Book: 1970



1970

Евгений Щепетнов

1970

© Щепетнов Е. В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

1970

Евгений Владимирович Щепетнов – современный российский писатель, автор книг в жанре фантастики и фэнтезии. Родился в 1961 году. Работал геологом и нефтяником, служил в милиции, был предпринимателем.

Писать начал в 2011 году, просто для души.

Профессионально занялся писательским ремеслов в 2012 году, в январе, выложив главы превой книги в стиле фэнтези на Самиздат.

В настоящий момент написано более 50 романов.

Остальные ждут очереди в печать.

Хобби: кладоискательство, охота, дайвинг.

Пролог

Пустая, без пассажиров «Нива» со снятым задним сиденьем выстреливается с места не хуже мощной иномарки. Ну а что? – движок 1700 кубиков, а вес… ерундовый вес. Тем более что колесные диски чуть меньше диаметром, чем положено, – от «Шеви-Нивы». Они на «Ниву-коротыш» становятся легко и приятно, а на них – внедорожный «кордиант оф роад». Самое то, чтобы лазить по грязище почти без опаски. Так-то машина на самом деле дрянь – ломучая, довольно-таки дорогая в ремонте, но есть у нее одно неоспоримое качество: она проедет там, где встанет девяносто процентов всех легковых внедорожников. Особенно если слегка приспустить давление в колесах.

А вот ехать в ней куда-то далеко – мучение. Хотя, если ты поставил сиденья от «Опеля», все не так уж и печально. Все-таки не штатные нивовские сиденья, на которых ты проваливаешься до самого пола, – кажется, что не сидишь в машине, а елозишь задом по земле. Одно только плохо – при росте в сто восемьдесят семь сантиметров ты неизбежно упираешься макушкой в потолок. А еще чертов руль постоянно трет тебе правое колено, и садиться в эту машину в светлых брюках категорически противопоказано, штаны тут же приобретут веселенькое грязное пятно, и будешь ходить по городу как позорный грязнуля-неряха.

Конечно, хотелось бы ТЛС-80, или ТЛС-150, или «хайлюкс», а к ним еще квадрик «Хонда», но… «где деньги, Зин?!». Пенсия да приработок в виде гонораров за книги – и больше ничего!

Сторожем пойти работать? За пятнадцать тысяч (в лучшем случае) в месяц? Да не смешите мои тапки!

В такси пойти? Ой, нет… имеется такой опыт. Прирабатывал! Бросил, когда понял: следующего пассажира просто убью. Если он, зажав в потной ладошке бумажку достоинством в сто рублей, сообщит, что купил меня полностью, со всеми моими потрохами!

Да и невыгодно стало. Цены на услуги такси сделались такими низкими, что это даже не смешно. Бить свою машину (которой у меня еще и нет!), работая на ней в такси? За такие гроши, что в конце концов эту самую машину не на что будет ремонтировать? Да пошли вы к чертовой матери, с такими-то расценками!

Альтернативы «Ниве» нет. Увы. А гонораров и пенсии с трудом хватает, чтобы вести более-менее приличное существование. «Приличное» – это не поездки на курорты и не ежедневный обед в ресторане. Это хорошая еда, это коммунальные услуги, горючее для машины и более-менее приличная одежда.

И деньги на спортзал. В свои сорок восемь я в прекрасной физической форме. И только потому, что регулярно, через день хожу в спортзал, где тягаю железо и колочу по боксерскому мешку. Сто десять килограммов, и совсем немного жира. Не больше, чем нужно для организма, если можно так сказать.

Жена как-то ругалась, что меня по заду хлопнуть – себе дороже! И тем более пнуть! Руку отшибешь, а ногу сломаешь – зад мой как чугунный. Нет, ну а что ты хотела, чтобы твой муж, бывший омоновец, ходил эдакой кучкой желе? Трясся и колыхался, как гребаный холодец? Это себя не уважать. С самой юности, с четырнадцати лет – то дзюдо, то бокс, а в армии – рукопашка. И когда после службы в ОМОН пошел служить, – там то же самое. Только не для «галочки», а от души.

Люблю я руконогомахание, люблю ножи и стволы. Кровь такая… казацкая. Отец из донских казаков, так что… никак иначе. Он меня учил стрельбе, был главой стрелковой секции. Мне вообще тогда десять лет было, пистолет Марголина в руке дрожал, рука слабая, – но стрелял я отлично. Талант, однако. Куда целюсь, туда и попадаю. Потому и загремел в конце концов в снайперы…

Ну а теперь форму поддерживаю, хотя вроде бы уже и незачем. В сорок пять я уволился со службы – служил в ОМОНе.

«Поучаствовал», да. Снайпером.

Три ранения – одно ножевое, два огнестрельных. Мелкие осколочные не считал.

Медали есть. Ордена не заработал – видно, рылом не вышел. А теперь – хватит. Для себя живу. Для себя и для своей семьи.

От воспоминаний меня оторвал придурок на беленькой, начищенной до блеска иномарке. Справа у обочины приткнулась фура, из которой два унылых грузчика в синих комбинезонах доставали емкости с пивом, а придурок на иномарке в правом ряду вдруг решил стартануть и обогнать «эту камуфляжную каракатицу» «Ниву», моего боевого дракона, как я ее называю. А тут – фура! И придурок нацелился меня подрезать, чтобы увернуться от столкновения с фурой, но я как ехал, так и продолжал ехать по прямой. В левом ряду. Ну, так получилось – в левом. Не люблю в левом ездить – опасно это! Не для того я в зеленке выжил, чтобы погибнуть на поганой дороге в провинциальном областном городе! Но пришлось обгонять у поворота вправо, и к перекрестку пришел в левом ряду. Из него и стартанул – по привычке выкрутив из машины все ее ресурсы, что мог выкрутить. Тоже привычка – может машина стартовать, как из пращи, так почему я должен медленно, попердывая, как «дача-мобиль», трогаться с места? Бежать так бежать! Стрелять так стрелять! И никак иначе! ОМОН – вперед!

В общем, мою «Ниву» он бить не решился («о такое дерьмо мараться!»), фуру таранить – тоже. Успел затормозить. Ну а дальше и понеслось! Я в правый ряд ушел, как обычно, он же начал с левого ряда свои выкрутасы – подрезать, тормозить.

Ну и затормозил. Выскочил мажорчик такой, в темных очках – они себе в темных очках кажутся такими крутыми, – в маечке, трениках. Нет, не в трениках с вытянутыми коленками «прощай, молодость». В тех, что стоят тысяч пять за одни штаны. Кто-то, вероятно, скажет, что это мало, – «ну и что такого, всего пять тысяч!». Но для пенсионера вроде меня – это деньги. И я не буду покупать себе треники за пять тысяч.

Парнишка агрессивный такой… с ходу мат-перемат, «да ты… да я… да маму…». Вот маму не надо было трогать. Впрочем, как и меня. Толерантностью я точно не отличаюсь. А габариты соответствующие. И еще – у меня полностью отсутствует страх всяческих разборок. Утерял я его в процессе эволюции! Эволюционировав от худенького и мелкого домашнего ребенка в звероподобного омоновца.

Это жена так шутит: «Звероподобный омоновец! Значит, я сплю с чудовищем?! А не есть ли это зоофилия?!» Ржем. Кто услышит со стороны – скажет, что спятили мы на склоне лет.

В общем, пришлось выйти. Думал, что придурок успокоится, когда я перед ним встану, но… нет! То ли обкуренный, то ли вообще крышу снесло от безнаказанности – «папаша отмажет». Только этот идиот не нашел ничего лучше, чем напасть на стреляного, резаного, битого омоновца, живущего на дохлую пенсию и не менее дохлые гонорары от книжек. А значит, злого, безжалостного – как мангуст, расправляющийся с коброй.

Он изобразил что-то вроде прямого правой мне в челюсть, очень медленно, просто-таки патологически медленно. Такого, как я, следует глушить бейсбольной битой, и лучше всего – со спины. И тихо, чтобы я не увидел. Потому что если увижу – тебе трендец. Я тебе эту биту в анус засуну!

Кстати, двое дружбанов этого придурка крадутся сбоку от меня, и один из них точно держит в руке что-то вроде биты.

Ну давай, давай, идиот! Ох, щас я на законных основаниях оторвусь по полной! Кипит мой разум возмущенный!

А автомобильчик-то «Мерседес». Не из самых дорогих, но такой… приличненький. Я такого никогда не куплю. Нет, ну если по моей книжке снимут сериал в Голливуде, тогда – да! Куплю. Но только не такое дерьмо. Получше что-нибудь. Например, автодом на базе «Унимога». И поеду путешествовать по стране. И не только по стране.

Но прежде надо выжить, не получив битой по балде.

Мажорчика роняю, пробив резкий удар под дых, – это действует всегда, а следов практически не оставляет. Нокаут гарантирован. А вот этих двоих придется глушить по полной. Зачем биту взял на честный поединок? Видимо, джентльмен. Джентльмены, они такие – всегда желают иметь преимущество над быдлом вроде всяких там тупых русских. А когда огребают по сусалам, громко кричат о диких народах и об орде, которая угрожает просвещенной Европе.

С тем парнем, что крался с битой, интересно получилось. Я увел удар в сторону, бита хорошенько врезала по заднему стеклу «мерса» и осыпала машину блестевшей на солнце искристой крошкой. Следом за битой отправился и ее хозяин – головой вперед, в освободившееся от стекла пространство.

Второй нападавший, напарник битоносца, быстренько свалил куда-то в сторону ввиду явного превосходства противника. То есть меня. И это правильное решение. Зачем тебе лишние синяки и переломы?

Мажорчика воткнул рядом с его дружком («Пидоры они все!» – вполне здесь подходящая цитата из фильма «Брат»). Пусть себе охладятся на ветерке. Затем осмотрел поле битвы, проверил видеорегистратор – работает ли он? Работает. Без видеорегистратора скоро уже и в сортир не сходишь – мало ли, вдруг по дороге с котом подерешься и придется доказывать свою невиновность!

Решил – сваливаю. А что, я повреждений не получил, а то, что они их получили, так все зафиксировано. Навесить лишнего не удастся. Поехал!

Уселся в своего дракончика, повернул ключ – завелся тот, как всегда, не сразу. Есть у каждой старой машины своя придурь. У этой – вот такая. Вначале покрутить стартером, пожужжать, а уж потом… Если, конечно, заранее не нажал на педаль газа. Тогда все – взревела, автоматически перешла на газ (экономия, однако!), и покатил, куда надо. И что характерно – проехал там, где надо. Всегда. Ну-у… почти всегда, не буду грешить против истины.

Они меня догнали через полчаса. Быстро отошли от нокаута. Видать, третий постарался. Я даже не успел увидеть машину – скорость, скорее всего, была километров под двести. А может, и больше. Как они сумели развить такую скорость на не очень для того приспособленной дороге?.. Хотя что такого? Если ты дебил, можешь развить любую скорость, какую позволит тебе развить автомобиль. «Мерседес» – очень хорошая машина. Трехлитровый движок да в такой маленькой пузотерке – это вообще зверь. А если еще на машине стоят буквы «AMG» – тогда вообще атас. Хрен догонишь! А вот он догнать может, просто-таки на раз.

