только их дарят друг другу люди.

— У нас тоже дарят, — сказал он. — На самом деле, никто не отправляется в Рим для благословения, но мы их находим, понимаете? Хотите одно яичко?

Я сказала, что хотела бы взять одно для Женевьевы. Ей будет интересно узнать, что его нашли на Пасху. Яйцо тщательно завернули и торжественно отдали мне.

Я объяснила, что пришла навестить госпожу Бастид. Дети переглянулись, и Ив сказал:

— Она вышла…

— С Габриеллой, — прибавила Марго.

— Тогда я зайду в другой раз. Что-нибудь случилось?

Они пожали плечами, как бы говоря, что не знают, мы попрощались, и я продолжила прогулку.

У реки я увидела их служанку Жанну с тачкой белья. Она стирала, выколачивая белье деревянной палкой.

— Добрый день, Жанна, — поздоровалась я.

— Добрый день, мисс.

— Я только что от вас. Госпожи Бастид нет дома.

— Она ушла в город.

— В это время дня она редко выходит на улицу.

Жанна кивнула и с многозначительным видом принялась разглядывать свою палку.

— Надеюсь, что все хорошо, мисс.

— У вас есть причины думать иначе?

— У меня у самой дочь.

В замешательстве я подумала, что, может быть, неправильно поняла смысл какого-то словечка из местного диалекта.

— Вы хотите сказать, что мадемуазель Габриелла…

— Хозяйка тревожится. Она повела мадемуазель Габриеллу к доктору. — Жанна развела руками. — Дай Бог, чтобы не оказалось ничего дурного, но когда в жилах течет горячая кровь, мадемуазель, такое может произойти с каждым.

Я не знала, что и подумать.

— Надеюсь, у мадемуазель Габриеллы нет ничего заразного, — сказала я и ушла, оставив ее подсмеиваться над моей наивностью.

Я очень беспокоилась о Бастидах и на обратном пути опять зашла к ним. Госпожа Бастид была дома. Она встретила меня со скорбным, осунувшимся от забот лицом.

— Я не вовремя? — спросила я. — Тогда я уйду. Но, может быть, я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, — сказала она, — не уходите. Шила в мешке не утаишь… И потом, я знаю вашу скромность. Садитесь, Дэлис.

Сама она устало села рядом и, опершись рукой на стол, прикрыла лицо ладонью.

Я ждала. Через несколько минут, видимо, обдумав, что именно можно мне рассказать, она отняла руку и проронила:

— Надо же было такому случиться в нашей семье!

— Габриелла? — спросила я.

— Да.

— Где она?

— В своей комнате. — Госпожа Бастид кивком указала на верхний этаж. — Упрямая. Слова из нее не вытащишь.

— Она больна?

— Больна? Лучше бы она была больна. Все, что угодно… только не это.

— И ничего нельзя сделать?

— Она не признается, кто он. Я никогда не думала, что такое может случиться. Она не из гулящих. Всегда была такой скромной!..

— Возможно, все уладится.

— Надеюсь. Что скажет Жан-Пьер, когда узнает? Он такой гордый. Очень на нее разозлится.

— Бедная Габриелла! — прошептала я.

— Бедная Габриелла! Я бы никогда не поверила. И ведь молчала, пока я сама не догадалась… Она так испугалась, что я могла уже не сомневаться. Последнее время она выглядела неважно, встревоженной… избегала нас. А сегодня утром, когда мы готовили белье в стирку, она упала в обморок. Я почти совсем уверилась в своих подозрениях и повела ее к доктору. Он подтвердил мои опасения.

— Она отказывается назвать вам имя своего любовника?

Госпожа Бастид кивнула.

— И это меня пугает. Если бы это был кто-нибудь из парней… конечно, нам бы это не понравилось, но мы бы все уладили. А раз она не хочет говорить, я боюсь… Почему не сказать, если можно все уладить? Вот, что я хочу знать. Похоже, это кто-то, кто не может исправить положение.

Я спросила, могу ли я приготовить кофе, и, к своему удивлению, получила разрешение. Госпожа Бастид сидела за столом, безучастно глядя перед собой, а я, сварив кофе, понесла его наверх.

Когда я постучала в дверь, Габриелла сказала:

— Бабушка, это бесполезно.

Я открыла дверь и вошла в комнату с чашечкой дымящегося кофе. Габриелла лежала на кровати.

— Дэлис… Ты?!

— Вот, это тебе. Я подумала, может, ты хочешь подкрепиться.

Она не двигалась. Я взяла ее за плечо. Бедная Габриелла, в ее положение попадали тысячи девушек, но каждой казалось, что она первая. И для каждой это становилось личной трагедией.

— Мы можем что-нибудь сделать? — спросила я.

Она покачала головой.

— Ты не можешь выйти замуж и…

Она вновь покачала головой и отвернулась, так что я не видела выражения ее лица.

— Он… женат?

Она лишь поджала губы.

— В таком случае… если он не может на тебе жениться, ты должна иметь мужество признать это.

— Они возненавидят меня, — сказала она. — Все… Я уже не смогу жить по-прежнему.

— Неправда, — возразила я. — Они потрясены… им больно… но это пройдет, и когда родится ребенок, они его полюбят.

Она вымученно улыбнулась.

— Ты во всем хочешь видеть хорошее, Дэлис, — и в людях, и в картинах. Но ничего не можешь сделать. «Как постелишь, так и поспишь», вот, что они скажут.

— Кто-нибудь должен поддержать тебя в беде.

Но она упорно не хотела ничего говорить.

Я грустно брела в замок, вспоминая счастливое Рождество, и думала, как внезапно и тревожно может повернуться жизнь. Счастье так непостоянно!


После свадьбы граф не спешил возвращаться в замок. Филипп со своей молодой женой проводил медовый месяц в Италии, и я с раздражением думала о том, что граф, цинично передав Клод Филиппу, развлекается, наверное, с новой любовницей. Мне это казалось самым правдоподобным объяснением его отсутствия.

Он вернулся чуть раньше Клод и Филиппа и не искал моего общества. Я спрашивала себя, не боится ли он моего осуждения. Как будто ему было до этого дело! Может быть, он просто решил, что я становлюсь слишком навязчивой.

Я была разочарована. Мои надежды поговорить с ним еще раз не оправдались, и я содрогалась при мысли о возвращении Филиппа и его жены. Я знала, что не нравлюсь Клод, а она не из тех женщин, которые скрывают свою неприязнь. Возможно, мне придется принять предложение Филиппа и просить его найти мне новое место работы. И все же, несмотря на недобрые предчувствия, мысль о необходимости покинуть замок наводила на меня тоску.

Через три недели они вернулись из свадебного путешествия, и на следующий же день я столкнулась с Клод и убедилась в ее неприязни ко мне. Я как раз шла из галереи. Мы встретились, и она сказала:

— Я думала, что к этому времени вы уже закончите работу. Помнится, на Рождество ваши дела шли прекрасно.

— Реставрация картин — кропотливое занятие. К тому же коллекция находилась в плачевном состоянии.

— А я думала, что для такого специалиста это пустяки.

— В работе всегда встречаются трудности. Тут требуется большое терпение.

— И сосредоточенность? Вот почему вы не можете работать весь день?

Ей уже известны мои привычки! И она намекает на то, что я попусту трачу время, желая подольше оставаться в замке! В запальчивости я воскликнула:

— Я закончу картины, как можно быстрее. Можете в этом не сомневаться, госпожа де ла Таль.

Она кивнула.

— Жаль, что реставрацию нельзя закончить к балу, который мы даем для друзей. А вы, конечно, как все домашние, с нетерпением ожидаете бала для работников?

Не дожидаясь ответа, она, вскинув голову, удалилась, недвусмысленно дав понять, что не желает меня видеть на первом бале. Я была готова крикнуть ей вслед: «Граф уже пригласил меня! А он все еще хозяин этого дома!»

Я поднялась к себе в комнату и посмотрела на зеленое бархатное платье. Почему я не могу пойти? Меня пригласил граф. Он будет ждать. Как вытянется лицо у этой новоявленной госпожи де ла Таль, когда она увидит, что меня приветствует сам граф.

Но в вечер бала я передумала. После приезда у графа не нашлось даже минуты, чтобы встретиться со мной. Почему же я считаю, что он примет мою сторону?

Я рано легла. Из бальной комнаты доносились звуки музыки. Я пыталась читать, но, на самом деле, в моем воображении мелькали совсем другие сцены. Вот на помосте за живой изгородью из красных гвоздик играют музыканты. Вазоны с цветами сегодня весь день устанавливали садовники. Граф открывает бал с женой своего кузена. Себя я представляла в зеленом платье с изумрудной брошью, которую выиграла на охоте за сокровищами. Вспомнив о сокровищах, я стала думать об изумрудах с портрета и мысленно примерила их на себя. Я выглядела, как настоящая графиня…

Фыркнув, я снова взялась за книгу, но никак не могла сосредоточиться. Все думала о разговоре, который подслушала на лестнице, ведущей в подземелье, и гадала, вместе ли сейчас эти двое. Наверное, поздравляют друг друга с тем, как ловко устроили свадьбу, благодаря которой будут теперь жить под одной крышей.

Взрывоопасная ситуация. Что из этого выйдет? Нет ничего удивительного в том, что вокруг графа постоянно витают зловещие слухи. Если в отношениях с женой он был так же безнравственен…

В коридоре раздались шаги. Я насторожилась. Они остановились у моей комнаты. По ту сторону двери кто-то был. Я ясно слышала его дыхание.

Я села в кровати и стала смотреть на дверь. Ручка двери внезапно повернулась, и появилась дочь графа.

— Женевьева! — воскликнула я. — Ты меня напугала.

— Извините. Я стояла с той стороны и раздумывала, спите мы или нет.

Она подошла и села на кровать. На ней было прелестное бальное платье из синего шелка, но выглядела она сердито.

— Отвратительный бал, — сказала она.

— Почему?

— Тетя Клод! — воскликнула Женевьева. — Она мне не тетя. Она жена кузена Филиппа.

— Говори по-английски, — попросила я.

— Я не могу говорить по-английски, когда злюсь. Приходится слишком много думать, а я не могу злиться и думать одновременно.

— Еще один довод в пользу английского.

— Мисс, вы говорите, как старушка Черепок. Подумать только! Здесь будет жить эта женщина…

— Почему ты ее не любишь?

— Я ее не люблю? Я ее просто ненавижу.

— Что она тебе сделала?

— Поселилась здесь.

— Замок большой. В нем много места.

— Если бы она все время сидела в одной комнате, я бы не возражала. Просто не ходила бы к ней и все.

— Женевьева, только, пожалуйста, не сажай ее в каменный мешок.

— А что толку? Нуну все равно вытащит ее оттуда.

— Почему ты настроена против нее? Она такая симпатичная.

— В том-то и дело. Я не люблю симпатичных. Мне нравятся некрасивые люди. Как вы, мисс.

— Милый комплимент!

— Красивые все портят.

— Вряд ли она пробыла здесь достаточно долго, чтобы все испортить.

— Еще успеет. Увидите. Мама тоже не любила хорошеньких женщин. Они ей поломали жизнь.

— Откуда тебе это известно?

— Она часто плакала. Кроме того, они с папой ссорились. Хотя и не кричали. Тихие ссоры хуже, чем шумные. Папа тихо и спокойно произносит жестокие слова, и от этого они становятся еще более жестокими. Он произносит их так, как будто они его забавляют… как будто люди забавляют его своей глупостью. Он считал маму глупой. Она от этого чувствовала себя очень несчастной.

— Женевьева, не стоит копаться в том, что произошло так давно. Ты просто многого не знаешь.

— Но я же знаю, что он убил ее!

— Это неизвестно.

— Говорят, она покончила с собой. Но это неправда. Она бы не оставила меня одну.

Я накрыла ее руки своей ладонью и попросила:

— Не думай об этом.

— Как не думать о том, что происходит в твоем доме? Из-за того, что случилось, у папы нет жены. Поэтому Филипп должен был жениться. Если бы я была мальчиком, все было бы по-другому. Папа не любит меня, потому что я девочка.

— По-моему, ты просто себе внушила, что он тебя не любит.

— Терпеть не могу, когда вы притворяетесь. Вы — как все взрослые. Когда они не хотят отвечать, то делают вид, что не понимают, о чем ты говоришь. Я думаю, папа убил мою маму, и она возвращается из могилы, чтобы отомстить ему.

— Что за чушь!

— По ночам она бродит вокруг замка вместе с другими привидениями из каменного мешка. Я сама слышала, и не говорите, что их нет.

— Когда услышишь в следующий раз, скажи мне.

— Вы так хотите, мисс? Я уже давно их слышу. Я не боялась, потому что мама не дала бы меня в обиду. Помните, вы говорили?

— Дай мне знать, когда услышишь их в следующий раз.

— Вы думаете, мы могли бы пойти и поискать их, мисс?

— Не знаю. Сначала послушаем.

Она порывисто обняла меня и воскликнула:

— Договорились!


В замке только и судачили, что о бале для слуг и виноделов. Подготовка шла полным ходом, и волнений было намного больше, чем перед балом, который граф давал для друзей. На хозяйственном дворе и в коридорах замка весь день стоял гомон. Слуги радовались приближению торжества.

На праздник, чтобы чувствовать себя увереннее, я надела нарядное зеленое платье, забрала волосы высоко на затылке и осталась довольна собой.

Я много думала о Габриелле Бастид. Пришла ли она к какому-нибудь решению?

Распорядителем бала назначили эконома Буланже, он встречал гостей в банкетном зале замка. Всех угощали легким ужином а-ля фуршет. Молодожены, граф и Женевьева появятся, когда бал будет в разгаре. Как мне сказали, они войдут незаметно, без церемоний, и станцуют несколько танцев с гостями. Потом Буланже — как бы случайно — обнаружит их присутствие, предложит тост за здоровье молодых и все выпьют самого лучшего вина из подвалов Шато-Гайара.

Когда я спустилась в банкетный зал, Бастиды были уже там. Габриелла пришла с ними. Такая хорошенькая, хотя печальная, в голубом платье, которое скорее всего сшила сама. Говорили, что она прекрасная портниха.

Госпожа Бастид появилась под руку со своим сыном, Арманом. Она улучила минуту и шепнула мне, что Жан-Пьер еще ничего не знает. Они надеялись, что к тому времени, как все откроется, они выяснят имя возлюбленного Габриеллы и сыграют свадьбу.

Это была просьба о том, чтобы я молчала. Не жалела ли она, что доверилась мне, когда первая боль от потрясения еще не утихла и я оказалась рядом?

Жан-Пьер пригласил меня на танец. Играли «Sautiere Charentaise». Эту мелодию я уже слышала у Бастидов. И к ней подходили слова песни, которую мне как-то раз пел Жан-Пьер. Пока мы танцевали, он опять ее тихо напевал: «Кто они, богатые люди?..»

— Даже в этой роскоши я буду петь свою песню, — сказал он. — Да, нам, беднякам, здорово повезло. Не часто нас пускают потанцевать в бальной комнате замка.

— Неужели тебе больше нравится танцевать здесь, чем дома? Мне очень понравилось у вас на Рождество. И Женевьеве тоже. Думаю, у вас ей понравилось даже больше, чем в замке.

— Странная девочка, эта Женевьева.

— У меня сердце радовалось, когда я видела ее такой счастливой.

Он тепло мне улыбался, а я все вспоминала, как Габриелла внесла в комнату корону на подушечке, и как потом Жан-Пьер расцеловал нас по праву рождественского короля.

— Возможно, она стала счастливее с тех пор, как ты приехала, — сказал он.

И добавил:

— И не только она.

— Ты мне льстишь.

— Это правда, Дэлис.

— В таком случае, я рада, что меня здесь любят.

Он легонько пожал мне руку и заверил:

— Конечно, любят.

Потом воскликнул:

— А, смотри… Вот они, наши аристократы. Между прочим, Его Светлость смотрит в нашу сторону. Возможно, ищет тебя. Ты для него самая подходящая партнерша для танца. Все-таки не служанка и не с виноградников.

— Уверена, у него и в мыслях нет ничего подобного.

— Как горячо ты его защищаешь.

— Я совершенно спокойна. К тому же, он не нуждается в моей защите.

— Посмотрим. Предлагаю маленькое пари. Спорим, что он тебя пригласит первой?

— Я никогда не спорю.

Музыка прекратилась, и Жан-Пьер проворчал:

— Буланже знает свои обязанности. Это он как бы невзначай подал знак: «Хватит танцевать! Пришли хозяева».

Он отвел меня на место, и я села. Граф отделился от Клод и Филиппа и направился в мою сторону. Я отвернулась и принялась напряженно разглядывать музыкантов. Я, как и Жан-Пьер, решила, что граф хочет пригласить меня на танец. Каково же было мое изумление, когда я увидела его кружащимся в танце с Габриеллой. Я со смехом обернулась к Жан-Пьеру.

— Жаль, что я не заключила с тобой пари.

Жан-Пьер с удивлением уставился на свою сестру и графа.

— А мне жаль, что тебе вместо хозяина замка достанется хозяин виноградника, — сказал он.

— А я рада, — ответила я шутливо.

Пока мы танцевали, я заметила, что Клод танцует с Буланже, а Филипп — с госпожой Дюваль, ответственной за женскую часть прислуги. Я подумала, что граф выбрал Габриеллу, потому что она из Бастидов, а Бастиды возглавляют винодельческий цех. Видимо, на этом празднике все, до мельчайших деталей, делается в строгом соответствии с этикетом.

Танец закончился. Буланже произнес речь, и все присутствующие выпили за здоровье молодоженов, после чего музыканты заиграли свадебный марш. Первой парой, конечно, были Филипп и Клод.

Ко мне подошел граф. Он бережно взял меня за руку и пригласил на танец. Несмотря на решимость оставаться холодной и безразличной, я покраснела.

— Кажется, этот танец мне не знаком. Это что-то чисто французское.

— Не более, чем сама свадьба. Не станете же вы утверждать, что во всем мире женятся одни только французы!

— Нет. Но танцевать свадебный марш я не умею.

— Вам приходилось танцевать в Англии?

— Не часто. Не было случая.

— Жаль. Из меня плохой танцор, но я думал, что вы танцуете хорошо. У вас получается хорошо, когда вы этого хотите. Нам следует танцевать при любой возможности… даже если вам не нравится общество. Вы не приняли мое приглашение на бал. Интересно, почему?

— По-моему, я уже все объяснила. Я не готова к торжественным приемам.

— А я полагал, что вы придете, зная о моем желании видеть пас на приеме.

— Я не думала, что вы заметите мое отсутствие.

— Я его заметил… и был разочарован.

— Сожалею.

— Не похоже.

— Я сожалею о том, что доставила вам огорчение, но не о том, что не присутствовала на бале.

— Вы очень любезны, мадемуазель Лосон. Приятно видеть человека, который так понимает чувства других людей.

Женевьева танцевала с Жан-Пьером. Она чему-то весело смеялась. Граф это заметил.

— Моя дочь похожа на вас, мадемуазель Лосон. Некоторые праздники ей нравятся больше других.

— Может быть, этот праздник и правда несколько веселее официальных торжеств.

— Откуда вам знать, если вы там не были?

— Это только предположение.

— Ах, да! Вы всегда очень осторожны в выборе слов. Преподайте мне еще один урок реставрации картин. От предыдущего я в восторге. Как-нибудь утром я загляну в галерею.

— Буду рада.

— В самом деле?

Я посмотрела в его прищуренные глаза и ответила:

— В самом деле.

Танец закончился. Больше он не мог приглашать меня. Это вызвало бы кривотолки. Не больше одного танца с каждым партнером, так объяснил Жан-Пьер. После шести танцев граф волен уйти. Таков обычай. Исполнив свой долг, все четверо уйдут незаметно — но не одновременно. Это выглядело бы слишком церемонно, а закон праздника — непринужденность. Граф уйдет первым, остальные — как только улучат подходящую минуту.

Все произошло, как сказал Жан-Пьер. Я заметила, что граф вышел из зала. После этого у меня не было большого желания оставаться на бале.


Я танцевала с господином Буланже и вдруг увидела, что Габриелла направляется к дверям. В ее поведении было что-то такое, что заставило меня насторожиться. Делая вид, что рассматривает гобелен на стене, она испуганно огляделась, потом бросила еще один короткий взгляд на танцующих и выскользнула за дверь. Все это заняло не больше двух секунд, но я успела разглядеть выражение ее лица: на нем было такое отчаяние, что я забеспокоилась. Едва дождавшись конца танца, я оставила своего партнера и незаметно покинула бальный зал.

Я не имела ни малейшего понятия о том, где ее искать. На какой шаг могла пойти отчаявшаяся девушка? Броситься со смотровой башни замка? Утопиться в старом колодце во дворе?

Едва ли то или другое могло соответствовать действительности. Если Габриелла хотела покончить жизнь самоубийством, то зачем приходить в замок? Может быть, на то есть какие-то особые причины?.. Но какие у нее могли быть причины уединяться в замке?

Одну вероятную причину я знала, но не желала о ней даже думать. Однако, хотя рассудок отвергал такую возможность, ноги сами несли меня к библиотеке графа. Мне хотелось убедиться в нелепости своего предположения. Если бы я могла посмеяться над ним!

Я подошла к библиотеке. Оттуда доносились голоса. Я их узнала. Срывающийся на крик… голос Габриеллы. И тихий, но различимый голос графа.

Я кинулась к себе в комнату. У меня не было никакого желания возвращаться в бальный зал. У меня вообще не было никаких желаний, кроме как остаться одной.


Через несколько дней я заглянула к Бастидам. Госпожа Бастид обрадовалась моему приходу. Она выглядела намного лучше, чем во время моего прошлого визита.

— У нас хорошие новости. Габриелла выходит замуж.

— О, я очень рада!

Госпожа Бастид улыбнулась.

— Я знала, что вы обрадуетесь, — сказала она. — Вы переживали так, словно несчастье случилось с вами.

Я с облегчением вздохнула и посмеялась над собой. (Дурочка, почему ты во всем видишь одни только пороки?)

— Пожалуйста, расскажите мне о ней! — попросила я. — Я так счастлива! Вижу, вы тоже.

— Рано или поздно люди узнают, что свадьба была скороспелая… но дело молодое, с кем не случается?.. Что ж, они исповедуются и получат отпущение грехов. Зато их ребенок не будет незаконнорожденным. Страдают-то дети.

— Да, конечно. Когда свадьба?

— Через три недели. Все прекрасно. Теперь он может жениться. Загвоздка была в том, что он не мог прокормить и мать, и жену. Габриелла знала об этом и поэтому не говорила ему о том, в каком она положении. Но Его Светлость обещал все уладить.

— Его Светлость?

— Да. Он назначил Жака управляющим сен-вальенских виноградников. Господину Дюрану давно пора на покой. Он получит участок земли и домик, а Сен-Вальен перейдет Жаку. Если бы не Его Светлость, они бы еще не скоро смогли пожениться.

— Понятно, — протянула я.


Габриелла вышла замуж. Бывая в городке, в окрестностях замка и на виноградниках, я слышала немало пересудов, но обычно они сопровождались сочувственным вздохом. Понимающе пожав плечами, люди расходились. Такие истории вызывают интерес не дольше, чем неделю или две. Никто не застрахован от того, что его собственная семья окажется в сходном положении. Габриелла замужем, и если ребенок родится чуточку раньше положенного срока… Что ж, детям это вообще свойственно. Они рождаются, когда захотят, наперекор всему. Жаку Файару повезло. Он получил Сен-Вальен как раз тогда, когда собрался жениться и завести свой дом.

Свадьбу играли у Бастидов. Несмотря на спешку, все было устроено согласно обычаям — по настоянию госпожи Бастид. Говорили, что граф проявил щедрость и подарил молодой чете деньги на покупку мебели. Кое-что им досталось от Дюранов, в новый домик которых не поместилась бы вся старая мебель и утварь. Так что молодожены могли не затягивать с переездом.

Перемена, произошедшая в Габриелле, была разительной. Страх сменился спокойствием, она стала еще миловиднее, чем прежде. Она очень обрадовалась, когда я заехала в Сен-Вальен повидать ее и мать Жака. Мне хотелось о многом спросить, но я не смела. Пришлось бы признаться, что спрашиваю не из праздного любопытства. На прощание Габриелла пригласила меня почаще навещать их, и я пообещала.

Со дня свадьбы прошло около месяца. Весна была в разгаре, пьющиеся виноградные побеги пошли в рост. В полях закипела работа, и хлопоты теперь могли закончиться только со сбором урожая.

Мы вместе с Женевьевой катались верхом, но наши отношения были уже не такими мирными, как раньше. Клод, присутствовавшая в замке, оказывала на нее неблагоприятное воздействие, и я со страхом ждала, чем все это обернется.

А ведь мы уже почти подружились с ней! Ощущение было такое, словно я реставрировала картину и добилась ложного успеха. Использовала раствор, который дал лишь временный результат и чуть не испортил краску.

Я спросила:

— Заедем к Габриелле?

— Мне все равно.

— Если тебе не хочется, я поеду одна.

Она пожала плечами, но продолжала ехать рядом со мной. Потом сказала:

— Она ждет ребенка.

— Который принесет счастье ей и ее мужу.

— Вот только он должен появиться рановато. Об этом все судачат.

— Все? Многие мои знакомые ничего такого не говорят. Не преувеличивай. А почему ты не разговариваешь по-английски?

— Надоело. Утомительный язык. — Она засмеялась. — Я слышала, это была свадьба по расчету.

— Вступая в брак, люди всегда на что-то рассчитывают.

Она снова засмеялась и сказала:

— До свидания, мисс. Я не еду. А то еще приведу вас в смущение какими-нибудь нетактичными расспросами… или взглядами. Как знать все заранее?

Она пришпорила лошадь и поскакала прочь. Ей не разрешали ездить одной, и я хотела ее догнать, но она была уже далеко: скрылась в небольшой роще.

Не прошло и минуты, как раздались выстрелы.

— Женевьева! — позвала я и пустила лошадь галопом. Подъехав к роще, я услышала ее крик. Ветки деревьев хлестали меня по лицу, будто нарочно не давая проехать. Я снова позвала:

— Женевьева, ты где? Что случилось?

Вдруг послышался ее задыхающийся, сдавленный голос:

— О, мисс!.. Мисс!..

Я нашла ее, ориентируясь по звуку голоса. Она спешилась, лошадь спокойно стояла рядом.

— Что такое? — начала я и вдруг увидела графа, распростершегося на траве. Рядом неподвижно лежал его конь. Куртка для верховой езды была залита кровью.

— Он… его… убили, — с трудом выговорила Женевьева.

Я спрыгнула на землю и наклонилась к графу. Меня охватил ужас.

— Женевьева, быстро скачи за помощью, — приказала я. — Ближе всего Сен-Вальен. Пошли кого-нибудь за врачом.

Она молниеносно повиновалась.

Последовавшие за этим минуты я помню смутно. До меня донесся глухой цокот копыт: это Женевьева выехала на дорогу.

— Лотер, — прошептала я, первый раз в жизни произнося его имя вслух. — Этого не может быть, я этого не перенесу. Все, что угодно, только не умирай.

Короткие густые ресницы. Тяжелые веки. Они опустились, как жалюзи, навсегда погрузив в темноту его жизнь… и мою тоже.

У меня в голове лихорадочно проносилось множество мыслей, но я не бездействовала. Приподняв руку графа, я с волнением нащупала пульс.

— Еще жив… — выдохнула я. — О, слава Богу… слава Богу. — Я всхлипнула и почувствовала безумное счастье.

Потом расстегнула ему куртку. Если бы пуля, как я думала вначале, попала графу в сердце, на груди зияла бы рана. Но раны не было. Откуда же кровь? И тут меня осенило. Он не ранен. Кровью истекала лежавшая рядом с ним лошадь.

Скинув с себя жакет, я свернула его валиком и подложила графу под голову. Он приходил в себя: немного порозовело лицо, дрогнули веки. До меня доносились мои собственные слова:

— Жив… жив… Слава Богу.

Я склонилась над ним, не отрывая глаз от его лица. Я молила Господа, чтобы помощь пришла скорее и жизнь графа оказалась вне опасности. Вдруг он открыл глаза. Наши взгляды встретились. Я наклонилась к нему, и он чуть заметно пошевелил губами. У меня у самой дрожали губы. Обуревавшие меня чувства были выше человеческих сил: страх сменился надеждой, которая по своей природе неотделима от страха.

— Все будет хорошо, — сказала я.

Он закрыл глаза, и я снова склонилась над ним в ожидании подмоги.

8

Граф отделался синяками и ушибами. Убита была его лошадь. В замке, на виноградниках и в городе только об этом и говорили. Провели следствие, но личность стрелявшего не установили: такая пуля могла вылететь из любого ружья, которых в округе было не меньше сотни. Граф не помнил, как все произошло. Он мог лишь сказать, что ехал по лесу, пригнулся, чтобы не задеть за ветку дерева, и очнулся уже на носилках. Все говорили, что та ветка спасла ему жизнь: пуля попала в дерево, отскочила рикошетом и пробила голову лошади. Все произошло в одно мгновение. Лошадь упала, и граф потерял сознание.

Я чувствовала себя счастливой. Происшествие было нешуточное, но он остался жив, и остальное не имело значение.

Однако даже в те чудесные дни, когда можно было вздохнуть с облегчением, я не теряла головы. Меня тревожило мое будущее. Как случилось, что я позволила мужчине занять в моей жизни такое важное место? Едва ли он питает ко мне похожие чувства. А если я интересую его, — все равно, любая умная женщина на моем месте избегала бы человека с такой репутацией. Не гордилась ли я своим здравым смыслом?

И все же мною владело блаженное ощущение того, что опасность миновала.


Я направилась к булочной на торговой площади. Во время послеобеденных прогулок я часто заглядывала туда выпить чашечку кофе.

Госпожа Латьер, хозяйка, встретила меня радушно. Она всегда была рада увидеть кого-нибудь из замка, а кофе — удобный повод поболтать с клиентом.

На этот раз она без всяких предисловий заговорила о том, что будоражило всю округу:

— Боже милосердный, мадемуазель! Я слышала, что Его Светлость даже не ранен. В тот день с ним был ангел хранитель, не иначе.

— Да, ему повезло.

— Ах нет, это ужасно! Похоже, в наших краях стало небезопасно. Преступника не схватили?

Я покачала головой.

— Я сказала Латьеру, чтобы он не ездил попусту по лесу. Не хотела бы я его увидеть на носилках. Хотя Латьер — хороший человек, мадемуазель. У него здесь нет врагов.

Я поперхнулась и расплескала кофе.

Она машинально промокнула стол полотенцем.

— Ах, Его Светлость! Да, он — известный волокита. Мой дед часто рассказывал о покойном графе. В те времена во всей округе не нашлось бы ни одной девушки, не побывавшей в его постели… Но если случалась неприятность, он всегда выдавал их замуж, и поверьте, девицы от этого не страдали. В Гайаре многие жители похожи на де ла Талей. Наследственность. Говорят — закон генетики.

Я переменила тему:

— Вот уже несколько недель стоит хорошая погода. Виноградники не узнать. Мне сказали, что при такой теплой и солнечной погоде год будет урожайным.

— Да. — Она засмеялась. — Богатый урожай послужит Его Светлости неплохим утешением после того, что произошло в лесу, а?

— Надеюсь.

— Это ему предупреждение, как вы считаете, мадемуазель? Клянусь, нескоро он теперь сунется в лес.

— Возможно, — сказала я и, допив кофе, поднялась, чтобы уйти.

— До свиданья, мадемуазель, — с разочарованным видом протянула госпожа Латьер.

Думаю, ей хотелось еще немного посплетничать.


Я не могла удержаться от того, чтобы не поехать к Габриелле прямо на следующий день. Она переменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз — видно, нервничала. Однако ей было приятно, когда я похвалила ее новый дом, сказав, что в нем очень уютно.

— Я о таком и не мечтала, — призналась она.

— А как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Я уже виделась с мадемуазель Карре. Знаете ее? Она акушерка. Она сказала, что все в порядке и нам остается только ждать. Маман, мать Жака, всегда рядом. Она очень добра ко мне.

— Кого ты ожидаешь — девочку или мальчика?

— Наверное, мальчика. Все хотят, чтобы первенцем был мальчик.

Я представила, как он будет играть в саду — маленький славный крепыш. Будет ли он похож на де ла Талей?

— А Жак?

Она вспыхнула.

— О, он очень, очень счастлив.

— Как хорошо, что… все уладилось.

— Его Светлость необычайно добр.

— Не все так думают. По крайней мере, не тот, кто в него стрелял.

Она стиснула руки.

— Ты думаешь, это был не случайный выстрел? Ты считаешь, что…

— Он лишь чудом избежал смерти. Представляю, как ты была потрясена, когда это случилось… совсем недалеко отсюда.

Не успела я это сказать, как устыдилась самой себя. Если мои подозрения относительно графа и Габриеллы имели хоть малейшее основание, я, конечно, причиняла ей боль. Но мною руководило отнюдь не желание проникнуть в тайны чужих поступков. Я хотела проверить, не намекала ли госпожа Латьер, что у графа были свои веские причины спешно выдать Габриеллу замуж. Думает ли кто-нибудь еще, что граф — отец ребенка?

Но ее не смутили мои слова, и я обрадовалась. Если бы Габриелла чувствовала за собой вину, она бы немедленно поняла скрытый смысл моих слов. Но она спокойно ответила:

— Да, это было огромное потрясение. К счастью, Жак оказался недалеко. Он нашел человека с носилками.

Что ж, продолжим расследование.

— А ты полагаешь, у графа есть враги?

— Нет, это был несчастный случай, — уверенно сказала она.

— Хорошо, что он не очень пострадал, — добавила я.

— Слава Богу! — В ее глазах блеснули слезы.

Слезы благодарности или чего-то иного?


Несколько дней спустя, гуляя по парку, я встретила графа. Бродя вдоль самшитовой изгороди среди газонов и декоративных деревьев средней террасы, я увидела его сидящим на каменной лавке над прудом с кувшинками и золотыми рыбками.

Припекало солнце, и я подумала, что он задремал. Я постояла несколько секунд, посмотрела на эту сцену и уже собралась уйти, как вдруг он позвал:

— Мадемуазель Лосон!

— Надеюсь, я вас не разбудила.

— Приятнейшее пробуждение. Присядьте на минуту.

Я подошла к скамье и села рядом с ним.

— Я так вас и не поблагодарил за помощь в лесу.

— Не стоит благодарности.

— Вы действовали с похвальной расторопностью.

— На моем месте каждый сделал бы то же самое. Вы поправились?

— Да. Если не считать легкого растяжения мышц. Врачи говорят, что через неделю все пройдет. А пока вот таскаюсь с палкой.

Его руки сжимали прогулочную трость с набалдашником из слоновой кости. На мизинце, как всегда, красовалось кольцо с нефритовой печаткой. Обручального кольца, как это принято во Франции, он не носил. Простое пренебрежение условностями или это делалось умышленно?

Он взглянул на меня и заметил:

— У вас довольный вид, мадемуазель Лосон.

Я испугалась — не выдала ли своих чувств? Моя невозмутимость требовалась мне именно теперь, когда было, что скрывать.

— Вокруг так хорошо… — откликнулась я. — Солнце… цветы, вода… мир прекрасен. Как можно грустить в таком парке? Что это за скульптура посередине пруда?