Я увидел его уже в последний момент, когда он целился мне… Нет, не мне! Машине! Прямо в задний бампер. Пришлось уходить вправо – с визгом тормозов, со скольжением («Нива» очень не любит резкого торможения – сразу в занос идет). Но мне не удалось уйти до конца.

«Мерс» мажорчика скользнул по моему стальному бамперу и, как ударный шар в бильярде, отразился от моей машины и ушел на встречную полосу. Не знаю, чем руководствовался водитель фуры, которая как раз неслась по встречной полосе, только он попытался избежать удара, свернув влево, и угодил прямо в лоб моей «Ниве».

Кто там толковал про то, как перед глазами проносится вся жизнь? Ну, тогда, когда ты скоротечно отправляешься на тот свет? Чушь собачья. Явно эти люди никогда не имели дела со смертью. Даже близко рядом с ней не были!

Все, что я успел перед тем, как кургузая морда тягача состыковалась с моим дракончиком, так это подумать: «П…ц!» И мир погас.



Глава 1

Запах грибов. Запах леса. Ах, какой приятный запах! Люблю собирать грибы. А вот чистить, мыть их – ненавижу. Вот можно было бы так – я собираю, приношу, а моют мама и папа! Да хрен там – заставят ведь чистить. Ну да, ленивый я! А кто любит работать по дому?! Покажите мне такого идиота!

Какие грибы?! Какие мама и папа?! Они давно уже в земле сырой лежат! А я – НА земле!

Точно, на земле. Влажной, пахнущей грибами и опавшей листвой. И как я тут оказался? И почему я… голый?! Точно! Голый! Что за хрень?! Я и в юности в лесу голым не бегал! Даже в кошмарах.

Стоп! А может, я в зеленке? Может, у духов в плену был и бежал? Так я ведь никогда не был у духов в плену, бог миловал!

Хрень какая-то… в голове все перемешалось! Каша, а не воспоминания! Сейчас вот казалось, что я в лесу, вместе с отцом собираю грибы! Грузди. Возле деревни Ижбулган. Нет, это не деревня – река! Река Ижбулган! И там была такая тропка, выбитая в горе коровами, а прямо из нее торчали шляпки молодых груздей. Много так этих груздей! Мы целую коляску мотоциклетную набили!

Щупаю себя… нет, тело точно не мальчишеское. Вот входное отверстие от пули справа на груди. Вот слева. Вот на руке – тут мне нож вошел, когда я неловко парировал удар – поскользнулся на банановой корке, идиот! И этот наркоман едва не пропорол мне печень. Если бы не бронежилет – хана! И вообще, с тех пор – никаких пируэтов с единоборствами, если я на службе. Есть пистолет – вали сучонка, и все! Нож у него в руках? Угрожал? Пуля в лоб! Или в пах. Очень хорошо – в пах! И помучается перед смертью, и осознает свои грехи. Не надо бить женщину арматурой по голове. И бейсбольной битой тоже не надо. Нехорошо это. Женская голова – для поцелуев. Для лежания на мужском плече. Но никак не для того, чтобы мерзкий нарк с размаху бил по ней оружием ударно-дробящегодействия!

Ненавижу тварей – наркоманье, шпану, гопников всяких. Нет им места в этом мире! Расстреливать тварей на месте!

Ага! Все-таки я вспомнил! Итак, я Карпов Михаил Семенович, бывший омоновец, на пенсии. Рост сто восемьдесят семь сантиметров, пенсия двадцать тысяч, жена Надя, дочка Настя, зять Дима, кот Бегемот и кошка Флешка. Вся семья.

Нет, машину еще забыл – «Нива», «ВАЗ-21214» мохнатого года, мохнатого кузова и почти новой начинки – терпеть не могу ездить на машинах с неисправными, некачественными узлами. Моя машина может выглядеть как полное говно на колесах, но ездит она, как гоночный болид, а бездорожье преодолевает, как трактор «Беларусь» с двумя ведущими мостами.

Отлично! Вырисовывается! Ведь как в мнемонике – надо уцепиться за ниточку и потянуть воспоминания, и тогда они вытянутся длинной веревкой, бусами – одна бусинка за другой.

Итак, цепочка информации. «Нива» – дорога. Дорога?! Дорога! Я ехал по дороге, и… и… да черт! Авария! Я попал в аварию! Точно! В аварию! Белый «Мерседес», толпа обкуренных мажорчиков!

И фура. Фура – прямо мне в лоб. Да, да – именно МНЕ! Я в нее башкой шарахнулся.

«Мерс» отрикошетировал от бампера «Нивы» и ушел на встречку. Фура пыталась уйти от столкновения – идиот-дальнобой не нашел ничего лучшего, как в свою очередь пойти на встречку – и снес меня, как кеглю. Надо было «мерса» долбить, идиот, не хрен выкрутасы устраивать! Все равно все, кто был в «мерсе», однозначно подохли. Увернуться шансов не было. Но меня-то за что ты снес?!

Ладно. С этим потом разберусь. Теперь бы понять, как я тут оказался. Тут – это в темном лесу, искусанный комарами, голый и… без единой царапины! Точно, на мне ни царапины! А я ведь прекрасно помню, как лопнул, не выдержав запредельной нагрузки, привязной ремень! Как меня буквально выстрелило из водительского сиденья туда, где перед глазами мелькнула скошенная линия-полоска, фирменный знак «Вольво»! Я не то что не должен был остаться без единой царапины, я и выжить не мог!

Представляю, как плачут над моим гробом Надя и Настя… Дима – грустный, прижимает к себе молодую жену. Кошка Флешка приходит в мою комнату и тоненько пищит – ищет меня, просит разрешения поспать на моем диване. А меня уже нет! То, что лежит в гробу, – это не я! Эти окровавленные куски мяса, эта раздавленная черепная коробка – это не я! Не плачьте! Меня там нет! НЕТ!

Да чего я развоевался-то? Само собой, нет меня в гробу. Вот он я! Живой, здоровый, хоть и перемазанный в земле. И укусы комариные – ну так, гадство, чешутся! Ненавижу комаров и всякую такую летающую кровососущую тварь! Впрочем, и нелетающую тоже. Удивительно, но они всегда меня жрут. Других не жрут, а меня – просто-таки дегустируют. И это, между прочим, научный факт – некоторых людей кровососы едят охотнее, чем всех остальных теплокровных. Почему? Это вопрос другой. Там было что-то насчет молочной кислоты в мышцах, о каких-то химических веществах, якобы очень любимых тварями и присутствующих в крови таких, как я. Но, думаю, все это фигня. Мы просто вкусные!

Так. Хватит жалеть себя и бить проклятых комаров. Надо выбираться. Тем более что… холодно, черт подери! Хоть я и люблю прохладу, но все-таки!

Жена с дочерью вечно ругают меня: мол, я, как морж, пораскрываю окна и двери, холода напущу и сижу так. Или нахоложу кондиционером комнату, аж иней на стенах! И я, мол, мутант – холода не чувствую. А они вот нормальные люди, любящие тепло. Но все это ерунда. Я довольно-таки большой, а потому мое тело лучше терморегулируется. Поддерживает нужную мне температуру. И лучше всего оно это делает при температуре в двадцать градусов.

Здорово сказанул! Профессор! А не снайпер из ОМОНа…

Встал, привык к ощущениям (голова немного закружилась) и медленно, стараясь не напороться на какую-нибудь гадость, побрел вверх по склону. Где-то внизу журчит речка… Если это то место, где я попал в аварию, – это Гуселка. Только почему не слышно автомобильных моторов? А тем пуще – рева мотоциклетных глушителей? Эти поганцы участок трассы, где я имел несчастье попасть в аварию, ночью используют в качестве гоночного полигона, носясь на своих «метлах», как сумасшедшие ведьмаки.

Ну да, я не люблю мотоциклистов, хотя никогда не мешал им ездить и – боже упаси! – никогда не перекрывал им дорогу. Просто когда видишь мотоциклиста, сразу в животе возникает такое тянущее чувство – ожидание неприятностей. Или он сейчас башку сломит, или… башку сломит, но еще и кому-нибудь напакостит. Врежется в соседнюю машину либо снесет прохожего. А как они раздражают летними ночами! Вот на кой черт пробивать глушитель, чтобы он истошно ревел? Только не надо про «это чтобы нас лучше слышали». Все равно, даже если услышат, увидеть просто нереально. Так что, если мотоциклист проскакивает между машинами, едва не сбивая зеркала, он обязательно в конце концов окажется на асфальте. В качестве неподвижной изломанной куклы. Таков закон природы.

Нет, так-то я сам люблю мотоциклы! И права категории «А» у меня есть! И ездил в детстве – и на «Ковровце», и на «Иж-Юпитере» с коляской. Но то – если я на мотоцикле. А если кто-то другой…

Я шел по ковру из листьев, соскальзывая, падая на колени и снова поднимаясь по склону, стараясь не допускать в мозг поганую мыслишку… Забивал сознание всяческими дурацкими рассуждениями – о мотоциклистах, о тупых водителях, о велосипедистах, считающих себя пупами земли, и о всякой мрази, которая коптит этот мир, а хорошие люди (вроде меня!) разбивают башку о капоты всяких там злых «Вольво»…

Что за поганую мыслишку я отгонял? Да вот стоял у меня перед глазами чувак из старого кино (ныне уже покойный актер). Играл он там призрака. Убили парня на улице, и стал этот парень призраком. И фильм так и называется: «Призрак». И от мысли, что я могу оказаться таким же призраком, меня не просто колбасило – аж подташнивало! Ну не хочу, не хочу я в призраки! И не заставляйте, сволочи!

Кто такие эти «сволочи», думать тоже не хотел. Честно скажу: не было никакого желания задумываться о том, как я оказался в ночном лесу голым, после того как уже умер. Умер, умер! Мой мозг, тренированный на определение вариантов смерти, все понял еще тогда, в машине – шансов у меня не было никаких. И вот теперь я, призрак, должен понять, куда попал и… зачем.

Больно. Очень больно, когда ты, человек двадцать первого века, наступаешь на острый сучок! Я никогда не матерюсь при женщинах – если только эти женщины не ведут себя, как мужчины, матерясь и пытаясь ударить. Никогда не матерюсь при детях. Дома никогда не матерился. Но я прошел войну и ОМОН, а потому могу считаться экспертом по матерщине. Я не ругаюсь матом, я им разговариваю. И сейчас – я шел и разговаривал матом, шипя и ощущая, что мои подошвы превратились в сплошную рану.

Современный человек зависим от своих приспособлений, им придуманных, настолько, что, очутись он в пещерном веке, – сдохнет. Предки ходили вот так, как я сейчас, – голышом, босиком – и не ощущали от этого никакого неудобства. Мне же сейчас было очень хреново. Очень! Раньше я даже слегка гордился тем, насколько мало мне надо: холод терплю легко, насчет еды неприхотлив – набил желудок, и слава богу. Из одежды самое простое и удобное – вроде обычной «горки». И считал, что, окажись я в условиях дикой природы, выживу с гораздо большим шансом на успех, чем большинство из моих современников. Уж если на то пошло – меня тому учили. Курсы проходил, да. Но никогда не предполагал, что могу оказаться совершенно голым в ночном лесу. Ни в одной из своих самых дурацких фантазий! Будто какие-то демоны решили надо мной подшутить и бросили в лесу в костюме Адама!

Идти пришлось недолго, всего минут десять, но эти минуты показались мне целой вечностью. Все-таки я наколол ногу на острый то ли шип, то ли сучок и теперь хромал, проклиная и проклятую зеленку, и самого себя, не умеющего ходить босиком.

Кстати, пока шел, в голову вдруг пришла мысль: а Гуселка ли это вообще? Может, никакая не Гуселка?! С чего я взял, что нахожусь там, где попал в аварию?

Версия такова: я, здоровенный чугунный лоб, остался жив после столкновения. Меня положили в «Скорую помощь», фельдшеры раздели, потом вывезли в неизвестное мне место, где и выкинули без всяких средств к существованию, в расчете на то, что я погибну и не смогу рассказать об их подлом зверстве. Ну а что? Чем эта версия тупее версии о том, что меня похитили инопланетяне? Кому не нравится – придумывайте свою! Например, что меня накачали наркотой, вырезали почку, а лишнее бросили в лесу… хрен знает где.

Невольно погладил ладонями бок и не обнаружил там новых следов злодейского вмешательства. И слава богу! Только старые шрамы от ранений, в том числе и осколочных (подствольник, зараза! – мелочь, а неприятно).

Дорога, на которую я вышел, показалась мне смутно знакомой. Минуты три я стоял посреди асфальтовой трассы и мучительно соображал, где же все-таки нахожусь. Был бы день, было бы легче. Узнать место ночью, да еще и после прогулки голышом по лесу, – выше моих сил! Но это место точно было мне знакомо, в чем я утвердился, после того как пошел вправо, по асфальту, в надежде на то, что появится машина и меня подберет. При этом совершенно не беспокоясь о том, что подумает водитель, увидев на дороге здоровенного грязного голого мужика – покруче Тарзана. У того хоть набедренная повязка была. Даже я… Не знаю, стал бы я подбирать такого кадра или нет – чехлы себе в машине пачкать. И подозрительно, и опасно – даже для меня.

Все, что подозрительно, – опасно. Здоровой паранойи еще никто не отменял. Паранойя – друг и соратник разведчика. Ну и омоновца тоже. Лучше перебдеть, чем недобдеть!

Пересек мостик, под которым журчала речка… Гуселка, точно! Это она! Когда-то Усть-Курдюмская трасса шла именно так – без путепровода, поднятого на опоры. Тут, внизу шла. Только вон там стоял памятник – погибли молодые ребята, что были в легковой машине, когда у «КамАЗа» с кирпичом, что поднимался на гору, отказали тормоза. Ребят раздавило – не успели выпрыгнуть из «Лады». Родители рядом с дорогой поставили памятник.

Итак, я правильно повернул. Вот только куда делся путепровод? А может, я все-таки ошибаюсь? Подожди-ка… вот и поворот на Долгий Буерак. И табличка стоит: «Долгий Буерак»! Так что все правильно!

И что тут правильного? В аварию-то я попал не возле поворота! На этой трассе, но в другом месте! А оказался тут, за несколько километров от места аварии! Это как? Чушь! Какая-то чушь! Нет, скорее всего, я обознался, и… тьфу! А как же табличка-указатель «Долгий Буерак»?!

В любом случае – мне надо искать людей. Стало гораздо холоднее, и уже реально зуб на зуб не попадает!

И я побежал. Вначале тяжело, хромая на пораненную ногу, разминая застоявшиеся мышцы, потом уже легче и еще легче. Для своих лет я бегаю очень недурно, учитывая, что делаю это теперь очень редко. Ну да, в тренажерном зале волей-неволей отрабатываешь «дыхалку» на кардиотренажерах, но бегать я не бегаю – и не потому, что так важен. Типа такой важный господин. «Генералам нельзя передвигаться бегом – во время войны это может вызвать панику, в мирное время – смех». Совсем не потому. Просто… не люблю. Набегался уже за свою жизнь, хватит уже! Замерз, вот и побежал. Нет сейчас другого способа разогнать кровь, вот и бегу.

Ни одного фонаря по обочине дороги. И ни одной машины ни в попутном направлении, ни в обратном, из города.

Стоп! Что у меня с головой?! Нет, мозги у меня не вываливаются, я не протухлый зомби, но почему я так туго думаю?! За каким хреном я бегу в город, до которого четыре километра, когда в пятистах метрах от меня – МОЙ ДОМ?!

Господи… я и правда спятил! Если это Гуселка, то по прямой до моего дома пятьсот метров, а я бегу в противоположном направлении, как настоящий идиот!

Может, я и правда ударился головой… стал глупеть, как герой рассказа «Цветы для Элджернона». Вот был умным бывшим воякой на пенсии, подрабатывающим написанием фантастических боевиков, один из нескольких «настоящих профессиональных графоманов». Ну… так нас хейтеры именуют, которые анонимно оставляют свои высеры в Сети, зная, что достать их, мелких говнюков, чтоб разбить им башку, практически невозможно. Но теперь я превратился еще и в тугодума! Простейшая задача – определиться на местности и выработать план действий – вызывает у меня головную боль и подвигает на совершенно глупые поступки!

Я остановился на обочине, обхватил себя руками, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра, со свистом разметающего листья и пыль на обочине (вот только что не было ветра, и вдруг поднялся! Ну что за хрень?), и попытался привести мозги в порядок.

Итак, что я имею: примерное определение на местности – всего лишь по мостику, ПОХОЖЕМУ на мостик возле моего дома! Речка, которую я почему-то принял за Гуселку. И полное отсутствие огромного моста-путепровода, который должен быть над этой самой Гуселкой!

А еще – вместо четырехполосной Усть-Курдюмской трассы обычная двухполосная асфальтированная дорога, ПОХОЖАЯ на ту дорогу, которая… хм… На какую дорогу она похожа? Да ни на какую конкретно! На ЛЮБУЮ дорогу, которую покроют асфальтом!

И что делать? Ну что делать… идти к дому, конечно. Кто-то спер мост-путепровод, забросил меня на берег Гуселки, спер всю мою одежду…

Черт! Я схожу с ума!

Я! Схожу! С ума!

Голова заболела так, что я даже подумал, как бы какой-нибудь сосуд в ней не лопнул. Не хочу подыхать голым на хрен знает какой дороге. Без семьи, без жены. Хочу умереть лет в сто пятьдесят, окруженный внуками, правнуками и праправнуками. На своей постели, что характерно!

И тут мое внимание привлек звук. Машина! Сюда ехала машина со стороны города!

У меня даже дыхание в груди сперло – наконец-то! Сейчас попрошу сотовый, позвоню жене, и меня отсюда заберут домой! И все это сумасшествие закончится!

И тут снова по башке как пыльным мешком шарахнуло: а может, мне это все видится? Чудится? Лежу я в виде овоща где-нибудь в больничке – после аварии доставили – и вижу сны! Сны бывают такими яркими, насыщенными, что их можно как кино смотреть! Я нередко вижу сны, да такие яркие, что сам потом дивуюсь. Яркие и странные. Иногда – эротические. Ну а что? Я мужик! Хм… мужики – в поле пашут. Мужчина я, да! Люблю женщин! И что теперь?! Мысли путаются…

Свет ударил в глаза, машина с визгом тормозов остановилась, и я шагнул к ней, забыв, что на мне нет никакой одежды, кроме естественного «шерстяного» покрова. Да и тот совсем редкий – ну не грузин, особой шерстистостью не отличаюсь. Из машины кто-то вылез, кто это был, мне не видно. Фары (видимо, на дальнем свете) слепили так, что у меня из глаз, привыкших к темноте, едва не полились слезы, и в пространстве завертелись красные круги. Но голова теперь работала довольно-таки четко, и я для себя отметил, что, судя по звуку, это «уазик». Деревенские? Или какой-нибудь поклонник оф-роуда?

– Мужики! – начал я и вдруг замер, не закончив фразу. Фары потухли, теперь горели только подфарники, и в свете тусклых фонариков я и в самом деле увидел «уазик». Полицейский «уазик». Желтый, как лимон, с синей полосой. И на водительской дверце у него что-то темнело – что-то нарисованное, но что именно, я не разглядел.



– Эй! – Голос был мужским, молодым, и шел он от стоящего возле машины мужчины в полицейской фуражке. На ней ясно выделялся блестящий кругляшок кокарды. – Ты откуда взялся?! Что тут делаешь посреди ночи? Да еще и голышом! Пьяный? Что, обобрали, что ли, пока пьяный валялся?

– Я не пью, мужики… несколько лет уже не пью! – с некоторой обидой ответил я. – В аварию попал! Сознание потерял, очнулся – и вот! Здесь! Я где вообще нахожусь? Что это за речка? Что за дорога?

– Дорога на Усть-Курдюм… речка – Гуселка! В аварию, говоришь? А где авария была? Что за авария?

– Выше, у «Ленты»! Почти у «Ленты»! Я на «Ниве» ехал, а козел на «мерсе» меня хотел подбить. Вылетел навстречу и в фуру, «Вольво», она в город с моста шла. «Вольво» на встречку вылетела ко мне, и меня в лоб! Я сознание потерял, «очнулся – гипс»!

– Какая такая «лента»? «Вольво»? Что за «Вольво»?! Какой тут «мерс»?! Это тебе Москва, что ли? – хохотнул голос с водительского сиденья. – Спятил совсем! Андрюх, ты поосторожней! Он вон какой здоровый бугай! Борец, видать! И клоун… ха-ха-ха…

– Вот что, борец… – продолжил первый полицейский. – Ты где вообще живешь-то? Мне с тобой времени нет лясы точить, мы на вызов едем в Курдюм. Так что давай быстрее колись, кто ты да что ты.

– Ребята, дайте трубочку – позвонить, – попросил я едва не дрожащим от холода голосом. – Жене позвоню, она меня заберет! Я тут живу, рядом, за Гусельским мостом! У нас там дача, переделанная в жилой дом, мы там пять лет уже живем. На Мраморной.

– Андрюх… он ненормальный, точно! – опасливо бросил водила. – Какие, на хрен, дачи?! Там пустырь! Никаких дач нет! И тем более домов! И какую трубку он вообще требует?

– Позвонить дайте, ребята! – попросил я снова. – Я оплачу разговор! Брошу денег на счет… потом! Как домой доберусь! Пожалуйста!

– Вот что, мужик… – начал первый. – Залезай назад. Не в салон! Назад! Доставим мы тебя в отделение, а там уже и разберутся – кто ты, откуда и какую трубку ты требуешь. Нет у нас никаких трубок. Сигарету могу дать! «Приму». Потом. В машине курить нельзя. Васька дыму не любит.