— Персей, спасающий Андромеду. Неплохая композиция. Непременно ее изучите. Она выполнена около двухсот лет назад скульптором, привезенным в замок одним из моих предков. Вы особенно ею заинтересуетесь.

— Почему?

— Вы для меня — Персей в женском облике. Спасаете искусство от чудовищ запустения, разрушения, вандализма и так далее.

— Какой поэтический образ. Вы меня удивляете.

— Не такой уж я филистимлянин, как вы думаете. Еще несколько уроков в галерее — и я стану настоящим эрудитом в области искусства.

— Вряд ли вы захотите приобретать бесполезные для вас знания.

— Я всегда считал, что пригодиться могут любые знания.

— Некоторые знания полезнее других, а поскольку нельзя объять необъятное, то не стоит забивать голову посторонней информацией… в ущерб насущной.

Пожав плечами, он улыбнулся, и я добавила:

— Например, было бы полезно знать, кто стрелял в вас в лесу.

— Вы полагаете?

— Да. А вдруг подобное повторится?

— В самом деле, выстрел мог быть более удачным… или неудачным, с какой стороны посмотреть.

— Я вас не понимаю. Человек, пытавшийся вас убить, разгуливает на свободе, а вам и дела нет до этого.

— Как нет? Проведено следствие. Установить хозяина пули не так легко, как вы думаете. Ружья висят чуть ли не в каждом доме. Край изобилует зайцами. Они вредят посевам, и кроме того, из них получается прекрасное жаркое, так что стрелять по ним не возбраняется.

— Положим, кто-то стрелял в зайца и случайно попал в вас. Почему бы ему не признаться?

— Признаться? После того, как этот человек убил мою лошадь?

— Значит, кто-то охотился в лесу, и пуля попала в дерево, а потом убила лошадь. И этот человек с ружьем не заметил, что вы проезжали под деревом?

— Давайте считать, что он… или она… ничего не заметили.

— То есть вы принимаете версию о несчастном случае?

— Почему бы нет, если это разумная версия?

— Это удобная версия, но я не считаю вас человеком, принимающим маловероятную версию, потому что она устраивает всех.

— Возможно, когда вы лучше меня узнаете, вы измените свое мнение обо мне. — Он улыбнулся. — Здесь так хорошо. Надеюсь, у вас не было других планов? Если нет, то я отведу вас к пруду, и вы рассмотрите Персея. Это действительно маленький шедевр. Увидите, какую непреклонную решимость выражает его лицо. Решимость убить дракона. И еще поговорим о картинах. Как продвигается работа? Впрочем, не сомневаюсь — скоро вы отреставрируете всю галерею, и картины будут как новенькие. Вы молодец, мадемуазель Лосон.

Я стала рассказывать о картинах. Потом мы осмотрели скульптуру и вместе вернулись в замок. По парку мы шли медленным шагом, и уже у самого замка я увидела какое-то движение в окне классной комнаты. Интересно, кто за нами следил — Нуну или Женевьева?


Интерес к происшествию с графом внезапно угас: в опасности были виноградники. Побеги уже выросли, и в начале лета ожидалось цветение, как вдруг на них напала черная тля.

Новость разлетелась по городу и замку, и я отправилась к госпоже Бастид узнать, что происходит. Обеспокоена она была не меньше, чем тогда, когда беда стряслась с Габриеллой. За чашечкой кофе она мне поведала, какой урон способны нанести эти вредители. Если их не уничтожить, они погубят весь урожай. Возможно, не только этого года, но и будущего.

Жан-Пьер с отцом работали дотемна. Нужно было опрыскать виноград арсенидом натрия. Слишком большое количество раствора могло оказаться гибельным для ягод, а недостаточное не уничтожило бы паразитов.

— Такова жизнь, — философски заметила госпожа Бастид и в который раз стала рассказывать о великом нашествии филлоксеры. — Чтобы возродить виноградники, потребовались годы. И каждое лето повторяются одни и те же беды… Если не черная тля, то листовертка или личинки. Ах, Дэлис! Зачем люди становятся виноградарями?

— Зато какая радость собрать виноград целехоньким!

— Вы правы. — При этой мысли ее глаза заблестели, — посмотрели бы вы на нас тогда. Мы с ума сходим от счастья.

— А если бы не было стольких опасностей, не было бы и такого веселья.

— Верно. Сбор урожая — самый большой праздник в Гайаре… Но прежде чем веселиться, приходится тратить нервы…

Я спросила, как Габриелла.

— Она очень счастлива… Кто бы мог подумать, что им окажется Жак?

— Вас это удивило?

— Сама не знаю. Они росли вместе… Всегда были друзьями. Перемены происходят незаметно. Девочка вдруг становится женщиной, мальчик вырастает в мужчину, и их обоих уже подстерегает мать-природа. Да, я удивилась, узнав о ее связи с Жаком, хотя могла бы догадаться, что Габриелла влюблена. Последнее время она была очень рассеянной. Ладно, что было, то было. Все обошлось. У Жака в Сен-Вальене пойдут дела. Конечно, работы у него теперь будет не меньше, чем здесь у нас. Паразиты распространяются быстро. Было бы гораздо хуже, если бы они появились в Сен-Вальене как раз тогда, когда управляющим назначили Жака.

— Вовремя граф предложил Жаку Сен-Вальен — как раз к свадьбе!

— Иногда Господь жалует нас своим вниманием.

В замок я возвращалась, раздумывая о наших соседях. Я убеждала себя, что Габриелла говорила с графом о своих проблемах. Она ждала ребенка от Жака, который не мог содержать и жену, и мать, и поэтому граф дал ему Сен-Вальен. В любом случае, Дюраны слишком стары, чтобы управлять им. Так оно и было.

Я изменилась. Научилась верить в то, во что хочется верить.


Нуну была простой, но проницательной женщиной. Думаю, она догадывалась о моих чувствах к графу. Она меня по-своему любила — наверное, потому что, по ее мнению, я оказывала на Женевьеву благотворное влияние. Все заботы Нуну так или иначе касались ее воспитанницы. Полагаю, такой она была и при жизни Франсуазы.

Нуну нравилось, когда я заходила к ней, и я это делала довольно часто. Там меня ждала чашечка кофе, мы сидели и разговаривали — почти всегда о Женевьеве и Франсуазе. В то время, как вся округа волновалась из-за черной тли, Нуну беспокоили только капризы Женевьевы. Ее комната, похоже, была единственным местом, где не говорили о виноградниках.

— Боюсь, она не любит жену господина Филиппа, — говорила Нуну, глядя на меня исподлобья. — Она не переносит женщин в доме с тех пор, как…

Мне не хотелось встречаться с ней взглядом. Я не желала выслушивать от нее то, что уже и так знала о графе и Клод. Я резко сказала:

— Ее мать умерла давно. Она должна смириться с этим.

— Если бы у нее был брат, все было бы по-другому. А теперь граф привез господина Филиппа и женил его на этой женщине…

Несомненно, Нуну видела, как мы с графом беседовали в парке, и предостерегала меня.

— Полагаю, Филипп сам сделал этот выбор, — сказала я. — Иначе он не женился бы. Вы говорите так, словно…

— Я знаю, что говорю. Граф никогда не женится. Он презирает женщин.

— А я слышала противоположное мнение. Говорят, иногда он бывает очень нежен с ними.

— Нежен! О нет, мисс. — Она горько улыбнулась. — Он ни с кем никогда не был нежен. Развлекаться мужчина может и с теми, кого презирает — особенно, когда у него такой характер, как у графа. И чем больше он женщину презирает, тем больше удовольствия получает от… ну, вы понимаете, что я имею в виду. Вы скажете, что это не наше дело, и будете правы. Вы скоро уедете и забудете нас навсегда.

— Я не заглядываю так далеко вперед.

— Охотно верю. — Она снова улыбнулась. — Наш замок — это целое небольшое королевство. Не могу представить жизнь где-нибудь еще… хотя здесь умерла Франсуаза.

— Должно быть, замок совершенно не похож на Карефур.

— Здесь все по-другому.

Вспомнив мрачный особняк — отчий дом Франсуазы, — я сказала:

— Франсуаза, наверно, была счастлива, когда впервые пришла сюда.

— Франсуаза никогда не была здесь счастлива. Ему не было до нее никакого дела, понимаете? — Нуну строго посмотрела на меня. — Заботиться о ком-нибудь — не в его характере… Он только использует людей. Он использует всех — работников, которые делают вино… и нас, живущих в замке.

Я возмутилась:

— Ну и что? Нельзя требовать от человека, чтобы он сам работал на винограднике. У всех есть слуги…

— Вы не поняли меня, мисс. Да и не могли. Он не любил мою Франсуазу. Это был брак по расчету. У людей его круга такие браки не редкость, и в этом есть свой смысл. У многих семейная жизнь удается, как нельзя лучше, но у них не удалась. Франсуаза устраивала семью де ла Талей, но графу она была совершенно безразлична. А она… молодая и впечатлительная, что она смыслила в жизни? Франсуаза умерла… Граф — странный человек. Не ошибитесь в нем.

— Да, он… необычный человек.

Она печально взглянула на меня и сказала:

— Видели бы вы ее до свадьбы… и после. Ах, если бы вы ее знали!

— Мне бы этого тоже хотелось.

— От нее остались только ее дневники, «книжечки».

— По ним можно составить представление о ней.

— Она все в них записывала. Когда ей становилось грустно, эти записи ее утешали. Иногда она читала их вслух. Бывало скажет: «Ты помнишь, Нуну?», и мы вместе посмеемся. В Карефуре Франсуаза была невинной молоденькой девушкой, но когда она вышла замуж за графа, то очень быстро многому научилась. Как быть хозяйкой замка… и не только.

— Что она чувствовала, когда появилась здесь впервые? — Мой взгляд скользнул по буфету, в котором Нуну хранила свои сокровища — шкатулку с вышитыми вещицами, подаренными ей Франсуазой на дни рождения, и заветные тетрадки с историей жизни Франсуазы. Мне хотелось прочитать о том, как за ней ухаживал граф, попытаться понять Франсуазу. Не девчушку, уединенно жившую в Карефуре со строгим отцом и преданной Нуну, а жену человека, который с недавних пор всецело занимал мои мысли.

— В счастливые дни она не вела дневник, — сказала Нуну. — А когда она сюда приехала, было столько волнений… столько хлопот! Даже я мало с ней виделась.

— Значит, сначала она все-таки была счастлива?

— Она была ребенком. Верила людей. Ей сказали, что ей повезло, и она поверила. Ей сказали, что она будет счастлива… и она снова поверила.

— А когда она почувствовала себя несчастной?

Нуну развела руками и посмотрела на свои ладони, будто надеясь найти на них ответ.

— Она довольно быстро рассталась со своими иллюзиями. Но она ждала Женевьеву, и ей было о чем мечтать. А потом ее снова постигло разочарование, потому что все надеялись, что родится сын.

— Она вам доверяла?

— До свадьбы она рассказывала мне обо всем, что с ней происходило.

— Но не после?

Нуну покачала головой.

— Только прочитав… — Она кивнула в сторону буфета, — я поняла, что она была уже не ребенком. Она многое видела… и страдала.

— Он плохо с ней обращался?

Лицо Нуну стало жестким, и она сказала:

— Франсуаза хотела, чтобы ее любили.

— А она любила графа?

— Она его боялась!

Меня поразила ее горячность.

— Почему? — спросила я.

У нее задрожали губы, и она отвернулась. Я догадалась: она вспоминает о прошлой жизни. Внезапно ее настроение изменилось, и она тихо сказала:

— Он очаровал ее… сначала. Умел показаться женщинам…

Казалось, она пришла к какому-то решению. Резко встала, подошла к буфету и, взяв ключ, который всегда болтался у нее на поясе, открыла ящик. Я увидела аккуратно сложенные тетрадки. Она выбрала одну из них.

— Почитайте, — сказала она. — Возьмите с собой и почитайте. Но больше никому не показывайте… Вернете лично мне.

Я знала: мне следует отказаться. Чувствовала, что копаюсь не только в ее, но и в его частной жизни. Но отказаться не могла. Я должна была узнать правду. Нуну беспокоилась за меня. Считала, что я слишком увлеклась графом. Вручая мне тетрадку, она косвенно давала понять, что он не только поселил у себя в доме любовницу и выдал ее замуж за кузена, но был еще и убийцей. Она намекала на грозившую мне опасность. Какую? Этого она сказать не могла. Но все равно предупреждала.


Я отнесла дневник Франсуазы к себе в комнату. Мне не терпелось его прочитать, я ожидала драматических разоблачений, но была разочарована. Врученные мне записи мало отличались от тех, которые я читала раньше.

У Франсуазы в парке была делянка, на которой она выращивала цветы. Ах, какое это удовольствие, выращивать цветы!

«Я хочу, чтобы Женевьева любила их также, как я».

«Первые розы. Я срезала их и поставила в вазу в спальне. Нуну говорит, что цветы нельзя оставлять в спальне на ночь, потому что им нечем будет дышать. Я сказала ей, что это ерунда, но чтобы ее не огорчать, позволила вынести их из комнаты».

Листая страницы, я тщетно искала имя графа. Оно встретилось только в конце тетради.

«Лотер сегодня вернулся из Парижа. Иногда я думаю, что он презирает меня. Знаю, я не такая умная, как его парижские знакомые. Я обязательно должна постараться выучить что-нибудь из того, что ему интересно. Политика и история, литература и живопись. Если бы они не казались мне такими скучными!»

«Сегодня мы катались верхом — Лотер, Женевьева и я. Он все время наблюдал за Женевьевой. Я боялась, что лошадь ее сбросит. Девочка очень нервничала».

«Лотер уехал. Не знаю точно куда, но думаю, что в Париж. Он мне не сказал».

И снова описания повседневной жизни. Жизнь Франсуазы не изобиловала запоминающимися событиями, но, похоже, устраивала ее. Ярмарка, приехавшая в Гайар, ей понравилась. Пришли все виноделы, слуги и горожане.

«Я сшила десять ароматических мешочков — шелковых и атласных — положили туда лаванду, и все они были проданы. Нуну сказала, что мы продали бы еще столько же, если бы у меня хватило времени на шитье. Женевьева торговала вместе со мной, у нас отлично получалось».

«Сегодня в замке были дети. Мы с Женевьевой учим их катехизису. Я хочу, чтобы она поняла, в чем состоит долг дочери владельца замка. Затем мы долго говорили на эту тему. Я люблю сумерки, когда приходит Нуну, чтобы задернуть занавески и зажечь свет. Я напомнила ей о том, как мы любили это время дня в Карефуре. Она входила и закрывала ставни… как раз перед тем, как стемнеет, так что мы, в общем, никогда не видели темноты. А Нуну сказала: «Девочка, ты у меня мечтательница». Она не называла меня «девочкой» с самой свадьбы».

«Сегодня я ходила в Карефур. Папа обрадовался моему приходу. Он говорит, что Лотер должен построить церковь для бедных, и что мне надо уговорить его это сделать».

«Я поговорила с Лотером насчет церкви. Он спросил, зачем им новая церковь, когда уже есть одна в городе. Я объяснила, что, если бы церковь была рядом с виноградниками, работники могли бы зайти в нее в любое время дня помолиться о спасении души. Лотер сказал, что во время работы они должны заботиться о спасении винограда. Что скажет папа, когда мы снова увидимся? Наверное, еще больше невзлюбит Лотера».

«Лапа говорит, что Лотер должен уволить Жана Лапена, поскольку тот атеист. Он говорит, что Лотер попустительствует греху и что Лапена надо изгнать вместе с семьей. Когда я сказала об этом Лотеру, он засмеялся и ответил, что сам будет решать, кому на него работать, и что взгляды Лапена не касаются ни его, ни тем более, моего отца. Иногда я думаю, что Лотер питает к папе такую неприязнь, половины которой было бы достаточно, чтобы воспрепятствовать нашей свадьбе. Папа тоже жалеет, что я вышла замуж за Лотера».

«Сегодня я была в Карефуре. Папа привел меня к себе в спальню, поставил на колени и заставил молиться вместе с ним. Папина комната похожа на тюрьму. Стоять на коленях на каменных плитах так холодно, что потом еще долго ноги сводит судорога. Как он может спать на таком жестком тюфяке, набитом одной соломой? Единственное украшение — распятие на стене. В комнате нет ничего, кроме тюфяка и скамьи для молений. После молитвы папа со мной беседовал. Я чувствовала себя нечестивой грешницей».

«Сегодня вернулся Лотер. Мне страшно. Если он приблизится ко мне, я не удержусь и закричу. Он спросил: «Что с тобой?» Я не могла сказать, что я боюсь его. Он вышел из комнаты. Кажется, он очень недоволен. Думаю, Лотер начинает ненавидеть меня. Я так не похожа на женщин, которые ему нравятся… на женщин, с которыми он, наверное, проводит время в Париже. Они, конечно, носят прозрачные платья, смеются и пьют вино… распутные… веселые и любвеобильные. Отвратительно».

«Ночью я испугалась. Подумала, что он идет в мою комнату. Я слышала его шаги. У спальни он остановился и немного подождал. Я думала, что закричу от ужаса… но он ушел».

Это была последняя запись.

Что она значит? Почему Франсуаза так боялась мужа? И почему Нуну показала мне именно эту тетрадку? Если она хочет, чтобы я познакомилась с историей жизни Франсуазы, почему не дать мне все дневники? Я видела, у нее есть и другие. Может быть, Нуну, вычитавшая из этих книжечек все секреты Франсуазы, знает и тайну ее смерти? Не поэтому ли она настойчиво мне советует уехать из замка?


На следующий день я вернула тетрадку Нуну.

— Зачем вы мне ее дали? — спросила я.

— Вы сказали, что хотите понять Франсуазу.

— Теперь я понимаю ее меньше, чем когда-либо. У вас есть другие тетрадки? Она вела дневник до самой смерти?

— После тех записей она почти ничего не писала. Я часто спрашивала ее: «Франсуаза, дорогая, почему ты перестала вести дневник?» А она всегда отвечала: «Не о чем писать, Нуну». Один раз я воскликнула: «Как это не о чем!», а она сказала, что я вмешиваюсь не в свои дела. Впервые нагрубила мне. Я думаю, она боялась писать о своих переживаниях.

— Почему?

— У всех нас есть мысли, которые мы хотели бы сохранить в тайне.

— Она не хотела, чтобы муж узнал, что она его боится?

Нуну не ответила. Но я не сдавалась:

— Почему она боялась его? Вы знаете, Нуну?

Она сжала губы, всем своим видом показывая, что ничто на земле не заставило бы ее говорить на эту тему. Она явно что-то скрывала. Я подумала, что, если бы она не считала меня полезной Женевьеве, то призналась бы, что боится за меня, и велела бы уезжать. Ради Женевьевы она готова пожертвовать мной. И я это знала.

Ей что-то известно о графе. Вот на что она намекает. Но что именно она знает? Что он убил свою жену?

Желание узнать правду становилось моей навязчивой идеей. Более того, я не просто хотела узнать правду, а отчаянно старалась найти доказательства его невиновности.


Когда мы катались верхом, Женевьева, старательно выговаривая английские слова, сказала, что у нее есть известия о Черепке.

— Похоже, она стала важной персоной, мисс. Я покажу вам ее письмо.

— Я рада, что она хорошо устроилась.

— Да, она компаньонка госпожи де ла Кондер, и госпожа де ла Кондер очень ею довольна. Они живут в шикарном особняке. Не таком старинном, как замок, но очень приличном. Госпожа де ла Кондер проводит вечера за картами, и старушка Черепок тоже играет, если за столом не хватает игрока. Это дает ей возможность вращаться в обществе, к которому она принадлежит по рождению.

— Все хорошо, что хорошо кончается.

— Представляете, у госпожи де ла Кондер есть племянник, очень приятный человек — так вот, он ухаживает за нашим Черепком. Я обязательно покажу вам ее письмо. Она пишет об этом с притворной скромностью, но, я уверена, она питает надежды в скором времени стать женой господина Племянника.

— Очень рада за нее. Иногда я ее вспоминаю. Ее так неожиданно уволили, а все из-за твоих проделок.

— В письме она упоминает папу. Пишет, что очень ему благодарна за то, что он подыскал для нее такое подходящее место.

— Он… подыскал ей место?

— Конечно. Это он устроил ей должность компаньонки у госпожи де ла Кондер. Не мог же он ее просто выкинуть на улицу. Или мог?

— Нет, — сказала я решительно. — Не мог.

Это было счастливое утро.

Напряженная жизнь последних недель вскоре сменилась всеобщим благодушием. Черную тлю уничтожили. На виноградниках и в городе, процветание которого зависело от виноградников, праздновали победу.

В замок пришло приглашение на свадьбу какого-то дальнего родственника. Граф, который все еще передвигался с палкой, сказал, что для поездки он не совсем здоров и что Шато-Гайар будут представлять Филипп с женой.

Клод возражала. Она не допускала мысли, что они уедут, а граф останется в замке. Я как раз была в беседке, когда они с графом проходили мимо. Мы не видели друг друга, но я слышала их голоса, особенно отчетливо раздавался голос Клод. Она явно злилась.

— Они ждут тебя!

— Они поймут. Вы с Филиппом расскажите им о несчастном случае.

— Несчастный случай! Несколько пустяковых синяков!

Он сказал что-то такое, чего я не расслышала, и она переменила тон:

— Лотер… ну, пожалуйста!

— Дорогая, я останусь здесь.

— Ты меня совсем не слушаешь. Похоже, что…

Он говорил очень тихо. Видимо, успокаивал ее. Когда они отошли от беседки, я перестала их слышать. Мие стало грустно: их отношения уже не оставляли никаких сомнений.

Но, как бы то ни было, Клод с Филиппом уехали в Париж. Я воспрянула духом, собираясь насладиться отсутствием Клод.

Стояли долгие солнечные дни, цвели виноградники. Каждое утро я просыпалась с ощущением счастья, хотя счастье мое было почти так же непостоянно, как апрельский день. Какое-нибудь неприятное открытие или увольнение — и мое вешнее солнце скрылось бы за тучами. А пока оно мне светило, я спешила греться под его лучами.

С отъездом молодых граф стал чаще заходить в галерею. Порой мне казалось, что в галерее он спасается от самого себя, хочет о чем-то забыть. Временами я видела в нем другого, изменившегося человека; мне даже приходило в голову, что наши беседы нравятся ему не меньше, чем мне.

Когда он уходил, ко мне возвращался здравый смысл. Я смеялась над собой, спрашивала себя: «Ну, долго ты будешь себя обманывать?»

Его визиты объяснялись просто: в замке ему было скучно, а тут подвернулась я со своим смехотворным рвением к работе.

Впрочем, он действительно интересовался живописью. Я припомнила трогательную фразу из дневника Франсуазы. Она хотела выучить что-нибудь из того, что ему интересно. Бедная, перепуганная девочка! Чего же она все-таки боялась?

Конечно, иногда он становился мрачнее тучи, на его лице появлялось циничное выражение, которое могло бы запугать кроткую бесхитростную женщину. Порой своими насмешками он ставил других в неловкое положение — что доставляло ему какое-то садистское наслаждение. Но мне эти черты казались привнесенными извне, ими он был обязан каким-то событиям в своей жизни, потому что недостаток внимания портит не только картины. И если холсту можно вернуть прежнюю красоту, то почему бы не реставрировать характер человека? Правда, прежде чем приблизиться к картине, необходимо обладать художественным вкусом, уверенностью в себе и в таланте автора — плюс способностями к рисованию. Как же осторожен должен быть тот, кто хочет вернуть к жизни человека!

Я была самонадеянна. Это присуще всем гувернанткам, сказала бы Женевьева. Неужели я действительно думала, что могу изменить человека только потому, что умею возвращать краски старинным полотнам?

Мне мучительно хотелось увидеть истинное лицо графа, сорвать с него эту сардоническую маску, стереть с губ выражение горького разочарования. Но прежде чем реставрировать, надо изучить предмет реставрации.

Какие чувства он питал к женщине, на которой женился? Он разбил ее жизнь. Что она ему сделала? Как об этом узнать, если его прошлое скрыто под семью печатями?

Без него дни были пусты. Наши короткие встречи наполняли их неведомым до сих пор счастьем. Мы говорили о живописи, о замке, об истории края и о славных днях времен Людовиков XIV и XV.

— Потом все переменилось, — говорил граф. — Такого процветания мы уже не знали. Кое-кто это предвидел. «После нас хоть потоп», — сказал Людовик Пятнадцатый. И потоп не заставил себя ждать. Наследник Людовика Пятнадцатого взошел на гильотину, и вместе с ним многие французы, в том числе мой прапрадед. Хорошо, что наш род не потерял свои земли. Будь мы ближе к Парижу, это бы непременно произошло. Вы ведь читали о чуде, сотворенном святой Женевьевой, — о том, как она спасла де ла Талей от беды. — Граф помолчал, затем улыбнулся. — Или вы думаете, нас не стоило спасать?

— Я так не думаю. Жаль, когда земли переходят из рук в руки, уж очень интересно прослеживать истории семей, корни которых уходят глубоко в века.

— Революция принесла кое-какую пользу. Если бы мятежники не взяли приступом замок и не изуродовали наши полотна, нам не понадобились бы ваши услуги.

Я пожала плечами.

— Конечно, если бы картины не испортили, реставрация была бы не нужна. Их пришлось бы чистить…

— Но тогда вы могли бы не приехать сюда, подумайте об этом.

— Вероятно, это было бы не столь трагично, как революция.

Он рассмеялся и вдруг стал совсем другим человеком — веселым, беззаботным. Это было чудесное перевоплощение.

В отсутствие Филиппа и Клод я ужинала с графом и Женевьевой. Мы вдвоем оживленно беседовали, а Женевьева удивленно за нами наблюдала. Попытки вовлечь ее в разговор были безуспешны. Она, как и ее мать, боялась графа.

Однажды вечером, когда мы с Женевьевой спустились в столовую, графа там не оказалось. Никто не слышал, чтобы он куда-нибудь собирался, но после двадцати минут ожидания нам подали ужин, и мы поели вдвоем.

Мне было не по себе. Я все время представляла, как он лежит раненый — или хуже того, убитый — в лесу. В него уже стреляли, но промахнулись. Почему бы преступникам не предпринять другую попытку? За ужином я старалась скрыть свое беспокойство — тем более, что Женевьева его не разделяла — и с облегчением вздохнула, когда смогла остаться одна.

Я шагала по комнате, садилась у окна и снова вскакивала. Был даже момент, когда я хотела побежать на конюшню, взять лошадь и пуститься на поиски. Но как я могла сделать это ночью? И какое имела право вмешиваться в его дела?

Граф любил беседовать со мной, пока болел. После несчастного случая он был привязан к замку и нашел во мне замену своим друзьям. Как я могла этого не видеть?

Задремала я только на рассвете, а когда пришла горничная с завтраком, посмотрела на нее с затаенной тревогой — нет ли каких-нибудь трагических вестей. Но она была безмятежна, как всегда.

В галерею я спустилась с чувством страшной усталости — нервы на пределе и никакого настроения работать. Утешала себя лишь тем, что, если бы что-нибудь случилось, я бы об этом уже знала.

Но прошло время — и в галерею заглянул граф! Увидев его, я вскочила с места и выпалила:

— О… значит, все в порядке?

Его лицо осталось непроницаемым, только во взгляде появилась какая-то напряженность.

— Жаль, что я не смог присутствовать на вчерашнем ужине.

— Да… жаль. Я… беспокоилась…

Что со мной? Заикаюсь, как презираемые мной глупые девицы.

Он продолжал смотреть на меня — наверное, заметил следы бессонной ночи. Какая я дура! Станет он отчитываться передо мной за каждую поездку к друзьям, как же! Теперь он, конечно, будет часто выезжать. В замке он оставался только из-за ушиба после несчастного случая.

— Кажется, вы беспокоились обо мне. (Понимал ли он мои волнения так же хорошо, как я? Или, может быть, даже лучше меня?). — Признайтесь, вы уже думали, что я лежу — один, в глухом лесу, с пулей в сердце… или нет, с пробитой головой. По-моему, вы втайне считаете, что у меня вместо сердца камень. Преимущество, в некотором роде. В смысле защиты от пули.

Бесполезно было отрицать очевидное, и я косвенно подтвердила его предположение:

— Один раз в вас уже стреляли, поэтому в том, что я подумала о повторном покушении, нет ничего странного.

— Вы не считаете, что это было бы невероятным совпадением? Человек целится в зайца и случайно попадает в мою лошадь — такое случается раз в жизни, но не каждую неделю.

— Может быть, версия с зайцем невероятна уже сама по себе?

Граф уселся на диванчик под портретом своей прабабки, показал глазами на мой табурет.

— Вам удобно, мадемуазель Лосон?

— Спасибо, вполне.

Я постепенно приходила в себя. Теперь меня смущало только одно: не выдала ли я своих чувств?

— Мы говорили о картинах, старых замках, семьях, революциях — обо всем, кроме вас самой, — неожиданно мягким тоном произнес он.

— Перечисленные вами предметы намного интереснее моей персоны.

— Вы так полагаете?

Я пожала плечами. Эту манеру отвечать на трудные вопросы я переняла у него самого.

— Я знаю лишь то, что ваш отец умер и вы заняли его место.

— Больше и нечего знать — жизнь, как жизнь. Ничем не отличается от той, которой живут люди моего класса и достатка.

— Вы не вышли замуж. Интересно, почему?

— Я могла бы ответить, как английская молочница. Меня никто не просил, сэр, — так она сказала.

— Мне это кажется невероятным. Из вас получилась бы прекрасная жена. Вы только подумайте, как бы повезло вашему мужу. Его картины всегда были бы в порядке.

— А если бы у него их не было?

— Уверен, вы бы очень быстро исправили эту оплошность.

Разговор принимал неприятный для меня оборот. Я подумала, что граф хочет посмеяться надо мной, а принимая во внимание мои новые чувства, мне не хотелось поддерживать его.

— Удивляюсь, что вы являетесь защитником брака, — сказала я и тут же об этом пожалела.

Я вспыхнула и пробормотала:

— Простите…

Он улыбнулся, язвительность исчезла.

— А я не удивляюсь, что вы удивлены. Скажите, что значит буква «Д»? Мисс Д. Лосон. Необычное имя.

Я объяснила, что моего отца звали Даниел, а мать Элис.

— Дэлис, — повторил он. — Почему вы улыбаетесь?

— Потому что вы произносите… тоже неправильно с ударением на последнем слоге. А нужно — на первом.

Он старательно повторил:

— Дэлис, Дэлис. — Мне показалось, что делает он это с удовольствием.

— У вас тоже необычное имя.

— В нашей семье оно передавалось из поколения в поколение… со времен первого короля франков. Положение обязывает. Скажем, иногда попадется какой-нибудь Людовик, Карл или Генрих, но род должен иметь своих Лотеров. А теперь давайте посмотрим, правильно ли вы произносите мое имя.

Я назвала его по имени. Он засмеялся и заставил повторить его имя еще раз.

— Очень хорошо, Дэлис, — воскликнул он. — Вам удается все, за что вы беретесь.

Я рассказала ему о родителях и о том, как помогала отцу в его работе. В рассказе проскользнуло, что именно родители удержали меня от брака. Он заметил это и сказал:

— Возможно, это к лучшему. Холостяки нередко сожалеют о своем упущении, но женатые зачастую раскаиваются куда искреннее. Дай им волю — они повернут время вспять, чтобы никогда не жениться. Такова жизнь!

— Может быть.

— Взять, к примеру, меня. Когда мне было двадцать лет, я женился на девушке, выбранной для меня родителями. В наших семьях так ведется издавна.

— Понимаю.

— Эти браки часто бывают удачными.

— И ваш? — Я почти перешла на шепот. Он не ответил, и я спохватилась. — Извините, я веду себя бесцеремонно.

— Нет. Вам следует это знать.

Интересно, почему? Сердце готово было выскочить у меня из груди.

— Брак был неудачным. Думаю, я не способен быть хорошим мужем.

— Любой мужчина способен стать образцовым супругом… если захочет.

— Мадемуазель Лосон, каким образом эгоистичный, нетерпимый и раздражительный мужчина может стать хорошим мужем?

— Для этого нужно всего лишь постараться не быть эгоистичным, нетерпимым и так далее.

— Вы полагаете, люди могут избавиться от недостатков, как от старого барахла?

— Я думаю, можно попытаться подавить их в себе.

Вдруг он рассмеялся, и я почувствовала, что оказалась в глупом положении.

— Я вас забавляю? — холодно поинтересовалась я. — Вы спросили мое мнение, и я ответила.

— Да, конечно. Я попытался представить, как вы подавляете в себе недостатки, но не смог найти их у вас. Вы знаете, как трагически закончился мой брак? — Я кивнула. — Опыт семейной жизни заставил меня навсегда отказаться от роли мужа.

— Возможно, это мудрое решение.

— Я был уверен, что вы со мной согласитесь.

Я знала, что он имеет в виду. Если его подозрения оправданы и я позволила себе зайти в своих чувствах слишком далеко, меня надо предупредить. Какое унижение! Не желая выглядеть уязвленной, я переменила тему:

— Меня заинтересовали стены в некоторых комнатах замка. Я подумала, что под слоем побелки могут быть скрыты настенные росписи.

— Да? — рассеянно переспросил он, и я решила, что он пропустил мои слова мимо ушей.

— Вот так же отец сделал невероятное открытие в одном старинном особняке в Нортумберленде[6]. На стене под слоем известки в течение нескольких веков скрывалась роскошная фреска. Мне кажется, что подобные находки возможны здесь, в замке!

— Находки? — повторил он. — В самом деле?

О чем он думал? О своей неспокойной жизни с Франсуазой? А была ли она неспокойной? Несчастной — да. И неудачной настолько, что он решил впредь не испытывать судьбу.

Меня захлестнули эмоции. Что мне делать? Как я оставлю Шато-Гайар и уеду… обратно в Англию… в новую жизнь, где не будет ни замка, полного тайн, ни графа, счастье которого я мечтала увидеть — отреставрировав, как бесценное сокровище.

— Мне бы хотелось внимательно осмотреть эти стены, — не сдавалась я.

Он ответил горячо, словно перечеркивая все, что было сказано до сих пор:

— Дэлис, мой замок и я — все в вашем распоряжении.

9

Несколько дней спустя Филипп и Клод вернулись из Парижа, и дружеские отношения, установившиеся между мной и графом, исчезли без следа, как будто их и в помине не было.

Клод и граф вместе ездили верхом. Филипп не очень-то любил конные прогулки. Иногда из окна своей комнаты я видела, как они смеются, разговаривая о чем-то. Тогда я вспоминала разговор, подслушанный мною в вечер свадебного бала.

Клод вышла замуж за Филиппа, здесь ее дом. Она стала хозяйкой замка, хотя и не была женой графа.

Вскоре я сама в этом убедилась. На следующий день после ее возвращения, минут за пятьдесят до ужина, в мою дверь постучали. Я с удивлением увидела горничную с подносом. Пока Филипп и Клод отсутствовали, я всегда ужинала в столовой. Я и теперь переоделась к ужину в шелковое коричневое платье.

Горничная поставила еду на столик, и я спросила, кто ей велел принести мой ужин наверх.