– Не люблю! – откликнулся водила. – Мало того, что засрете, наблюете тут, засранцы, так еще и дым ваш нюхай! А между прочим, он вредный! Давай полезай!

Водила вышел из машины с кривой ручкой, что должна быть приделана к двери, пошурудил ею в нужном отверстии, дверца багажника и открылась. А я, повинуясь жесту первого (летеха, теперь вижу – глаза привыкли), шагнул к машине.

И остолбенел! На дверце красовался ясно различимый в свете луны герб! Герб Советского Союза! А выше, на синей полосе (и как я это не заметил?!) – надпись «милиция»!

– Ну что застыл, твою мать! – ругнулся сержант, стоявший у дверцы. – Влезай, пьянь чертова! Как вы уже за…ли, пьянь поганая!

– Слышь, Вась. От него и правда спиртным не пахнет, – сказал летеха, мимо которого я проходил. – Я пьянь за полтора метра чую. У меня нос – как у собаки! Мужчина трезвый. И не с похмелья. Кстати, в отличие от тебя! Несет от тебя – мама не горюй! Вчера набухался, что ли?

– Свадьба же у другана, святое дело! – весело хмыкнул сержант, закрывая за мной дверцу. – Имею право! Не на службе же.

– Давай быстрее! Щас прибьет этот гад кого-нибудь, и будем потом отписываться, где это мы застряли и почему быстро не приехали! И не хрена было Костяну на ужин дежурку брать! Сам бы дошел! Вот понадобилось – и на чем ехать?!

– Это ты Петровичу скажи, – хмыкнул водитель, поворачивая ключ зажигания и прислушиваясь к визжащему и хрипящему стартеру. – Я-то чё? Мне сказали – я повез! Мое дело – машина. Вот, слыхал, опять пятак подгорел! И бендикс тарахтит! Стартер делать надо! А когда делать? Приедем – рапорт напишу на ремонт. Мне день надо, чтобы заняться! А вы мне даете день? Гоняете, как сидорову козу! Люди-то все выдержат, а машина? Знаешь, «уазики» какие ломучие?! Он, сука, если долго не ломается, значит, скоро и глушак полетит, и поршня!

– И на чем мы ездить на вызов будем, когда ты на ремонт встанешь?

– А на «Москвиче»! Пусть начальник из-под жопы вытаскивает «москвичонка» и дает в дежурку! А если «луноход» накроется – что будете делать? На мне кататься? Так вы уже катаетесь! Ножки свесили! Как ни попрошу кого в помощь на ремонт, так вы мне писю кажете! Нет, точно рапорт напишу – становлюсь на ремонт! Надоело!

И тут же он сменил тон и повысил голос, перекрикивая вой движка и раздатки:

– Эй, ты… ненормальный! Ты там не блюешь? Заблюешь – я тебя самого мыть заставлю! Языком будешь вылизывать!

Я не ответил. Я ошеломленно и даже с ужасом смотрел туда, где должен был стоять мой дом. Луна яркая, как медный таз, – облака разошлись, будто желая показать мне, как круто я вляпался. А то, что вляпался, – это определенно. Сержант был прав. Никаких дач, никаких домов. Голая пологая гора, освещенная призрачным светом луны, кусты и клены вдоль дороги… и ничего указывающего на то, что здесь имеются дома. Ни-че-го! Ноль!

Сказать, что я ошеломлен, – ничего не сказать. Мысли разбегались, голова трещала от боли, даже руки и ноги – и те тряслись то ли от холода, то ли от нервной перегрузки. Ну а что, не каждый день оказываешься непонятно где… Если, конечно, все это не было какой-то дурацкой инсценировкой. Розыгрышем, устроенным безумным олигархом. Именно олигархом, то есть человеком, имеющим очень много денег, которые он может пустить на свои безумные выходки. Например, купить «УАЗ», раскрасить его в цвета милиции советского времени. Нанять актеров, которые будут вести себя соответственно тому, как вели себя милиционеры советского времени. Вывезти меня в место, очень похожее на то, где я сейчас живу… жил. Вот только ЗАЧЕМ?! Какой в этом интерес?

Усть-Курдюм тоже не был тем Курдюмом, к которому я привык. Никаких рекламных плакатов, и более того: возле администрации, над которой в лучах прожектора колыхался красный – красный!!! – флаг, на стенде висел огромный портрет Ленина и рядом с ним – портреты передовиков. Надпись над этими портретами я прочитал. Точно, портреты передовиков колхозного, так сказать, дела.

Возле администрации стояла женщина лет сорока – сорока пяти. Завидев милицейскую машину, она бросилась к ней так, будто это был не «луноход», а «Скорая помощь», способная спасти больного человека. Бросив несколько слов, она уселась на заднее сиденье, и машина рванула с места, бренча сочленениями на каждой приличной кочке. И кочек тех было немерено – асфальт разбит так, будто это не Усть-Курдюм, в котором уже давно обосновались обеспеченные люди, а захолустный поселок, деревня, до которой от крайнего КП ГАИ двадцать километров неухоженной трассы. И нет никакого нового моста, который длиннее старого более чем в два раза.

И незачем сюда по ночам ездить машинам, если только ты не милицейский «уазик» с дежурным нарядом, состоящим из дежурящего участкового и сержанта-водителя.

Кстати, стандартная ситуация во все времена – на вызов обычно едет дежурный участковый. И хорошо, если ему под задницу дадут дежурную машину, а то и сам добирайся как хочешь. Но тут уж точно деваться было некуда – двадцать километров на автобусе посреди ночи не прошкандыбаешь.

Из сбивчивой речи женщины я понял, что вызов состоялся из-за ее мужа, недавно откинувшегося с зоны, на которой он оказался из-за своего буйного нрава, особенно резко проявлявшегося во время пьянки. А попал он туда потому, что покалечил соседа, не в добрый час попавшегося ему на глаза возле дома. И вот сейчас он накачался самогоном, купленным где-то здесь, в деревне, и собирается пойти и рассчитаться с соседом, который якобы пользовал его жену, пока ее владелец парился на зоне.

Кто-то ему, видишь ли, сказал, что Лизка путается с соседом – тем самым, которого он некогда «отоварил». Так что мужик не нашел ничего лучшего, как подбить глаз любимой женушке и составить план окончательного уничтожения зловредного соседа.

Абсолютно банальная, скучная и невероятно распространенная бытовуха! Но от этого не ставшая менее опасной. Так и совершается большинство убийств – тупо, по пьянке. Убьет соседа, загремит лет на пятнадцать-двадцать (рецидивист же!) и выйдет с зоны строгого режима полной развалиной с отбитыми почками и печенью, с туберкулезом и ненавистью ко всем, кто успешнее и здоровее его. В конце концов окончательно сопьется и наконец-то перестанет портить людям их счастливую долгую жизнь.

Когда подъехали к искомому дому, стали слышны крики, звон стекла и звуки металла, вгрызающегося в дверь.

– Он топором рубит! К соседу ломится! – пискнула женщина, и я вдруг подумал о том, что скорее всего с женщиной этой не все так уж и ладно. И возможно, что буйный мужик не был совсем так уж и не прав. Небось бегала к соседу, давала повод для ревности – вот муженек и осерчал. А теперь вон оно к чему все пришло! Интересно, а как я бы поступил в таком случае? Нет, чисто теоретически! Моя жена, само собой, выше подозрений! Как жена Цезаря. Но все-таки – вот прихожу я домой, а там стоны, чмоканье и скрип кровати. А я ведь тут! И с кем же тогда чмокает и стонет моя жена?!

Отоварил бы, точно. Мужика измордовал бы до полусмерти, благо что здоровья и умения хватает… жену… не знаю. Стал бы бить или нет? Нет, наверное. Просто собрал бы вещи и ушел.

Знаю, есть такие люди, что радуются изменам жены. И даже сами находят ей любовников. Но это точно не я. Я собственник. Жена моя. И ничья больше. А тот, кто покусится на мое, получит по полной! Вышибу мозги из подлеца!

И вдруг затосковал: я тут, а жена-то моя там! Где «там», я еще не знал и думать об этом не хотел, в глубине души надеясь, что все это дурацкая инсценировка. Но мой логичный, приземленный разум давно уже сделал вывод, где я сейчас нахожусь. В КАКОМ ВРЕМЕНИ.

А значит, я никогда уже не вернусь домой, к жене, и значит, она теперь свободна и может спать с тем, кто ей придется по душе. Меня-то нет! И не будет! А ей всего сорок лет. И в сорок лет баба… ого-го какая баба! Только и дай мужика!

Тошно. Ой как тошно! Люблю я ее! И всегда любил! И всегда знал, что меня дома ждут, что мне нальют борща и наведут кружку чаю с лимоном. Что есть мне куда возвращаться и есть зачем. Какой бы я ни был – больной, пьяный, раненый или здоровый, – всегда приползал, приходил, прибегал домой. Дом для меня все! Дом – это семья. Семья – над всем. Над моралью, над совестью, над жизнью и смертью. Убью весь мир, сам сдохну, но семью сберегу! И только так. И весь я в этом.

Менты ушли из машины вместе с женщиной, и через несколько минут оттуда, где гремели удары топора, раздались крики и плач.

Я ожидал в скором времени услышать выстрелы – кто в здравом уме будет ждать, когда ему размозжат голову топором? Куда как проще – достал ствол, загнал патрон в патронник да и пальнул пару-тройку раз. Вначале в плечо, чтобы топор выронил, а потом в ногу, чтобы матом не ругался и против полицейских не злоумышлял. С простреленной-то ногой не позлоумышляешь! Не до жиру! А выписывать пируэты в роли мастера единоборств, когда в руках такой удобный и привычный «макаров» (а лучше «калаш»-укорот), – это форменный идиотизм. Валить гада, если дернется, и вся недолга! Если по молодости я бы еще два раза подумал, прежде чем сделать такое (отписываться задолбаешься), то теперь, став старым пердуном на пенсии, и секунды бы не задумался, пускать в ход огнестрельное оружие или нет. Кстати, пистолет у летехи был – я видел, как оттянута кобура. Применит, ежели что, не дурак же!

Но тем больше было мое удивление, когда я увидел летеху и сержанта, подталкивающих в спину здоровенного детину, который по дороге пьяным голосом пытался что-то доказать ведущей его парочке. И что интересно, они не удосужились даже надеть на него наручники! И скорее всего, рупь за сто, – не обыскали! Идиллия, мать вашу! Девяностых годов на вас нет… и чеченской. Злой я, да, но какого черта такое расслабление?

Мужик был ростом чуть пониже меня, но тяжелее килограммов на сорок. Когда-то он, вероятно, занимался одним из видов силового спорта – штангой либо классической борьбой – и до сих пор сохранил свою силу, хотя и зарос жиром, как завзятый колхозный боров. Машина даже присела, когда он грузился в «обезьянник». Кстати, когда я в нее влезал, она отреагировала вяло. Точно, килограммов сто пятьдесят весит! Вот же чертов бегемот!

Мужик не обратил на меня никакого внимания, он как раз материл свою супружницу, пьяным голосом рассказывая ей, в каких позах будет иметь ее, ее хахалей и хахалей ее хахалей. Особенно досталось соседу – извращенному типу, любителю нетрадиционных сексуальных связей.

Кстати, я так и не понял – если сосед гомосексуалист, то зачем ему жена этого типа? Глупо же, нелогично. Впрочем, какая может быть логика у пьяни? Только пьяная, само собой.

Милиционеры уселись в машину, грохнули закрываемые двери (в «уазике» приходится так грохать – возникает ощущение, что дверца сейчас отвалится, но его перебивает ощущение, что иначе не закроешь), заскрежетал, завыл стартер, и наша пестрая компания двинулась в путь.

Я немного удивился: а объяснение взять у свидетелей и потерпевших? А заявление? На основании чего задержали? И как потом будут отписываться?

И тут же с усмешкой подумал: какое мое дело? Наверное, успели взять заявление, заранее баба написала. А что касаемо объяснений – сама приедет в отдел, завтра все напишет. Не о такой ерунде надо думать, причем чужой ерунде, а о том, как мне жить дальше!

Мужик захрапел, откинувшись на борт машины и распространяя миазмы застарелого сивушного выхлопа, я же, стараясь согреться, тер плечи, руки, ноги – меня била дрожь, еще немного – застучат зубы. Я забарабанил в перегородку «обезьянника»:

– Эй, ребята! Эй!

– Чего ты? – обернулся лейтенант, и в голосе его слышались досада и раздражение. – Сиди спокойно! Скоро приедем!

– Пока приедем, я на хрен замерзну! Мне бы чего-то из одежды! Зубы уже стучат!

– Да и хрен с ним! – Жестокосердный водила даже не повернулся, глядя строго вперед, на темную дорогу, освещенную тусклым желтым светом фар. – Тебе чего тут, промтоварный?

Давненько я не слышал слова «промтоварный»! Молодняк небось и не поймет, что это такое. А я помню! Древний я, как окаменевшее дерьмо мамонта. Ох и древний!

– Я щас тут околею от холода, воспаление легких словлю, а вы будете виноваты. И заяву на вас напишу, что вы надо мной издевались, везли голым, и поэтому я получил воспаление легких! Так что дайте хоть тряпку какую-то – прикрыться! Замерзаю!

– Нет, ну а что? Правда холодно, а он голый! – забеспокоился летеха, отреагировав на мои угрозы. Это водилу дальше фронта не пошлют, а участкового… ну, он тоже, считай, на фронте, только вот у него есть все-таки кое-какая карьера. Например, если жалоба найдет подтверждение, могут звание задержать. Или соберутся старшим участковым поставить, а у него взыскание есть! И другого поставят. Или захочет в другую службу перейти – начнут «шерстить» послужной список, и выплывет такой вот неприятный случай. Никому не нужны проблемные подчиненные. И уж тем более – начальники. В ментовке ни одна жалоба просто так не теряется.

– Останови! Я ему одеяло с заднего сиденья дам.

– Да ты чё, в натуре! – Водила искренне возмутился. – Вообще-то это мое одеяло! Я его из дому принес! Чтобы накрываться им, а не зад какого-то придурка прикрывать! Принеси свое одеяло да накрывай всех синяков!

Я даже чуть не хихикнул. Вот типичный образец разговора лейтенанта и сержанта в ментовке! Начальника и подчиненного! Никаких тебе армейских «исполнять!», «слушаюсь!». Да и глупо было бы иначе разговаривать – между прочим, хороший водила, умеющий поддерживать свою тачанку в должном порядке, это гораздо бо́льшая ценность, чем простой участковый!

Интересно, как летеха выкрутится из ситуации? Фактически его сейчас на хрен послали.

– Знаешь чё… если с ним что-то случится, я скажу, что это ты не дал ему прикрыться. По всему видать, мужик непростой, и не алкаш, точно. Не пахнет от него. Крыша поехала – это да. Но чтобы он нажранный был – такого нет. А то, мож, родня кого-то, типа первого секретаря, а ты ему пожалел грязное одеяло, залитое чаем и прожженное цигарками! Жлоб ты, в натуре. И ты будешь отвечать за мужика. Одеяло пожалел, ага! Жидовская ты морда! Куркуль!

– Чё сразу – «жидовская»?! Чё сразу «отвечать»?! Обзываешься еще! Куркуль я, вишь ли! – забеспокоился водила и нажал на тормоз. – Вы свое, мля, заработайте, а потом раздавайте! Отдай! Все отдай! Может, еще штаны снять и ему отдать?

– Если есть такое желание, отдай! – невозмутимо сообщил лейтенант, и я едва не рассмеялся, несмотря на свое дичайшее положение. Все-таки он выкрутился! Наехал – по всем правилам! Настоящий участковый – такие любые проблемы решают и уж точно с людьми контакт наладить умеют. Проверено!

Мне передали одеяло – грубое, кусачее, грязное, воняющее потом, табачным дымом и блевотиной, и я не помню, чтобы когда-нибудь с таким наслаждением заворачивался в кусок ткани. Одеяло, несмотря на его мерзкое состояние, оказалось теплым, и дрожь моя понемногу утихла. Кстати сказать, скорее всего, дрожь была вызвана даже не холодом, не такой уж и мороз на улице, – это нервная перегрузка. Ощущение, будто ты после длительной и тяжелой болезни, когда любой холодок вызывает дрожь, а любое тепло бросает в пот.

Привезли меня не в Волжский отдел, как я этого почему-то ожидал, а в Саратовский. Что по здравому рассуждению было абсолютно верно – Усть-Курдюм-то за городом, в Саратовском районе! С какого рожна они попрут меня в Волжский отдел?

Возле отдела никого не было, ни одного человека. Глухая ночь, улицы пустынны, и только ночной ветерок шевелит маленькую бумажку, застрявшую между камнями бордюра. Я нагнулся, поднял ее. И убедился – точно, он! Автобусный билет! Тот самый, отрывной, из детства!

– Эй, ты что там хватаешь? – обеспокоился злой как черт водила. – Каменюку, что ли?! По башке хочешь дать?!

Я протянул руку, показал, потом выпустил билет, и он полетел по ветру, кувыркаясь, как акробат под куполом цирка. И мне вдруг снова стало тошно. Я попал! Вокруг – ни одной родной души! Чужой мир, чужая страна. Да, чужая! Потому что мой мир в 2018 году, а сейчас… какой сейчас год?

– Сержант, какой сейчас год? – не задумываясь, спросил я.

– Год?! – изумился водила. – Точно, спятил. Семидесятый был с утра год! А у тебя какой?

Я чуть было не ответил, но придержал язык. И мгновенно решил: держать язык за зубами, пока во всем не разберусь! Иначе точно окажусь в дурдоме!

В дурдоме я все равно оказался, но только через несколько часов. В эти часы меня вначале допрашивали. Вернее, опрашивали. Брали объяснение. Я отвечал, что ничего не знаю – кто я, откуда я и как оказался на дороге. Память пропала! Я не помню ни года (сержант свидетель), ни месяца. Помню только, что я в Саратове, но ничего тут не узнаю́.

А я и правда не узнавал. Напротив Саратовского отдела в моем времени был построен торговый центр. Сейчас его нет. Стоят старые кирпичные дома, частные дома. Не видел, на месте ли Октябрьский отдел, он в мое время находился позади Саратовского, за углом. Но мне рассмотреть особо и не дали, сразу завели в помещение.

Одеяло свое драгоценное водила все-таки отнял, но я без одежды не остался – тот же самый летеха притащил старые милицейские брюки с подозрительным пятном на заду (обделался кто-то, что ли?), старый китель без погон, со следами свежего их отпарывания (ну само собой – бомж в милицейском кителе с офицерскими погонами?!).

Глупо я выглядел – штаны не доставали даже до щиколоток, обтягивали ляжки, как трико у балерин, а китель на моих плечах едва не лопался при каждом моем глубоком вздохе. Потому дышать я старался порционно и двигался осторожно. Но все-таки это была одежда. И она согревала. Не до жиру! Главное – живой.

Допрашивал меня тот же самый летеха. Вернее, не допрашивал, а опрашивал (это разные понятия), ибо я пока не был замешан ни в чем предосудительном – кроме циничного демонстрирования половых органов придорожным деревьям. Кстати, легко можно меня за этот цинизм закрыть, к примеру, на пятнадцать суток. А за эти пятнадцать суток сделать запрос во все инстанции и решить, что со мной делать.

Так-то меня не обижали, не оскорбляли – летеха был если не предупредителен, то деловито сух и ничем не выражал своего ко мне отношения. Ну, не помнит человек, кто он и откуда взялся, – и что? Без него дел хватает. А что это не беглый уголовник, видно с первого взгляда. Татуировок-то нет! Никаких!

Я вообще-то не любитель украшать себя наскальной живописью, даже если это какая-нибудь хрень, указывающая на принадлежность к «Войскам Дяди Васи». Ну, типа парашюта и болтающегося под ним человечка. Не нравится.

Мне «откатали» пальцы – седой, предпенсионного возраста, заспанный эксперт-криминалист, от которого ощутимо несло старым перегаром.

Криминалисты всегда были сами по себе и как бы и не совсем менты, потому имели некоторые послабления. Особенно дельные криминалисты. Этот был дельным. Сделал он все быстро, без лишней суеты, и скоро я уже отмывал испачканные пальцы в раздолбанном сортире отделения, в котором, как и в дежурке, воняло блевотиной и табаком.

И вообще здесь все пропахло табаком. Стены, пол, стулья, столы, даже люди. Когда это еще до народа дойдет запрет на курение в общественных местах… Очень справедливый, надо сказать, запрет. Не фиг дымить в общественных местах! Ибо не хрен! Кстати, то, что я не курю, помогало мне в зеленке. Снайпер, который курит, находясь «на охоте», долго не живет. Табачный дым некурящий человек чует за несколько десятков метров.

Затем меня отвели в камеру. Обычную камеру РОВД – деревянные голые нары, стены, заляпанные «шубой», чтобы на них нельзя было ничего написать. Жуткое изобретение эта самая «шуба». Если кого-то взять за волосы и провести башкой по такой стене – через пару метров от башки останется кусочек с кулак величиной. Все остальное будет висеть на стене. Эдакий гипернаждак.

Я улегся на топчан, отполированный боками десятков и сотен «посетителей», и, как ни странно, мгновенно заснул. Мне не хотелось ни есть, ни пить, что было немного странно – все-таки я любитель плотно перекусить, а ел последний раз… сорок восемь лет назад. Нет, вперед! Хе-хе… забавная шутка, ага! До слез…

Разбудил меня грубый пинок в зад, от которого я мгновенно проснулся и вскочил на ноги, готовый к чему угодно. Китель на спине опасно натянулся под давлением надувшихся мышц, а я в это время пытался продрать глаза и разглядеть причину моего раннего и бесцеремонного пробуждения. Я ожидал увидеть дежурного сержанта при камерах, или летеху, или любого из ментов отдела, но передо мной стоял тот самый мужик из Усть-Курдюма, который уже слегка протрезвел, но еще находился на границе между бодрствованием и явью. И ему явно хотелось выместить на ком-то свою досаду и злость. Пролить, так сказать, посильно чужую кровь.