— Мадам. Жанне пришлось пересервировать стол, потому что она поставила прибор для вас. Мадам сказала, что вы будете есть в своей комнате. Буланже ворчал на кухне — дескать, откуда ему было знать? Вы все время ужинали с Его Светлостью и мадемуазель Женевьевой, но раз мадам приказала…

Мои глаза пылали гневом, но я надеялась, что горничная этого не заметила.

Я представила, как они соберутся к ужину. Граф осмотрит присутствующих и удивится, заметив мое отсутствие. «А где мадемуазель Лосон?» — спросит он. «Я приказала слугам отнести ужин ей в комнату. Она не может есть с нами за одним столом. В конце концов, она не гостья. Ее наняли на работу». Тогда он потемнеет лицом от презрения к ней и… сочувствия ко мне. «Вздор! Буланже, еще один прибор. И иди скорее к мадемуазель Лосон. Скажи, что я с нетерпением ожидаю ее к ужину».

Однако ничего такого не произошло. Я ждала, еда на подносе остывала, но за мной не шли.

Итак, я должна была признать себя неисправимой дурой. Эта женщина — его любовница. Он выдал ее замуж за Филиппа, чтобы она могла жить в замке, не вызывая сплетен. Граф был достаточно умен и понимал: нельзя допустить скандала. Даже короли в своих замках вынуждены проявлять осторожность.

А я… Я была глупенькой англичанкой, одержимой своими творческими идеями и способной составить компанию, когда мужчина нездоров и вынужден сидеть дома. Естественно, когда Клод рядом, мое общество ему уже не требуется, а кроме того, Клод — хозяйка замка.


Проснувшись среди ночи, я в ужасе подскочила. В комнате кто-то был. У кровати смутно белела чья-то фигура.

— Мисс. — Женевьева скользнула ко мне со свечой в руке. — Я опять слышала стуки. Всего несколько минут назад. Вы говорили, чтобы я пришла и сказала вам.

— Женевьева… — Я спустила ноги на пол. У меня стучали зубы. Должно быть, прежде чем проснуться, я видела страшный сон. — Сколько времени?

— Час. Меня разбудили эти звуки. Шлеп… шлеп… Я испугалась. Вы говорили, что мы пойдем и посмотрим вместе.

Я сунула ноги в шлепанцы и торопливо надела халат.

— Думаю, тебе показалось.

Она покачала головой.

— Те же самые звуки, что раньше. Шлеп… шлеп… Как будто кто-то подает сигналы.

— Где?

— Пойдемте ко мне в комнату. Там слышно.

Я пошла за ней в детскую, которая находилась в самой старой части замка.

— Ты разбудила Нуну? — спросила я.

Она покачала головой.

— Нуну не разбудишь. Она никогда не просыпается среди ночи. Спит, как убитая.

Мы вошли в комнату Женевьевы и стали прислушиваться. Тишина.

— Подождите минутку, мисс, — взмолилась она. Они то замолкают, то стучат снова.

— В какой стороне?

— Не знаю… Думаю, прямо внизу.

Прямо внизу было подземелье. Женевьева об этом, конечно, знала.

— Сейчас опять начнется, я знаю, — не унималась Женевьева. — Вот! Кажется, я слышу…

Мы сидели, напряженно прислушиваясь. В липах под окнами кричала какая-то птица.

— Это сова, — сказала я.

— Конечно, сова. Думаете, я не знаю! Вот!

Тут я тоже услышала. Шлеп, шлеп. Сначала тише, потом громче.

— Это внизу.

— Мисс… Вы говорили, что не испугаетесь.

— Давай-ка пойдем и посмотрим, что там происходит.

Я взяла у нее свечу и стала спускаться по лестнице. Женевьева верила в меня, и это придавало мне храбрости, хотя бродить по темному замку было страшновато.

Мы дошли до дверей оружейной галереи и остановились. Снизу отчетливо доносилось какое-то постукивание. Я почувствовала, как по телу побежали мурашки. Женевьева вцепилась в мою руку. В ее испуганных глазах плясали огоньки от горящей свечи. Она хотела что-то сказать, но я приложила палец к губам.

Снова тот же звук.

Снизу, из подземелья.

Больше всего мне хотелось развернуться и опрометью броситься назад, к себе в комнату. Думаю, Женевьеве тоже. Но от меня она такого не ожидала, и я не могла показывать ей, что боюсь, что одно дело быть отважной днем и совсем другое — в подземелье старого замка, глухой ночью.

Она кивнула на каменную винтовую лестницу, и я, одной рукой подхватив длинные юбки и сжимая свечу, другой взялась за веревочные перила и стала спускаться вниз. Женевьева, последовавшая за мной, оступилась, но к счастью, наткнулась на меня и не скатилась вниз по лестнице. Она вскрикнула и зажала рот руками.

— Все в порядке, — прошептала она. — Я просто наступила на свой халат.

— Ради всего святого, придерживай подол.

Она кивнула, но через несколько секунд мы снова остановились, пытаясь удержать равновесие. У меня сердце чуть не разрывалось от страха. Думаю, у Женевьевы — тоже. Если бы в ту минуту она сказала: «Давайте вернемся. Здесь ничего нет», я бы охотно согласилась.

Но вера в меня помешала ей произнести эти слова.

Теперь кругом было тихо. Я прислонилась к каменной стене и сквозь одежду почувствовала, какая она ледяная по сравнению с горячей рукой вцепившейся в меня Женевьевы.

Нелепо. Зачем я брожу по замку ночью? А если нас увидит граф? Как глупо я буду выглядеть! Я должна прямо сейчас вернуться в свою комнату, а утром рассказать о звуках, которые слышала ночью. Но Женевьева подумает, что я боюсь. И будет права. Если я поддамся страху, то наверняка потеряю ее уважение, благодаря которому могу оказывать на нее некоторое влияние. Это влияние было мне необходимо, чтобы помочь ей победить демонов, поселившихся в ее подсознании и толкавших ее на ненормальные поступки.

Я подобрала юбки повыше, спустилась по лестнице и, оказавшись внизу, распахнула кованную железом дверь в подземелье. Темница как будто раскрыла свою черную пасть, вид которой не внушал никакого желания продолжать нашу экскурсию.

— Звук доносится оттуда, — прошептала я.

— О… мисс… Я не смогу туда войти.

— Это всего лишь старые камеры.

Женевьева потянула меня за руку.

— Пойдемте назад, мисс.

Не безумие ли — разгуливать с одной свечой по неровному полу подземелья? Женевьева уже чуть не свалилась с лестницы, а в темнице было бы куда опаснее! Так я себе говорила, но правда заключалась в том, что от мрачности холодных тюремных стен в жилах стыла кровь, и все мое существо рвалось назад, наверх.

Я подняла свечу высоко над головой. Старые стены, плесень и бесконечный ряд темных камер. В двух ближних клетках я различила толстенные цепи, которыми приковывали узников и узниц. Я крикнула:

— Есть здесь кто-нибудь?

Мне вторило жуткое эхо. Женевьева прижалась ко мне, она дрожала.

— Там никого нет, — сказала я.

Девочка быстро кивнула.

— Уйдемте отсюда, мисс.

— А днем вернемся и посмотрим.

— Да-да.

Она потянула меня за руку. Я уже хотела повернуться и скорее уйти, но внезапно мною овладело какое-то странное наваждение. Я бы сказала, что из темноты на меня кто-то смотрит… манит к себе… во мрак подземелья… а может быть — смерти.

— Мисс, пойдемте.

Непонятное чувство прошло, и я отвернулась от тюремных камер.

По лестнице Женевьева поднималась впереди меня. Я еле передвигала ноги, они словно налились свинцом. Мне казалось, что за моей спиной раздаются шаги, что меня сжимают чьи-то ледяные руки и тянут назад, в темноту. У меня перехватило дыхание, сердце тяжелым камнем давило на грудь. Пламя свечи задрожало, и на секунду я с ужасом подумала, что огонь погаснет. Казалось, мы никогда не выйдем наверх. Подъем не мог занять больше минуты, но эта минута показалась мне целой вечностью. Запыхавшись, я остановилась на верхней ступеньке лестничного пролета… у двери в комнату, под которой находился каменный мешок.

— Пойдемте, мисс, — взмолилась Женевьева. У нее стучали зубы. — Я замерзла.

Мы взобрались наверх.

— Мисс, можно я останусь у вас на ночь? — попросила Женевьева.

— Конечно.

— А то… я могу разбудить Нуну, если пойду к себе.

Я не стала напоминать ей, что Нуну разбудить трудно. В подземелье Женевьеве было так же страшно, как и мне. Теперь она боялась спать одна.

Я долго лежала без сна, перебирая по минутам ночное приключение. Страх перед неизвестным, говорила я себе, пережиток, доставшийся нам в наследство от наших диких предков. Чего я боялась в подземелье? Привидений? Того, что существует только в детском воображении?

Но и во сне меня преследовал этот загадочный стук. Мне снилась молодая женщина. Ее душа не находила покоя, потому что она умерла насильственной смертью. Она хотела вернуться на землю и рассказать мне, как она умерла.

— Шлеп, шлеп.

Я вскочила в постели. Это горничная принесла завтрак.

Женевьева, должно быть, проснулась рано, потому что в комнате ее уже не было.


На следующий день я снова спустилась в подземелье. Мне было немного стыдно за свои ночные страхи, и я хотела доказать самой себе, что бояться нечего. Я собиралась позвать с собой Женевьеву, но нигде ее не нашла и отправилась одна. Ночью я действительно слышала постукивание, о котором она говорила, и решила выяснить, что это такое.

При дневном свете все было иначе! Солнечные лучи проникали даже в узкие переходы старой лестницы, и она выглядела, хотя и неприветливо, но не так мрачно, как при мерцающем свете свечи.

Я подошла к входу в подземелье и остановилась, всматриваясь в темноту. Что-либо там увидеть было нелегко, даже в самый солнечный день, но через некоторое время мои глаза привыкли к сумраку и я уже могла различить очертания тесных ниш-камер. Я шагнула в подземелье. Вдруг тяжелая дверь за моей спиной закрылась, и я не смогла сдержать крика, когда рядом мелькнула черная тень и кто-то схватил меня за руку.

— Мадемуазель Лосон!

Я судорожно глотнула воздух. За моей спиной стоял граф.

— Я… — начала я. — Вы меня напугали.

— Я не сообразил, что, когда дверь закрыта, здесь очень темно, — сказал он, но дверь не открыл. Я чувствовала на себе его дыхание. — Я решил посмотреть, кто это бродит по подземелью, хотя мог бы и догадаться, что это вы. Вы интересуетесь замком и, естественно, любите его изучать… а мрачные места особенно притягательны для такой женщины, как вы, мадемуазель.

Его рука легла мне на плечо. Если бы я и захотела протестовать, у меня не хватило бы на это сил. Меня переполнял ужас — тем более леденящий, что я не знала, чего боюсь.

Его голос прозвучал совсем рядом:

— Что вы надеялись здесь обнаружить, мадемуазель Лосон?

— Сама не знаю. Женевьеве слышатся всякие звуки, и сегодня ночью мы спускались вниз узнать, в чем дело. Я пообещала, что днем мы вернемся.

— Значит, она тоже придет?

— Возможно.

Он рассмеялся. Потом спросил:

— Вы сказали, звуки? Что за звуки?

— Какой-то стук. Женевьева говорила о нем и раньше. Я заинтересовалась и сказала, что, если она его снова услышит, мы разузнаем, что это такое. Вот она и прибежала ночью ко мне в комнату.

— Я знаю, что это. Жук-точильщик пирует в старом замке. Такое случалось и прежде.

— А… понятно.

— Как вам это не пришло в голову? Вы, конечно, встречались с точильщиками в старинных домах английских аристократов.

— Приходилось. Но в замке каменные стены…

— Здесь многое сделано из дерева. — Он отошел от меня и распахнул дверь. Теперь я лучше видела тесные клетки, наводящие ужас кольца, цепи… и графа. Он был бледен. Я подумала, что выражение его лица еще более непроницаемое, чем обычно. — Если у нас завелись точильщики, они доставят нам немало хлопот.

Граф поморщился и пожал плечами.

— Вы займетесь жуками?

— Со временем. Возможно, после сбора урожая. Думаю, они не успеют уничтожить весь наш замок. Десять лет назад здесь все тщательно осматривали — должно быть, они завелись недавно.

— Вы подозревали, что в подземелье завелся жук-точильщик? И спустились проверить?

— Нет. Я увидел, как вы свернули вниз по лестнице, и пошел следом. Думал, что вы уже сделали открытие.

— Открытие? Какое открытие?

— Обнаружили какое-нибудь произведение искусства. Помните, вы мне говорили?

— Произведение искусства в темнице?

— Никогда не знаешь, где найдешь клад.

— Да, верно.

— Пока никому не говорите о стуках. Не хочу, чтобы это дошло до Готье. Он захочет пригласить специалистов прямо сейчас, а мы должны подождать, пока снимут виноград. Вы не представляете, как здесь всех лихорадит, когда поспевает урожай. Это надо видеть собственными глазами. В такое горячее время в замке будет не до рабочих.

— Но я могу передать ваше объяснение Женевьеве?

— Да, конечно. Скажите ей, чтобы она спала и не слушала никакие стуки.

Мы поднялись по лестнице. Как всегда в его присутствии, у меня было двойственное чувство: с одной стороны, меня уличили в излишнем любопытстве, а с другой — я снова с ним говорила!


На следующий день на прогулке я передала Женевьеве слова графа.

— Жуки-точильщики! — воскликнула она. — Пожалуй, они не лучше привидений.

— Чепуха. — Я рассмеялась. — Они материальны, и их можно уничтожить.

— В противном случае они уничтожат дом. Фу! Мне не нравится мысль о том, что у нас завелись точильщики. А зачем они стучат?

— Они стучат своими головками по дереву, чтобы привлечь внимание самок.

Это рассмешило Женевьеву, и нам стало веселее. Я видела, что она успокоилась.

Стоял прекрасный день. До обеда время от времени шел дождик, и теперь в воздухе стоял аромат морской травы.

Виноград безжалостно обстригли, оставив около десяти процентов самых крепких и здоровых ростков. На просторе, под солнечными лучами ягоды будут наливаться сладостью, чтобы потом из них получилось настоящее вино Шато-Гайара.

Женевьева вдруг сказала:

— Я бы хотела, чтобы вы ужинали с нами, мисс.

— Спасибо, но я не могу явиться без приглашения. В любом случае, меня вполне устраивает ужин в комнате.

— За ужином вы с папой разговаривали.

— Естественно.

Она засмеялась.

— Лучше бы она сюда не приезжала! Я ее не люблю. Думаю, она меня тоже не любит.

— Ты имеешь в виду тетю Клод?

— Вы знаете о ком я говорю, и она мне не тетя.

— Удобнее называть ее тетей Клод.

— Почему? Она ненамного старше меня. Похоже, вы все забываете, что я уже выросла. Пойдемте к Бастидам и посмотрим, как они поживают.

Недовольная разговором о Клод, она просияла, вспомнив о Бастидах, и, хотя меня тревожили ее резкие перепады настроения, я охотно повернула к красному дому с зелеными ставнями.

Ива и Марго мы нашли в саду. Держа в руках по корзине, они ползали по дорожке, ведущей к дому.

Мы привязали лошадей, и Женевьева побежала к детям спросить, что они делают.

— А ты не знаешь? — поразилась Марго. Она была в том юном возрасте, когда человек считает невеждой всех людей, не знающих того, что известно ему.

— Ой, улитки! — воскликнула Женевьева.

Ив, не разгибаясь, поднял голову, ухмыльнулся и показал ей свою корзинку. Там лежало несколько улиток.

— Мы собираемся полакомиться! — объяснил он.

Потом вскочил на ноги и пустился в пляс, напевая:

В Монброн курилка шел,

Курилка шел.

Курилка шел…

— Смотри, смотри! — вдруг завопил Ив. — Этой улитке уже никогда не доползти до Монброна. Иди ко мне, курилка. — Он широко улыбнулся Женевьеве. — Устроим пиршество из улиток! Они выползли после дождя. Бери корзину и помогай.

— Где мне взять корзину?

— Жанна тебе даст.

Женевьева помчалась за угол, на кухню, где Жанна готовила жаркое. Я не могла не подумать о том, как меняется Женевьева в гостях у Бастидов.

Ив раскачивался, сидя на корточках.

— Приходите к нам на пир, мисс Дэлис, — пригласил он.

— Но не раньше, чем через две недели, — добавила Марго.

— Мы откармливаем их, а потом едим с чесноком и петрушкой. — Ив мечтательно похлопал себя по животу. — Пальчики оближешь!

Он замурлыкал себе под нос песню об улитке. Женевьева тем временем вернулась с корзиной, а я пошла в дом поболтать с госпожой Бастид.


Через две недели, когда пришло время лакомиться собранными в саду улитками, нас с Женевьевой пригласили к Бастидам. Как благотворно действует на детей это милое обыкновение, устраивать праздник по самому незначительному поводу! Я заметила, что в такие праздничные дни Женевьева чувствует себя счастливой, а значит, лучше себя ведет. Казалось, она искренне хочет понравиться окружающим.

По дороге мы встретили Клод, возвращавшуюся с виноградников. Я увидела ее раньше, чем она — нас. Разгоряченная быстрой ездой она была так красива, что дух захватывало. Однако заметив нас, она переменилась в лице. Поинтересовалась, куда мы направляемся. Я объяснила, что мы приглашены в гости к Бастидам. Когда Клод уехала, Женевьева воскликнула:

— Ей так и хотелось приказать нам вернуться! Считает себя хозяйкой! Но она всего лишь жена Филиппа, хотя ведет себя так, будто…

Женевьева запнулась, и мне пришло в голову, что она знает гораздо больше, чем мы думаем, в том числе о связи ее отца с этой женщиной.

Я ничего не ответила, и мы молча доехали до дома Бастидов. У калитки стояли Ив и Марго. Они встретили нас ликующими криками.

Я впервые пробовала улиток. Все смеялись над моей брезгливостью. Да, наверное, улитки были вкусными, но я не могла их есть так же запросто, как остальная компания.

Дети болтали об улитках и о том, как просили своих ангелов-хранителей о дожде, чтобы улитки выползли наружу. Женевьева жадно прислушивалась ко всему, о чем они говорили, громко смеялась и вместе со всеми пела песню об улитках.

В самый разгар веселья пришел Жан-Пьер. Последнее время я его почти не видела: он много работал на виноградниках. Мы поздоровались, он был, как всегда, галантен. Я не без тревоги заметила, что с его приходом Женевьева переменилась. Куда девалась ее ребячливость? Она ловила каждое его слово.

— Жан-Пьер, садись сюда! — крикнула она, и тот немедленно пододвинул стул и втиснулся между нею и Марго.

Они заговорили об улитках, потом Жан-Пьер спел — у него был сильный тенор, — и пока он пел, глаза Женевьевы сохраняли мечтательное выражение.

Поймав мой взгляд, Жан-Пьер немедленно переключил внимание на меня, и тут Женевьеву понесло:

— В замке завелись жуки. Уж лучше бы улитки. А улитки могут забраться в дом? Интересно, стучат ли они своими раковинами?

Она отчаянно пыталась завладеть вниманием Жан-Пьера, и это ей удалось.

— Жуки в замке? — переспросил он.

— Да, они стучат. Мы с мисс спускались ночью посмотреть. Пошли прямо в подземелье. Я перепугалась, а мисс нет. Вас ничто не может испугать, мисс, правда?

— По крайней мере, жуков я не боюсь.

— Но мы не знали, что это жуки, пока вам не сказал папа.

— Жуки в замке, — задумчиво повторил Жан-Пьер. — Точильщики? Представляю, как запаниковал граф.

— Никогда не видела, чтобы он паниковал. Тем более, из-за жуков.

— Мисс, — кричала Женевьева, — разве это было не ужасно?! В подземелье — и всего с одной свечой! Я не сомневалась, что там кто-то есть… Он смотрел на нас. Я чувствовала, мисс. Честное слово! — Дети слушали с открытыми ртами, и Женевьева не могла устоять перед соблазном быть в центре общего внимания. — Я слышала какой-то шум, — продолжала она, — и думала, что это привидение. Какой-нибудь бывший узник, который умер в подземелье и чья душа не знает покоя…

Я видела, что Женевьева перевозбуждена — вот-вот могла начаться истерика. Я поймала взгляд Жан-Пьера, и он кивнул.

— Ну-ка! — воскликнул он. — Кто хочет танцевать «Марш улиток»? Мы полакомились ими — теперь следует сплясать в их честь. Пойдемте, мадемуазель Женевьева. Мы откроем бал.

Женевьева с готовностью вскочила — щеки горели, глаза сияли. Вложив свою ладошку в руку Жан-Пьера, она понеслась по комнате.

От Бастидов мы ушли около четырех часов. Когда мы вернулись в замок, ко мне подбежала горничная и сказала, что госпожа де ла Таль хочет как можно скорее меня видеть и ждет в своем будуаре.

Чтобы не терять времени, я пошла к ней прямо в костюме для верховой езды. Постучав в дверь, услышала ее приглушенное «Войдите!» Я вошла, но в изысканно обставленной комнате с кроватью под пологом из переливчато-синего шелка Клод не оказалось.

— Сюда, мадемуазель Лосон. — Голос доносился из открытой двери в глубине комнаты.

Будуар был примерно вполовину меньше спальни. Большое зеркало, ванна, туалетный столик, софа — в комнате висел аромат благовоний. Сама Клод в широком светло-голубом пеньюаре полулежала на софе. Белокурые волосы падали на плечи, кончик босой ноги соблазнительно выглядывал из-под пеньюара, и как бы мне ни было это неприятно, я не могла не признать, что она необыкновенно привлекательна.

— А, мадемуазель Лосон. Вы только что пришли? Были у Бастидов?

— Да, — сказала я.

— Конечно, — продолжала она, — у нас нет причин возражать против вашей дружбы с Бастидами.

Я изумилась, и она с улыбкой добавила:

— Конечно, нет. Они делают нам вино, вы чистите наши картины.

— Не вижу связи.

— Вы все поймете, мадемуазель Лосон, если как следует подумаете. А я говорю о Женевьеве. Уверена, Его Светлости не по душе ее приятельские отношения… со слугами. — Я была готова возразить, но она не дала мне вставить и слова (в ее голосе появилась слащавая нотка, как у пожилых людей, когда они распекают провинившегося ребенка). — Возможно, во Франции за юными девушками следят строже, чем в Англии. Мы не позволяем им слишком свободно общаться с людьми иного социального положения. В некоторых обстоятельствах это могло бы привести к… осложнениям. Я думаю, вы меня понимаете.

— Вы хотите, чтобы я запретила Женевьеве бывать у Бастидов?

— Вы признаете, что эти визиты неблагоразумны?

— Я не имею на Женевьеву того влияния, которое вы мне приписываете, и я не смогла бы помешать ей поступать так, как она хочет. Но я могу попросить ее зайти к вам, и вы сами выскажете ей свои пожелания.

— Но вы вместе ездите к этим людям! Это все ваше влияние…

— Я знаю, что не смогу чинить ей препятствия. Но я скажу ей, что вы хотите с ней поговорить.

С этими словами я вышла из комнаты.


Вечером я поднялась к себе и уже легла в кровать, но еще не заснула, когда в замке поднялась какая-то суматоха.

Я услышала визг, потом гневные крики и, накинув халат, вышла в коридор. Послышалась ругань, потом голос Филиппа. Я стояла на пороге комнаты, не зная, что делать, как вдруг увидела пробегавшую мимо горничную.

— Что случилось? — крикнула я.

— Улитки у мадам в постели!

Я вернулась в комнату и села на постель. Итак, Женевьева взбунтовалась. Спокойно выслушав замечания тети Клод, она задумала месть. Быть неприятностям.

Я направилась в детскую и тихонько постучала в дверь. Никакого ответа. Тогда я вошла и увидела, что Женевьева лежит в кровати и притворяется спящей.

— Можешь не притворяться, — сказала я.

Она приоткрыла один глаз и захихикала.

— Мисс, вы слышали визг?

— Кто же его не слышал?

— Представляю, как вытянулось у нее лицо, когда она их увидела!

— Не смешно.

— Бедная мисс! Мне очень жаль людей, у которых нет чувства юмора.

— А мне жаль людей, которые позволяют себе идиотские выходки, за которые сами же потом расплачиваются. Что теперь будет, как ты считаешь?

— Она займется своими делами и не будет лезть в мои.

— Все может обернуться иначе.

— О перестаньте! Вы не лучше ее. Она пытается встать между мной и семьей Жан-Пьера. У нее ничего не выйдет!

— Если тебе запретит отец…

Она выпятила нижнюю губу.

— Никто не запретит мне видеть Жан-Пьера… и всех остальных.

— Ты ведешь себя, как школьница. Подложила ей улиток и думаешь, что это поможет?

— А разве нет? Вы не слышали, как она кричала? Держу пари, что она испугалась. И поделом.

— Ты же знаешь, что она этого так не оставит.

— Пусть делает, что хочет, а я буду делать то, что хочу я.

Спорить было бесполезно, и я ушла. Мое беспокойство переросло в тревогу. Не только из-за глупого поведения девочки, вызванного грубым вмешательством в ее жизнь, но также из-за ее увлечения Жан-Пьером.


На следующее утро в галерею пришла Клод. На ней был синий костюм для верховой езды и голубая жокейская шапочка. Ее обычно светлые глаза казались синими от гнева, но я сделала вид, что ничего не замечаю.

— Ночью произошел отвратительный случай, — сказала она. — Возможно, вы слышали.

— Да, до меня доносились какие-то звуки.

— Манеры Женевьевы достойны сожаления, но удивляться тут нечему, если принять во внимание с кем она водит дружбу. — Я подняла брови. — И я думаю, мадемуазель Лосон, что во всем виноваты вы. Согласитесь, это после вашего приезда она начала якшаться с виноделами.

— Эта дружба не имеет ничего общего с ее дурными манерами. Когда я приехала, они уже тогда были достойны сожаления.

— Я убеждена, что вы на нее плохо влияете, и по этой причине требую, чтобы вы уехали.

— Уехала?

— Да, это самый лучший выход из создавшегося положения. Я прослежу, чтобы вам заплатили за работу, а мой муж может помочь вам найти другое место. И никаких возражений. Через два часа вас не должно быть в замке.

— Но это невозможно. Я не закончила реставрацию картин.

— Мы найдем кого-нибудь другого.

— Вы не понимаете. Я использую свои собственные методы и не могу бросать картину, не закончив.

— Я здесь хозяйка, мадемуазель Лосон, и прошу вас уехать.

Как она уверена в себе! Есть ли у нее на это основания? Неужели она имеет такое влияние на графа? Стоит ей попросить, и все исполнится? Не переоценивает ли она свое влияние на графа?

— Меня нанял граф, — напомнила я ей.

Она скривила губы.

— Значит, он вас и рассчитает.

Я почувствовала леденящий страх. У нее, должно быть, есть веские причины для такой непоколебимой уверенности в своих силах. Возможно, она уже говорила обо мне с графом и он, чтобы доставить ей удовольствие, согласился на мое увольнение. Пытаясь отогнать от себя дурные предчувствия, я пошла за ней в библиотеку.

Она резко распахнула дверь и позвала:

— Лотер!

— Что дорогая? — откликнулся он.

Увидев меня, он поднялся со стула и с ошеломленным видом направился нам навстречу. Потом кивнул мне в знак приветствия.

— Лотер, я сказала мадемуазель Лосон, что она больше не может здесь оставаться. Но она отказывается получить расчет от меня, вот почему я привела ее к тебе. Скажи ей!

— Сказать ей? — переспросил он, глядя то на меня, то на нее.

Я всем своим видом выражала презрение, она же была раздражена, но даже это ей шло: на щеках выступил румянец, подчеркивавший синеву глаз и белизну ровных зубов.

— Женевьева положила мне в кровать улиток. Такая мерзость!

— Боже! — вырвалось у него. — Неужели эти глупые шутки доставляют ей удовольствие?

— Она думает, что это очень забавно. У нее ужасные манеры. Но что еще ждать от нее, если… Ты знаешь, что Бастиды — ее лучшие друзья.

— Нет, этого я не знал.

— Можешь мне поверить, это так. Она у них днюет и ночует. Сказала мне, что на нас ей наплевать. Мы не такие приятные, веселые и умные, как ее дорогой друг Жан-Пьер Бастид. Его она любит больше остальных, да и вообще обожает всю их компанию. Бастиды! Ты знаешь, что они из себя представляют.

— Они лучшие виноделы в округе.

— Их девчонка выскочила замуж уже беременной.

— Такое случается не редко.

— А этот тип, великолепный Жан-Пьер! Я слышала, он разгульный парень. Неужели ты допустишь, чтобы твоя дочь вела себя как деревенская девка и тоже выскочила замуж… э-э-э… в интересном положении?

— Ты слишком нервничаешь, Клод. Я прослежу, чтобы Женевьева не делала ничего предосудительного, но при чем здесь мадемуазель Лосон?

— Она способствует этой дружбе, водит Женевьеву к Бастидам. Она их лучший друг. Чего же больше? Это она познакомила с ними Женевьеву, вот почему должна уехать.

— Уехать? — переспросил граф. — Но она еще не закончила работу. Более того, она говорила мне о настенных росписях.

Клод подошла к графу совсем близко и подняла на него свои прекрасные голубые глаза.

— Лотер, — сказала она, — пожалуйста, послушай меня. Я думаю о Женевьеве.

Он посмотрел на меня поверх ее головы.

— Вы молчите, мадемуазель Лосон.

— Мне будет жаль бросить картины незаконченными.

— Об этом нечего и думать.

— Ты хочешь сказать… Ты на ее стороне? — спросила Клод.

— Я не понимаю, какую пользу принесет Женевьеве отъезд мадемуазель Лосон. Картинам же он нанесет ущерб.

Она отступила от него на шаг. Я думала, Клод ударит его, но вместо этого она посмотрела так, будто сейчас разрыдается, и, повернувшись, выбежала из комнаты.

— Она на вас очень рассердилась, — сказала я.

— На меня? А я думал, на вас.

— На нас обоих.

— Женевьева опять плохо себя ведет.

— Боюсь, да. Из-за того, что ей запретили ходить к Бастидам.

— Вы водили ее к ним?

— Да.

— Вы полагаете, это благоразумно?

— Я так думала. Ей не хватало общения с детьми, а в ее возрасте надо иметь друзей. У нее нет ни одного друга, поэтому она такая неуправляемая и… неуравновешенная.

— Значит, это была ваша мысль, познакомить ее с Бастидами?

— Да. У Бастидов ей было очень хорошо.

— И вам тоже?

— Они мне нравятся.

— У Жан-Пьера репутация… галантного кавалера.

— У кого здесь другая репутация? Галантных кавалеров во Франции не меньше, чем виноградин на полях. — (На мгновение я потеряла осторожность: хотела выяснить отношение графа ко мне… и сравнить с чувствами, которые он питал к Клод). — Может быть, мне и впрямь лучше уехать. Я могу собрать вещи, скажем… через две недели. Думаю, к тому времени я смогу закончить начатые картины. Это удовлетворит госпожу де ла Таль, и, поскольку вряд ли Женевьева станет ездить к Бастидам одна, все устроится очень удачно.

— Всем не угодишь, мадемуазель Лосон.

Я рассмеялась, и он засмеялся вместе со мной.

— Пожалуйста, — сказал он, — не упоминайте больше об отъезде.

— Но госпожа де ла Таль…

— Предоставьте ее мне.

Он посмотрел на меня, и на мгновение мне показалось, что с его лица упала маска невозмутимости. Он как будто хотел сказать, что терять меня ему хотелось не больше, чем мне уехать от него.


Когда я в следующий раз увидела Женевьеву, ее губы были сердито поджаты.

Она выпалила, что ненавидит всех… целый свет. Особенно — женщину, которая называет себя тетей Клод.

— Она снова запретила мне ходить к Бастидам, мисс. И на этот раз папа был на ее стороне. Он сказал, что я не должна навещать их без его разрешения. А это значит, что я больше не увижу их… потому что он никогда не разрешит.

— Может быть, разрешит. Если…

— Нет. Она не хочет, чтобы он мне это разрешил, а он выполняет все ее желания. Она — единственная, кого он слушает.

— Уверена, что не всегда.

— Вы ничего не понимаете, мисс. Иногда я думаю, что вы способны только говорить по-английски да быть гувернанткой.

— Это уже немало. Прежде чем учить других, гувернантки сами должны многое узнать.

— Не пытайтесь переменить тему, мисс. Говорю вам, я ненавижу всех, кто живет в этом доме. Когда-нибудь я убегу.

Через несколько дней я встретила Жан-Пьера. Я ехала по виноградникам одна: Женевьева теперь меня избегала.

— Какой виноград! — воскликнул он. — Ну, когда еще ты видела что-нибудь подобное? В этом году у нас будет настоящее вино Шато-Гайара. Если ничего не случится, — прибавил он поспешно, словно хотел задобрить какое-то неведомое божество, которое могло подслушать его бахвальство и наказать за самоуверенность. — На моей памяти было только одно такое же урожайное лето (выражение его лица внезапно изменилось). Возможно, я не увижу сбор винограда.

— Что?!

— Пока ничего не ясно. Его Светлость ищет надежных парней, чтобы отослать на виноградники в Мермоз, а я, мне намекнули, как раз отношусь к их числу.

— Уехать из Гайара? Но каким образом?..

— Очень простым — переселившись в Мермоз.

— Это невозможно.

— Человек предполагает, а Бог и граф располагают. — Он вдруг разозлился. — Дэлис, неужели ты не видишь, что граф не считается с нами? Мы пешки в его игре. Предположим, здесь я мешаю… Меня тут же передвигают на другую клетку шахматной доски. В Гайаре я опасен… для Его Светлости.

— Опасен? Но чем?

— Жалкая пешка может угрожать королю шахом. Эндшпильная ситуация. Казалось бы, как мы можем нарушить покой великих мира сего? А вот потревожь их на минуту, и тебя быстро уберут. Понимаешь?

— Граф был очень добр к Габриелле. Устроил их с Жаком в Сен-Вальене.

— Как же, очень добр! — хмыкнул Жан-Пьер.

— Какие у него могут быть причины, чтобы пытаться от тебя избавиться?

— Разные. Например, то, что вы с Женевьевой ходите к нам в гости.

— По этой причине госпожа де ла Таль хотела меня уволить. Жаловалась графу.

— А он не захотел об этом и слышать?

— Да, ведь картины еще не отреставрированы.

— И ты думаешь, это все? Дэлис, будь осторожна. Он опасный человек.

— Что ты имеешь в виду?

— Женщин, как известно, притягивает опасность. Его жена, бедняжка, была очень несчастна. Она мешалась у него под ногами, и вот, ее не стало.

— Жан-Пьер, что ты пытаешься мне внушить?

— Что тебе нужно быть осторожной. Очень осторожной. — Он наклонился и поцеловал мне руку. — Это важно для меня.

10

Атмосфера в замке накалялась. Женевьева замкнулась, и я не знала, что у нее на уме. Клод злилась: ее унизил отказ графа исполнить ее каприз, и я чувствовала, что она затаила на меня обиду. В том, что граф встал на мою защиту, она усмотрела некое знамение. Впрочем, я тоже.

Филипп чувствовал себя неловко. Перепуганный, он тайком пробрался ко мне в галерею, и я подумала, что жену он боится не меньше, чем графа.