Начал он, как это водится, с банального загона:

– Эй, козел, чего тут разлегся?! Пошел вон со шконки! В углу посидишь. Я спать буду!

Он шагнул к «шконке», но я совершенно не собирался сидеть в углу и тем более спускать этому придурку «козла». А потому с ходу, не раздумывая и не создавая особого шума, пробил ему двоечку в челюсть слева и в правую скулу, а когда он уже падал – добавил снизу в лицо коленом, с патологическим удовлетворением слыша характерный хруст сломанной челюсти, пусть теперь поест через трубочку. Пососет, так сказать. Бульончик. Он любит ломать челюсти, вот и сам пускай попробует, каково это.

Парень грохнулся так, что камера задрожала. Здоровенный бугай! Сотрясение мозга я ему точно обеспечил. И с раздробленной челюстью он теперь долго не захочет пакостить людям.

Вообще-то даже странно – большие, сильные люди обычно добры. Им незачем мучить людей, злиться, злопыхать. Они и так сильные! Чего им злиться на жестокий мир? Злятся мелкие, злобные, обиженные судьбой. Тогда какое же должно было случиться детство у этого отморозка, чтобы он превратился в тупого берсерка, набрасывающегося на всякого, кто окажется с ним рядом? Может, это болезнь? Сумасшествие? Тогда зачем его держат на воле? Закрыть в дурку, да и вся недолга! Навечно!

Но пока что закрыли меня. Все-таки придурок, который гоняет соседей и бьет морду жене, кажется, вероятно, гораздо менее общественно опасным, чем некий странный тип, не помнящий своего имени и разгуливающий по дороге в костюме Адама. Дебошир ясен, как дважды два, а этот… может, он опасный преступник, скрывающийся от правосудия? Или маньяк! Или того хуже – шпион! Все-таки Саратов – закрытый для иностранцев город, а тут этот… беспамятный!

Утром меня вывели из камеры, даже не посмотрев, что на полу валяется бесчувственный дебошир, – я даже немного обеспокоился, не убил ли? Проснувшись утром от топота и шума за дверью, пощупал его шею, убедился – глубокий нокаут перешел в обычный сон. Так бывает. Выживет, скотина! Мне не хотелось бы, чтобы он подох на заре моей карьеры в новом мире. Не хочется на пятом десятке присесть лет на пять за нанесение тяжких телесных, приведших к смерти супостата. Пусть живет, тупое животное.

Меня ждал опять же «уазик», только покрашенный в белый цвет, с красными крестами по бокам и синей мигалкой-фонарем на крыше. Как я понял, это была «Скорая психиатрическая помощь».

Пришли за мной два дюжих санитара в белых халатах, и на лицах этих грубых мужиков читалась вселенская скука и ненависть ко всему окружающему миру. Они видели, как сходят с ума, как становятся сумасшедшими люди, про которых никогда и не подумаешь, что такие могут спятить. Казалось, на всех людей эти санитары смотрели немного сверху вниз, словно подозревая, что завтра уже приедут и за теми, и за этими. Смотреть сверху вниз им позволял еще и рост, едва ли меньший, чем мой, – под сто девяносто, это точно.

Меня не били и даже не заматывали в смирительную рубашку, хотя все это у них в машине было. Как и дубинки, торчащие из карманов халатов. Неприятные такие на вид дубинки. Похоже, сделанные из текстолита. Засвети такой в затылок пациенту, и тогда, возможно, придется его списать как умершего от сердечной недостаточности. Слышал я о таком еще в юности: приятель мой, Федька Жижин, рассказывал. Мол, долбят пациентов психиатрички почем зря – те и пикнуть не успевают. Или дубинкой по балде, или укол «серы», после чего у душевнобольных поднимается температура, начинаются судороги и горячка. Пытка такая в психушке – не приведи господь это испытать! Так что я дал себе зарок – не сопротивляться, что бы со мной ни делали (за исключением самого уж экзотичного вроде обращения в адепты ЛГБТ), и пройти испытание психушкой с честью и достоинством. Нет ничего постыдного в нахождении в психушке – тут бывали многие уважаемые люди! Гений и безумец – это почти синонимы.

Санитары расслабились, почти нежно усадили меня в свою коляску и даже не стали привязывать, после того как я вежливо и культурно пояснил, что буянить не собираюсь и, наоборот, готов всемерно содействовать процессу моего излечения от злого недуга. Ибо сам хочу обрести память и свою законную жизнь.

Доехали до «Алтынки», психбольницы, довольно-таки быстро. Никаких тебе пробок, никаких транспортных затруднений! Машин-то мало! Все-таки 1970 год! Какие машины? «Москвичи», «Запорожцы», «Победы», «двадцать первые» «Волги». Мотоциклы с коляской. «Волги» «двадцать четвертые» попадались редко. Оно и понятно – много ли мы видим на улицах «Бентли» и «Роллс-Ройсов»? А тогда «ГАЗ-24» была именно чем-то вроде «Бентли». Редкий мог ее иметь, какой-нибудь маститый писатель, художник, артист! Ну, или чиновник – только там уже скорее служебная, с водителем за рулем.

Красивое место эта психбольница. Пруды, сады, парк – все, что нужно для того, чтобы обрести душевное здоровье. Старинная больница, я помню. И даже помню, что ее первым главврачом (и строителем!) был психиатр с мировым именем, Штейнберг, который, в общем-то, и создал эту больницу. За что был «награжден» «благодарным» народом – травлей и репрессиями от черносотенной организации (ибо был «жидом»!), и в результате репрессий скончался от сердечного приступа, не застав революции. Тут, на территории больницы, его и похоронили.

Откуда знаю? Знаю, да и все тут. Все-таки я родился в этом городе, хотя теперь его недолюбливаю. Не тот это город, что был в моем детстве, совсем не тот!

Впрочем, почему ТЕПЕРЬ я его недолюбливаю? Если я все просчитал правильно – ЭТОТ Саратов именно тот, из моего детства! Тенистый, пахнущий сдобой и помоями, украшенный невероятным количеством моторных лодок, стоящих на приколе возле заборов даже в центре города. И Волга нынешняя – не чета Волге 2018 года с ее пафосными пластиковыми катерами, сделанными в «забугорье». Волга семидесятых жужжала моторами «Вихрь», «Нептун», «Ветерок», тарахтела дизелями гулянок, клокотала от проносящихся по ней «Метеоров» и «Ракет», теплоходов на подводных крыльях.

У меня вдруг даже захолодело под ложечкой – не от голода, нет! От предвкушения того, что я увижу! Увижу мое детство, которое вспоминается только самым лучшим, самым красивым, самым дорогим… Господи, неужели Ты дал мне такую возможность – увидеть мое детство?! Нет, все равно не верится. Все равно!

Тем временем машина остановилась перед зданием старинной постройки, на котором было написано: «Приемное отделение». Меня вывели из машины, и я зашагал между двумя санитарами – один впереди, другой сзади. Оба явно не ожидали нападения, да и с какой стати им его ожидать? Во-первых, наверняка они уже давно научились определять, кого стоит опасаться, а кого нет. И это точно зависит не от комплекции. Во-вторых, это только в ужастиках пациенты поедают с зеленым горошком печень санитара. На самом деле 99,9 процента пациентов такие же люди, как и все мы. Просто в мозгах у них что-то щелкнуло, и начали они жить в другой реальности. Сталкивался, знаю. «Настоящих буйных мало…» – говорил великий бард.

Дальше все пошло по накатанной. Меня завели в приемное отделение, тут же загнали в душевую, выдав мыло, застиранное чистое вафельное полотенце, а также больничную пижаму по типу той, что была у Шурика в «Кавказской пленнице». Когда отмылся и оделся (трусов, кстати, не выдали), повели в глубь больницы, по переходам-лабиринтам, и скоро я очутился в небольшой, вполне себе уютной двухместной палате. Если бы не тяжелые решетки на окнах, можно было бы подумать, что находишься в обычной городской больнице обычного провинциального города. Никаких тебе смирительных рубашек, ремней и других пыточных приспособлений. Конечно, они где-то есть, но… не здесь.

Дверь за мной закрыли на ключ. В палате больше никого не было – вторая кровать не застелена. Из чего я сделал вывод: то ли сумасшедших в этом мире поменьше, так что пустуют психиатрические лечебницы и больных можно размещать по одному в палате, то ли меня пока что держат на карантине. И по заразным болезням, и по поведению – вдруг я буйный людоед? Возьму да и сожру ночью своего несчастного соседа!

Через примерно пятнадцать минут мне принесли завтрак – пшенную кашу на молоке, два куска белого хлеба, кусочек масла, вареное вкрутую яйцо и стакан с теплым, как моча, чаем, пахнущим размоченным банным веником. Пшенную на молоке не люблю, но заставил себя все съесть, памятуя о том, что настоящий солдат ест не тогда, когда хочется, а тогда, когда надо. В запас, так сказать.

Поев, завалился на кровать и мгновенно уснул. Уже засыпая, вдруг возмечтал о том, чтобы все это было сном. Пусть и интересным сном, но… все-таки кошмарным… сном. Это в фантастической книге легко: рраз! – и герой в другом мире, геройствует себе, завоевывает авторитет. А в реальности все это очень и очень печально. Лишиться всего – дома, социального статуса, семьи – это кошмар, а не приключение!

В юности я мечтал о том, что вот прилетят инопланетяне и заберут меня к себе на просвещенную планету. И вернусь я через двести лет, такой весь из себя Мессия, и буду вещать неразумным землянам, рассказывать, как правильно себя надо вести. И то обстоятельство, что останусь без семьи, без родителей, вернусь в незнакомый мир, в котором я на фиг никому не нужен, – как-то меня и не смущало. Я о таком, если честно, даже и не думал! Дурачок…

Сколько я спал, не знаю. Час? Два? Может быть, три часа? Часов я не ношу с тех пор, как ушел со службы. Сотового телефона нет. Как тут узнаешь, который час? Светло, день, солнце вроде как еще высоко стоит, судя по теням.

Меня разбудили словами: «Эй! Вставай!», и через минуту я уже шел по коридору следом за санитаром. Он меня привел к некоему кабинету, оставил сидеть на скамье, очень похожей на садовую, и велел ждать, когда меня вызовут. Я откинулся на спинку скамьи и погрузился в нечто среднее между забытьем и бодрствованием. Эдакое состояние транса, когда поднять подняли, а разбудить-то и забыли.

С полчаса сидел, не меньше. Очнулся, когда меня тронула за плечо довольно-таки симпатичная девушка в белом халате – то ли санитарка, то ли молодая врачиха. Практикантка, наверное, их всегда по больницам целые стаи. Мне было предложено пройти за ней следом, и я вошел в обычный медицинский кабинет – столы, приставленные друг к другу, клеенчатая кушетка, накрытая простыней. Ничего нового и необычного – если ты видел хотя бы один медицинский кабинет, то знаешь, как выглядят все другие.

В кабинете находились пожилая женщина лет шестидесяти или больше, худощавая, в очках с толстыми стеклами, и мужчина лет сорока, импозантный, с испанской бородкой, в очках с золотой оправой. И как бы эти очки не были просто для блезира – не похоже, что стекла с диоптриями. Для красоты таскает, для солидности.

– Здравствуйте! – поприветствовал я присутствующих и посмотрел по сторонам, чтобы определиться, куда сесть. Или лечь – на кушетку, например. Кто знает, как у них тут принимают больных?..

– Здравствуйте! – ответил импозантный мужчина, с интересом глядя на меня, как энтомолог на редкую бабочку. – Присаживайтесь на стул, вот сюда. Я заведующий отделением, звать меня Михаил Петрович. Это ваш лечащий врач – Зинаида Михайловна. Сейчас мы с вами поговорим и уже тогда приступим к лечению. Но вначале, пожалуйста, разденьтесь.

– Совсем? – как-то глупо спросил я, внезапно вспомнив, что на мне нет трусов. – У меня трусов нет. И боюсь, мой вид не доставит удовольствия этой милой девушке, – кивнул я на «санитарку», копающуюся в бумагах за столом в углу комнаты.

– Кто ему выдавал барахло? – резким, звучным голосом спросила Зинаида Михайловна, взглянув на порозовевшую девушку. – Чего трусы-то не дали? Вечно у вас бардак! Разденьтесь, пусть краснеет! Не знаю ни одного зафиксированного случая гибели женщин от вида мужского члена.

– Ха-ха! Вечно вы, Зинаида Михайловна, как скажете – хоть стой, хоть падай! – рассмеялся заведующий отделением. – Раздевайтесь, больной, не стесняйтесь. Мы все тут врачи, так что… нас не надо стесняться!

– А с чего вы вообще взяли, что я больной? – не выдержал я, криво усмехнувшись. – Вот так сразу решили, что я больной! По каким признакам это можно узнать?

– А это мы сейчас и узнаем – больной вы или нет. В любом случае, вряд ли здоровый человек будет бродить голышом по улицам города в три часа ночи! Вам не кажется?

Я хотел ответить, что мне никогда не «казалось», так как я не употребляю наркоты, но вовремя прикусил язык. Это не то место и не то время, чтобы этот самый язык распускать! Осторожнее надо быть, осторожнее! Но тут же ответил:

– А вы не допускаете, что могут быть и другие причины нахождения человека на улице в три часа ночи голышом? Например, ему могли дать по башке, ограбить, сняв всю одежду, и бросить на обочине, побоявшись окончательно добить! А человек очнулся – памяти нет, кто он есть – не помнит, где находится – тоже не помнит, как и то, каким образом в этом месте оказался. Амнезия! Умное такое слово. Частичная амнезия! И можно ли при этом считать его больным?

– Можно! – отрезал серьезный заведующий отделением. – Нормальные, здоровые люди памяти не теряют. А значит, вас надо лечить. Пожалуйста, разденьтесь, мы вас осмотрим!

Кстати сказать, в словах этого хлыща был свой резон. А кроме того – кто может переспорить психиатра? И потому я встал и начал раздеваться. Плевать мне на девицу – в конце пятого десятка тебе уже давно плевать, увидит кто-то твой член и голую задницу или нет. Главное, чтобы они были целы, а сглаза я не боюсь. Сам кого хошь сглажу. Смотри, девка, не скажу, чтобы как у негра из порнухи, но совсем даже не микропозорный. Эх, что там, впереди? Залечат на хрен, так и останется… один вид. Психушка! От них всего можно ожидать, ага…

Глава 2

– Никакого удара по башке, как вы выражаетесь, не было. Есть старые шрамы – в правой затылочной части черепа. На теле есть шрамы от пуль и колюще-режущего предмета. А также осколочные.

– Зинаида Михайловна, вы уверены? – Брови Михаила Петровича поползли вверх. – Откуда пули и осколки?! Война-то закончилась…

– И что? Он мог и ребенком попасть под пули. И осколки летели во всех, не разбирали, пацан ты или взрослый мужик. Уж поверьте, я в ранениях разбираюсь. Всю войну в медсанбате прошла, если вы забыли.

– Ну-у… конечно! – завотделением согласно закивал. – Конечно, я вам верю! Просто как-то неожиданно… мирное время, и вот – пули! Только вы уверены, что ранения получены именно тогда?

– Да кто знает… то, что им несколько лет, это определенно. Одно даже сквозное. Навылет пролетела! Чистенько так… калибр небольшой. Итак, судя по состоянию здоровья, нашему пациенту примерно сорок лет.

О как! Я чуть не закашлялся, и мне стоило больших усилий сдержаться. Может, нарочно провоцирует? Чтобы проверить, помню я или нет? Хотя… нет, серьезно говорит. Да и в самом деле – я же спортом занимаюсь и выгляжу получше многих молодых. Да и всегда у нас, Карповых, была такая особенность – мы выглядели моложе своих лет.

В юности это ба-альшая проблема! Из-за девушек. Им на хрен не нужен маленький полутораметровый пацанчик с пухлыми губками, которого так и хочется назвать Мишенькой. Это потом я начал расти, да так начал, что многие из моих друзей и знакомых свободно проходят у меня под мышкой. А тогда… В общем, мне и в самом деле не дашь больше сорока. Ну да, седой, так мало ли что? Многие седеют рано. Жизнь такая! Стригусь я очень коротко, почти наголо, так что и не видно седины. Бороду вот только отрастил, но это просто от лени. Да и жена говорит – мне идет. Мол, на Николая Второго похож. Сомнительное достоинство, конечно, – последнего царя я не уважаю, считаю его виновником всех последующих бед России, но надо признать – мужчиной он был симпатичным. Настоящий полковник!

– Явно не чужд занятию спортом… – задумчиво продолжила Зинаида Михайловна и вдруг без всякого предупреждения злодейски цапнула меня за мошонку и так сжала, что я едва не взвыл. – С мужским делом тоже все в порядке, кое-чем может даже гордиться. Все первичные признаки на месте – видишь, Оленька? А ты все себе жениха ищешь! А тут вон какой джигит! Спортсмен! Мужское достоинство на зависть! А еще – памяти нет. Ты накуролесишь на стороне, а он и забыл! И в семье тишь и благодать!

Оленька захихикала, закрыв пунцовое лицо руками, Михаил Петрович хохотнул, а я возвел очи горе – что мне еще оставалось? Стукнуть зловредную старуху по руке? Вот же старая ведьма! Да чтоб у тебя рука отсохла!

Будто услышав мои мысли, докторша меня отпустила, уселась на свое место, одобрительно разглядывая меня со всех сторон, так скульптор смотрит на изваянное из мрамора произведение своих рук. А я с некоторой досадой почувствовал, что мне сейчас стоило бы прикрыть срам хоть какой-нибудь тряпочкой. Иначе моя мужественность будет совсем уж теперь ясна. Глупо, да – на осмотре у врача! Тьфу!

Отвлечься от хихикающей Оленьки… вспомнить таблицу высот при стрельбе… мысленно собрать-разобрать СВД… Фу-у… отпустило. Чертова старуха! Хм… интересно было бы посмотреть на тебя в молодости! Небось не терялась… врачиха! Говорили, врачихи оченно любвеобильные!

– Одевайтесь! – позволила Зинаида Михайловна и, когда я судорожно натянул линялые штаны и уселся на место, серьезно и требовательно спросила: – Кто ты и откуда взялся?! Колись, дорогуша! Что за трубку ты требовал у постовых? Как ты собирался звонить жене и кто твоя жена? Где живет?

– Милиционеры что-то напутали… – напрягся я. – Ничего такого я не говорил. Сказал: как очутился на дороге, не знаю, откуда взялся, тоже не знаю. Не помню ни своего имени, ни места жительства. Ничего не помню! Вот что хотите делайте, хоть убейте – не помню!

– М-да… и что же с ним делать? – задумался Михаил Петрович. – Темная история.

– А что делать? Как обычно делать! – удивилась врачиха. – Полежит у нас месяц, понаблюдается. Что-то, может, и вспомнит… если забыл, конечно… – Она внимательно посмотрела на меня пронизывающим взглядом. – Если ничего не вспомнит, дадим ему новое имя, новую фамилию, и… гуляй, Вася! Преступлений-то он не совершил. Все, что сделал, это бродил на дороге голышом, девушек пугал. Олечка, ты бы напугалась, увидев такого типа – голышом?

– Нет, не напугалась бы! – Олечка даже не порозовела и посмотрела на меня странным, туманным взглядом.

– Вот видите – не напугалась бы! – как ни в чем не бывало подтвердила докторша. – И зря, между прочим. От странного поведения до агрессии – один шаг. Вдруг это маньяк?

– Ой, Зинаид Михалн, у нас в этом захолустье не то что маньяков, мужика-то приличного нет! Одни алкаши! – осмелела Олечка. – Замуж не за кого пойти! Или инфантилы, или алкаши! Или старички с пивным пузом!

– Кстати, Безымянный, как ты думаешь, алкоголь употребляешь? – докторша прищурила глаза. – По ощущениям как?

– Нет. Не хочу. Не употребляю! – твердо заявил я и тут же добавил: – А если бы употреблял, для Олечки бы бросил! Только чтобы ее утешить!

– М-да… похоже, что утешать баб ты умеешь, – кивнула докторша. – А как нам тебя звать? Не Безымянным же? Давай вот как сделаем: я буду называть тебе имена, а ты скажешь, на каком имени у тебя возник отклик. Вот оно и будет твоим именем.

– А если не будет отклика? – полюбопытствовал я, чисто из противоречия. Все-таки гнездится внутри недоверие и неприязнь к психиатрам. Повыматывали они мне душу на комиссиях! Однажды я взял да и ляпнул им… На вопрос: «Что вас беспокоит?» – ответил: «Жизнь». Как вцепилась в меня баба-психиатр, такая же волчица, как и эта фронтовичка, и мотала мне нервы с полчаса! «Да-а? И что именно вас беспокоит, расскажите-ка!» Нарочно мотала, сама потом сообщила. Чтобы больше не шутковал с психиатрами – а то быстро статью прилепят!

– А если не будет отклика на какое-нибудь распространенное имя, будешь ты у нас Навуходоносором. Или Ашшурбанипалом. Нравятся имена? Может, тебе Гильгамеш по душе? Или Кетцалькоатль? Так я устрою!

«Не шутите с психиатром! Чревато!» – это надо выколоть на груди и читать каждый раз, как подходишь к зеркалу для бритья. Болван!

– Я понял вас! Готов исполнять!

– Исполняйте! – приказала докторша и начала размеренно, медленно перечислять имена. Остановилась, назвав несколько десятков самых распространенных.