— Я слышал, у вас произошла размолвка… с моей женой. Мне жаль. Разумеется, я не желаю вашего отъезда, мадемуазель Лосон, но в этом доме… — Он развел руками.

— Я считаю, что должна довести работу до конца.

— И скоро это произойдет?

— Еще многое нужно сделать.

— Когда вы закончите работу, можете рассчитывать на мою помощь. Все, что в моих силах… А если решите уехать раньше, я, возможно, смогу найти вам другое место.

— Буду иметь в виду.

Филипп уныло поплелся к себе, и я подумала: «Он не создан для борьбы, у него нет характера. Может быть, поэтому он здесь».

Между ним и графом существовало довольно странное сходство. Оно заключалось в общих речевых интонациях и чертах внешности, но насколько один был ярок и уверен в себе, настолько другой был тих и незаметен. Филипп, видимо, всю жизнь зависел от богатых и влиятельных родственников. Возможно, именно это сделало его таким робким, заставило заискивать перед всеми. Сначала он симпатизировал мне, а теперь просил уехать, лишь бы избежать домашних неурядиц.

Может быть, он прав и мне следует уехать, как только отреставрирую начатую картину. Если я останусь, не будет ничего хорошего. Чувства, разбуженные во мне графом, станут глубже, а боль от неизбежного расставания — сильнее.

Я понимала необходимость отъезда, но в глубине души решила не уезжать и даже принялась за поиски стенных росписей, которые могли быть скрыты слоем побелки. В случае удачи я бы снова погрузилась в работу и забыла о страстях, кипевших вокруг. В то же время, у меня появился бы благовидный предлог для того, чтобы остаться в замке.

Особенно меня интересовала небольшая комната, смежная с оружейной галереей. Комната эта находилась с северной стороны замка, из окна открывался великолепный вид: пологие склоны виноградников и вьющаяся между ними парижская дорога.

Я помнила, как разволновался отец при виде стены, очень похожей на одну из стен этой комнаты. Он тогда сказал, что во многих английских особняках настенные росписи скрыты под слоем извести: когда фрески портились или просто переставали нравиться, их забеливали.

Снимать наслоения извести — тонкая работа. Я видела, как это делал отец, даже помогала ему: у меня были способности к занятиям такого рода. Вот и теперь унаследованное от отца чутье самым непостижимым образом привело меня к этой стене, и я была готова поклясться, что под побелкой что-то есть.

Я работала мастихином. Лезвие ножа еле касалось стены, и мне никак не удавалось пробиться сквозь верхний слой извести. Прибегнуть к более радикальному методу я не могла: одно неосторожное движение способно погубить ценное изображение.

Так прошло полтора часа. За это время ничто не подтвердило справедливости моего предположения. Я устала, продолжать работу не имело смысла.

На следующий день мне повезло. Я отслоила небольшой кусочек извести — всего в одну шестнадцатую дюйма, но зато окончательно уверилась в том, что на стене написана картина.

Поиски фресок оказались лучшим, что я могла сделать, чтобы отвлечься от растущей напряженности в отношениях между обитателями замка.


Я расчищала стену. Вдруг из коридора донесся голос Женевьевы.

— Мисс! — позвала она. — Где вы?

— Я здесь, — ответила я.

Девочка вбежала ко мне. Она была в смятении.

— Мисс, из Карефура сообщили, что дедушке хуже. Он спрашивает меня. Пойдемте вместе.

— Твой отец…

— Его нет в замке. Катается верхом… с ней. Пожалуйста, мисс, пойдемте, а то мне придется поехать с конюхом.

Я встала. Сказала, что переоденусь и через десять минут буду ждать ее на конюшне.

— Не задерживайтесь, — умоляла она.

По дороге в Карефур Женевьева молчала. Дом Франсуазы отпугивал и в то же время манил ее.

В вестибюле старого дома нас ждала госпожа Лабис.

— Хорошо, что вы приехали, мадемуазель, — сказала она.

— Ему хуже?

— С ним опять случился удар. Морис пошел звать его к завтраку и увидел его лежащим на полу. Когда ушел доктор, я послала за мадемуазель Женевьевой.

— Он… умирает? — глухо спросила Женевьева.

— Мы не знаем. Он еще жив, но очень плох.

— К нему сейчас можно?

— Пожалуйста.

— Пойдемте со мной, — позвала меня Женевьева.

Мы вошли в уже знакомую мне комнату. Старик лежал на тюфяке. Госпожа Лабис попыталась устроить его поудобнее. Накинула на больного одеяло, поставила в комнате небольшой стол и стулья. На полу даже лежал ковер, но голые стены, распятие и скамейка для моления по-прежнему придавали комнате вид монастырской кельи.

Старик лежал, откинувшись на подушки. Зрелище было не из приятных. Глаза запали, нос заострился; несчастный напоминал большую хищную птицу.

— Пришла мадемуазель Женевьева, сударь, — негромко доложила госпожа Лабис.

На его лице мелькнуло осмысленное выражение. Он шевельнул губами и с трудом произнес:

— Внучка…

— Да, дедушка. Я здесь.

Он кивнул ей и перевел взгляд на меня. Видел он только правым глазом. Левый глаз после удара уже не двигался.

— Иди сюда, — позвал старик. Женевьева пододвинула свой стул к постели, но больной смотрел на меня.

— Он имеет в виду вас, мисс, — прошептала Женевьева, и мы поменялись с ней местами. Старик, казалось, остался доволен.

— Франсуаза, — произнес он, и я поняла, что он принял меня за мать Женевьевы.

— Все хорошо, не волнуйтесь, — сказала я.

— Не… — Он говорил невнятно. — Осторожно. Следи…

— Да, да, — мягко отвечала я.

— Не надо было выходить замуж… за этого человека. Знай, это была… ошибка…

— Все в порядке. — Я пыталась его успокоить.

Вдруг лицо старика исказилось.

— Ты должна… Он должен…

— О, мисс, — взмолилась Женевьева, — мне этого не вынести. Он бредит, не узнает меня. Мне обязательно сидеть здесь?

Я покачала головой, и она выскочила из комнаты, оставив меня наедине с умирающим. Он заметил ее исчезновение и, как мне показалось, обрадовался.

— Франсуаза… Держись от него подальше… Не позволяй ему…

Слова давались ему с трудом, но он изо всех сил старался мне что-то сказать. Я же изо всех сил пыталась разобрать его невнятную речь. Он говорил о графе, и я чувствовала, что, может быть, в этой самой комнате узнаю тайну смерти Франсуазы. А больше всего на свете мне хотелось доказать, что ее муж не имел никакого отношения к ее гибели.

— Почему? — спросила я. — Почему надо держаться от него подальше?

— Грех… грех… — стонал он.

— Вам нельзя волноваться, — уговаривала я.

— Возвращайся домой… Уходи из замка… Там тебя ждут только беды… и смерть.

Разговор утомил его. Он закрыл глаза. Я испугалась, что он умрет, так ничего и не сказав, но вскоре он опять посмотрел на меня.

— Онорина, какая ты красивая!.. Наша дочь… Что с ней станет? Грех… грех…

Окончательно обессилев, он упал на подушки. Я подумала, что он умирает, и пошла к двери, чтобы позвать Мориса.

— Осталось совсем немного времени, — сказал тот.

Госпожа Лабис взглянула на меня и кивнула.

— Мадемуазель Женевьеве следует присутствовать.

— Я приведу ее, — пообещала я, ухватившись за возможность выйти из комнаты умирающего.

В коридоре стоял полумрак, повсюду чувствовалась смерть, я слышала ее дыхание. Но это было не все. Дом, в котором смех считался непростительным грехом, походил на темный подвал, куда не проникает ни лучика света. Как бедная Франсуаза могла быть счастлива в таком доме? Представляю, как она радовалась переезду в замок!

Я подошла к какой-то лестнице и посмотрела наверх.

— Женевьева, — тихо позвала я.

Нет ответа.

На лестничной площадке было окно, но плотные занавески, висевшие на нем, не пропускали света. Я отодвинула их и выглянула в заросший сад, потом тщетно попыталась открыть окно. Видимо, его не открывали много лет. Я надеялась увидеть Женевьеву и помахать ей, но в саду ее не оказалось.

Я снова позвала ее. По-прежнему, никакого ответа. Тогда я стала подниматься по лестнице.

Кругом — ни звука. У меня мелькнула мысль: уж не прячется ли Женевьева в какой-нибудь дальней комнате, не желая присутствовать при смерти деда? Это очень на нее похоже, убежать от того, что кажется невыносимым. В этом причина всех ее бед.

— Женевьева! Где ты? — позвала я и открыла какую-то дверь. Это была спальня — с такими же, как на лестнице, плотными занавесками на окнах. Я вышла оттуда и открыла дверь в следующую комнату. Было видно, что в этой части дома давно никто не жил.

Лестница вела еще выше. Я подумала, что на верхнем этаже, как обычно находится детская.

Внизу умирал старик, а я размышляла о детстве Франсуазы, о ее тетрадях, которые по одной выпрашивала у Нуну. Мне пришло в голову, что Женевьева, вероятно, много раз слушала истории о детских годах матери, проведенных в Карефуре. Если бы она захотела спрятаться, то где же, как не в детской?

Я была уверена, что найду ее наверху.

— Женевьева, — позвала я уже громче. — Ты наверху?

Никакого ответа, только слабый отзвук моего собственного голоса. Если Женевьева в детской, то ничем не выдает себя.

Я открыла дверь и заглянула в небольшую комнату, но с высоким потолком. Тюфяк на полу, стол, стул, скамья для молений в дальнем углу и распятие на стене. По обстановке комната ничем не отличалась от кельи старика, с одной лишь разницей — единственное окно высоко под потолком было зарешечено, и само помещение напоминало тюремную камеру. Инстинктивно я почувствовала, что моя догадка была недалека от истины.

Я уже хотела закрыть дверь и скорее уйти, но любопытство взяло верх. Я вошла в комнату. Что это за дом? Монастырь или тюрьма? Дедушка Женевьевы жалел, что не стал монахом, подтверждение тому — содержимое сундука: видимо, он очень дорожил монашеским платьем. О том же я прочитала в первой тетрадке Франсуазы. А плеть? Бичевал он себя… или истязал жену с дочерью?

Интересно, чья это комната? Человек, живший в ней, каждое утро, просыпаясь, видел решетку на окне, унылые стены, аскетичную обстановку.

Делалось ли это по его — или ее — собственному желанию? Или…

Я заметила, что на крашеной стене что-то нацарапано. Я присмотрелась и прочитала: «Узница Онорина».

Итак, я не ошиблась. Странная комната служила тюрьмой. Эту женщину держали здесь против ее воли — как тех людей, которых запирали в подземелье замка.

На лестнице послышались неторопливые шаги. Я замерла. Шаги принадлежали Женевьеве.

Человек остановился по ту сторону двери, я ясно слышала его дыхание. Рванувшись к двери, я распахнула ее.

На меня широко раскрытыми глазами смотрела женщина.

— Мадемуазель Лосон! — воскликнула она.

— Я искала Женевьеву, госпожа Лабис.

— Я услышала, что наверху кто-то ходит, и решила проверить… Вы нужны внизу. Кончина уже близка.

— А где Женевьева?

— Прячется где-нибудь в саду.

— Ее можно понять, — сказала я. — Дети не любят видеть смерть. Я думала найти ее в детской и поднялась сюда.

— Детская на нижнем этаже.

— А это?.. — начала я.

— Здесь жила бабушка Женевьевы.

Я подняла глаза на зарешеченное окно.

— Я присматривала за ней перед ее смертью, — сказала госпожа Лабис.

— Она болела?

Госпожа Лабис холодно кивнула, указывая на неуместность моего любопытства. Она умела хранить тайны, тем более что за молчание ей платили.

— Мадемуазель Женевьевы здесь не могло быть, — сказала она и, повернувшись, вышла из комнаты. Мне оставалось лишь последовать за ней.

Госпожа Лабис оказалась права. Женевьева пряталась в саду и вернулась в дом только тогда, когда все было кончено.

Хоронили старика всей семьей. Потом рассказывали, что похороны прошли со всей торжественностью, принятой в подобных случаях. Я осталась в замке. Нуну тоже. Она сослалась на мигрень и сказала, что будет лежать в постели. Я подумала, что похороны просто вызвали бы у нее слишком мучительные воспоминания.

Женевьева, граф, Филипп и Клод отправились в Карефур в экипаже. Когда они уехали, я пошла к Нуну. И как я и ожидала, она была на ногах. Я спросила, не могли бы мы немного поболтать, и она охотно согласилась. Я сварила кофе, и мы устроились поудобнее.

Разговоры о минувших днях, о жизни в Карефуре привлекали и одновременно пугали ее. Она то избегала их, то заводила сама.

— Женевьеве не хотелось идти на похороны, — сказала я.

Нуну покачала головой.

— Увы, ее присутствие необходимо.

— Это ее долг, она уже не ребенок. Как вы думаете, какой она будет, когда вырастет? Не такой вспыльчивой? Станет спокойнее?

— Она и так спокойная.

Нуну кривила душой, и я с упреком посмотрела на нее. Она грустно улыбнулась. Я хотела сказать ей, что, если мы будем обманывать друг друга, то ничего не добьемся.

— Последний раз я видела в Карефуре комнату ее бабушки. Очень странная комната. Похожа на тюрьму. И как раз тюрьмой она ее и считала.

— Откуда вам знать?

— Она так сказала.

Глаза Нуну округлились от ужаса.

— Она сказала вам?.. Сейчас?!

Я покачала головой.

— Нет, если вы подумали, что она встала из могилы, то это не так. Она написала на стене, что была узницей. Я видела надпись. «Узница Онорина». Она и в самом деле была узницей? Вы должны знать, вы там жили.

— Она болела. У нее был постельный режим.

— Странно, что комнату для инвалида устроили на самом верхнем этаже дома. Слугам, наверно, пришлось попотеть… когда они ее туда заносили.

— Какая вы практичная, мисс. Обо всем подумали.

— Полагаю, слуги об этом тоже подумали. Но почему она считала себя узницей? Ей запрещали выходить?

— Она болела.

— Больные — не узники. Нуну, объясните мне. Я чувствую, что это важно… возможно, для Женевьевы.

— Интересно, какое значение это имеет для Женевьевы? К чему вы клоните, мисс?

— Говорят, чтобы все понять, надо все знать. Я хочу помочь Женевьеве. Хочу сделать ее счастливой. У нее не совсем обычное детство. Дом ее матери, замок… и все, что произошло потом. Это не могло не повлиять на ребенка… тем более, такого впечатлительного. Дайте мне шанс помочь ей.

— Я бы все сделала, чтобы помочь ей.

— Пожалуйста, Нуну, расскажите мне все, что знаете.

— Но я ничего не знаю… ничего!

— Франсуаза писала дневник! Вы не показали мне всех тетрадок.

— Они не предназначались для посторонних глаз.

— Нуну… другие тетради… в них более откровенные записи?

Она вздохнула, выбрала из связки ключей на поясе нужный и открыла буфет. Потом достала оттуда тетрадь и протянула ее мне. Я заметила, где она ее взяла. В стопке оставалась еще одна тетрадь — последняя, и я надеялась, что Нуну даст мне обе.

Но вторая тетрадь осталась лежать в буфете.

— Возьмите к себе в комнату, — сказала она. — Вернете, как только прочитаете. Обещайте, что больше никому не покажете.

Я пообещала.


Тон дневника изменился, теперь это были записи женщины, смертельно боявшейся своего мужа. За чтением меня не покидало ощущение того, что я роюсь в душе и мыслях покойницы. Но ее чувства и мысли непосредственно касались графа. Что бы он обо мне подумал, если бы узнал, чем я занимаюсь?

Но я не оставляла чтение. С каждым новым днем, проведенным в замке, правда становилась для меня все важнее.

«Сегодня ночью, лежа в кровати, я молилась, чтобы он не пришел. Один раз мне показалось, что я слышу его шаги, но это была Нуну. Она все понимает. Бродит у моей спальни… и молится за меня. Я боюсь его. Он это видит и не может понять, в чем дело. Другие женщины от него без ума. А я боюсь».

«Навещала папу. Он смотрит на меня так, будто хочет прочитать мои мысли, проследить за каждым мгновением моей жизни… Но это не все. «Как твой муж?» — спрашивает он. Я заикаюсь и краснею, потому что знаю, о чем он думает. Папа сказал: «Я слышал, у него есть другие женщины», а я ничего не ответила. Кажется, папа даже радуется слухам. «Дьявол позаботится о нем, потому что Бог заботиться о нем не станет», — сказал он, но вид у него был довольный, и я знаю, почему. Пусть будет все, что угодно, лишь бы эта грязь не коснулась меня».

«Нуну места себе не находит, она очень тревожится. Я боюсь приближения ночи, и мне трудно заснуть. Иногда я резко просыпаюсь, мне кажется, что кто-то зашел в комнату. У нас чудовищный брак. Стать бы снова маленькой девочкой и играть в детской! Но самое лучшее время было до тех пор, пока папа не показал мне свой драгоценный сундук… и пока не умерла мама. Если бы я могла остаться ребенком! Но тогда у меня, конечно, не было бы Женевьевы».

«Сегодня Женевьева впала в настоящую ярость. Она немного простужена, и Нуну велела ей сидеть дома. Тогда она заперла старушку в комнате, и та терпеливо ждала, когда я спохвачусь. Она не хотела выдавать Женевьеву. Мы стали бранить Женевьеву и пришли в ужас от ее буйства. С ней нет никакого сладу. Нуну очень расстроилась, а я сказала, что Женевьева похожа на свою бабушку».

«Нуну сказала: «Франсуаза, дорогая, больше никогда так не говори. Никогда, никогда». Она имела в виду мои слова о том, что Женевьева похожа на свою бабушку».

«Сегодня ночью я проснулась от страха. Мне снилось, что пришел Лотер. Накануне днем я видела папу, и, возможно, вернулась от него напуганной больше обычного. Лотера в комнате не было. Зачем ему приходить? Он знает, что мне невыносима сама мысль о его приходе. Он больше не пытается переубедить меня, потому что я ему безразлична. Уверена, он бы с радостью отделался от меня. Вот и во сне я не ждала от него пощады. Это был страшный сон. Заглянула Нуну. Сказала, что еще не успела заснуть и услышала, как я ворочаюсь с боку на бок. Я призналась: «Я не могу спать, Нуну. Я боюсь», и она дала мне настойку опиума, которую принимает от головной боли. Нуну говорит, что опиум успокаивает нервы и человек засыпает. Я выпила настойку и заснула, а наутро все показалось просто ночным кошмаром… не более того. Лотер никогда не станет домогаться меня. Ему это не нужно. У него есть другие».

«Я сказала Нуну, что иногда у меня невыносимо болят зубы, и она дала мне опиума. Меня успокаивает мысль, что теперь каждую ночь у меня под рукой будет флакон со спасительной настойкой».

«Сегодня мне в голову пришла неожиданная мысль. Она невероятна, но может оказаться правдой. Хотела бы я знать… Боюсь ли я? И да, и нет. Пока я никому об этом не скажу… в том числе и папе. Он ужаснется. Ему отвратительно все, что с этим связано. Странно, ведь он мой отец. Значит, он не всегда так думал. Я не скажу Лотеру… пока это не станет необходимо. Не скажу даже Нуну. Во всяком случае, не сейчас. Рано или поздно она сама все поймет. Пока я подожду. Посмотрю, не ошиблась ли я».

«Сегодня утром Женевьева прибежала немного позже обычного. Проспала. Я боялась, что с ней что-нибудь случилось. Она с порога бросилась в мои объятия и разрыдалась. Я еле ее успокоила. Доченька, с какой радостью я бы тебе все сказала, но не теперь… Нет, не теперь».

На этом записи обрывались, а я так и не узнала то, что хотела. Выяснила я лишь одно: самая важная тетрадь — последняя. Та, которую я видела у Нуну в буфете. Почему она мне ее не дала?

Я вернулась к ней. Она с закрытыми глазами лежала на кушетке.

— Нуну, что она скрывала? — спросила я. — Что это значило? Чего она боялась?

Вместо ответа я услышала:

— У меня раскалывается голова. Вы не представляете, как я страдаю от этих приступов.

— Извините. Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет… в таких случаях помогает только полный покой.

— Осталась последняя тетрадь, — не сдавалась я. — Записи, сделанные ею перед смертью. Возможно, ответ там…

— Там ничего нет, — сказала она. — Задерните шторы. Мне мешает свет.

Я положила тетрадь на стол рядом с кушеткой, задернула шторы и вышла.

Но я должна была прочитать последнюю тетрадь. Я была уверена: из нее я узнаю о том, что на самом деле произошло в замке перед смертью Франсуазы.


На следующий день я сделала открытие, заставившее меня забыть о загадочной тетради. Я терпеливо расчищала стену, откалывая ножом для разрезания бумаг кусочки извести, и вдруг обнаружила краску! От волнения у меня заколотилось сердце и задрожали руки.

Я едва удержалась от того, чтобы сразу не наброситься на работу. Я была слишком взволнована и не доверяла себе. Если я действительно наткнулась на стенную роспись, сначала следует успокоиться. У реставратора должна быть твердая рука.

Не отводя взгляда от магнетически притягательной точки на стене, я отступила на несколько шагов назад. Из-за мутного верхнего слоя, который, возможно, будет трудно снять, я не могла определить цвет краски, но то, что под известкой скрывалась картина, не подлежало сомнению.

Я не хотела объявлять о находке, пока сама не увижу, что она стоит того. Следующие дни я работала украдкой, постепенно убеждаясь в ценности обнаруженной фрески.

Я решила, что первым о ней услышит граф. Однажды, оставив в галерее инструменты, я направилась к библиотеке в надежде застать его там. Графа в библиотеке не оказалось, и я позвонила в колокольчик. Когда появился слуга, я велела передать Его Светлости, что мне надо срочно переговорить с ним и я жду в библиотеке.

В ответ я услышала, что граф только что пошел на конюшню.

— Скажите ему, что я хочу видеть его прямо сейчас. Это очень важно.

Оставшись одна, я задумалась. Не слишком ли опрометчиво я поступила? Возможно, он посчитает, что я со своей новостью могла бы подождать до более подходящего случая. Что, если он не разделит моего восторга? Разделит, решила я. В конце концов, картина найдена в его доме.

В вестибюле послышался его голос. Дверь в библиотеку резко распахнулась. На пороге стоял граф. Он взглянул на меня с некоторым удивлением.

— Что стряслось? — спросил он. Я догадалась, что он ожидал услышать что-нибудь неприятное о Женевьеве.

— Потрясающая находка! Вы можете посмотреть ее прямо сейчас? Под побелкой все-таки оказалась роспись… Полагаю, это очень ценная фреска.

— О! — только и произнес он, но на его губах появилась радостная улыбка. — Конечно, я должен посмотреть.

— Я отвлекла вас…

— Дорогая мадемуазель Лосон, важные открытия — прежде всего.

— Тогда пойдемте.

Я повела его в маленькую комнату рядом с оружейной галереей. На стене был виден только небольшой фрагмент: рука на бархате, на пальцах и запястье — драгоценные украшения.

— Сейчас мало света, и все же заметно, что роспись нуждается в чистке. Это портрет. По манере письма… по складкам одежды… мы можем сказать, что здесь поработал мастер.

— Вы можете сказать, мадемуазель Лосон.

— Разве это не чудо? — спросила я.

Он посмотрел мне в лицо и с улыбкой согласился:

— Чудо.

Я чувствовала, что доказала свою профессиональную пригодность. Интуиция не подвела меня, и часы кропотливого труда не пропали даром.

— Разглядеть можно только фрагмент… — начал граф.

— Но ведь можно! Теперь главное — терпение. Мне хочется поскорее расчистить всю картину, но действовать надо крайне осторожно, чтобы не испортить фреску.

Он положил руку мне на плечо.

— Большое вам спасибо.

— Теперь вы не жалеете, что доверили картины женщине?

— Я уже давно понял, что такой женщине мог бы доверить многое.

Рука графа у меня на плече, свет его глаз, радость открытия — все это кружило мне голову. Я подумала: «Вот она, счастливейшая минута моей жизни».

— Лотер! — на нас хмуро смотрела Клод. — Что все-таки произошло? Ты был на конюшне… и вдруг исчез.

Граф отпустил меня и повернулся к Клод.

— Мне надо было срочно уйти, — сказал он. — Мадемуазель Лосон сделала удивительное открытие.

— Что? — Клод приблизилась и бросила взгляд на меня.

— Удивительнейшее открытие! — повторил он.

— Какое еще открытие?

— Смотри! Она обнаружила роспись. Кажется, очень ценную.

— Вот эту? Какая-то мазня.

— Ты просто не видишь ее глазами художника, а мадемуазель Лосон как раз объясняла мне, что это фрагмент портрета, нарисованного, судя по манере письма, очень талантливым мастером.

— Ты забыл, что сегодня утром у нас прогулка верхом?

— Такая находка извиняет мою забывчивость. Вы согласны, мадемуазель Лосон?

— Подобные открытия случаются не часто, — подтвердила я.

— Мы опаздываем, — не глядя в мою сторону, сказала Клод.

— Мы непременно поговорим в другой раз, — пообещал граф, догоняя Клод у двери. У самой двери он оглянулся и подмигнул мне. Клод заметила, как мы обменялись взглядами, и я снова почувствовала ее неприязнь. Ей не удалось избавиться от меня. Одно это могло задеть ее самолюбие, ведь она была уверена в своей власти над графом. За это она должна бы меня ненавидеть. Почему она так настаивала на моем отъезде? Не из-за ревности ли?

Эта мысль переполняла мое сердце еще большим восторгом, чем успех, достигнутый в комнате возле оружейной.

Несколько следующих дней я провела в напряженной работе и к концу третьего дня почти полностью очистила портрет от извести. С каждым дюймом я все больше убеждалась в ценности фрески.

Однако, однажды утром под слоем побелки я обнаружила нечто мне непонятное. Из-под извести выглянула буква. На стене была надпись. Может быть, дата? У меня дрожала рука. Следовало бы прекратить работу и успокоиться, но я уже не владела собой. Сначала появились буквы bli. Осторожно сняв известь вокруг них, я прочитала слово «oublier» и уже не могла бросить работу. Еще до обеда я прочитала: «Ne m'oubliez pas». «Не забудьте меня». Слова эти были написаны гораздо позже, чем сам портрет на стене. Есть что показать графу!

Я позвала его в комнату, и мы вместе рассмотрели надпись. Граф разделил мой восторг. Либо искусно притворился, что ликует вместе со мной.


У меня за спиной скрипнула дверь. Я улыбнулась, прилаживая лезвие ножа к краю побелки. Находка волнует графа не меньше, чем меня. Он не хочет оставаться в стороне.

В комнате было тихо. Я обернулась, и улыбка сбежала с моего лица. У порога стояла Клод.

Она смущенно улыбнулась. Я не знала, что и подумать.

— Я слышала, вы нашли надпись, — сказала она. — Можно взглянуть? — Она подошла к стене и задумчиво прошептала: — Ne m'oubliez pas. — Потом удивленно посмотрела на меня. — Откуда вы знали, что здесь картина?

— Интуиция подсказала.

— Мадемуазель Лосон… — Она колебалась, словно не решаясь высказать свою мысль. — Боюсь, я была резка. На днях… Понимаете, я тревожилась о Женевьеве.

— Понимаю.

— Я думала… Я думала, что самым лучшим выходом…

— Был бы мой отъезд?

— Да, но не только из-за Женевьевы.

Я была ошеломлена. Что она хочет мне сказать? Неужели собирается признаться в ревности? Невероятно!

— Вы можете не верить, но я тревожусь и за вас. Мы говорили с мужем. Нам обоим кажется, что… — Она нахмурилась и беспомощно посмотрела на меня. — Нам кажется, что вам надо уехать.

— Почему?

— На это есть причины. Я хочу рассказать вам об одном нашем плане… Это действительно интересный план. Между нами говоря, мы с мужем могли бы устроить вас на прекрасное место. Я знаю, вы интересуетесь старинными домами. Полагаю, вы не отказались бы от возможности исследовать некоторые французские церкви и монастыри. И картинные галереи, конечно.

— Не отказалась бы, но…

— Так вот, нам стало известно об одном заманчивом проекте. Группа знатных дам планирует поездку по знаменитым историческим местам Франции. Им нужен сопровождающий, который обладал бы глубокими познаниями в той области искусства, с которой они хотят познакомиться. Естественно, они не хотели бы брать с собой мужчину. Если найдется дама, которая могла бы стать их экскурсоводом… В общем, это исключительный случай. Вам хорошо заплатят, и, поверьте, на вас посыплются предложения о работе. Поездка упрочит вашу репутацию и даст доступ в дома французских аристократов. Перед вами откроются блестящие перспективы. Все дамы, собирающиеся в поездку, — любительницы искусства и сами имеют коллекции. Разве это не шанс?

Я крайне удивилась. Она мечтает от меня избавиться! Да, наверное, она действительно ревнует!

— Звучит заманчиво, — сказала я. — Но эта работа… — Я махнула рукой в сторону стены.

— Заканчивайте ее поскорее. Подумайте над моим планом, он стоит того. Над ним стоит подумать.

Ее словно подменили. В ней появилась мягкость, и я была готова поверить, что она искренне печется обо мне. Я задумалась над ее словами. Путешествие по Франции, беседы с людьми неравнодушными к искусству. Клод не могла сделать более заманчивого предложения.

— Я могу навести справки, — сказала она с жаром. — Так вы подумаете, мадемуазель Лосон?

Она замялась, словно хотела добавить что-то еще, но передумала и ушла.

Удивительно. Либо она ревнует и готова на все, лишь бы избавиться от меня, либо тревожится обо мне. Возможно, она хочет предупредить: «Будь осторожна. Смотри, как граф обращается с женщинами. Меня он выдал замуж за Филиппа. Ради своего удобства! Габриелла вышла замуж за Жака. Что произойдет с тобой, если ты останешься и окажешься в его власти?»

И все же я знала: она почувствовала интерес графа ко мне и хочет, чтобы я исчезла. Эта мысль кружила мне голову. Потом я снова подумала о ее предложении. При моем честолюбии надо быть сумасшедшей, чтобы отклонить его. Такой шанс выпадает раз в жизни.


Я заехала к Габриелле. Ее живот уже округлился, но выглядела она счастливой, молодой и красивой женщиной. Мы поговорили о будущем ребенке, и она показала мне детское приданое, а я справилась о Жаке. В тот день Габриелла была со мной откровеннее, чем раньше.

— Когда ждешь ребенка, меняешь все свои прежние взгляды, — говорила она. — То, что казалось важным, становится незначительным. Ребенок важнее всего. Теперь я не понимаю, чего я так испугалась. Надо было сказать Жаку, мы нашли какой-нибудь выход. А я запаниковала… Сейчас вижу, что вела себя глупо.

— А Жак?

— Ругает меня за то, что была такой дурой. Но я боялась. Мы уже давно хотели пожениться, но не могли, потому что он должен содержать мать. Жить втроем мы были бы просто не в состоянии.

А я-то думала, что отец ее ребенка — граф! Если бы это было так, она бы сейчас не сияла от радости.

— Если бы не граф… — сказала я.

— Ах, если бы не граф! — Габриелла безмятежно улыбнулась.

— Странно, что ты сказала ему, а не Жаку.

Снова безмятежная улыбка.

— Ничего странного. Я знала, что он поймет. К тому же, только он один и мог мне помочь. И помог. Мы с Жаком всегда будем благодарить его.

Встреча с Габриеллой избавила меня от сомнений, посеянных Клод. Добровольно я не уеду из замка, какие бы мне ни делались заманчивые предложения.


Теперь мною владели два желания: узнать, что скрывается за слоем побелки, и выяснить подлинный характер человека, который стал очень много — пожалуй, слишком много — значить в моей жизни.

Слова «Не забудьте меня» интриговали меня, и я надеялась найти им какое-нибудь продолжение, но на этом надпись обрывалась. Зато я обнаружила морду пса, который, как оказалось, сидел у ног женщины, изображенной на портрете. Работая над этим фрагментом, я наткнулась на следы более позднего рисунка. Я знала об обыкновении забеливать старые изображения и поверх свежей извести писать новую картину, поэтому очень испугалась. Я могла ненароком уничтожить роспись, сделанную поверх портрета.

Исправлять ошибку было уже поздно, и я стала снимать другие слои извести. Через час я сделала еще одно поразительное открытие. То, что я приняла за картину, оказалось дорисовкой гораздо более позднего времени.

Это было тем более странно, что собака оказалась помещенной в ларец, по форме напоминавший гроб. И надпись «Не забудьте меня» стояла именно над собакой в ларце.

Я отложила нож и вгляделась в картину. Собака принадлежала к породе спаниелей — как та, что была изображена на миниатюре, подаренной мне графом на Рождество. И дама была та же самая — как на первой картине, так и на миниатюре, и на стене.

Мне захотелось рассказать об этом графу, и я пошла в библиотеку. Там была только Клод. Она посмотрела на меня с надеждой — подумала, что я пришла принять ее предложение.

— Я искала графа, — сказала я.

Клод нахмурилась.

— Вы предлагаете послать за ним?

— Полагаю, ему будет интересно взглянуть на портрет.

— Когда я его увижу, то передам, что вы его вызывали.

Я сделала вид, что не заметила насмешку.

— Спасибо, — сказала я и вернулась к работе.

Но граф не пришел.


В июне у Женевьевы был день рождения, и в замке устроили праздничный ужин. Женевьева приглашала меня, но я, придумав благовидный предлог, отказалась. Клод — в конце концов она была хозяйкой замка — конечно не пожелала бы видеть меня на празднике.

Самой Женевьеве было все равно, приду я или нет. И графу, к моей досаде, видимо, тоже. Праздник прошел вяло. Женевьева ходила мрачная.

Я купила ей пару серых перчаток, которыми она залюбовалась в витрине одной из городских лавок, и девочка сказала, что довольна подарком. И все же, она была не в настроении.

На следующий день мы катались верхом, и я поинтересовалась, понравился ли ей праздник.

— Нет, — заявила она. — Было отвратительно. Что толку в дне рождения, на который нельзя пригласить гостей? Я бы хотела устроить настоящий праздник… С пирогом и короной…

— Это рождественский обычай.

— Какая разница? Впрочем, наверняка существуют обычаи, придуманные для дней рождения. Надо спросить у Жан-Пьера. Он должен знать.

— Тебе известно, как тетя Клод относится к твоей дружбе с Бастидами.

Женевьева вспылила.

— Я сама буду выбирать себе друзей. Я уже взрослая. Пора бы это понять! Мне уже пятнадцать…

— По правде говоря, это не очень много.

— Вы такая же гадкая, как все остальные!

Некоторое время она, насупившись, ехала рядом, потом пустила лошадь в галоп и скрылась. Я пыталась догнать ее, но она не оглядывалась, и я отстала.

В замок я вернулась одна. Меня тревожило поведение Женевьевы.

Жаркие июльские дни пролетели, как сон. Пришел август, виноград созревал на солнце. Когда я проезжала по виноградникам, кто-нибудь из работников обязательно говорил: «Хороший урожай в этом году, мадемуазель!»

В булочной, куда я заходила выпить кофе, все разговоры с госпожой Латьер сводились к винограду — сколько его уродилось да каким он будет сладким, если немного полежит на солнце.

Приближался кульминационный момент — сбор урожая, и все думали только о нем. Моя работа тоже не могла затягиваться до бесконечности — не сглупила ли я, отклонив предложение Клод?

Я старалась не думать о том, как уеду из замка. В Шато-Гайаре я провела около десяти месяцев, но чувствовала, что только здесь начала жить по-настоящему. Я не представляла себя вне замка. Отъезд лишил бы меня всего, чему я научилась радоваться в этой жизни.

Я часто перебирала в памяти разговоры с графом и спрашивала себя, не придавала ли я его словам смысл, который он в них не вкладывал. Не потешался ли он надо мной, делая вид, что интересуется моей работой? А может быть, через интерес к картинам он косвенно выражал свой интерес ко мне?

Жизнь замка меня захватила. Услышав о ежегодной ярмарке, я захотела принять в ней участие.

О ярмарке мне сказала Женевьева.

— Вам надо открыть свою палатку, мисс. Что вы будете продавать? А раньше вам доводилось бывать на ярмарках?

— В английских деревнях и городах постоянно проводятся ярмарки. Думаю, они не очень отличаются от французских. А кроме того, я делала всевозможные вещицы для церковных благотворительных базаров.

Женевьева стала просить, чтобы я ей рассказала об английских базарах. От рассказа она пришла в восторг и согласилась, что я прекрасно знакома с обычаями французских ярмарок. Я немного умела расписывать цветами чашки, блюдца и пепельницы. Сделав несколько вещиц на пробу, я показала их Женевьеве, и та рассмеялась от удовольствия:

— Великолепно, мисс! У нас на ярмарке еще не было ничего подобного!

Я с энтузиазмом разрисовывала кружки — не только цветами, но и животными: слониками, зайцами и кошками. Потом я придумала писать на кружках имена. Женевьева сидела рядом и перечисляла детей, которые непременно придут на ярмарку. Конечно, мы не забыли Ива и Марго.

— У вас эти кружки с руками оторвут! — воскликнула Женевьева. Никто не устоит пред кружкой с его собственным именем. Можно мне торговать с вами? Одной вам не управиться.

Ее воодушевленность обрадовала меня.

— Папа тоже придет на ярмарку, — сказала Женевьева. — Раньше он не бывал на них. Всегда был в отъезде… в Париже или где-нибудь еще. Сейчас он проводит здесь больше времени, чем обычно. Я слышала, как об этом говорили слуги. После несчастного случая он почти никуда не отлучается.

— Да? — бросила я небрежно, стараясь казаться безразличной. Конечно, он не уезжает из-за Клод. Я заговорила о ярмарке.

— Эта ярмарка должна быть самой удачной из всех.

— Так и будет, мисс. Раньше никто не продавал кружек, расписанных детскими именами. Заработанные деньги жертвуют монастырю. Я скажу настоятельнице, что это благодаря вам они пользуются таким спросом.

— Не дели шкуру неубитого медведя, — сказала я по-английски. И по-французски добавила: — Цыплят по осени считают.

Женевьева улыбалась. Видимо, опять увидела во мне гувернантку.

Однажды после обеда мы возвращались с прогулки, и мне пришла мысль использовать для ярмарки ров замка. Я его еще не исследовала, и мы спустились туда вместе. Внизу буйно разрослась зеленая трава. Было бы неплохо поставить там палатки. Женевьеве эта мысль понравилась.

— Пусть все будет не так, как всегда. Мы никогда не использовали старый ров, но это, конечно, самое подходящее место.

— Оно укрыто от ветра, — сказала я. — Представь, как палатки будут смотреться на фоне серых стен!

— Отлично, установим их там. У вас нет ощущения, что мы здесь отгорожены от всего мира?

Я поняла, что она имеет в виду. Внизу было тихо, совсем рядом возвышалась серая крепостная стена. Мы обошли вокруг замка, и я задумалась — не поспешила ли я со своим предложением? Какая-нибудь из ухоженных лужаек намного удобнее, чем неровное дно высохшего рва. Вдруг я увидела крест. Его воткнули в землю у гранитной стены замка, Я показала на него Женевьеве. Сев на корточки, она пригляделась к нему. Я последовала ее примеру.

— Здесь что-то написано, мисс.

Мы склонились над надписью.

— «Фидель, одна тысяча семьсот сорок седьмой год», — прочитала я вслух. — Это могила. Могила собаки.

Женевьева подняла на меня глаза.

— Такая старая? Потрясающе!

— Наверное, это собака с миниатюры.

— Ах, да! С той, которую папа подарил вам на Рождество? Фидель! Хорошее имя, по-французски оно значит: верный!

— Хозяйка очень любила его, раз похоронила вот так… с крестом, кличкой и датой.

Женевьева кивнула.

— Это меняет дело, — сказала она. — Получается, что ров — кладбище. Мы ведь не захотим устраивать ярмарку там, где похоронен бедный Фидель?

Я кивнула.

— К тому же нас всех искусали бы мошки. Они так и вьются в высокой траве.

Мы вошли в замок. Уже оказавшись под прохладной сенью высоких стен, она сказала:

— И все же я рада, что мы нашли могилу бедного Фиделя, мисс.

— Да, — откликнулась я. — Я тоже.


Ярмарочный день выдался жарким и солнечным. Палатки установили на лужайке перед замком. С самого утра туда стали стекаться торговцы с различными товарами. Женевьева помогла мне украсить прилавок. Расстелила белую скатерть, потом с большим вкусом разложила зеленые листья и выставила посуду. Получилось очень недурно. Втайне я согласилась с Женевьевой, что наша палатка выделяется среди остальных. Госпожа Латьер продавала легкие закуски и напитки, среди товаров было много рукоделия, цветы из парка, пироги, овощи, безделушки и ювелирные украшения. Женевьева сказала, что главной нашей соперницей будет Клод, которая выставит на продажу кое-что из своей одежды. У нее очень большой гардероб. Все, конечно, захотят купить наряд, привезенный из Парижа.

Местные музыканты во главе с Арманом Бастидом будут играть до самых сумерек, потом начнутся танцы.

Я не напрасно гордилась своими кружками. Первыми покупателями были Бастиды-младшие. Они завизжали от восторга, когда вдруг увидели кружки со своими именами. Тем временем я писала имена, которые почему-либо упустила. Работы, словом, хватало.

Ярмарку открыл граф, что само по себе делало ее событием необычайным. Первые полчаса я только и слышала, что «после смерти графини это первая ярмарка, на которой присутствует граф». Многие говорили, что это добрый знак и что жизнь в замке теперь наладится.

Проходившая мимо Нуну настояла, чтобы я написала на кружке и ее имя. Над нашим прилавком был натянут синий тент. От жаркого солнца, запаха цветов, гомона голосов и смеха у меня начала кружиться голова.

У палатки остановился граф. Он хотел посмотреть, как я работаю. Женевьева сказала:

— У нее здорово получается, правда, папа? Так ловко! Ты должен купить кружку со своим именем.

— Хорошая мысль, — согласился он.

— Твоего имени здесь нет, папа. Мисс, вы не сделали кружку с Лотером?

— Нет, я не думала, что она понадобится.

— В этом вы ошиблись, мадемуазель Лосон.

— Да, — ликующим тоном закричала Женевьева, словно она, как и ее отец, радовалась допущенной мной ошибке. — В этом вы ошиблись!

— Ошибку легко исправить, если заказ делается всерьез, — возразила я.

— Конечно, всерьез.

Пока я выбирала чистую кружку, граф облокотился о прилавок.

— У вас есть любимый цвет? — спросила я.

— Я полагаюсь на ваш вкус.

Я внимательно посмотрела на него.

— Думаю, пурпурный. Пурпурный и золотой.

— Королевские цвета?

— Они вам должны подойти, — улыбнулась я.

Вокруг собрались зрители. Они перешептывались. Казалось, что синий навес укрыл меня не только от солнца, но и от всех неприятностей. Определенно, в тот день счастье улыбалось мне.

На кружке появились буквы цвета королевского пурпура с золотой точкой над i[7] и такой же золотой точкой в конце слова. У зрителей вырвался возглас восхищения, и я в порыве вдохновения вывела под именем золотую лилию.

— Вот, — сказала я. — По-моему, она здесь кстати.

— Папа, за кружку надо заплатить.

— Пусть мадемуазель Лосон назовет цену.

— Она стоит немного дороже остальных, правда, мисс? В конце концов, это особенная кружка.

— Думаю, она стоит намного дороже остальных.

— Как скажете, — согласился граф и кинул деньги в чашку, поставленную Женевьевой на прилавок. В толпе послышались возгласы изумления. Это значило, что наше пожертвование монастырю будет самым крупным.

Женевьева порозовела от удовольствия. Полагаю, она была так же счастлива, как и я.

Когда граф ушел, я заметила рядом с собой Жан-Пьера.

— Я тоже хочу кружку с лилией, — сказал он.

За Жан-Пьера вступилась Женевьева:

— Пожалуйста, мисс, распишите ему кружку!

Я поставила на кружке Жан-Пьера королевский цветок.

Тогда все покупатели стали просить нарисовать им геральдическую лилию. Возвращались даже те, кто уже купил кружку.

— С трилистником будет стоить дороже! — предупреждала ликующая Женевьева.

Я рисовала, Женевьева бурно выражала свою радость, а рядом стоял Жан-Пьер и с улыбкой глядел на нас.

Это была победа. На кружках мы заработали больше, чем любая другая палатка, и все об этом говорили.

Незаметно спустились сумерки, и начались танцы — на лугу, а для желающих — в вестибюле замка.

Женевьева сказала, что еще никогда не видела такой веселой ярмарки.

Граф исчез: он уже выполнил свой долг, посетив ярмарку. Клод с Филиппом тоже ушли. Я тщетно искала глазами графа, надеясь, что он вернется и пригласит меня на танец.

Рядом стоял Жан-Пьер.

— Ну, как тебе нравятся наши сельские развлечения?

— Они похожи на английские праздники, которые я люблю с самого детства.

— Я рад. Потанцуем?

— С удовольствием.

— Пойдем на луг? В вестибюле слишком жарко. Под звездами танцевать гораздо приятнее.

Он взял меня за руку, и мы закружились под звуки вальса.

— Вижу, тебе нравится наша жизнь, — почти касаясь губами моего уха, прошептал он. — Но ты не сможешь остаться здесь навсегда. У тебя есть свой дом…

— У меня нет дома. А из родных осталась только тетя Джейн.

— Не думаю, чтобы мне понравилась тетя Джейн.

— Почему?

— Потому что тебе она не нравится. Это ясно по твоему голосу.

— Я так плохо скрываю свои чувства?

— Просто я немного знаю тебя. Надеюсь узнать лучше, ведь мы друзья, верно?

— Мне приятно так думать.

— Мы счастливы… вся наша семья… что ты считаешь нас своими друзьями. Что ты будешь делать, когда закончишь работу в замке?

— Уеду отсюда. Но работа еще не закончена.

— Тобою довольны… в замке. Это очевидно. Сегодня Его Светлость смотрел на тебя с явным одобрением.

— Да, кажется, он доволен. Ведь я хорошо отреставрировала его картины.

Жан-Пьер кивнул.

— Не уезжай, Дэлис, — сказал он. — Останься с нами. Нам здесь будет грустно без тебя. Особенно мне.

— Ты очень добр…

— Я всегда буду добр к тебе… до конца жизни. А если ты уедешь, то уже никогда не стану счастливым. Я прошу тебя остаться здесь навсегда… со мной.

— Жан-Пьер!

— Выходи за меня замуж. Пообещай, что никогда не оставишь меня… никогда не оставишь нас. Твое место здесь, Дэлис, и ты это знаешь.

Я остановилась. Он взял меня за руку и отвел под раскидистые ветви росшего у лужайки дерева.

— Это невозможно, — сказала я.

— Почему?

— Ты мне очень нравишься, и я никогда не забуду, с какой добротой ты отнесся ко мне в нашу первую встречу, но…

— Ты хочешь сказать, что не любишь меня?

— Я не думаю, что стала бы тебе хорошей женой.

— Но я нравлюсь тебе, Дэлис?

— Конечно.

— Я это чувствовал. Я не требую, чтобы ты сказала «да» или «нет» немедленно. Может быть, ты еще не готова.

— Жан-Пьер, пойми…

— Я все понимаю, дорогая.

— Не думаю.

— Я не стану торопить события, но ты не уедешь от нас. Со временем ты сама во всем разберешься.

Он торопливо поцеловал мою руку.

— Не возражай, — сказал он. — Ты должна жить здесь. И именно со мной.

К действительности меня вернул голос Женевьевы.

— Вот вы где, мисс! Я вас искала. Жан-Пьер, потанцуй со мной! Ты обещал.

Он улыбнулся, приподняв брови. Это он делал так же выразительно, как пожимал плечами.

Еще не оправившись от смущения, я рассеянно наблюдала за тем, как они танцуют. Первый раз в жизни мне предлагали выйти замуж, и я не знала, что делать. Я не могла стать женой Жан-Пьера, ведь…

Особенно меня смущало то, что он как будто и сам не был готов к этому разговору. Почему он заторопился? Не выдала ли я своих чувств? А может быть, сегодня днем, у палатки, свои чувства выдал граф?

Праздник закончился. Я обрадовалась, когда музыканты на прощание сыграли «Марсельезу». Все разошлись по домам, а я вернулась к себе в комнату, чтобы подумать о своем прошлом и будущем.


На следующий день работа не ладилась. Я боялась, что из-за своей рассеянности испорчу картину. Сделала я мало, но успела о многом подумать.

Невероятно. После неудавшегося романа с Чарлзом у меня не было ни одного поклонника. И вдруг — сразу двое. Один из них просит меня выйти за него замуж. Но меня занимали намерения графа. Когда накануне он, помолодевший и веселый, стоял у прилавка, мне показалось, что я могла бы подарить ему счастье, которого ему так не хватало. Какая самонадеянность! Едва ли он думал о чем-то, кроме мимолетной любовной связи — подобной тем, что были у него в прошлом. Я явно заблуждалась на свой счет.

После завтрака в комнату ворвалась Женевьева. Она выглядела по крайней мере на четыре года старше своего возраста. Она собрала волосы высоко на затылке и уложила в тяжелое кольцо. Новая прическа делала ее выше и женственнее.

— Женевьева, что это? — вскричала я.

— Вам нравится?

— У тебя такой… взрослый вид.

— Его-то я и добивалась. Мне надоело, что со мной обращаются, как с ребенком.

— Кто с тобой обращается, как с ребенком?

— Все. Вы, Нуну, папа, дядя Филипп со своей противной Клод. В общем, все. Так вы не сказали, нравится вам моя прическа?

— Не знаю, уместна ли она.

— Уместна, мисс.

Женевьева рассмеялась.

— Я теперь всегда так буду ходить. Я уже не ребенок. Моя бабушка была старше всего на год, когда вышла замуж!

Я в изумлении посмотрела на нее. Ее глаза горели от возбуждения. Мне стало не по себе, но я видела, что говорить с ней было бы бесполезно.


Я зашла проведать Нуну. Она сказала, что в последнее время меньше страдает от головных болей.

— Меня немного тревожит Женевьева, — призналась я. В глазах Нуну мелькнул страх. — Она волосы завязывает пучком. И уже не похожа на ребенка.

— Девочка взрослеет. Ее мать была другой — мягкой, кроткой. Даже после рождения Женевьевы она казалась ребенком.

— Женевьева сказала, что ее бабушка вышла замуж, когда ей было шестнадцать. И заявила это таким тоном, будто собиралась сделать то же самое.

— У нее такая манера говорить.

Наверное, я и впрямь подняла ложную тревогу. В пятнадцать лет многим девочкам надоедает быть детьми. Они сооружают себе взрослую прическу и ходят с пучком, словно им уже семнадцать.

Однако, через два дня я была уже не так беззаботна. Ко мне прибежала расстроенная Нуну. Оказалось, что Женевьева ускакала после обеда верхом и все еще не вернулась. Было около пяти часов.

— С ней наверняка кто-нибудь из конюхов, — сказала я. — Она никогда не ездит одна.

— А сегодня поехала.

— Вы ее видели?

— Да. Я заметила, что она не в настроении, и наблюдала за ней из окна. Она умчалась галопом. С ней никого не было.

— Но она знает, что это ей запрещено?

Я беспомощно посмотрела на Нуну.

— Она сама не своя после ярмарки. — Нуну вздохнула. — А я так радовалась — ей было интересно. Я надеялась, что она изменится.

— Я полагаю, что Женевьева скоро вернется. Она просто хочет доказать нам, что уже взрослая.

Нуну ушла, и мы — каждая в своей комнате — стали ждать Женевьеву. Думаю, Нуну, как и я, напряженно размышляла о том, какие шаги следует предпринять, если девочка не вернется в течение часа. Минут через тридцать я увидела в окно Женевьеву. Она скакала к замку.

Я поспешила в классную комнату, через которую Женевьева непременно должна была пройти, чтобы попасть к себе в спальню. Не успела я вбежать туда, как из своей комнаты вышла Нуну.

— Она вернулась, — сказала я.

Нуну кивнула.

— Я видела.

Вскоре в комнату поднялась Женевьева.

Она раскраснелась, сияющие глаза делали ее почти красавицей. Увидев нас, она беззаботно улыбнулась и, сняв шляпу для верховой езды, бросила ее на парту.

Нуну никак не решалась на разговор, и начать пришлось мне:

— Мы волновались. Тебе запрещено ездить одной.

— Было запрещено, мисс. Это пройденный этап.

— Я не знала.

— Вы ничего не знаете, хотя думаете, что знаете все!

Я расстроилась. Стоявшая перед нами непослушная, дерзкая девочка ничем не отличалась от грубиянки, с которой я столкнулась, едва приехав в замок. Я думала, что положение выправляется, но теперь поняла, что чуда не произошло. Женевьева осталась все тем же капризным созданием.

— Я уверена, что твой отец будет очень недоволен.

Она бросила на меня злобный взгляд.

— Так скажите ему. Скажите. Вы ведь друзья.

Я тоже рассердилась.

— Ты ведешь себя глупо. Ездить одной — верх безрассудства в твоем возрасте.

Она продолжала стоять, чему-то улыбаясь, и я усомнилась в том, что она была одна. Мне стало еще тревожнее.

Она вдруг вскинула голову и высокомерно оглядела нас.

— Послушайте, — сказала она. — Вы, обе. Я буду поступать, как мне нравится. И никому… Никому меня не остановить!

Она схватила шляпу со стола и ушла к себе, громко хлопнув дверью.


Настали нелегкие дни. К Бастидам меня уже не тянуло: там мог быть Жан-Пьер. Я чувствовала: дружба, которой я всегда дорожила, осталась в прошлом. Граф после ярмарки уехал в Париж, Женевьева меня избегала. Я работала, не покладая рук. Большая часть портрета на стене была расчищена, и это вселяло в меня уверенность в успехе.

Как-то утром, оторвав взгляд от картины, я увидела, что в комнате нахожусь не одна. У Клод была такая манера. Она входила бесшумно, и вы вздрагивали от неожиданности, обнаружив ее у себя за спиной.

Клод прекрасно выглядела в то утро. Синий халат с ярко-красной тесьмой был ей к лицу. Я почувствовала слабый запах мускусных духов из лепестков розы.

— Я вас не напугала? — приветливо спросила она.

— Конечно, нет.

— Мне хотелось бы поговорить с вами. Я все больше тревожусь о Женевьеве. Она становится невыносима. Сегодня утром нагрубила нам с мужем.

— Она капризная девочка, но бывает и милой.

— Она невоспитанная и дерзкая! С таким поведением ее не примут ни в одну школу. А как она на ярмарке держалась с этим виноделом! Если она станет упорствовать в своей прихоти, у нас могут возникнуть проблемы. Ее уже не назовешь ребенком. Боюсь, как бы она не завела опасных связей!

Я кивнула. Ясно, что имеет в виду Клод. Она намекает на увлечение Женевьевы Жан-Пьером.

Клод подошла ближе.

— Повлияйте на нее, если можете. Заговори об этом я или Филипп, она станет еще более дерзкой. Но вы, конечно, понимаете, чем рискует эта девочка.

Клод пытливо посмотрела на меня. Я знала, о чем она думает. Если произойдет то, на что она намекает, ответственность в известной степени ляжет на меня. Именно я поощряла их дружбу. Женевьева едва ли подозревала о существовании Жан-Пьера, пока я не познакомилась с Бастидами.

Мне стало не по себе.

Клод продолжала:

— Вы уже подумали над моим недавним предложением?

— Прежде чем рассматривать какие-либо предложения, я должна закончить работу в замке.

— Не тяните. Вчера мне снова говорили об этом проекте. Одна из дам собирается открыть аристократическую школу искусств в Париже. Полагаю, для начала неплохо.

— Так неплохо, что даже не верится.

— Такая возможность выпадает раз в жизни. Конечно, ответ надо дать как можно быстрее.

Она примирительно улыбнулась и вышла.

Ей нужно, чтобы я уехала. Это очевидно. Может быть, она задета тем, что граф уделяет мне внимание, которое должно было бы принадлежать ей? Возможно. Но искренне ли ее беспокойство о Женевьеве? Я была готова признать, что с девочкой могут возникнуть серьезные проблемы. Неужели я так ошиблась в Клод?

Я пыталась работать, но не могла сосредоточиться. Не глупо ли было отказываться от шанса, который выпадает раз в жизни, ради… Ради чего?


Вскоре я убедилась в том, что Клод действительно беспокоится о Женевьеве. Возвращаясь от Габриеллы, я пошла напрямик через рощу, в которой стреляли в графа, и вдруг услышала голоса Жан-Пьера и Клод. Между ними происходил какой-то серьезный разговор. Я не знала, о чем они говорят. Сначала я удивилась, что они выбрали такое странное rendez-vous[8], но потом подумала, что они могли встретиться случайно и Клод воспользовалась возможностью предупредить Жан-Пьера.

В конце концов, меня это не касалось, и я свернула в сторону. Обогнув рощу, я вернулась в замок, но это происшествие убедило меня в том, что Клод в самом деле тревожится о Женевьеве. А я-то возомнила, что ею движет ревность!

Стараясь выкинуть из головы неприятные мысли, я сосредоточилась на работе. Дюйм за дюймом я освобождала картину от извести. Передо мной возникал портрет дамы с изумрудами. Камни потеряли цвет, но по форме украшений я видела, что драгоценности, нарисованные на стене, идентичны изумрудам с портрета. И лицо было то же самое — лицо любовницы Людовика XV, положившей начало коллекции изумрудных украшений. Между этими двумя картинами было много общего. Разница заключалась в том, что на первом портрете на даме было красное платье, а на втором — синее, бархатное, к подолу которого прижимался спаниель. Казалась неуместной надпись: «Не забудьте меня». А теперь еще собака оказалась в стеклянном гробу, и рядом с ней было нечто, заставившее меня на какое-то время забыть о своих личных проблемах. В ларце лежал ключ, головку которого украшала геральдическая лилия.

За всем этим явно что-то скрывалось, потому что и надпись, и ларец, и ключ не были фрагментом более позднего изображения. Их нарисовали прямо на портрете дамы со спаниелем. И запечатлела их рука какого-то дилетанта. Мне следовало показать это графу, как только он вернется в замок.


Чем больше я размышляла о странном фрагменте, тем больше он меня волновал. Я старалась не думать ни о чем другом: остальные мысли причиняли мне боль. Женевьева меня избегала. Каждый день после обеда она уезжала куда-то одна, и ей никто не препятствовал. Нуну закрылась у себя в комнате. Наверное, перечитывала детские записи Франсуазы, мечтая вернуть те тихие дни, когда у нее была более послушная воспитанница.

Меня тревожила Женевьева. Неужели Клод права, и я отчасти ответственна за ее выходки?

Я вспоминала нашу первую встречу, и то, как она заперла меня в oubliette — «каменном мешке», — как еще раньше пообещала познакомить меня с матерью, а привела на ее могилу и там сообщила, что маму убил отец.

Полагаю, эти-то воспоминания и привели меня как-то после обеда на кладбище де ла Талей.

Я пошла на могилу Франсуазы и еще раз прочитала ее имя в раскрытой мраморной книге. Потом стала искать могилу дамы с портрета. Наверняка она похоронена здесь.

Я не знала ее имени, но знала, что умерла она графиней де ла Таль, а в молодости была любовницей Людовика XV. Значит, ее смерть пришлась на вторую половину восемнадцатого столетия. В конце концов я наткнулась на могилу некоей Марии Луизы де ла Таль, скончавшейся в 1761 году. Несомненно, это была дама с картин.

Стоя у украшенного скульптурами и лепкой склепа, я нашла кое-что еще. Опустила глаза и с изумлением увидела крест, похожий на тот, который был во рву. Я наклонилась к кресту. На нем была нацарапана дата и какая-то надпись. Встав на колени, я с трудом разобрала: «Фидель, 1790».

Та же самая кличка! Но дата другая. Зарытая во рву собака сдохла в 1747 году, а этот Фидель издох, когда на замок шли революционеры и молодой графине пришлось бежать, спасая не только себя, но и неродившегося ребенка. Не странно ли?

На кладбище я окончательно убедилась в том, что человек, нарисовавший собаку то ли в гробу, то ли в ларце и написавший «Не забудьте меня», хотел этим что-то сказать. Что?

Здесь была важна дата, и я, снова встав на колени, принялась изучать крест. Под строчкой с кличкой и датой виднелись какие-то слова. «N'oubliez pas…», прочитала я по слогам, и у меня бешено заколотилось сердце, потому что на картине была похожая надпись. «N'oubliez pas ceux qui furent oublies»[9].

Что бы это значило?

Нужно было проверить одну догадку. Мне пришло в голову, что я вижу вовсе не могилу, сооруженную горячо любимой хозяйкой для преданной собаки. Собака зарыта во рву, а здесь… Кто-то, живший в роковом для французов бурном 1790 году, пытался отправить послание в будущее!

Это был вызов, который я не могла не принять.

Поднявшись с колен, я пошла в парк, к сараю с садовыми инструментами, взяла лопату и вернулась на кладбище.

В роще у меня вдруг возникло неприятное ощущение, будто за мной следят. Я остановилась. Кругом было тихо, только в листве у меня над головой забила крыльями какая-то птица.

— Кто здесь? — крикнула я.

Мне никто не ответил. Как глупо, подумала я. Ты нервничаешь из-за того, что стоишь на пороге открытия. От этого всегда становится не по себе. Ты изменилась с тех пор, как приехала в замок. Раньше ты была здравомыслящей молодой женщиной. Теперь у тебя появились манеры безмозглой авантюристки…

Что обо мне подумают, если увидят, как я с лопатой в руках направляюсь на кладбище?

Тогда пришлось бы все объяснить, а это не входило в мои планы. Мне хотелось, чтобы удивительная находка, которую я собиралась преподнести графу, была для него полной неожиданностью. Выйдя из рощи, я оглянулась, но никого не увидела. Однако тот, кто шел следом за мной, мог спрятаться за одним из громоздких склепов: французы выстраивают своим усопшим настоящие дома.

Я начала копать.

Под слоем дерна лежал ящичек. Он был слишком мал для останков собаки. Вынув его из земли, я смахнула землю с металлической крышки и прочитала те же самые слова, что видела на кресте: «1790. N'oubliez pas ceux qui furent oublies».

Открыть ларец оказалось делом нелегким: он совсем заржавел. В конце концов, мне это удалось. Можно было бы догадаться, что я найду внутри.

На стене комнаты действительно было оставлено послание, потому что в ларце лежал ключ, нарисованный на картине рядом с собакой. Головку ключа украшала геральдическая лилия.

Теперь для ключа надо найти замочную скважину, и тогда я узнаю, что хотел сказать начертавший послание. Впереди было самое захватывающее открытие из тех, что когда-либо делали я или мой отец. Мне не терпелось рассказать кому-нибудь… ну, конечно, не кому-нибудь, а графу.

Я повертела ключ в руках. Где-то в доме к нему есть замок. Надо найти его.

Бережно положив ключ в карман, я закрыла ларец, опустила в яму и забросала землей. Через несколько дней никто не узнает, что могилу разрывали.

Я пошла в сарай и положила лопату на место. Потом вернулась в замок и поднялась к себе в комнату. Лишь оказавшись там и закрыв за собой дверь, я избавилась от ощущения, что за мной следят.


Стояла изнуряющая жара. Граф еще не вернулся из Парижа, а я уже сняла с картины всю побелку и делала чистку портрета, что не могло занять много времени. Оставалось отреставрировать фреску и несколько картин в галерее, после чего я могла бы навсегда проститься с замком. Здравый смысл советовал мне принять предложение Клод.

Сбор урожая был не за горами. Работники поднимутся рано поутру и будут собирать виноград до самого заката. Я чувствовала, что приближается какое-то важное событие. Со сбором урожая этот отрезок моей жизни будет завершен.

Ключ я повсюду носила с собой — в кармашке нижней юбки. Этот карман плотно застегивался, и ключ никак не мог потеряться.

Я много размышляла и пришла к выводу, что вместе с замочной скважиной к ключу найду и изумруды. Все указывало на справедливость такого предположения. Гроб с собакой пририсовали в 1790 году, в год штурма Шато-Гайара мятежниками. Наверняка изумруды забрали из сокровищницы и спрятали где-то в замке — следовательно, у меня в руках оказался ключ от тайника. Ключ был собственностью графа, и я не имела права держать его у себя. Однако отдавать его кому-нибудь другому я тоже не собиралась. Мы вместе должны были найти замок к ключу, хотя мне очень хотелось обнаружить его самой, дождаться возвращения графа и сказать: «Вот ваши изумруды».

Вряд ли они лежат в какой-либо шкатулке. Иначе их давно бы нашли. Скорее всего, они где-нибудь в заброшенном чулане, куда уже лет сто не ступала нога человека.

Начала я с того, что стала изучать каждый дюйм своей комнаты, простукивая панельную обшивку, за которой могло оказаться углубление в стене. Вдруг я остановилась, догадавшись, что за звуки мы с Женевьевой слышали ночью: стены простукивала не одна я. Но кто еще? Граф? Возможно, но зачем владельцу замка, имеющему все права на эти драгоценности, искать их тайком?

Мысленно я вернулась к охоте за сокровищами, когда нашла все ключи, сочиненные экономом Готье, и подумала, что нацарапанные на ящичке слова — шарада такого же рода.

Может быть, те, кто позабыт, — это бывшие узники подземелья? Слуги верят, что в темнице водятся привидения и боятся туда ходить. Возможно, мятежники, штурмовавшие Шато-Гайар, тоже не посмели бы туда спуститься, а значит, подземелье — лучшее место для тайника. Где-то там внизу был замок, к которому подходил мой ключ.

Конечно, изумруды в каменном мешке. Слово «забывать» было ключевым[10].

Я вспомнила люк, веревочную лестницу и тот день, когда Женевьева заперла меня в темнице. Меня манило в oubliette, но все же я с неохотой думала о перспективе очутиться там снова.

Рассказать о находке Женевьеве? От этой мысли я отказалась. Нет, мне надо спуститься туда одной, но так, чтобы все знали, где я. Если люк случайно захлопнется, меня спасут.

Я направилась к Нуну.

— Нуну, — сказала я, — сегодня после обеда я полезу в каменный мешок. Там, под слоем побелки, может оказаться что-нибудь интересное.

— Как картина, которую вы нашли?

— Возможно, и картина. Я только спущусь туда и сразу поднимусь обратно. Если к четырем часам не вернусь, вы знаете, где меня искать.

Нуну кивнула.

— Вам нечего бояться, мисс. Женевьева не станет запирать вас снова.

— Не станет. И все же не забудьте, где меня искать в случае чего.

— Я запомню.

Из предосторожности я сказала о своих намерениях горничной, которая принесла мне обед.

— О, правда, мисс? Не хотела бы я оказаться на вашем месте.

— Вы остерегаетесь подземелья?

— Как подумаешь о всех, кто там умер! Вы слышали, что в нашем подземелье водятся привидения?

— О подземельях всегда так говорят.

— Все эти люди, которые там скончались… Брр! Не хотела бы я спускаться туда.

Я нащупала ключ под юбками и с удовольствием подумала о том, как приведу графа в каменный мешок и скажу: «Я нашла ваши изумруды».

И никакими привидениями меня не испугать.


Оружейная галерея. Солнечные блики на стенах и потолке. Люк — единственный путь в oubliette. Мне пришла мысль, что тайник может находиться в этой комнате: через нее проходила дорога в забвение.

Стены украшали ружья самых разнообразных размеров и систем. Пользуется ли ими кто-нибудь? В обязанности одного из слуг входило наведываться время от времени в галерею и проверять, все ли в порядке. Я слышала, что слуги ходят сюда по двое. Если бы изумруды были здесь, их давно бы нашли.

На полу что-то блеснуло. Я торопливо подошла к привлекшему мое внимание предмету. Это были ножницы для обрезки винограда. Я видела такие у Жан-Пьера. Частенько, поболтав со мной, он вынимал их из кармана и продолжал работу.

Я подняла ножницы с пола. Они были необычной формы и как две капли воды походили на ножницы Жан-Пьера. Могло ли это быть совпадением? А если нет, то как сюда попали его ножницы?

Я задумчиво опустила их себе в карман. Потом, рассудив, что тайник скорее всего находится в oubliette, достала веревочную лестницу, открыла люк и спустилась вниз. Гиблое место, сколько людей умерло здесь в забвении! Я вздрогнула, заново пережив ту ужасную минуту, когда Женевьева вытащила лестницу наверх и захлопнула крышку люка, заставив меня испытать то, что чувствовали сотни людей, побывавших в подземелье до меня.

Тесное и душное помещение производило жуткое впечатление. Если бы не свет, проникавший через открытый люк, я оказалась бы в кромешной тьме.

Но я не могла поддаваться малодушию. Здесь позабытые узники заканчивали свои дни, а значит, если я верно разгадала шараду, тайник тоже где-то здесь.

Я исследовала стены. Их белили около восьмидесяти лет назад. Я простучала комнату по периметру, но не нашла никаких пустот. Потом посмотрела вокруг — на потолок, каменные плиты пола, даже вошла в узкий ход, который Женевьева назвала лабиринтом. Света не хватало, но, нащупав каменную опору, я уже не могла себе представить, чтобы там можно было что-нибудь спрятать.

Я снова начала простукивать стены, но вдруг в мешке стало темно. Вскрикнув от испуга, я обернулась к люку.

Сверху на меня смотрела Клод.

— А вы все ищете? — спросила она.

Взглянув на нее, я двинулась к веревочной лестнице. Клод улыбнулась и приподняла ее на несколько дюймов от земли.

— Не знаю, найду ли, — ответила я.

— Вы много знаете о старинных замках. Я заметила, как вы прошли сюда, и мне стало любопытно, что это вы затеваете.

Наверно, она следила за мной в надежде, что рано или поздно я сюда приду! Я протянула руку к лестнице, но Клод со смехом дернула ее вверх.

— Вам чуточку страшно, мадемуазель Лосон?

— Чего мне бояться?

— Призраков, конечно. Люди погибали там, внизу, ужасной смертью, проклиная тех, кто оставил их на погибель.

— Вряд ли они имеют что-нибудь против меня.

Я не сводила глаз с лестницы. Клод держала ее немного выше того места, до которого я могла дотянуться.

— А если бы вы оступились и упали вниз? Всякое могло случиться. Вы оказались бы узницей, как другие.

— Ненадолго. За мной бы пришли. Я предупредила Нуну и остальных, что буду здесь.

— Вы не только проницательны, но и практичны. Что вы думаете найти в каменном мешке? Настенные росписи?

— Никогда не знаешь, что найдешь в таком замке.

— С удовольствием присоединилась бы к вам. — Она отпустила лестницу, и я почувствовала облегчение, ухватившись за веревку.

— Но не сегодня, — продолжала она. — Если вы что-нибудь обнаружите, то, конечно, сообщите нам.

— О находке я сообщу непременно. В любом, случае, теперь я поднимаюсь наверх.

— Вы сюда вернетесь?

— Весьма вероятно, хотя сегодняшний осмотр заставляет думать, что здесь нет ничего интересного.

Я ухватилась за лестницу и выбралась в оружейную галерею.

Из-за Клод я позабыла о том, что там обнаружила, и лишь вернувшись в комнату, вспомнила о ножницах.

Было не очень поздно, и я решила навестить Бастидов. Госпожу Бастид я застала одну и, показав ей находку, спросила, не ножницы ли это ее внука.

— Они самые, — подтвердила она. — Он их искал.

— Вы уверены?

— Конечно.

Я положила ножницы на стол.

— Где вы их нашли?

— В замке.

В ее глазах мелькнул испуг, и сегодняшнее происшествие показалось мне более значительным, чем я думала вначале.

— Да, в оружейной галерее, — повторила я. — Странно, как они там оказались?

Последовало молчание. Стало слышно, как тикают часы на каминной полке.

— Жан-Пьер потерял их несколько недель назад, когда ходил к Его Светлости, — сказала госпожа Бастид, но я чувствовала, что она пытается оправдать Жан-Пьера и заставить меня поверить в то, что ее внук был в замке еще до отъезда графа.

Мы старались не смотреть друг на друга. Но я видела, что госпожа Бастид встревожена.


Ночью я плохо спала: сказывались дневные волнения. Какие цели преследовала Клод, когда шла за мной по пятам к oubliette? И что произошло бы, если бы я не сказала Нуну и горничной, где буду? Я содрогнулась. Неужели Клод надоело ждать, когда я приму ее предложение, и она собирается убрать меня с дороги другим способом?

А ножницы Жан-Пьера в оружейной галерее! Эта находка беспокоила меня. Особенно после того, как я повидалась с госпожой Бастид.

Неудивительно, что я не спала.

Я уже задремала, как вдруг дверь в мою комнату растворилась. Я подскочила от неожиданности, и у меня бешено заколотилось сердце. В двух шагах от постели появилось какое-то голубое пятно. Я уже приготовилась к встрече с одним из привидений замка, но, приглядевшись, увидела, что это Клод.

— Кажется, я вас напугала. Простите, я думала, вы еще не спите. А на стук вы не ответили.

— Я задремала, — сказала я.

— Мне надо с вами поговорить.

Я с удивлением посмотрела на нее, и она добавила:

— Вы сейчас думаете, что я могла бы выбрать более подходящее время, но мне нелегко было заговорить на эту тему. Я все откладывала…

— Что вы хотели мне сказать?

— Что у меня будет ребенок, — выдохнула она.

— Поздравляю!

Неужели из-за этого надо было будить меня среди ночи?

— Вы должны понять, что это значит.

— То, что у вас будет ребенок? Полагаю, это хорошая новость и, в общем, не совсем неожиданная.

— Вы хорошо знаете жизнь.

Я была немного удивлена, услышав такую характеристику, но возражать не стала, хотя чувствовала, что Клод старается мне польстить, и это было странно.

— Если родится мальчик, он станет наследником.

— В случае, если у графа не будет собственных сыновей.

— Вы достаточно хорошо осведомлены о наших семейных делах, чтобы понять, что Филипп поселился в замке только потому, что у графа нет никакого желания жениться. А если он не женится, наследником будет мой сын.

— Возможно, — сказала я. — Только зачем вы мне об этом говорите?

— Чтобы вы приняли мое предложение, пока не поздно. Дамы не могут ждать бесконечно. Сегодня после обеда я собиралась поговорить с вами, но так и не решилась.

— И что вы мне хотели сказать?

— Будем откровенны. Как по-вашему, кто отец моего ребенка?

— Ваш муж, конечно.

— Моего мужа не интересуют женщины. Он импотент. Вот видите, как это упрощает дело. Граф не желает жениться, но хочет, чтобы наследником стал его сын. Понимаете?

— Это меня не касается.

— Совершенно верно. Так вот, я хочу помочь вам. Вы удивлены, но тем не менее это правда. Знаю, я не всегда бывала с вами любезна, и вы не понимаете, откуда вдруг такая забота. Я сама не понимаю, откуда… Просто люди, подобные вам, очень ранимы. Граф всегда добивается своего. Это наследственная черта. Де ла Талям никогда не было дела ни до кого, кроме себя. Уезжайте. Позвольте мне помочь вам. Сейчас это еще в моих силах, но, если вы будете раздумывать, то упустите свой шанс. Неужели ваша карьера вам безразлична?

Я не ответила, будучи не в состоянии думать ни о чем, кроме того, что она беременна от графа. Мне не хотелось в это верить, но слова Клод не противоречили тому, что мне самой было известно. Ее план гарантирует ребенку графа титул и земли, а в роли отца перед внешним миром выступит услужливый Филипп. Эту цену он должен заплатить за то, чтобы после смерти графа, если тот умрет до него, величаться Его Светлостью и называть замок своим домом. Клод права, я должна уехать. С участием глядя на меня, она мягко сказала:

— Представляю, что вы сейчас чувствуете. Он был… внимателен, правда? Он никогда не встречал женщины, подобной вам. Вы отличаетесь от остальных, а его всегда привлекала новизна. Отсюда его непостоянство. Уезжайте, если не хотите пережить горе… большое горе.

Стоя в ногах моей кровати, она походила на призрак, вестник какой-то трагедии.

— Так мне устроить для вас эту поездку?

— Я подумаю.

Клод пожала плечами, отвернулась и скользнула к двери. На пороге она остановилась и снова посмотрела на меня.

— Спокойной ночи, — сказала она и исчезла.

Я долго лежала без сна.

Если я останусь, мне будет очень больно. Раньше я не понимала, какой мучительной будет эта боль.

11

Через несколько дней граф вернулся в замок. Он целиком ушел в себя и не искал встреч со мной. Я же после рассказа Клод старалась избегать его. Убеждая себя, что не должна верить Клод, если по-настоящему люблю графа, я все-таки чувствовала, что ее слова могут быть правдой. Странно, но это никак не отразилось на моем отношении к графу. Я любила его не за добродетели, принимая все его недостатки, а иногда и приписывая их ему — как в случае с Габриеллой или мадемуазель Дюбуа. Я поступала вопреки здравому смыслу.

В общем, я и не пыталась разобраться в своих чувствах. Мне было достаточно знать, что без графа моя жизнь станет скучной и бессмысленной. Но теперь я даже не могла спросить его, правду ли сказала Клод. Между нами была воздвигнута непреодолимая стена. Этот человек оставался для меня загадкой, и тем не менее я понимала: исчезни он из моей жизни — и мне никогда не видать счастья.

Я не ожидала от себя такого безрассудства, и все же глупо и безнадежно увлеклась. Увлеклась! Как это похоже на меня, заменять слово «любовь» любым другим из страха признать, что я по-настоящему влюблена.


Наступили напряженные дни. Твердо уверена я была лишь в одном: долго так продолжаться не может. Обстановка накалилась, приближалась развязка. Когда все разрешится, определится и мое будущее.

На фоне всеобщего предпраздничного настроения наступал решающий момент в моей собственной судьбе. Работа близилась к завершению, вскоре я должна была уехать из замка. Следовало поговорить об этом с графом, но при мысли, что он выслушает меня и спокойно даст мне расчет, я приходила в отчаяние.

Со своим строгим английским воспитанием я запуталась в феодальной жизни замка и, похоже, напрасно пыталась стать ее частицей. Как утопающий за соломинку, я хваталась за спасительное «похоже». Это слово было моей последней надеждой.

В те дни томительного ожидания у меня вдруг возникло смутное ощущение опасности. Нет, не той, которой подвергается любая безмозглая вертихвостка, размечтавшаяся о невозможном романе. Угроза была в чем-то другом. Мне казалось, что за мной следят. Легкие шорохи — явственные, но необъяснимые, — беспричинная тревога, постоянное желание оглянуться и посмотреть, нет ли кого у тебя за спиной. Предчувствие беды возникло неожиданно и постепенно крепло.

Я ни на минуту не забывала о ключе и всюду носила его с собой — в кармашке нижней юбки. Я обещала себе, что покажу ключ графу и мы будем искать тайник вместе, но после рассказа Клод была не в силах встретиться с ним.

Я дала себе еще несколько дней на поиски, втайне мечтая, как приду к графу и объявлю, что нашла изумруды, ибо я все больше утверждалась во мнении, что у меня в руках ключ от тайника с сокровищами. Возможно, в глубине души я надеялась, что он, потрясенный моей находкой, изменит свое отношение ко мне.

Какие, однако, вздорные идеи приходят в голову влюбленным женщинам! Они живут в мире романтических грез, строят воздушные замки и убеждают себя в их реальности. Нет уж, я не из их числа.

Граф не проявлял интереса к настенной росписи, и это меня удивляло. Не поговорила ли с ним Клод? Может быть, они вдвоем посмеиваются над моей наивностью? Если она действительно ждет от графа ребенка, то они, должно быть, весьма откровенны друг с другом. Романтичная сторона моей души отталкивала эту мысль, но с практической точки зрения такое положение вещей казалось логичным — а разве французы не славятся логическим складом ума? То, что я со своим английским воспитанием считала аморальным, было приемлемо для их французской логики. Граф, не имеющий ни малейшего желания жениться, но мечтающий передать имя, состояние и земли сыну; Филипп, в случае смерти графа наследующий все это и пользующийся замком вплоть до совершеннолетия его ребенка — точнее, племянника; Клод, получающая возможность блаженствовать с любовником, нимало не беспокоясь о своей чести. Конечно, это была вполне вероятная ситуация, но мне она казалась отвратительной. Из страха выдать возмущение, я не делала попыток встретиться с графом. Я выжидала.

Как-то после обеда я навестила Габриеллу. Мы поболтали о графе, и у меня поднялось настроение, потому что она была из тех, кто питал к графу уважение.

Обратно я шла через рощу, и там у меня вновь появилось чувство, что за мной кто-то идет. На этот раз я по-настоящему испугалась. В чаще я была совершенно одна, и именно здесь стреляли в графа.

Похрустывание дерна, резкий звук сломанной ветки повергли меня в панику.

Я замерла и прислушалась. Кругом было тихо, но меня не оставляло ощущение близкой опасности. Повинуясь внезапному порыву, я бросилась бежать. Мною владел такой ужас, что, зацепившись юбкой за куст ежевики, я чуть не завопила в полный голос. Рванувшись вперед, я оставила в колючках лоскут материи и, не обратив на это внимания, побежала дальше.

Я была уверена, что слышу за спиной шум погони. Когда деревья поредели, я оглянулась назад, но никого не увидела. Я выскочила на опушку. За мной никто не гнался, однако я не стала медлить, тем более что до замка было еще далеко.

У самых виноградников мне встретился Филипп. Он был верхом. Подъехав ближе, он воскликнул:

— Что случилось, мадемуазель Лосон?

Догадавшись, что все еще выгляжу испуганной, я решила ничего не скрывать.

— В роще со мной приключилась неприятная история. Кто-то меня преследовал.

— Вам не стоило ходить в лес одной.

— Да, видимо так. Я об этом не подумала.

— Полагаю, погоня вам померещилась, и это вполне понятно. Наверно вы вспомнили, как нашли раненого кузена, и вообразили, что за вами гонятся. Может быть, кто-нибудь просто охотится на зайца.

— Вероятно.

Филипп спешился и теперь стоял, глядя на виноградники.

— Похоже, будет небывалый урожай, — сказал он. — Вы когда-нибудь видели, как убирают виноград?

— Нет.

— Вам понравится. Праздник скоро, и уже почти все готово. Хотите заглянуть на хозяйственный двор? Посмотрите, как делают корзины. Все волнуются — предпраздничная лихорадка.

— А мы не помешаем?

— Ничуть. Работникам понравится, что мы проявляем такое же нетерпение, какое испытывают они.

Филипп повел меня к хозяйственным постройкам, по пути рассказывая о винограде. Признался, что уже несколько лет не видел сбор урожая.

В его обществе я чувствовала себя неловко: он казался мне жертвой гнусной интриги, но придумать благовидный предлог и уйти мне не удалось.

— Раньше я частенько жил в замке летом, — говорил Филипп. — Помню каждый сбор урожая. Праздник затягивался до поздней ночи. Я вставал с постели и слушал песни работников, давивших ягоды. Незабываемые впечатления.

— Могу себе представить.

— О да, мадемуазель Лосон. Я никогда не забуду вид мужчин и женщин, давящих ногами виноград в чанах. Они танцевали и пели свои любимые песни, под звуки музыки все глубже погружаясь в багряный сок.

— Вы с нетерпением ждете праздника?

— Да, хотя, возможно, в юности все кажется ярче. Тем не менее, именно из-за праздника урожая я всегда хотел жить в Шато-Гайаре.

— Теперь ваша мечта исполнилась.

Он не ответил, но я заметила унылую морщинку, появившуюся в уголке его рта. Интересно, как он относится к связи жены с графом?

В Филиппе действительно было что-то женственное, и это придавало рассказу Клод правдоподобие, тем более что внешнее сходство Филиппа с кузеном лишь подчеркивало противоположность их характеров. Я охотно верила, что больше всего на свете ему хотелось жить в Шато-Гайаре, владеть замком, носить титул графа де ла Таль и что ради этого он пожертвовал своей честью, женился на любовнице кузена и собирается признать своим его внебрачного сына. Он жертвовал всем во имя того дня, когда его нарекут королем замка, ибо, откажись Филипп признать правила игры, граф, без сомнения, лишит его наследства.

Мы говорили о винограде, о прошлых праздниках сбора урожая, а на хозяйственном дворе я наблюдала за изготовлением корзин и слушала, как Филипп беседует с работниками.

На обратном пути он вел свою лошадь под уздцы. Держался он дружелюбно, сдержанно, слегка смущенно, и я поймала себя на том, что пытаюсь придумать оправдание его поведению.

Я поднялась к себе в комнату и, едва ступив за порог, поняла, что в мое отсутствие в ней кто-то был. Оглядевшись, я сообразила, в чем дело. Книга, оставленная у кровати на тумбочке, теперь лежала на туалетном столике. Раньше ее там не было! Я поспешно взяла книгу в руки. Потом выдвинула один ящик, второй, третий. Все в порядке, вещи аккуратно сложены.

И все-таки книгу кто-то трогал.

Может быть, заходил кто-нибудь из прислуги? Но зачем? В это время дня сюда никто не приходит.

И вдруг я уловила аромат духов. Это был хорошо мне знакомый нежный запах розовых духов, который всегда и везде сопровождал Клод.

Значит, пока меня не было в замке, в комнату заходила Клод. Для чего? Может, ей известно о ключе и она надеялась, что я спрятала его где-то здесь?

Я постояла, ощупывая кармашек. Ключ был в сохранности. Запах духов почти выветрился, но и неясный, ускользающий, он все-таки сохранился.

На следующий день горничная принесла письмо от Жан-Пьера. Он хотел встретиться со мной и поговорить наедине. Просил как можно скорее прийти к виноградникам, где нам никто не помешает. Тон письма был умоляющим.

На дворе припекало солнце. Я прошла по подъемному мосту и направилась к виноградникам. Вся округа, казалось, погружена в сон. У полосы виноградных лоз, гнущихся под тяжестью тяжелых, спелых кистей, меня ждал Жан-Пьер.

— Здесь не поговоришь, — сказал он. — Устроимся где-нибудь в тени.

Он повел меня в ближайший подвал. Там было прохладно и темно, особенно после яркого солнца. Свет сюда проникал через небольшие отверстия в стене. Я вспомнила, что они нужны для регулировки температуры.

Здесь, среди бочек, Жан-Пьер сказал:

— Я должен уехать.

— Уехать? — бестолково переспросила я. — Когда?

— Сразу после сбора урожая. — Он взял меня за плечи. — И знаешь, почему? — Я отрицательно покачала головой. — Потому что Его Светлость хочет убрать меня с дороги.

— Зачем?

Жан-Пьер горько рассмеялся.

— Его Светлость не дает разъяснений. Он просто приказывает. Мое присутствие его больше не устраивает, так что, хотя я прожил в Гайаре всю жизнь, мне придется убраться.

— Но если ты объяснишь, он конечно…

— Что объясню? Что здесь мой дом, так же как и его замок? Дорогая Дэлис, от нас не ждут сантиментов. Мы слуги, рожденные подчиняться. Ты не знала?

— Но это глупо, Жан-Пьер.

— Увы. У меня приказ.

— Иди к нему… скажи… Я уверена, он прислушается.

Жан-Пьер усмехнулся.

— Ты не знаешь, почему он хочет, чтобы я уехал? Не догадываешься? Потому что ему не нравится наша дружба.

— Какое ему до нее дело? — Я надеялась, что Жан-Пьер не заметил взволнованной нотки в моем голосе.

— Большое. Он сам заинтересован в тебе… на свой манер.

— Какая чушь!

— Вовсе не чушь, и тебе это известно. У него всегда были женщины, но ты не похожа ни на одну из них. Он хочет добиться твоего расположения — на время.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда? Да просто я знаю, что он из себя представляет. Я прожил здесь всю жизнь, и он, несмотря на свои частые отлучки, тоже. В Гайаре он позволяет себе то, что не может позволить в Париже. Он наш господин. Время тут остановилось, и его это устраивает.

— Ты ненавидишь графа, Жан-Пьер.

— Когда-то народ Франции восстал против таких, как он.

— Он помог Габриелле и Жаку.

Жан-Пьер горько рассмеялся.

— Габриелла, как и все женщины, питает к нему слабость.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что не верю в его доброту. Граф ничего не делает просто так. Он не считает нас людьми, имеющими право распоряжаться своей жизнью. Для него все мы рабы. Если он желает женщину, он получает ее, и не дай Бог встать на его пути. А когда она больше не нужна, что ж… Всем известно, что случилось с графиней.

— Не смей так говорить.

— Дэлис, что с тобой?

— Я хочу знать, что ты делал в оружейной галерее замка.

— Я?

— Ты. Я нашла там садовые ножницы, и госпожа Бастид сказала, что они принадлежат тебе… Что ты их потерял.

Он слегка смутился.

— Я был в замке по делам. Как раз перед отъездом графа.

— И дела привели тебя в оружейную галерею?

— Нет.

— Но именно там я нашла ножницы.

— Графа не оказалось дома, и я решил осмотреть замок. Не удивляйся. Это довольно любопытное место. Я не смог отказать себе в удовольствии побывать там. Как тебе известно, в оружейной галерее один мой предок в последний раз видел свет дня.

— Жан-Пьер, все равно граф не заслуживает такой ненависти.

— Но почему все должно принадлежать графу? Знаешь, ведь мы с ним кровные родственники. Мой прапрадед приходился братом тогдашнему графу, с той лишь разницей, что его мать не была графиней.

У меня мелькнула в голове ужасная мысль, и я попросила:

— Пожалуйста, не говори так. Я могу подумать, что ты хотел его убить.

Жан-Пьер не ответил, и я добавила:

— В тот день, в роще…

— Это не я стрелял в графа. Я не единственный, кто его ненавидит.

— У тебя нет причин для ненависти. Он не сделал тебе ничего плохого. Ты ненавидишь его просто потому, что он — это он, и тебе хотелось бы иметь все то, что есть у него.

— Подходящая причина для ненависти. — Жан-Пьер неожиданно рассмеялся. — Просто я теперь в бешенстве из-за того, что он отсылает меня. Ты бы тоже ненавидела того, кто оторвал бы тебя от дома и от любимого человека. Я пришел сюда говорить не о ненависти к графу, а о любви к тебе, Дэлис. После праздника урожая я еду в Мермоз и хочу, чтобы ты поехала со мной. Душой ты из наших краев. В конце концов, твоя мать была француженкой. Давай поженимся и посмеемся над графом. Над тобой он не имеет власти.

— Не имеет надо мной власти! Как ты ошибаешься, Жан-Пьер! Ни от кого еще до сих пор не зависели в такой степени мои радость и печаль, и само счастье.

Жан-Пьер схватил меня за руку и притянул к себе. Его глаза сверкали.

— Дэлис, выходи за меня замуж. Подумай, как счастливы мы будем — ты, я, вся моя семья. Ты ведь любишь нас?

— Да, — вымолвила я. — Я люблю вас всех.

— Неужели ты вернешься назад в Англию? Что ты там станешь делать, милая моя Дэлис? Или тебя там ждут друзья? Тогда зачем ты согласилась уехать от них? Тебе ведь тут нравится, правда? Ты чувствуешь, что твое место здесь?

Я не ответила. Передо мной замелькали картины жизни, предложенной Жан-Пьером. Меня захватит кипучая жизнь виноградников. Иногда с мольбертом в руке я буду упражняться в живописи, развивая свой скромный талант. Мы станем навещать Бастидов — теперь уже моих родственников… Хотя нет, мне будет больно видеть замок. Порою я встречу графа. Он посмотрит на меня и вежливо кивнет. А может быть, подумает: «Кто эта женщина? Я ее где-то видел. Ах, да, это та самая мадемуазель Лосон, которая реставрировала картины и вышла замуж за Жан-Пьера Бастида из Мермоза…»

Нет, лучше совсем уехать, использовать шанс, который предлагает Клод. Возможно, ее предложение еще остается в силе.

— Ты колеблешься?

— Нет, я отказываюсь.

— Ты меня не любишь?

— В общем, я тебя совсем не знаю, Жан-Пьер.

Эти слова вырвались у меня невольно, я хотела сказать совсем другое.

— А я думал, мы старые друзья.

— Мы почти ничего не знаем друг о друге.

— Я и не хочу знать ничего, кроме того, что люблю тебя.

Любишь? — подумала я. Но о любви ты говоришь не так страстно, как о ненависти.

Ненависть к графу была в нем сильнее любви ко мне. Я вдруг поняла, что и любовь его порождена ненавистью. Не потому ли Жан-Пьер стремится жениться на мне, что думает, будто я нравлюсь графу? Эти мысли оттолкнули меня от Жан-Пьера. Он уже не казался мне добрым другом, в доме которого я провела столько счастливых часов. Передо мной стоял незнакомый и враждебно настроенный человек.

— Давай, Дэлис, объявим о помолвке, — уговаривал он. — Тогда я пойду к графу и скажу, что беру с собой в Мермоз невесту.

Вот оно что! Он хочет заявиться к графу победителем!

— Извини, Жан-Пьер, — ответила я, — но этого не будет.

— Ты хочешь сказать, что не выйдешь за меня замуж?

— Нет, Жан-Пьер, я не могу выйти за тебя.

Он выпустил мои руки. Его лицо на мгновение исказили злоба и разочарование. Потом он пожал плечами и сказал:

— Но я все же буду надеяться.

Мне хотелось скорее выскочить из подвала. В такой ненависти одного человека к другому было что-то ужасающее, и я, самостоятельная и независимая в прошлом, умевшая когда-то постоять за себя, впервые почувствовала, что такое настоящий страх.

Как я была счастлива вернуться в теплый, солнечный день!


Поднявшись к себе, я задумалась о предложении Жан-Пьера. Он не походил на влюбленного мужчину. Я слышала, с каким жаром он говорил о графе, и знала, насколько глубоки могут быть его чувства. Он был готов жениться на мне, лишь бы уязвить своего врага. Как не была неприятна эта мысль, она меня обрадовала. Значит, Жан-Пьер заметил, что я небезразлична графу. И все-таки после возвращения из Парижа тот ни разу не взглянул на меня.

На следующее утро я как раз заканчивала работу над росписью, когда в комнату вошла расстроенная Нуну.

— Не знаю, что делать с Женевьевой, — поведала она. — Вернулась с прогулки — и прямиком к себе. То плачет, то смеется, а я не могу вытянуть из нее и слова. Пойдемте со мной, я с ней не справлюсь.

Я прошла за ней в комнату Женевьевы. Девочка была явно не в настроении. Швырнув в угол жокейскую шапочку и плеть, она уселась на кровать и теперь безучастно смотрела в пространство.

— Женевьева, что случилось? — спросила я. — Может быть, я в силах помочь тебе?

— Помочь? Чем вы можете помочь? Разве что пойдете и попросите папу… — Она пытливо посмотрела на меня.

— Попрошу о чем? — холодно осведомилась я.

Вместо ответа она вдруг сжала кулачки и ударила ими по кровати.

— Я не ребенок, я уже выросла! — кричала она. — И не останусь здесь, если не захочу. Я убегу.

У Нуну от страха перехватило дыхание, но она спросила:

— Куда?

— Куда захочу, и вы меня не найдете!

— Не могу сказать, что захочу тебя искать, если ты не изменишь своего поведения.

Она расхохоталась, но затем снова расплакалась.

— Говорю вам, мисс, я не хочу, чтобы со мной обращались, как с ребенком.

— Что же тебя так раздосадовало? Когда с тобой обошлись, как с ребенком?

Она уставилась на кончики своих ботинок.

— Если я хочу иметь друзей, я буду их иметь.

— А кто возражает?

— Неужели людей надо отсылать только потому, что… — Она замолкла и бросила на меня сердитый взгляд. — Это вас не касается. И тебя тоже, Нуну. Уходите. Не стойте здесь и не смотрите на меня, как на младенца.

Нуну едва сдерживала слезы, и я подумала, что одна я справилась бы лучше. Присутствие Нуну слишком живо напоминало Женевьеве о детстве и детской. Знаком я попросила Нуну выйти, и та с готовностью повиновалась.

Я села на кровать и стала ждать.

— Отец отсылает Жан-Пьера, — угрюмо проронила Женевьева, — потому что он мой друг.

— Кто тебе об этом сказал?

— Тут и говорить нечего. Я сама знаю.

— Разве это причина для ссылки?

— Да, потому что я дочь графа, а Жан-Пьер — простой винодел.

— Не вижу связи.

— Я взрослею, вот в чем дело. Все из-за того, что… — Она взглянула на меня и у нее задрожали губы. Потом она бросилась на кровать, и ее тело затряслось от рыданий.

Я наклонилась к ней и мягко спросила:

— Женевьева, ты думаешь, они боятся, что ты влюбишься в него?

— Вам смешно. — Всхлипывая, она повернула ко мне покрасневшее лицо и бросила в мою сторону сердитый взгляд. — Повторяю, я уже достаточно взрослая и вовсе не ребенок.

— Я и не говорю, что ты ребенок. Женевьева, ты любишь Жан-Пьера?

Она не отвечала, и я продолжила:

— А он тебя?

Она кивнула.

— Он сказал мне, что из-за этого папа отсылает его.

— Понятно, — медленно произнесла я.

Она горько рассмеялась.

— Всего лишь в Мермоз. Я убегу с ним. Я не останусь здесь, если он уедет.

— Это Жан-Пьер предложил?

— Что вы все выпытываете? Вы тоже против меня.

— Нет, Женевьева. Я на твоей стороне.

Она вскочила и посмотрела на меня.

— Правда?

Я кивнула.

— А я думала, нет, потому что… потому что я считала, что вам он тоже нравится. Я ревновала, — простодушно призналась она.

— У тебя нет причины ревновать, Женевьева. Но ты должна быть благоразумной. В молодости я тоже однажды влюбилась.

Мое признание вызвало у нее улыбку.

— Как мисс, вы влюбились?

— Да, — с сарказмом признала я. — Даже я.

— Это, наверно, было забавно.

— Скорее грустно.

— Почему? Ваш отец тоже прогнал его?

— Он не мог этого сделать. Но он растолковал мне всю невозможность нашего союза.

— И он действительно был невозможен?

— Обычно так бывает, если один из двоих очень молод.

— И теперь вы пытаетесь повлиять на меня! Я не хочу слушать. Когда Жан-Пьер отправится в Мермоз, я поеду с ним.

— Он уезжает после сбора урожая.

— Я тоже, — решительно произнесла она.

Когда она в таком состоянии, бессмысленно спорить с ней.

В тревоге я спрашивала себя, что все это значит. Придумала ли она, что Жан-Пьер любит ее, или он сам сказал ей об этом? И в то же самое время просил моей руки?

Я вспомнила подвал и горящие ненавистью глаза Жан-Пьера. Похоже, эта ненависть заполнила всю его жизнь. Считая, что граф неравнодушен ко мне, он хотел на мне жениться; Женевьева была дочерью графа… Неужели он пытался соблазнить ее?


Это происходило накануне сбора винограда. Стояла ясная, солнечная погода. Зрелые ягоды так и просились в корзину.

Но я не думала о празднике. Мои мысли занимал Жан-Пьер, желавший отомстить графу. Наблюдая за Женевьевой, я гадала о том, какие безумства она может совершить в таком настроении.

Вместе с тем я никак не могла отделаться от зловещего чувства, что за мной, в свою очередь, тоже следят.

Я стремилась к tete-a-tete[11] с графом, но он не замечал меня, а может, мне так казалось из-за сумятицы в мыслях и чувствах. Клод несколько раз с многозначительным видом говорила, что моя работа близится к завершению. Как она хотела избавиться от меня! Встретив несколько раз Филиппа, я заметила, что его недавнее расположение сменилось отчуждением.

После случая с Женевьевой я все время думала о том, что мне следует предпринять, и неожиданно поняла, что помочь мне может только бабушка Жан-Пьера.

День клонился к вечеру. Я знала, что застану ее одну: все — даже Ив и Марго — были заняты на виноградниках, готовились к завтрашнему дню.

Госпожа Бастид встретила меня как всегда приветливо, и я сразу же приступила к делу.

— Жан-Пьер просил моей руки.

— А вы его не любите.

Я решительно кивнула.

— Он тоже не любит меня, но зато ненавидит графа.

Госпожа Бастид так сжала руки, что на них выступили вены.

— Но главное — Женевьева! — продолжала я. — Он заставил ее поверить…

— О нет!

— Она впечатлительна и ранима. Я боюсь за нее. Она в истерике из-за его предстоящего отъезда. Мы должны что-то предпринять. Я боюсь, как бы не случилось что-нибудь ужасное. Эта ненависть делает Жан-Пьера бесчеловечным.

— Она в нем с рождения. Поймите, каждый день он смотрит на замок и думает: почему он, а вместе с ним и власть принадлежат графу? Почему не…

— Но это нелепо! Откуда такие мысли? Замок виден всей округе, но больше никто не считает, что Шато-Гайар должен принадлежать ему!

— Тут все иначе. В жилах Бастидов течет графская кровь. У нас на юге слово bastide значит сельский дом… Но возможно, наше имя происходит от слова bâtard[12]. Откуда только берутся имена!

— В округе полно людей, в чьих жилах, судя по их словам, течет графская кровь.

— Да, но у Бастидов другая история. Мы были близки де ла Талям, входили в их семью. Прошло не так много лет, и об этом еще помнят. Отец моего мужа был сыном графа де ла Таля, Жан-Пьер знает об этом. Когда он смотрит на замок или видит графа, то думает: «А ведь это я мог объезжать свои земли. Мне могли принадлежать виноградники и замок».

— Думать так — безумие.

— Мой внук всегда слыл гордецом. Не уставал слушать семейные предания об истории замка. Он знает, что в этом доме пряталась графиня, что здесь родился и жил некоторое время ее сын, вернувшийся потом в замок к своей бабушке. Укрывшая их госпожа Бастид сама имела сына. Он был на год старше маленького графа, и у мальчиков был один отец.

— Понимаю, это крепкие узы, но ими не объяснить такую многолетнюю зависть и ненависть.

Госпожа Бастид покачала головой, и я взорвалась:

— Вы должны образумить его! Если он будет действовать в том же духе, случится трагедия, я это чувствую. В лесу, когда стреляли в графа…

— Это был не Жан-Пьер.

— Но коли он так его ненавидит…

— Он не убийца.

— Тогда кто?..

— У таких, как граф, всегда найдутся враги.

— Ненавидеть сильнее, чем ваш внук, невозможно! Мне это не нравится. Этому нужно положить конец.

— Вы всегда хотите сделать людей такими, какими они, по вашему мнению, должны быть. Но человеческие души — не картины, Дэлис. А вы…

— А я сама не безгрешна, чтобы перевоспитывать других. Знаю. Но я беспокоюсь.

— Если бы вы могли понять тайные мотивы чужих поступков, возможно, у вас было бы еще больше поводов для тревоги. Но Дэлис, как насчет вас самой? Разве вы не влюблены в графа?

Я отпрянула.

— Ваша любовь заметна мне не меньше, чем вам — ненависть Жан-Пьера. Вы боитесь, как бы он не навредил графу. Но этой ненависти не один год, и она нужна Жан-Пьеру. Он не может не ненавидеть, потому что ненавидит из гордости. А вот вы со своей любовью подвергаетесь гораздо большей опасности.

Я молчала.

— Дорогая моя, поезжайте домой. Это говорю вам я, старая женщина, которая видит и понимает куда больше, чем вы думаете. Сможете ли вы быть счастливы здесь — женится ли на вас граф, или вы будете жить здесь в качестве его любовницы? Не думаю. Это не устроит ни его, ни вас. Отправляйтесь домой, пока не поздно. У себя на родине вы научитесь забывать. Вы еще молоды и обязательно встретите человека, которого полюбите. У вас будут дети. Они-то и научат вас этой великой мудрости — умению забывать.

— Вы разволновались, госпожа Бастид.

Она промолчала.

— Вы боитесь за Жан-Пьера.

— Да, в последнее время он изменился.

— Он просил меня выйти за него замуж, он внушил Женевьеве, что она его любит… Что дальше?

Госпожа Бастид немного помедлила с ответом.

— Не знаю, стоит ли говорить вам. Я не могу этого забыть с тех пор, как узнала. Когда графиня, скрывшись от мятежников, нашла убежище в этом доме, то из благодарности оставила Бастидам маленькую золотую шкатулку, внутри которой был ключ.

— Ключ! — эхом откликнулась я.

— Да, маленький ключ. Я никогда раньше таких не видела. Его украшала геральдическая лилия.

— И что? — в нетерпении выпалила я.

— Шкатулку графиня подарила нам. Это очень дорогая вещь. Ее берегут на случай крайней нужды. А ключ нам было велено отдать по первому требованию, но не раньше.

— О нем кто-нибудь спрашивал?

— Нет, никогда. Как гласит предание, сами мы не должны рассказывать о ключе, чтобы о нем не узнали посторонние. Именно поэтому мы никогда не упоминаем ни о ключе, ни о шкатулке. Я слышала, что графиня говорила о двух ключах: один хранился в нашей шкатулке, а другой спрятан где-то в замке.

— А где ключ? Можно мне взглянуть на него?

— Он исчез… некоторое время назад. Его кто-то взял.

— Жан-Пьер, — прошептала я. — Он хочет найти тайник и открыть его этим ключом.

— Возможно.

— Что тогда будет?

Она сжала мою руку.

— Если он найдет то, что ищет, его ненависти наступит конец.

— Вы имеете в виду изумруды?

— Если он завладеет изумрудами, то посчитает, что получил свою долю наследства. Боюсь, именно это у него на уме. Эта навязчивая идея… как язва в его душе. Страшно подумать, куда это его заведет.

— Вы не хотите поговорить с ним?

Госпожа Бастид покачала головой.

— Бесполезно. Я уже пыталась. Вы мне нравитесь, Дэлис, и я хочу помочь вам. На поверхности здесь все вроде бы гладко, но это только на первый взгляд. Вам надо уехать. Не нужно вмешиваться в эту многолетнюю тяжбу. Поезжайте домой и начните все сначала. Со временем Шато-Гайар покажется вам сном, а все мы — марионетками кукольного театра.

— Ошибаетесь, я ничего не смогу забыть.

— Нет, моя дорогая, все проходит, ибо такова жизнь.

Я попрощалась с госпожой Бастид и вернулась в замок. Я больше не могла оставаться в стороне. Надо было действовать. Каким образом? Этого я не представляла.


Половина седьмого утра — начало сбора урожая. Мужчины, женщины, дети со всей округи направлялись к виноградникам, где получали задания от Жан-Пьера и его отца. Мне подумалось, что сегодня, по крайней мере, никому нет дела ни до чего, кроме винограда.

На кухне замка, согласно древней традиции, готовилась еда на всех работников. Как только сошла роса, начался сбор ягод.

Сборщики работали парами. Один бережно срезал кисти, следя, чтобы не попали подпорченные ягоды, а другой подставлял корзину из ивовых прутьев, стараясь не трясти ее, чтобы не помять виноградины. С виноградников доносились звуки песни. Это тоже был старый обычай, о котором мне как-то рассказывала госпожа Бастид. Смысл его точно выражался поговоркой: «Bouche qui mord a la chanson ne mord pas a la grappe»[13].

Я отложила работу и направилась к виноградникам посмотреть, как собирают ягоды. Жан-Пьер мне не встретился. Он наверняка был так занят, что позабыл и обо мне, и о Женевьеве, и о своей ненависти.

На поле я почувствовала себя посторонним зрителем. Мне нечего было здесь делать, я чувствовала себя чужой, и это было символично. Вернувшись в галерею, я оглядела свою работу, до завершения которой осталось совсем мало времени.

Госпожа Бастид, мой добрый друг, советовала мне уехать. Возможно, избегая меня, граф хочет намекнуть на то же самое? И все же, я не безразлична ему. Эта мысль немного согреет меня в разлуке. Когда станет очень грустно, я напомню себе, что когда-то была не безразлична ему. Любовь? Возможно, я не из тех, кто способен зажечь в мужчине великую страсть. Эта мысль чуть не рассмешила меня. Будь я объективна, то увидела бы всю нелепость создавшегося положения. С одной стороны, этот человек — сибарит с утонченным вкусом и богатым опытом, а с другой стороны, я — непривлекательная женщина, целиком отдавшаяся работе — полная противоположность ему! — англичанка, гордящаяся своим здравым смыслом, с которым, как показала жизнь, очень часто попадаю впросак. И все-таки я буду повторять себе: я была не совсем безразлична ему. Его необщительность тоже была своеобразным знаком внимания. Он, как и госпожа Бастид, говорил мне: «Уезжай. Так будет лучше».

Я вынула ключ из кармана. Я отдам его графу и расскажу, как он ко мне попал. Затем скажу: «Работа почти закончена. Скоро я уеду».

Я взглянула на ключ. У Жан-Пьера еще один, точно такой же. Он ищет тайник как раз теперь, когда ключ появился и у меня. Я вспомнила, как мне казалось, что за мной следят. Может быть, это был Жан-Пьер? Неужели он видел меня на кладбище и испугался, что я первая найду то, что он так отчаянно ищет?

Он не должен похищать изумруды. Что бы он ни внушал себе, это будет кража, и если его схватят… Ужасно. Какое горе обрушится на семью, к которой я так привязалась!

Увещевать его бесполезно. Остается одно: найти изумруды раньше него. Если камни находятся в замке, они должны быть в темнице, поскольку в oubliette их точно нет.

Сегодня мне никто не помешает: вряд ли кто-нибудь остался в замке. Я вспомнила, что у двери в темницу видела фонарь, и пообещала себе, что на этот раз зажгу его и обыщу все как следует.

Я прошла в центральную башню замка, спустилась по каменной лестнице и, очутившись у подземелья, открыла угрожающе скрипнувшую кованую дверь.

На меня дохнуло холодом, но я, полная решимости продолжать поиски, засветила фонарь и подняла его над головой. Из мрака выступили влажные, покрытые плесенью стены с вырубленными в них нишами и торчащими кольцами, к которым раньше крепились цепи.

Унылое, мрачное, отталкивающее место, все еще населенное — после стольких лет — тенями безвестных мужчин и женщин, погибших в жестокую эпоху.

Где же может находиться тайник?

Я шагнула в темноту, и у меня по спине пробежал холодок ужаса. Как будто на себе я испытала чувства, обуревавшие узников, брошенных в подземелье. Меня охватили страх и отчаяние.

Все мое существо рвалось на воздух, к людям. Каждой клеточкой своего тела я ощущала опасность. Мои чувства обострились до предела, как у всякого в минуту большого настоящего риска. Я знала, что в подземелье не одна. За мной кто-то наблюдал. Мне пришло в голову, что, если кто-то притаился в темноте, почему бы ему не напасть на меня прямо сейчас… Кто бы то ни был, он ждет, что я буду делать и бросится на меня с первым же моим движением. О Жан-Пьер, ты не сможешь причинить мне зло — даже ради изумрудов Гайара!

У меня дрожали руки. Я презирала себя. Я была ничем не лучше слуг, боявшихся зайти сюда. Меня, как и их, пугали призраки прошлого.

— Кто здесь? — крикнула я довольно твердым голосом.

Ответом мне было только гулкое эхо.

Я сознавала, что должна уходить не мешкая. Именно это мне подсказывал инстинкт самосохранения. Уходить немедленно и больше не возвращаться сюда одной!

— Есть здесь кто-нибудь? — повторила я и вслух добавила: — Никого тут нет.

Я не понимала, зачем произнесла эти слова. Возможно, хотела заглушить охвативший меня страх. Там, во мраке, притаился не бестелесный дух. Живого человека я опасалась больше, чем покойника. Стараясь двигаться с осмотрительной неспешностью, я повернула к двери. Задула фонарь и опустила его на место. Потом прошла за дверь и поднялась по каменным ступеням, а, оказавшись наверху, поспешно отправилась к себе.

Никогда больше не пойду туда одна. Я живо представила, как дверь захлопывается передо мной и неведомая опасность настигает меня. Неважно, что именно могло произойти, но моя мечта навсегда остаться в замке вполне могла осуществиться.

Я приняла решение. Мне нужно срочно поговорить с графом.


Особенностью Гайара было то, что виноград давили традиционным способом — ногами. В других местах появились прессы, но в Гайаре почитали старые обычаи.

— Новым методам не сравниться со старинными, — заметил однажды Арман Бастид. — Никакое вино не имеет такого вкуса, как наше.

Теплый воздух наполняли звуки шумного веселья. Собранные ягоды ссыпали в огромный чан слоем в три фута толщиной. Давильщики уже до блеска отскребли ступни и ноги, музыканты настраивали инструменты. Всюду царило оживление.

Я никогда не видела ничего подобного, и эта сцена, залитая лунным светом, казалась мне фантастической. Я завороженно наблюдала, как давильщики в коротких белых шортах, босые, залезли в чан и начали танец.

Я узнала старую песню, которую в первый раз слышала от Жан-Пьера. Теперь она приобретала особый смысл:

Кто станет беден,

Кто станет богат…

Глубже и глубже погружались танцоры в багряное месиво; лица их сияли, они дружно пели песню. Музыка звучала все громче, музыканты обступили чан. Ведущая партия принадлежала скрипке Армана Бастида. В оркестре были так же аккордеон, треугольник и барабан. Некоторые давильщики держали в руках кастаньеты. Они друг за другом двигались по чану.

По кругу танцоров пустили бутылку коньяка. Они шумно выражали свой восторг, пение становилось все громче, танец — зажигательнее.

Мельком я увидела Ива и Марго. Шальные от восторга, они плясали вместе с другими детьми, вопили и смеялись, подражая движениям взрослых.

Женевьева, с растрепавшимися волосами, тоже была среди них. По ее возбужденному таинственному виду и беспрестанным быстрым взглядам, я поняла, что она разыскивает Жан-Пьера.

Неожиданно возле меня оказался граф. Он радостно улыбался, и я, догадавшись, что он искал меня, ощутила прилив восторга.

— Дэлис! — позвал он, и звук моего имени в его устах наполнил меня счастьем. — Вам нравится праздник?

— Никогда не видела ничего подобного.

— Приятно, что у нас нашлось нечто, чего вы никогда не видели.

— Я хотела поговорить с вами, — произнесла я.

— А я с вами. Но не здесь. Тут слишком шумно.

Граф увлек меня прочь от толпы, и я вдохнула свежего воздуха. В тот вечер даже у луны был пьяный вид. Казалось, что с неба на нас смотрит чье-то смеющееся лицо.

— С тех пор, как мы разговаривали в последний раз, прошло немало времени, — начал он. — Я никак не мог решить, что вам сказать. Мне все хотелось обдумать… Чтобы не показаться опрометчивым… импульсивным. Вам бы это не понравилось.

— Да, — откликнулась я.

Мы вышли на дорогу к замку.

— Сначала вы скажите, что хотели, — попросил он.

— Через несколько недель я закончу работу. Мне пора уезжать.

— Вы не уедете.

— Разве на это есть причина?

— Мы вместе найдем причину… Дэлис.

Я резко повернулась к нему. Время шуток прошло. Я узнаю правду, даже если выдам себя с головой.

— Что же это могла быть за причина?

— Я прошу вас остаться, потому что ваш отъезд станет причиной моего несчастья.

— Что вы этим хотите сказать?

— Что не позволю вам уехать; что хочу, чтобы вы остались здесь навсегда и замок стал вашим домом; что люблю вас.

— Это предложение?

— Пока нет. Сначала нужно кое-что обсудить.

— Но вы решили больше не жениться.

— Я встретил женщину, которая заставила меня передумать. Я даже не подозревал о ее существовании, тем более не мечтал, что судьба приведет ее ко мне.

— Вы уверены? — спросила я, и голос выдал мою радость.

Он стоял неподвижно, взяв меня за руки и торжественно глядя мне в лицо.

— Как никогда в жизни.

— Но не предлагаете мне выйти за вас замуж?

— Дорогая моя, я не хочу, чтобы из-за меня вы впустую растратили свою жизнь.

— Я растратила бы ее впустую… если бы полюбила вас?

— Дэлис, не надо «если». Скажи, что любишь. Давай будем откровенны друг с другом до конца. Ты любишь меня?

— Я так мало знаю о любви. Но если я уеду отсюда и никогда снова не увижу тебя, то уже не смогу быть счастливой.

— Для начала достаточно. — Он наклонился ко мне и нежно поцеловал в щеку. — Но как ты можешь испытывать такие чувства… ко мне?

— Не знаю.

— Не обманываешься ли ты, думая обо мне? Мне бы этого не хотелось. Я бы не позволил себе жениться, пока не уверился бы, что ты поняла, что я за человек. Ты когда-нибудь думала об этом, Дэлис?

— Я старалась не мечтать о том, что представлялось мне несбыточным, но втайне все же думала.

— Ты считала это несбыточным?

— Я не представляла себя в роли роковой женщины.

— Слава Богу!

— Мне казалось, что я всего лишь непривлекательная женщина — уже немолодая, но способная позаботиться о себе. Из тех, кто решительно отбросил глупые романтические мечтания.

— Ты плохо себя знаешь.

— Если бы я сюда не приехала, то непременно стала бы такой женщиной.

— Если бы мы никогда не встретились? Но это случилось… и что же? Мы начали осторожно стирать пыль, плесень… Ты понимаешь, о чем я говорю. Но теперь мы вместе. Дэлис, я никогда не отпущу тебя, но ты должна быть уверена…

— Я уверена.

— Ты стала чуть беспечнее, чуть романтичнее. За что ты полюбила меня?

— Не знаю.

— Мой характер явно не вызывает у тебя восторга. К тому же, ты слышала немало сплетен обо мне. А если я скажу, что добрая половина этих сплетен — правда?

— Я вовсе не ожидала, что ты окажешься святым.

— Я бывал безжалостным, даже жестоким… вероломным, эгоистичным, надменным. У меня было много женщин. Вдруг я опять стану таким?

— Я к этому готова. Я самонадеянна, как гувернантка. Спроси у Женевьевы.

— Женевьева, — задумчиво пробормотал он и вдруг рассмеялся.

Граф обнял меня за плечи. Я прильнула к нему. Он разжал объятия в тот момент, когда он мог взять меня на руки и мы забыли бы обо всем на свете, кроме радости быть наконец вместе.

— Дэлис, — сказал он, — ты должна твердо решить.

— Я… Кажется, нельзя решиться тверже, чем я уже решилась.

— И ты согласна принять меня таким?

— Это мое самое заветное желание.

— Несмотря на все, что тебе известно?

— Мы начнем сначала, — пообещала я. — С прошлым покончено. Неважно, какими мы были до нашей встречи. Сейчас это не имеет значения. Важно, кем мы станем вместе.

— Про меня не скажешь, что я добрый человек.

— А что такое доброта?

— С твоим появлением я стал лучше.

— Поэтому мне необходимо остаться.

— Любовь моя, — с нежностью произнес он и прижал меня к груди. Потом отпустил меня и развернул к Шато-Гайару.

Замок высился перед нами, как волшебный дворец, залитый лунным светом. Его башни пронзали темно-синее полуночное небо.

Я чувствовала себя настоящей сказочной принцессой и сказала об этом графу.

— Той самой принцессой, которая потом жила долго и счастливо.

— Ты веришь в счастливые развязки?

— Я не верю в пожизненное блаженство. Но мы сами будем строить свое счастье.

— Твоей уверенности хватит на нас двоих. Мне это нравится. Ты всегда добиваешься того, что намечаешь. Думаю, даже выйти за меня замуж ты решила несколько месяцев назад. Дэлис, когда о наших планах станет известно, пойдут самые разные слухи. Ты не боишься?

— Мне нет дела до сплетен.

— Я просто не хочу, чтобы у тебя оставались какие-нибудь иллюзии.

— Полагаю, самое худшее мне известно. Ты привез сюда Филиппа, потому что решил никогда не жениться. Что с ним теперь будет?

— Филипп вернется в свое поместье в Бургундии и забудет, что когда-то был кандидатом в наследники Шато-Гайара. В любом случае, ему пришлось бы долго ждать моей смерти. Кто знает, не получил ли бы он наследство в таком преклонном возрасте, когда человека уже ничто не волнует?

— Наследником мог стать его сын. Возможно, он печется о его будущем.

— У Филиппа никогда не будет сына.

— Но уже есть жена! Я слышала, что она была твоей любовницей. Так?

— Была когда-то.

— И ты выдал ее за Филиппа, который не может иметь детей, чтобы она родила сына тебе?

— В принципе, я способен и на такое. Я ведь говорил тебе, что я негодяй, верно? Но ты поможешь мне справиться с пороками. Никогда не покидай меня, Дэлис.

— А ребенок? — спросила я.

— Какой ребенок?

— Ребенок Клод.

— У нее нет детей.

— Она сама мне сказала, что беременна… от тебя.

— Это невозможно, — произнес он.

— Но если она твоя любовница…

— Бывшая любовница. Твое благотворное влияние стало сказываться на моем поведении почти с первой встречи. С тех пор, как она замужем за Филиппом, между нами ничего не было. Не веришь?

— Верю. И я счастлива. Клод просто хотела выпроводить меня. Но теперь это не имеет значения. Сейчас уже ничего не имеет значения.

— Возможно, ты слышала и о других моих грехах — прошлых и нынешних.

— Все они в прошлом. Меня заботит лишь настоящее и будущее.

— Как я мечтаю о той минуте, когда у нас будут общие заботы!

— Давай считать, что эта минута уже наступила.

— Ты само очарование, я восхищаюсь тобой. Кто бы мог поверить, что я услышу такие слова из твоих уст!

— Я бы сама не поверила этому. Ты, наверное, околдовал меня.

— Дорогая, нам надо расставить все точки над «i». Спрашивай, о чем хочешь. Ты должна узнать все самое худшее. Что еще тебе говорили обо мне?

— Что ты отец ребенка Габриеллы.

— Нет, его отец — Жак.

— Я уже знаю. И еще знаю, как ты помог мадемуазель Дюбуа. У тебя доброе сердце.

Граф обнял меня за талию и, когда мы проходили по подъемному мосту, сказал:

— Я прошу тебя не упоминать лишь об одном. Никогда не спрашивай о моем прошлом браке.

— Ты считаешь, мне есть, о чем спросить?

— До тебя дошли кое-какие слухи, конечно.

— Да, кое-что я слышала.

— В наших краях это — самые стойкие сплетни. Уверен, половина округи считает меня убийцей. В их глазах ты прослывешь очень храброй женщиной, коли выходишь замуж за человека, который — как всем известно — убил предыдущую жену.

— Как она умерла?

Он молчал.

— Расскажи, — настаивала я. — Я тебя очень прошу.

— Не могу.

— Почему?

— Пойми меня, Дэлис.

— Но тебе известно, отчего она умерла?

— От большой дозы опиума.

— Но почему? Как именно это произошло?

— Никогда меня об этом не спрашивай.

— Я считала, что мы должны быть откровенны друг с другом… Всегда.

— Поэтому я ничего не могу сказать тебе.

— Неужели ответ столь ужасен?

— Довольно ужасен, — подтвердил он.

— Я не верю, что ты ее убил, и ни за что не поверю.

— Спасибо тебе… Спасибо, любимая. Давай больше не будем об этом говорить. Обещай мне.

— Но мне надо знать правду.

— Вот этого я и боялся. Теперь ты смотришь на меня по-другому, ты в нерешительности. Вот почему я до сих пор не просил тебя выйти за меня замуж. Я не мог сделать тебе предложение, пока ты не задала этот вопрос и не услышала мой ответ.

— Но ты не ответил.

— Ты слышала все, что я в состоянии сказать. Ты станешь моей женой?

— Да… Пусть кто угодно говорит мне, что ты убийца. Я не верю и не поверю никогда.

Он поднял меня на руки.

— Ты дала слово и никогда об этом не пожалеешь.

— Ты опасаешься признаться мне…

Наши губы соединились в поцелуе. Сдавшись, я обняла его — ошеломленная и восторженная, как в романтическом сне.

Но, когда граф отпустил меня, лицо его было мрачным.

— Сплетен не избежать. Люди всегда будут шептаться у нас за спиной…

— Пусть.

— Наша жизнь не будет безоблачной.

— Это будет жизнь, о которой я мечтаю.

— У тебя появится падчерица.

— Которую я уже люблю.

— С ней уже сейчас трудно. А может стать еще труднее.

— Я попробую заменить ей мать.

— Ты уже много сделала для нее, но…

— Ты словно решил убедить меня не выходить за тебя замуж. Ты хочешь услышать «нет»?

— Я не позволил бы тебе сказать «нет».

— А если бы я тем не менее тебе отказала?

— Я заточил бы тебя в темницу и держал там.

При этих словах я вспомнила о ключе и рассказала графу о находке.

— Я надеялась вернуть тебе давным-давно потерянные изумруды, — закончила я.

— Если ключ — от тайника с сокровищами… Тогда я подарю их тебе.

— Ты думаешь, это ключ к изумрудам?

— Мы можем проверить.

— Когда?

— Прямо сейчас. Поищем вместе!

— Где ты собираешься искать?

— В подземелье. В одной камере есть такие же лилии, как на ключе. Вполне возможно, они укажут на тайник. Идем?

Вдруг я вспомнила, что кроме нас поисками клада занят Жан-Пьер. Надо опередить его. В случае удачи он украдет камни и покроет позором свою семью.

— Да, лучше пойти в подземелье прямо сейчас, — согласилась я.

Граф сходил на конюшню и принес фонарь. Засветив его, мы отправились в подземелье.

— Кажется, я знаю, где мы найдем тайник, — говорил граф. — Много лет назад, когда я был мальчиком, подземелье исследовали и обнаружили нишу, украшенную королевскими лилиями. Это бросалось в глаза: лилии на тюремной стене — необычное украшение. Очевидно, они вырезаны неспроста.

— Неужели тогда никому не пришло в голову проверить, нет ли в камере тайника?

— На тайник не было ни единого намека. В конце концов, все решили, что цветы ухитрился вырезать какой-то несчастный узник. Правда, было непонятно, как он прикрепил их к стене и каким образом работал без света.

Мы добрались до входа в темницу и распахнули железную дверь. Теперь я была с графом, и меня не пугали мрак и сырость подземелья. Все мои страхи исчезли. Это было символично. С ним я была готова встретить любую опасность.

В одной руке граф держал фонарь, другую подал мне.

— Ниша где-то здесь, — сказал он.

Из темноты на нас дохнуло гнилью и плесенью. Моя нога коснулась железного кольца с ржавой цепью. Ужасно! Тем не менее я не боялась. Вдруг у моего спутника вырвался возглас:

— Смотри!

Приглядевшись, я увидела геральдические лилии. Их было двенадцать, и они располагались на равном расстоянии друг от друга на стене ниши, примерно в шести дюймах от пола.

Отдав мне фонарь, граф наклонился и попытался сдвинуть первый цветок. Тот не поддавался: был прочно вделан в стену. Тогда граф начал проверять одну за другой все лилии. На шестой он остановился.

— Ага! — произнес он. — Кажется, эту я расшатал.

Потом вдруг радостно вскрикнул. Подняв фонарь повыше, я увидела, что лилия отделилась от стены. За цветком оказалась замочная скважина. Ключ легко вошел в нее и повернулся в замке.

— Ты не видишь здесь двери? — спросил граф.

— Раз есть замок, должна быть и дверь, — ответила я и постучала по камню. — Здесь пустота!

Граф надавил плечом на стену. Раздался скрежет и, к нашему восторгу, часть кладки сдвинулась.

— Дверца, — прошептала я.

Поддавшись нашим усилиям, небольшая дверь внезапно распахнулась, и у графа вырвался ликующий возглас. Я встала рядом с ним, и покачивавшийся у меня в руках фонарь осветил нечто вроде шкафчика в стене — небольшое углубление примерно два на два фута. Внутри него лежала шкатулка — должно быть, серебряная.

Граф вынул шкатулку из тайника и взглянул на меня.

— Похоже, мы нашли изумруды.

— Открой же ее! — сгорая от нетерпения, воскликнула я.

Как и дверь, шкатулка вначале не поддавалась, но наконец крышка откинулась. Нашим взорам открылись кольца, браслеты, ожерелье, пояс и диадема — драгоценности с отреставрированного мною портрета.

Мы стояли над шкатулкой, и вдруг я поняла, что все это время граф смотрел на меня, а не на камни.

— Вот мое настоящее сокровище, — медленно произнес он, и я знала, что он имеет в виду не изумруды.

Это было счастливейшее мгновение. Дальнейшее было похоже на падение в пучину отчаяния с заоблачных вершин счастья.

Железная дверь подземелья скрипнула, во мраке послышался шорох, и мы насторожились. Кому понадобилось следить за нами? Граф привлек меня к себе и крепко обнял одной рукой.

— Кто здесь? — крикнул он.

Из темноты выступила какая-то фигура.

— Значит, вы их нашли! — Это был голос Филиппа.

Взглянув ему в лицо, я ужаснулась. Озаренный неровным светом фонаря, он показался мне каким-то другим, незнакомым человеком. Да, у него были черты Филиппа, но куда подевалась его вялость и утонченная женственность? Перед нами стоял отчаявшийся человек. Было видно, что он на что-то решился.

— Ты тоже их искал? — спросил граф.

— Вам повезло больше. Значит, это вы, мадемуазель Лосон… Я так и думал, что вы их найдете.

Граф сжал мое плечо.

— Ступай наверх, а я… — начал он заботливо, но Филипп перебил:

— Стойте на месте, мадемуазель Лосон.

— Ты сошел с ума? — холодно спросил граф.

— Нет. Отсюда не уйдет ни один из вас.

Граф, все еще прижимая меня к себе, шагнул вперед, но Филипп вскинул руку, и он тут же остановился. Филипп держал ружье.

— Не будь дураком, Филипп, — сказал граф.

— На этот раз тебе не уйти, кузен, как тогда в роще.

— Отдай ружье.

— Нет, оно мне пригодится. Я хочу убить тебя.

Граф стремительным движением заслонил меня собой. Филипп хохотнул — его смех прозвучал как-то особенно зловеще в этом подземелье.

— Ты не спасешь ее. Я убью вас обоих.

— Послушай…

— Хватит, мне и так приходилось слишком часто тебя слушать. Теперь твоя очередь.

— Ты собираешься убить меня, чтобы завладеть моим имуществом?

— Правильно. Если бы ты хотел жить, тебе не следовало бы затевать женитьбу на мадемуазель Лосон и искать изумруды. Надо было оставить кое-что и для меня. Благодарю вас, мадемуазель, это вы привели меня к этим камням. Теперь они мои. Теперь здесь все будет моим.

— Ты думаешь, тебе удастся скрыть… убийство?

— Все продумано заранее, Лотер. Я хотел застать вас вдвоем… как сейчас. Вот только не ожидал, что мадемуазель Лосон будет столь любезна, что сначала найдет мои изумруды. Так вот, лучшего и желать нельзя: убийство и самоубийство. Не мое самоубийство, кузен. Я еще хочу пожить… пожить по своим правилам, без твоей тени за спиной. Предположим, мадемуазель Лосон взяла ружье в оружейной галерее и застрелила тебя, а потом себя. Ты здорово подыграл мне — твоя репутация говорит сама за себя.

— Филипп, ты идиот.

— Хватит болтать. Время действовать. Ты будешь первым, кузен. Все должно произойти своим чередом.

Я увидела, как поднимается дуло ружья, и попыталась заслонить графа, но он твердо держал меня за своей спиной. Невольно зажмурившись, я услышала оглушительный грохот и затем… тишина. На грани обморока, я открыла глаза.

На полу боролись двое мужчин — Филипп и Жан-Пьер.

Но я не удивилась и вряд ли даже поняла, что происходит. Я только знала, что не погибну в темнице, но потеряла все, ради чего стоило жить, ибо на полу, истекая кровью, лежал тот, кого я так любила.

12

Снаружи доносились звуки шумного веселья. Те, кто праздновал сбор урожая, даже не подозревали, что граф лежит в своей постели, а его жизнь висит на волоске от смерти; что Филипп спит у себя, приняв снотворного, которое ему дал врач, а мы с Жан-Пьером сидим в библиотеке и ждем.

Графа осматривали двое врачей. Они выпроводили нас за дверь и велели ждать. Ожидание этот казалось бесконечным.

Еще не было одиннадцати, а мне казалось, что прошла целая жизнь с тех пор, как я стояла в подземелье с графом и вдруг столкнулась лицом к лицу со смертью.

Жан-Пьер сидел рядом со мной, лицо его было бледным, а в глазах застыло изумление, словно он тоже не понимал, что здесь делает.

— Как они долго, — произнесла я.

— Не бойся. Он не умрет.

Я покачала головой.

— Нет, — чуть ли не с горечью продолжал Жан-Пьер. — Он не умрет, пока сам не захочет. Разве не всегда он…

Жан-Пьер усмехнулся.

— Сиди здесь, — приказал он, — ты ему не поможешь, если будешь ходить взад и вперед. Окажись я в подземелье хоть на секунду раньше — он был бы спасен. Я опоздал.

Манеры Жан-Пьера изменились. В этой комнате он вполне мог сойти за графа. Впервые я разглядела в нем черты де ла Талей. Не знаю, почему в ту минуту меня занимали такие несущественные мелочи.

Это он, Жан-Пьер оказался хозяином положения на месте преступления. Он послал меня за докторами и придумал, что следует говорить.

— Пока никто не должен знать о том, что произошло в подземелье, — предупредил он. — Граф сам решит, о чем говорить, а о чем — нет. Например, он может сказать, что выстрел произошел случайно. Скорее всего, граф не захочет, чтобы господина Филиппа обвинили в покушении на убийство. Вот и нам лучше помалкивать, пока не узнаем волю графа.

Я ухватилась за это «пока не узнаем». Стало быть, когда-нибудь узнаем! Глаза графа откроются, он будет жить.

— Если он выживет… — начала я.

— Выживет, — перебил Жан-Пьер.

— Если бы только знать наверняка…

— Граф захочет выжить. А как он захочет, так и будет. — На мгновение Жан-Пьер запнулся, затем продолжил: — Я видел, как ты ушла с праздника. Что мне оставалось делать? Господин Филипп тоже видел тебя… да, наверное, все видели и догадывались о вашем разговоре. Я пошел за тобой и спустился в темницу, как раз следом за Филиппом.

— Жан-Пьер, ты спас ему жизнь!

Он наморщил лоб.

— До сих пор не понимаю, зачем я это сделал. Я спокойно мог позволить Филиппу пристрелить его. Ведь Филипп великолепный стрелок. Пуля попала бы прямо в сердце, туда-то он и целился, я знаю. Я еще подумал тогда: «Вот и все, Ваша Светлость». А затем… я бросился на Филиппа и толкнул его под руку. Правда, секундой позже, чем следовало. Даже, лучше сказать, на полсекунды позже. Прыгни я на миг раньше, и пуля ушла бы в потолок, а на миг позже — попала бы ему в сердце. Хотя, раньше я не успел бы. Я был слишком далеко. В общем, не знаю, зачем я так поступил. Просто не думал об этом.

— Жан-Пьер, — повторила я, — если он выживет, то это только благодаря тебе.

— Довольно странный финал нашей родовой вражды, — подытожил он.

Мы помолчали. Я чувствовала, что мне нужно о чем-нибудь разговаривать. Мысль о том, что граф лежит без сознания и жизнь его понемногу угасает, унося с собой все мои надежды на счастье, была невыносима.

— Ты тоже охотился за изумрудами? — спросила я.

— Да. Я хотел найти их и уехать. Это не было бы кражей. У меня есть право на часть наследства де ла Талей. Теперь, конечно, я останусь ни с чем. Уеду в Мермоз и буду рабом графа всю свою жизнь… если он выживет, а он выживет — как раз благодаря мне!

— Мы никогда этого не забудем, Жан-Пьер.

— Ты выйдешь за него замуж?

— Да.

— Значит, тебя я тоже потерял.

— Я не нужна тебе, Жан-Пьер. Тебе просто хотелось лишить его того, что могло принадлежать ему.

— Как странно… Он всегда был рядом. Всю жизнь. Я ненавижу его. Иногда мне хотелось взять ружье и убить его… И подумать только, он будет жить благодаря мне.

— Мы не знаем, как поведем себя в тех или иных обстоятельствах, пока вплотную не столкнемся с ними. Этим вечером ты совершил благородный поступок.

— Это было затмение. Я бы не поверил. Я ненавидел его. Всю свою жизнь ненавидел. У него есть все, в чем я так нуждался! А теперь он стал еще богаче.

— Того же самого добивался и Филипп. Он ненавидел его так же, как и ты. Из зависти. Зависть — один из семи смертных грехов, Жан-Пьер, и, я думаю, он самый страшный. Но ты поборол его, и я рада за тебя. Очень рада.

— Но это произошло случайно. А может быть — нет. Возможно, я действительно не был способен убить его, даже когда думал об убийстве. Правда, изумруды я бы забрал обязательно, при первом же удобном случае.

— Но отнять у него жизнь ты бы не смог никогда. Теперь ты это знаешь. Возможно, ты даже женился бы на мне. Или попытался бы жениться на Женевьеве…

Выражение его лица на мгновенье смягчилось.

— Еще не все потеряно, — сказал он. — Как огорчится благородный граф!

— А Женевьева? Неужели ты сможешь использовать ее для своей мести?

— Она очаровательная девушка. Молодая и своенравная. Мы с ней в чем-то похожи. Но она дочь графа, и не думай, что у меня изменился характер после той глупости, что я совершил накануне. Насчет Женевьевы я ничего не обещаю.

— Она молода и впечатлительна.

— Я ей нравлюсь.

— Нельзя допустить, чтобы она пострадала. Ее жизнь и так нелегка.

— Ты думаешь, я способен причинить ей зло?

— Нет, Жан-Пьер. Мне кажется, ты и наполовину не такой злодей, каким себя изображаешь.

— Ты плохо меня знаешь, Дэлис.

— Думаю, я знаю тебя достаточно.

— Если бы ты узнала меня по-настоящему, ты была бы поражена. Я разработал один план… Хотел увидеть если не себя, так своего сына хозяином замка.

— Как это?

— Видишь ли, у графа тоже был план, пока он не собрался жениться на тебе. Он решил привезти сюда свою любовницу и выдать ее за Филиппа. Она родила бы ему сына, который со временем унаследовал бы замок. Так вот, это был бы не его сын, а мой!

— Ты… и Клод?!

Жан-Пьер кивнул.

— Почему нет? Она злилась, потому что граф не обращал на нее внимания. Филипп — не мужчина, так что… Ну как, что ты об этом думаешь?

Но я прислушивалась к шагам в коридоре. И думала только о том, что происходит в комнате наверху.


В библиотеку зашли врачи. Их было двое, оба — из города. Вероятно, у них сложилось не самое лучшее представление о нас. Один из них уже лечил графа, когда Филипп стрелял в него в лесу.

Я вскочила, и оба доктора повернулись ко мне.

— Он… — начала я.

— Сейчас он спит.

Я смотрела на них с немой мольбой дать мне хоть слабую надежду.

— Его жизнь висела на волоске, — сказал один из них. — Еще бы несколько дюймов и… В общем, ему повезло.

— Он поправится? — Мой дрожащий от волнения голос прозвучал неожиданно громко.

— Он вне опасности… Если продержится эту ночь.

Я медленно опустилась на стул.

— Я могу остаться здесь до утра, — предложил один из докторов.

— О пожалуйста, останьтесь!

— Как это произошло? — спросил старший из них.

— Ружье, которое нес господин Филипп, случайно выстрелило. Его Светлость сможет дать разъяснения, когда поправится.

Оба врача кивнули. Интересно, были ли они здесь в день смерти Франсуазы? И тоже ждали, как граф объяснит трагедию? Но мне не было дела до той трагедии. Я хотела знать лишь одно: поправится ли он теперь?

— Вы — мадемуазель Лосон? — спросил тот, что был помоложе.

Я подтвердила.

— Ваше имя Дэлис, или что-то в этом роде?

— Да.

— По-моему, он пытался его произнести. Может, вы посидите у его постели? Разговаривать с ним вы не сможете, но если он вдруг очнется, ему, возможно, будет приятно увидеть вас рядом.

Я пошла в спальню и просидела там всю ночь, приглядывая за графом и моля Бога даровать ему жизнь. Под утро он открыл глаза и по его взгляду я поняла, что он рад меня видеть.

— Не умирай, — попросила я. — Ты не можешь оставить меня теперь.

Позже граф сказал, что именно эта просьба заставила его вернуться к жизни.


Через неделю стало ясно, что выздоровление графа — всего лишь вопрос времени. По словам врачей, он обладал исключительным здоровьем, ему чудом удалось избежать гибели, а теперь оставалось удивить всех и встать на ноги.

Граф дал разъяснения по поводу случившегося. Именно те, которые мы и предполагали. У него не было ни малейшего желания всем рассказывать, что его пытался убить собственный кузен. Филипп и Клод отправились в Бургундию, причем, когда кузены беседовали с глазу на глаз, Филиппу было приказано никогда больше не появляться в Гайаре.

Я была рада избавиться от необходимости видеться с Клод — особенно теперь, когда знала, что и она надеялась отыскать изумруды. Когда была расчищена надпись на портрете, в ней вдруг проснулся интерес к настенной живописи и возможно она догадалась, что я нащупала кое-какие нити. Они с Филиппом вместе следили за мной; он задержал меня на хозяйственном дворе, чтобы дать ей возможность обыскать мою комнату. Несомненно, это от Филиппа я убегала тогда в роще. Попытался бы он убить меня, если бы застрелил графа? Они хотели избавиться от меня и прилагали все мыслимые усилия, чтобы я уехала, — даже предлагали работу в другом месте, особенно, когда увидели, что граф стал слишком живо интересоваться мной. Ведь, если бы он женился, их планы потерпели бы полный крах.

Клод была странной женщиной. Наверно, одно время она даже жалела меня и старалась, отчасти для моего же блага, спасти от графа. Ей и в голову не приходило, что граф мог питать слабость к такой женщине, как я, когда даже ей, красавице, пришлось отступить, ничего не добившись. Я могла представить себе, как она пробовала сговориться то с Жан-Пьером, то с Филиппом — готовая удрать с первым, если он найдет изумруды или остаться со вторым, если счастье улыбнется тому.

Я радовалась, что Жан-Пьер избавился от нее; к нему я всегда буду относиться с теплотой.

Граф сказал, что подарит ему виноградники Мермоза.

— Это не самая большая награда человеку, спасшему мне жизнь.

Я не стала рассказывать ему о том, что было мне известно. Думаю, он сам все знал, поскольку даже не поинтересовался, что Жан-Пьер делал в подземелье.

Дни тянулись, полные тревог и надежд. Я обнаружила в себе недюжинные способности сиделки. Именно со мной врачи обсуждали состояние больного. Вполне возможно, что своей выдержкой и терпением я была обязана особому интересу к пациенту.

Временами мы сидели в саду и говорили о будущем. Или о Филиппе и Жан-Пьере. Вначале Филипп захотел, чтобы я осталась в замке, поскольку решил, что граф не обратит на меня внимания, а когда увидел свою ошибку, стал искать способ от меня избавиться. Посоветовавшись с Клод, он предложил мне реставрировать картины в доме ее отца, что потребовало бы моего отъезда из Гайара. Она, в свою очередь, тоже попыталась соблазнить меня заманчивым предложением. Затем планы моего устранения приняли более радикальный характер.

Что касается тайника, мы решили, что его соорудили в том месте, где много лет назад несчастный узник пробил ход из каменного мешка в темницу. Граф припомнил, как однажды его дедушка говорил об этом.

Изумруды вернули в сокровищницу. Может быть, когда-нибудь я надену их, но пока сама мысль об этом кажется мне неуместной.

Мне хотелось, чтобы все получило достойное завершение. В жизни, как и в работе, я стремилась к гармонии. Иногда я приходила в залитый солнцем сад и, глядя на башни замка с выступающими бойницами, чувствовала себя золушкой из чудесной сказки. Я была переодетой принцессой, которая спасла заколдованного принца. Чары рассеялись, и он вновь будет счастлив, счастлив на всю жизнь. Мне так хотелось в это верить — теперь, в пору бабьего лета, сидя на берегу пруда в саду, когда человек, женой которого я вскоре стану, выздоравливал и день ото дня набирался сил.

Но жизнь, увы, не сказка.

Жан-Пьер уехал в Мермоз; Женевьева ходила мрачная и угрюмая. Голова ее была полна самых невероятных планов. Чуда не произошло, и один благородный поступок не изменил характера Жан-Пьера.

Над моим собственным счастьем тоже витала мрачная тень. Смогу ли я когда-нибудь забыть первую графиню?

Уже всем стало известно, что я выхожу замуж за графа. Я замечала торопливые, украдкой бросаемые взгляды госпожи Латьер, госпожи Бастид, слуг в замке.

Это было настоящее чудо. Скромная молодая женщина приезжает в замок и становится женой графа!

Женевьева, подавленная потерей Жан-Пьера, не старалась выбирать слова:

— А вы отважная!

— Отважная? Что ты имеешь в виду?

— Ну, раз он уже убил одну жену, почему ему не убить другую?

Нет, красивой, гармоничной развязки просто не могло быть.


Меня стал преследовать образ Франсуазы. Я говорила себе, что не верю слухам, и действительно не верила им, но они угнетали меня.

Бывало, я дюжину раз на дню твердила себе, что граф не убивал ее. Тогда почему он не хочет открыть мне правду? Он сказал, что мы не должны друг другу лгать, и поэтому он не может дать мне никаких разъяснений.

Когда мне вдруг выпал шанс узнать обо всем самой, я не смогла устоять перед таким искушением. Вот как это случилось.

Однажды после обеда, когда весь замок погрузился в тишину и покой, я направилась в комнату Нуну. Меня беспокоила Женевьева, и я хотела узнать, как далеко зашли чувства девочки к Жан-Пьеру.

Постучав в дверь и не получив никакого ответа, я вошла в комнату.

Прикрыв глаза платком, старушка лежала на кушетке. Я поняла, что у нее опять приступ головной боли.

— Нуну, — тихонько окликнула я.

Никакого ответа.

Мой взгляд скользнул к буфету, в котором хранились заветные тетрадки, и я увидела, что в замок ящика вставлен ключ. Обычно Нуну носила его в связке на поясе. Странно, что, закрыв буфет, она тут же не повесила его обратно.

Склонившись над Нуну, я услышала ровное, глубокое дыхание. Она крепко спала. Я вернулась к буфету. Искушение было слишком велико, я должна была узнать правду. Показала же она мне другие тетради! — успокаивала я свою совесть. Отчего бы не заглянуть в последнюю? В конце концов, Франсуазы уже нет; и если ее записи могла прочесть Нуну, то почему нельзя мне? Я убеждала себя, что это исключительно важно. Я непременно должна узнать тайну последней тетради.

Неслышно приблизившись к буфету, я оглянулась на спящую женщину, а затем открыла ящик. Там оказались небольшая рюмка и флакон. Я взяла флакон в руки и понюхала. В нем была настойка опиума. Нуну принимала ее от головной боли. От такой же настойки умерла Франсуаза. Невыносимо страдая от головной боли, Нуну и сегодня приняла это лекарство. Надо решиться. Мне необходимо все узнать.

Я вытащила нижнюю тетрадку в стопке, так как знала, что они лежат строго по порядку. Раскрыла ее. Да, так и есть. Это была тетрадь, которую я стремилась получить.

Я направилась к двери.

Нуну не шевелилась. Тогда я бросилась в свою комнату и с бешенно колотящимся сердцем принялась читать.

«Все-таки я жду ребенка. Может быть, на этот раз родится мальчик. Лотер обрадуется сыну. Пока никто ничего не знает. Лотер должен услышать об этом первым. Я признаюсь ему: «Дорогой, у нас будет ребенок. Ты доволен?» Конечно, я многого боюсь. Скорее бы все оказалось позади. Что скажет папа? Ему будет неприятно… до омерзения. Ему было бы по душе, если бы я пришла к нему и сказала, что ухожу в монастырь. Прочь от людской греховности, от страстей, от мирской суеты. Вот тогда он был бы счастлив. А я приду и скажу: «Папа, я жду ребенка». Но не теперь. Выберу подходящий момент. Именно поэтому сейчас никому ничего нельзя говорить. Лапа может узнать».

«Говорят, женщина меняется, когда она ждет ребенка. Я изменилась. Я могла бы быть счастлива! Я почти счастлива. Я мечтаю о ребенке. Родится мальчик, потому что мы все хотим мальчика. Конечно, де ла Талям нужны сыновья, потому они и женятся. Если бы это было не обязательно, им бы хватало любовниц. Сыновья — вот что их по-настоящему беспокоит. Но теперь все будет по-другому. Он увидит меня в ином свете. Я буду не просто женщиной, на которой он женился, чтобы угодить семье. Я буду матерью его сына».

«Это прекрасно. Мне следовало понять это раньше. Я не должна была бы слушать папу. Вчера я ходила в Карефур, но ничего ему не сказала. Не смогла себя заставить. Он омрачит мое счастье. Посмотрит сурово и холодно, как умеет он один, и представит все то, отчего берутся дети — не так, как оно есть на самом деле, а так, как он считает, что оно есть — отвратительным, греховным. Я хотела крикнуть ему: «Нет, папа, все не так. Ты ошибаешься. Мне не надо было тебя слушать». О, эта комната, где мы вместе стояли на коленях и ты молился, чтобы меня не коснулось вожделение плоти! Именно поэтому я избегала мужа. Я до сих пор помню вечер перед свадьбой. Почему ты согласился? Ты пожалел об этом почти сразу же. После ужина в честь подписания брачного контракта мы вместе молились, и ты сказал: «Дитя мое, лучше бы этого никогда не случилось!» А я спросила: «Почему, папа? Все меня поздравляют». — «Это потому, что партия с де ла Талями считается выгодной, но я был бы счастлив думать, что ты живешь праведной жизнью». Тогда я не поняла. Сказала, что постараюсь быть праведной женщиной, а папа все нашептывал мне о плотских грехах. В вечер перед венчанием мы снова молились вместе. Я была неискушенной и не знала ничего о том, что меня ждет, кроме того, что это стыдно. С этим я и пришла к мужу…»

«Но теперь все иначе. Я поняла, что папа не прав. Ему не следовало жениться. Он хотел быть монахом, но внезапно передумал и женился на моей матери. Он ненавидел себя за слабость, самым дорогим его сокровищем было монашеское платье. Он ошибался. Теперь я это знаю. Я могла бы быть счастливой. Я могла бы научиться любить и быть любимой, если бы папа не запугал меня, если бы не внушил, что супружеское ложе — это нечто постыдное. Я стараюсь не винить его. Но если бы не он, не было бы всех этих лет, когда мой муж отвернулся от меня, когда спал с другими женщинами. Я начинаю понимать, что оттолкнула его ложной стыдливостью. Завтра я пойду в Карефур и скажу папе, что жду ребенка. Я скажу: «Папа, я не чувствую стыда… только гордость. Отныне все пойдет по-другому».

«Я не пошла в Карефур, как себе обещала. У меня снова разболелся зуб мудрости. Нуну сказала: «Иногда у беременных женщин выпадают зубы. Ты не беременна?» Я покраснела, и она догадалась. Как я могу что-нибудь утаить от Нуну? Я сказала: «Пока никому не говори, Нуну. Я ему еще не сказала. Он должен узнать первым, верно? И папе я тоже хочу сказать сама». Нуну поняла. Она так хорошо меня знает. Ей известно, что папа заставляет меня молиться, когда я хожу в Карефур, и что папа мечтает увидеть меня в монастыре. Она знает, что он думает о семейной жизни. Нуну потерла мне десну зубчиком чеснока и сказала, что это помогает. Я села на скамеечку для ног и прижалась к няне, совсем как в детстве. Я заговорила с ней. Сказала о том, что чувствую: «Папа ошибался, Нуну. Он заставил меня считать брак чем-то постыдным. Именно из-за этого… Из-за того, что я сделала свою семейную жизнь невыносимой, муж ушел к другим женщинам». «Ты не виновата, — возразила Нуну. — Ты жила по заповедям». «Из-за папы я чувствовала себя несчастной, — сказала я. — Так было с самого начала. Поэтому муж отвернулся от меня. Я не могла ему объяснить. Он считал меня холодной, а ты же знаешь, что он темпераментный мужчина. Он нуждался в сердечной, умной женщине. С ним поступили несправедливо». Нуну не захотела этого признать. Она сказала, что я не делала ничего дурного. Я обвинила ее в том, что она заодно с папой: «Наверное, ты тоже предпочла бы видеть меня скорее в монастыре, чем замужем…» И она не отрицала. Я сказала: «Ты тоже считаешь брак чем-то постыдным», и этого она тоже не отрицала. Моему зубу не стало легче. Тогда она накапала мне в стакан с водой настойки опиума и уложила на кушетку у себя в комнате. Потом заперла флакон в буфет и села рядом со мной. «Вздремни, — сказала она. — От опиума снятся чудесные сны». И я заснула».


«Ужасно, я не забуду этого до конца жизни. Мысли о происшедшем постоянно вертятся у меня в голове. Может быть, дневник принесет облегчение, и я перестану переживать это снова и снова. Папа очень болен. Все началось с того, что вчера я пошла его навестить. Я решила сказать ему о ребенке. Когда я пришла, папа был у себя в комнате, и меня отвели прямо к нему. Он сидел за столом и читал Библию. Когда я вошла, он оторвал взгляд от страницы, отметил нужное место красной шелковой закладкой и закрыл книгу. «Это ты, дитя мое,» — сказал он. Я подошла и поцеловала его. Похоже, он сразу заметил, что я изменилась. Выглядел он удивленным и немного встревоженным. Он справился о Женевьеве и спросил, привезла ли я ее с собой. Я сказала, что нет. Бедная девочка, было бы жестоко требовать от нее молиться так подолгу. Она растет упрямой, и это волнует папу все больше. Я заверила его, что она послушная девочка, а он сказал, что считает ее склонной к непокорности. За этим надо следить. Я взбунтовалась — возможно, потому что снова готовилась стать матерью. Я не хочу, чтобы Женевьева — когда придет время — вышла замуж так, как вышла замуж я. Я довольно резко возразила, что считаю ее нормальным ребенком. Нельзя ожидать от детей, что они будут вести себя, как ангелы. Папа подскочил и со страхом посмотрел на меня. «Нормальным ребенком? — вскричал он. — Что ты этим хочешь сказать?» И я ответила: «То, что для ребенка нормально время от времени капризничать, как ты это называешь. Женевьева своевольна, но я не стану ее за это наказывать». «Пожалеть розгу — испортить ребенка, — возразил он. — Непослушных детей надо пороть.» Я ужаснулась. «Ты не прав, папа, — сказала я. — Я с тобой не согласна. Женевьеву не будут пороть. Никого из моих детей не будут пороть». Он с изумлением посмотрел на меня, и я выпалила: «Да, папа, я жду ребенка. На этот раз мальчика, надеюсь. Я буду молиться, чтобы Господь послал мне сына… ты тоже должен об этом молиться». У него перекосился рот: «Ты ждешь ребенка…» Я радостно ответила: «Да, папа. И я счастлива. Счастлива! Счастлива!» «Ты возбуждена,» — сказал он. «Я возбуждена. Я готова танцевать от радости!» Вдруг папа схватился за край стола и стал медленно оседать на пол. Я подхватила его и не дала ему упасть. Я не могла понять, что с ним случилось. Ему было плохо. Я позвала Лабисов и Мориса. Они пришли и уложили его в постель. У меня самой кружилась голова. Они послали за мужем, и я догадалась, что у папы приступ. Я думала, что он умирает.

«Прошло два дня. Папа спрашивал меня, он весь день спрашивает меня. Ему нравится, когда я сижу с ним. Врач говорит, мое присутствие ему полезно, и я постоянно в Карефуре. Муж тоже здесь. Я уже призналась ему. Сказала: «Папе стало плохо, когда я ему сообщила, что жду ребенка. Полагаю, для нега это был удар». Муж утешил меня: «Он давно болен. Паралич мог разбить его в любую минуту». «Но папа не хотел, чтобы у меня были дети, — сказала я. — Он считал, что это грешно». Муж уговаривал меня не волноваться. Это вредно для ребенка. И он был доволен. Я знаю, он доволен потому, что больше всего на свете ему хочется иметь сына».

«Сегодня я разговаривала с папой. Мы были одни. Он открыл глаза и увидел меня. Он позвал: «Онорина… это ты?» А я ответила: «Нет. Это я, Франсуаза». Но он продолжал твердить «Онорина», и я поняла, что он принимает меня за маму. Я сидела у постели и вспоминала о тех временах, когда мама была жива. Я виделась с ней не каждый день. Иногда ее одевали в платье с тесьмой и корсетом, и госпожа Лабис сводила ее вниз, в гостиную. Мама тогда сидела в кресле и ничего не говорила. Я всегда думала, что у меня странная мама. Но она была очень красива. Даже ребенком я это понимала. Она напоминала мне куклу, которая у меня когда-то была. Я помню ее гладкую розовую кожу без единой морщинки, тонкую талию, и еще пухлые плечи и изящный изгиб спины, как на картинках в книжках про красивых дам. Я сидела у постели отца, думая о маме и о том, как однажды вошла и увидела, что она смеется, и смеется так странно, будто не может остановиться, а госпожа Лабис уводит ее по лестнице в комнату, где она потом оставалась долгое время. Я знала эту комнату, потому что однажды туда заходила. Я взобралась наверх, чтобы побыть с мамой. Она сидела на стуле, поставив ноги в маленьких бархатных тапочках на скамеечку. В комнате было тепло, а на дворе шел снег. Мне это запомнилось. Высоко на стене висела лампа под колпаком, как у меня в детской. Еще мне запомнилось окно. В комнате было одно маленькое окошечко — без занавесок, но с решеткой. Я подошла к маме и села у ее ног. Она ничего не сказала, но обрадовалась. Стала гладить меня по голове, ерошить мне волосы, дергать их, запутывать и вдруг начала смеяться тем странным смехом, какой я уже слышала. Вбежала госпожа Лабис и прогнала меня. Она велела Нуну отругать меня и больше никогда не пускать наверх. Поэтому маму я видела только тогда, когда она спускалась в гостиную. А тут папа заговорил об Онорине, и мне вспомнился именно тот случай. Папа неожиданно сказал: «Я должен идти, Онорина. Я должен идти. Нет, мне нельзя остаться». Потом он молился: «Господи, я слабый человек. Женщина соблазняла меня, из-за нее я стал таким грешником. Пришло возмездие. Ты испытывал меня, Господи, и раб твой согрешил. Седьмижды семьдесят раз согрешил против тебя, Господи». Я сказала: «Папа, все в порядке. Это не Онорина, а я, Франсуаза, твоя дочь. И ты не грешник. Ты праведный человек». Он забормотал: «А? Что такое?» И я стала его успокаивать».

«Сегодня ночью я многое поняла. Я лежала в постели и думала о папе. Он стремился к святой жизни, хотел стать монахом, но с набожностью в нем боролась чувственность. Для него это должно было быть настоящей пыткой — слышать голос плоти и стараться заглушить его. Потом он повстречал мою мать и возжелал ее. Он отказался от мысли уйти в монастырь и вместо этого женился, но даже женившись, стремился подавить в себе физическое влечение и, когда ему это не удавалось, презирал себя. Моя мать была красива. Даже ребенком я понимала это. Папа не мог перед ней устоять. Представляю, как он мерил шагами комнату, заминая себя не прикасаться к жене. Физическую любовь он считал грехом, но был не в состоянии бороться с ней. Он запирался в своей монашьей келье, бросался на соломенный тюфяк, бичевал себя. Папа наверняка ждал возмездия, потому что сам никогда не прощал. Любой, даже мелкий проступок в доме подлежал наказанию. Во время утренней молитвы это было главной темой его нравоучений. «Мне отмщение, сказал Господь». Бедный папа! Как, должно быть, он был несчастен! Бедная мама! Что у нее был за брак? Потом я вдруг поняла, что папа натворил в моей семейной жизни, и заплакала от жалости, но затем сказала себе: «Еще не поздно. У меня скоро родится ребенок, так что наверно все можно исправить». И стала размышлять, как помочь папе, но придумать ничего не смогла».

«Утром Нуну пришла поднять шторы. Она с беспокойством посмотрела на меня и сказала, что выгляжу я неважно. Я и правда не спала всю ночь. Лежала без сна, думала о папе и о том, во что он превратил мою жизнь. «Зуб болел?» — спросила Нуну. Она до сих пор считает меня ребенком и, похоже, не предполагает, что у меня могут быть серьезные волнения. Пусть думает, будто я не спала из-за зуба. Говорить с ней все равно было бы невозможно, да я этого и не хотела. «Сегодня перед сном прими опиума, дитя мое», — сказала она. Я ответила: «Спасибо, Нуну».


«Когда я пришла в Карефур, Морис сказал, что меня ждет папа. Он не сводит глаз с двери и, когда кто-нибудь входит, произносит мое имя. С моим приходом все они с облегчением вздохнули. Я вошла к папе в комнату и, хотя глаза его были закрыты, села у постели. Через некоторое время он очнулся, но почти не обратил на меня внимания. Я заметила, как он что-то бормотал себе под нос. «Возмездие Господне», — повторял он снова и снова. Видя, что он встревожен, я склонилась над ним и шепнула: «Папа, тебе нечего бояться. Ты поступал так, как считал правильным. Что человек может еще сделать?» «Я грешник, — сказал он. — Я поддался искушению. Она не виновата. Она была красива, любила плотские утехи и влекла меня за собой. Даже обо всем узнав, я не мог устоять перед ней. В этом грех, дитя. В этом самый величайший грех». Я сказала: «Лапа, ты расстраиваешь себя. Лежи спокойно». «Это Франсуаза? — спросил он. — Моя дочь?» Я сказала, что да. «У тебя есть ребенок?» — «Да, папа. Твоя внучка, Женевьева». Он весь сжался, и я испугалась. Потом начал шептать: «Мне было знамение. Грехи отцов… Боже мой, грехи отцов…» Я чувствовала, что должна утешить его, и сказала: «Папа, кажется, я тебя понимаю. Ты любил жену. В этом не было греха. Любить — это естественно и для мужчин, и для женщин. Так же естественно, как иметь детей. На этом стоит мир». Он продолжал что-то бормотать, и я подумала, не позвать ли Мориса. Временами с его губ срывалась какая-нибудь осмысленная фраза. «Я понял, что это истерия… В тот самый раз, когда мы заметили, что она играет с огнем. Она сложила в спальне костер… Мы постоянно находили прутики, сложенные, как для костра… В буфете, под кроватями… Она убегала за хворостом. Потом пришли врачи». «Папа, — воскликнула я. — Ты хочешь сказать, что мама была сумасшедшей?» Но он продолжал, как будто меня не слышал: «Я мог бы отослать ее… Мне следовало отослать ее. Но я не мог без нее и продолжал ходить к ней, уже все зная. Со временем у безумной родилось дитя. Это мой грех, и возмездие свершится… Я настороже… Я жду его». Папа бредил, но тем не менее я испугалась. В забытьи люди часто выдают свои мысли. Теперь мне стало понятно, почему маму держали в комнате с зарешеченным окном. Я узнала причину всех странностей в нашей семейной жизни. Моя мать была сумасшедшей, и поэтому отец не хотел, чтобы я выходила замуж. «Франсуаза, — бормотал он. — Франсуаза, дочка». — «Я здесь, папа.» «Я наблюдал за Франсуазой, — шептал он. — Она была послушным ребенком… Тихая, скромная, застенчивая, не похожая на свою мать. Та была бесстыдной, дерзкой и похотливой. Да, дочь моя спаслась, но написано: «в третьем и четвертом колене…» К нам посватались де ла Тали, и я дал свое согласие. Это был грех гордыни. Я не мог сказать графу, пришедшему просить руки моей дочери для своего сына: «Ее мать была сумасшедшей». Я сказал, что отдам дочь, а потом бичевал себя за гордыню и похоть, ибо был виновен в двух смертных грехах. И все же я не остановил свадьбу, и моя дочь ушла жить в замок». Я старалась успокоить его: «Все хорошо, папа. Бояться нечего. Все в прошлом. Теперь все хорошо». «В третьем и четвертом колене… — шептал он. — Грехи отцов… Я замечал безумие в ребенке. Девочка своенравна, как ее бабушка. Те же самые признаки. Она вырастет похожей на бабушку, неспособной противиться зову плоти, и проклятое семя будет переходить из поколения в поколение». «Ты не можешь иметь в виду Женевьеву, мою доченьку!» Он шептал: «Я вижу, что семя в Женевьеве. Оно прорастет и уничтожит ее. Почему я не предупредил свою дочь! Она спаслась, но дети ее не спасутся!» Я все поняла и испугалась. Вот отчего его охватил ужас, когда я сказала, что жду второго ребенка».

«Мне не с кем поговорить. Вернувшись из Карефура, я долго сидела в цветнике и все думала, думала… Женевьева, доченька! В памяти оживали события прошлого. Я словно смотрела спектакль, в котором каждая сцена приближает кульминацию. Мне вспоминались приступы ярости, так свойственные Женевьеве, ее неумеренный смех. Этому смеху вторил другой смех — из прошлого. Моя мать и моя дочь. Они даже внешне схожи. Чем больше я старалась представить мамино лицо, тем больше оно походило на лицо Женевьевы. Теперь я должна наблюдать за Женевьевой, как отец наблюдал за мной. Любой самый мелкий проступок, который раньше я расценивала как детскую шалость, приобретал новое значение. Семя греха перешло через меня в следующее поколение. Мой отец, собиравшийся стать монахом, не сумел подавить страсть к жене, даже зная, что она сумасшедшая. В результате родилась я. Я тоже, в свою очередь, родила ребенка. Теперь же я трепещу не только за бедную Женевьеву, но и за неродившееся дитя».

«Вчера я не пошла в Карефур. Не смогла, В свое оправдание я сказала, что у меня болит зуб. Нуну носится со мной. Она дала мне несколько капель опиума, и я заснула. Проснувшись, я почувствовала себя бодрее, но вскоре мои мысли вновь захватила неотступная тревога. Ребенок, о котором я мечтала, каким он родится? Что будет с Женевьевой? Сегодня утром она, как обычно, первым делом прибежала ко мне. Я слышала, как они с Нуну разговаривали за дверью. Нуну сказала: «Маме не здоровится. У нее болит зуб, и ей нужен отдых». «Но я всегда захожу к ней,» — возразила моя дочь. «Не сегодня, дорогая. Дай маме поспать». Но Женевьева разбушевалась. Она затопала ногами, а когда Нуну попыталась остановить ее, ударила бедняжку по руке. Я содрогалась, лежа в постели. Лапа прав. Эти внезапные приступы ярости — нечто большее, чем детские капризы. Нуну не может с ними справиться. Я тоже не могу. Я крикнула, чтобы Женевьева вошла. Она чуть не плакала от злости, губы ее были упрямо поджаты. Она бросилась ко мне. Ее объятия были слишком горячими, слишком бурными. «Нуну пытается разлучить нас. Я ей этого не позволю. Я убью ее». Ее слова звучали неистово, сумасбродно. Я всегда говорила, что это не то, что она хотела сказать. У нее просто такие манеры. Просто такие манеры! Манеры Онорины. Папа заметил в ней проклятое семя. Теперь я верила ему и была охвачена ужасом».


«Меня вызвали в Карефур. «Он все время ждет вашего прихода, — говорили слуги. — Смотрит на дверь и зовет вашу мать. Возможно, он путает вас с ней». Я села у его постели. Папа смотрел на меня невыразительными тусклыми глазами и называл то Франсуазой, то Онориной. Бормотал что-то о грехе и возмездии, но не так связно, как прежде. Я решила, что он умирает. Его лихорадило, и я склонилась над ним, пытаясь разобрать его слова. «Ребенок? — услышала я. — Она ждет ребенка?» Я подумала, он говорит обо мне, но потом поняла, что мыслями он в прошлом. «Ребенок… Онорина ждет ребенка. Как это могло случиться? Возмездие господне! Я все знал и продолжал ходить к ней, и это кара… до третьего и четвертого колена. Семя, проклятое семя будет жить вечно». «Папа, — увещевала я, — это было очень давно. Онорина умерла, а у меня все хорошо. Со мной все в порядке». Его безумные, без всякого выражения глаза смотрели на меня. Он шептал: «Мне сообщили, что она ждет ребенка. Я хорошо помню тот день. «Вы будете отцом», — говорили они и улыбались, не зная, какой ужас охватил мою душу. Вот она, божья кара. Грех не умрет со мной, он будет жить в третьем и четвертом колене. Ночью я пошел к ней в комнату. Постоял над постелью. Онорина спала. У меня в руках была подушка. Прижми я мягкую подушку к ее лицу, и все было бы кончено — и с ней, и с ребенком. Но она была красива… черные волосы, по-детски округлый овал лица, и я смалодушничал. Склонился над ней, обнял ее и понял, что никогда не смогу убить мою Онорину.» «Ты только зря расстраиваешь себя, папа, — сказала я. — Прошлого не вернешь. Я здесь… Со мной все хорошо, поверь». Он не слушал, а я думала о Женевьеве и неродившемся ребенке».

«Ночью я не могла заснуть. Не переставала думать о папином горе и о Женевьеве. О ее необузданности, которая пугает Нуну. Теперь мне известно, почему. Нуну помнит мою мать, и у них с папой одинаковые опасения. Я видела, как Нуну смотрит на мою дочь. Я задремала, и мне приснился страшный сон, будто я должна убить кого-то в комнате с зарешеченным окном. Там сидела моя мать… но с лицом Женевьевы, а на руках она держала ребенка… еще неродившегося ребенка. Я заставила ее лечь, встала с подушкой над постелью и тут проснулась с криками: «Нет, нет!» Меня била дрожь. После я не могла спать из страха увидеть продолжение кошмара. Я приняла несколько капель настойки Нуну и забылась в глубоком сне без сновидений. Утром я проснулась с ясной головой. Если я жду сына, он продолжит род де ла Талей, в замок войдет семя греха и, как призрак, будет бродить по нему столетиями. И эту беду принесу им я? Нет! О Женевьеве позаботится Нуну. Няня все знает и последит за ней. Она постарается, чтобы Женевьева никогда не вышла замуж. Возможно, убедит ее уйти в монастырь, как папа хотел убедить меня. А ребенок… Если это мальчик… Такой шаг требует смелости, которой не достало папе. Убей он мою мать, и я никогда бы не родилась и не знала страданий… никогда. Именно так будет с ребенком».


«Прошлой ночью случилась странная вещь. Я проснулась от кошмара, но опиум из зеленого ребристого флакона снова усыпил меня. Как объяснила Нуну, у флакона фигурная форма для того, чтобы даже в темноте сразу распознать бутылочку с ядом. Яд? Но он приносит сладкий сон и облегчение! Как легко принять в два, в три раза больше, чем Нуну дает мне от зубной боли… и нет ни страхов, ни забот. Ребенок никогда не узнает страданий. Я избавлю его от рождения на свет, от слежки, которая неизбежно начнется при первых признаках болезни. Я тронула флакон и подумала: «Мне нельзя смалодушничать, как папа». Я представила себя такой же старой, как он… Вот я лежу на смертном одре, упрекая себя за несчастия, которые принесла своим детям. Но потом я испугалась, приняла несколько капель и заснула, а утром сказала себе: «Это не выход».

«Снова пришла ночь, а вместе с нею страх. Мне не спится. Все думаю о папе и маме, о комнате с зарешеченным окном и о ребенке, которого ношу под сердцем. Нуну, пожалуйста, позаботься о Женевьеве. Я оставляю ее на тебя. Не знаю, достанет ли мне смелости, которой не хватило папе. Почему он не сделал то, что хотел? Так было бы лучше для многих. Женевьева бы никогда не родилась… Нуну избежала бы многих волнений. Я тоже никогда не появилась бы на свет. Отец был прав… С кровати видно флакон. Зеленый ребристый флакон. Я положу этот дневник вместе с другими тетрадями в буфет, и Нуну найдет его. Она любит читать о тех днях, когда я была маленькой, и говорит, что мои книжечки возвращают их вновь. Она объяснит всем, почему… Не знаю, смогу ли я. Не знаю, правильно ли это… Теперь я постараюсь заснуть, но если не удастся… Утром я напишу, что эти слова нашептала мне ночь, а при дневном свете все кажется иным. Но папе не хватило смелости… не знаю, достаточно ли ее у меня. Не знаю…»

Тут записи обрывались, но я уже знала, что произошло дальше. Франсуаза нашла в себе то, что называла смелостью, и умерла той ночью вместе со своим неродившимся ребенком.

В моем мозгу теснились картины, вызванные к жизни пером Франсуазы. Я все видела как воочию. Мрачный таинственный дом. Комната с зарешеченным окном, высоко на стене лампа под колпаком. Необузданная страстная женщина. Муж — аскет, который не может перед ней устоять. Его борьба со своими чувствами, поражение и исход, кажущийся фанатичному сознанию возмездием господним. Рождение Франсуазы, настороженные взгляды, уединенное детство… и потом свадьба с графом. Понятно, почему их брак был неудачным с самого начала: невинную и неискушенную девушку приучили смотреть на семейную жизнь с ужасом. Обоих постигло разочарование: она обрела страстного молодого супруга, а он — холодную жену.

Все в замке замечали, что брак не сложился, и когда Франсуаза умерла от большой дозы опиума, стали спрашивать друг друга: не замешан ли тут ее муж?

Это было жестоко и несправедливо, и винить надо было Нуну. Она прочитала то, что прочитала я, знала то, что я только что открыла, и все-таки позволила, чтобы графа подозревали в убийстве жены. Почему она скрыла тетрадь, в которой все так ясно объяснено?

Что ж, люди должны узнать правду.


Я посмотрела на часы, приколотые к блузке. Граф, наверное, уже в парке и недоумевает, почему я не иду. Мы часто сидели у пруда и строили свадебные планы. Церемония состоится, как только граф поправится. Я спустилась в парк и нашла его одного. Он с нетерпением ждал меня и сразу заметил, что что-то случилось.

— Дэлис! — Он произнес мое имя с особой ноткой нежности, которая никогда не оставляла меня равнодушной. Теперь она заставила меня обозлиться на тех, кто так несправедливо обвинил этого невиновного человека.

— Я знаю правду о смерти Франсуазы, — выпалила я. — Теперь ее узнают все. Вот, это написала сама Франсуаза. Она покончила жизнь самоубийством. — Увидев, какое впечатление произвели мои слова на графа, я ликующе продолжала: — Она вела дневник. Все это время тетради хранились у Нуну. Нуну знала… и ничего не сказала. Она позволила, чтобы тебя оклеветали. Чудовищно. Но теперь люди узнают!

— Дэлис, дорогая, ты взволнована.

— Взволнована?! Я раскрыла эту тайну! Теперь я могу показать признание Франсуазы миру. Больше никто не осмелится сказать, что ты убил первую жену.

Он накрыл мою руку ладонью.

— Расскажи, что ты узнала.

— Я была полна решимости выяснить правду. Я знала о тетрадях. Нуну показала мне некоторые из них. Я пошла к ней в комнату. Она спала. Буфет оказался открытым, и тогда я взяла последнюю тетрадь. Я догадывалась, что в ней может быть ключ к разгадке, но не думала, что найду такой ясный, четкий ответ.

— Так что ты узнала?

— Франсуаза покончила жизнь самоубийством из страха перед сумасшествием. Ее мать была сумасшедшей, и отец рассказал ей об этом в бреду, после того, как его разбил паралич. Еще он рассказал, как пытался убить ее мать… как ему не удалось… насколько было бы лучше, если бы он это сделал. Понимаешь? Франсуаза была такая… неземная. Это видно по записям. Она покорно принимала то, что ей говорили… Да вот, тут все написано, черным по бел