– Ну, на чем сердце екнуло и анус сжался? – грозно прикрикнула Зинаида Михайловна.

– Михаил! – пискнул я и тут же закашлялся, скрывая эмоции от зоркого глаза докторши. – Пусть я буду Михаилом! Мне это имя больше всего нравится. Почему-то.

– Ага. А отчество? Поехали! Михайлович… Андреевич…

И так еще минут пятнадцать. Я сдался на Семеновиче.

– Михаил Семенович. Значит, вот как тебя звать! – усмехнулась женщина. – Ну что, Михаил Семенович… утром на анализы. Олечка все примет, она дежурит. Лежишь, ешь, пьешь. И не буянишь. Задача понятна? Понятна. Из палаты выходить нельзя – ты пока в карантине. Вопросы?

– Мне бы почитать… можно мне газет, журналов? Тошно просто так лежать. И телевизор бы…

– Ха-ха-ха! – это уже Олечка. – Телевизор ему! Тут на отделение не выбьешь, а ему в палату! Ну и больной! Ну и затейник!

– Будет тебе телевизор… Баночки для кала и мочи сейчас получишь. Потом на кровь, флюорографию и все такое прочее. Обследуем тебя по полной! Газеты? Да соберем тебе газеты – «Правда», «Известия», «Труд»… все есть. Как психбольным без «Правды»? Никак нельзя!

– «Правды» нет, остался один «Труд», – задумчиво, под нос сказал я, и докторша фыркнула – явно она знала этот анекдот. Оппозиционерка?

На этом, в общем-то, наша встреча и закончилась. Обратно меня повела Оленька, и я рассмотрел ее во всех подробностях. Ну… почти во всех подробностях. Приятная девочка – ладненькая, спортивная, не толстая, но и не тонкая. Крепенькая, вот так можно сказать. Такими бывают акробатки или танцовщицы рок-н-ролла. Худышками их точно не назовешь. Вот и Оленька была такой, насколько позволял судить больничный халат. Один раз даже, когда проходили мимо окна, солнце осветило ее с ног до головы и просветило насквозь халат, сделавшийся полупрозрачным. И я, старый кобель, которому она в дочки годится, с удовольствием и некоторой тоской разглядел и тонкие трусики, и отсутствие лифчика. Нескромно с моей стороны и глупо – что у меня может быть с ней? Старый, седой, полусумасшедший мужик и молодая, красивая (а она красивая, да!) начинающая докторша. Что у нас может быть общего, кроме этой больницы? Ничего.

Но помечтать-то можно? Тем более что я уже с неделю не занимался сексом. То я занят, желания нет, то жена умоталась и на все разговоры отвечает только: «Спи! Спи давай!» А подкрадываться и решать вопрос с ней со спящей – как-то и стремно. Вроде как с искусственной женщиной – от спящей почти никакого отклика, дрыхнет себе, и все тут! Никакого интереса. Я же не некрофил, в конце-то концов! Мне нужна страсть! Стоны, крики, извивающееся в объятиях тело – тогда и мне вдвойне приятней.

Кстати, а нормально ли это – я еще и суток не пробыл в этом времени, пережил дичайший стресс, можно сказать – заново родился, и первое, о чем думаю, – как бы взять вот эту девушку да… взять. Может, я маньяк? Нет, верно сказал Михаил Петрович – это сумасшествие. Я сумасшедший!

А все-таки странно на меня поглядывала девчонка. Не как на пациента. Ну да, я стоял голышом в пяти метрах от нее, так что с того? Это мужчины возбуждаются от вида голых особей противоположного пола, а женщины… Хотя… почему бы и нет? Я вроде не урод и в хорошей форме. Почему бы двадцатилетней девочке не заинтересоваться мной как мужчиной?

Мечтатель. Чертов мечтатель! Да кому я нужен такой – седой, битый жизнью? Синдром Мао, так я это называю. Говорят, его обкладывали четырнадцатилетними девочками, грели холодеющее старое тело. Чтобы он высасывал у девочек молодость и здоровье. Упырь.

Может, в этом что-то и есть. Ведь не зря же старые олигархи разводятся со своими женами, с которыми прошли огни и воды, и женятся на молодых девках. Может, подсознательно считают, что так продлят свою молодость? Впрочем, скорее всего, они идиоты.

– Оленька, прости за глупый вопрос: а куда мне делать свои делишки? Туалета-то нет! А выходить мне нельзя, не пускают!

– А в горшок! – мило улыбнулась Оленька. – Санитары потом вынесут! Пока нельзя, да. А газет и журналов я вам принесу! А может, книжку еще? Принести книжку? Я с собой на работу брала, на дежурство. Уже прочитала. «Трудно быть богом» называется.

– Если не трудно, принеси, – кивнул я, сдержав вздох. Ведь я знал эту книгу почти наизусть. Почитай, вырос на ней.

Увы, испохабили ее людишки. Фильм сделали по ней такой, что режиссеру хочется дать в морду. И немного его жаль. В страшном мире он жил, в ужасном мире – вокруг грязь, грязь, грязь… а в грязи копошатся люди-уроды. И только герой – постоянно пьяный, но хороший – возвышается над уродами весь такой в грязно-белом. Я не смог смотреть ЭТО. ЭТО оскорбление, извращение моего любимого романа.

Оленька сдержала слово. Принесла мне кучу газет – здоровенную стопу, из «Красного уголка», наверное. Что такое «Красный уголок»? Старшее поколение помнит. Это такая комната, где висели плакаты-призывы к наилучшему социалистическому труду и лежали пачки-подшивки идеологически выдержанных газет типа «Правды», «Труда», «Известий». Читать их можно было только на последней странице – только там могло проскочить что-то интересное. Да еще на первой – там печатали всяческие указы. В остальном – пропагандистские статьи, битва за урожай и репортажи с полей сражений с мировым капитализмом. Эти газеты, рупоры власти, использовались обычно совсем не по назначению. Например, у родителей в селе в деревянном сортире на гвоздике висела пачка нарезанных на четвертинки этих газет. Тогда как-то не задумывались о том, что в типографской краске содержится свинец, способный вызвать рак прямой кишки. Возможно, потому у нас и не было рака прямой кишки. А стоит о нем только задуматься…

Я почитал газеты, убеждаясь в том, что не ошибся и что не являюсь объектом тупого и дорогостоящего розыгрыша. Все верно – я в 1970 году, и сейчас третье июня. Начало лета. Из газет я почерпнул, что вся страна готовится к столетию рождения Ленина, а посему упорно трудится, дабы встретить… обеспечить… превзойти… и так далее. А больше в газетах по большому счету ничего и не было. Ну, вообще ничего! Даже удивительно, по контрасту с 2018 годом, когда любое новостное СМИ расскажет тебе о чем угодно, по крупинкам собирая новости со всего мира. Здесь этого не было совершенно. Суконный язык, суконные слова, фразы, предложения. Не СМИ, а всего лишь агитационный листок – вот что такое нынешняя газета.

М-да… отвык я уже от такого. Совсем отвык! Заново придется привыкать. «Здесь вам не тут, чтобы – вот!»

Закончил чтение газет поздней ночью. Больница уже спала, вокруг было тихо – и в гулких коридорах, и за окном, где днем шумели деревья, раскачиваемые ветром. Небеса вроде как грозились наслать дождь, а сейчас уже все стихло.

Я подошел к окну, уткнулся головой в стекло и стоял так минут десять, вглядываясь в темноту парка, будто пытаясь прозреть свое ближайшее будущее. И виделось оно мне не шибко хорошим. Да и с чего ему быть хорошим? Как мне, добивающему пятый десяток, заработать в этом чужом мне мире? Заработать и деньги, и социальный статус?

Пока что у меня не было ответа на этот непростой вопрос. Ну что я умею делать? Кроме как графоманить? Драться. Стрелять. Машину водить. Что еще? Ни-че-го! Мешки только если таскать. Но это все могут. И таскание мешков меня никак не прельщает.

Я не знаю точных мест, где закопаны клады. И даже если бы знал – куда с этим самым кладом пойду? Только если в милицию – сдавать. Хоть 25 процентов дадут. А если начну искать покупателей, меня или попытаются кинуть, или сдадут ментам. А скорее – и первое, и второе сразу. Я ж не наивный мальчик, знаю жизнь.

Тогда что мне остается? Единственный вариант – зацепиться за жизнь и делать то, что я делал на протяжении нескольких последних лет, – писать фантастику! Ей-ей, здешний народ еще слыхом не слыхивал о фэнтези! Если не считать Толкиена, конечно. Но я не знаю, кто-то уже его перевел на русский язык? Издали его в СССР? Сомневаюсь. Точно не помню, но впервые его издали у нас, по-моему, в девяностые… дай бог памяти. Но, может, и раньше. В семидесятые советские фантасты обычно писали или про космос, который бороздят корабли развитого коммунизма, либо про американских шпионов, строящих козни славным советским ученым. А вот сказок для взрослых не было! И если взять сюжет моих прежних книг, обработать его в рамках соцреализма и социалистической морали, можно стать настоящим советским писателем! А это и деньги, и статус, и бесплатная квартира, и оплаченный творческий отпуск в доме отдыха писателей. Это все, что нужно для безбедной жизни!

В 2018 году средний писатель зарабатывает меньше ассенизатора. И котируется примерно так же. Ничтожество. Графоман, который («сволочь какая!») хочет денег за свои измышления и не желает отдавать свои тексты бесплатно.

В советское время писатель – это Величина. Он обязательно состоит в Союзе писателей, и потому никто не может его законопатить на зону – за банальное тунеядство. Да, помню – в советское время была такая уголовная статья, и, если верно помню, судили по ней поэта Бродского. Которого, кстати, я не очень-то и люблю. Есенин – это да! Или Гумилев. А вот Бродский – не очень. Впрочем, это все вкусовщина… наверное. Если только король не голый… Но я вообще отличаюсь дурным вкусом. Например, не люблю Достоевского…

Улегшись спать, еще долго не мог заснуть. Может, потому, что выспался днем. А может, потому, что у меня уже давно график не такой, как у всех людей, – дома я вставал в десять-одиннадцать утра и ложился в три-четыре часа ночи. Ночью хорошо работается. Никто не мешает – не топает, не вопит, не требует странного. Пиши себе да пиши…

Еще бы платили побольше, а то совсем уж труба дело. Я-то еще как-то выживаю, потому что пишу неплохо, умею интересно писать. А вот коллеги с текстами послабее – те уже совсем в заднице. Неинтересны издательствам их книжки. Вернее, не издательству не интересны, а читателям. Не покупают. А раз книги не продаются – значит, издательству такие писатели не нужны. Закон рынка, однако…

Кстати, а может, уже и начать писать? А что – попросить бумагу, авторучку и писать себе потихоньку! Вот только беда – разучился я писать вручную. Совсем разучился. На компьютере печатал, и только так. Вот если бы на печатной машинке… Это не совсем то, но все-таки похоже.

Или надо тренироваться в написании авторучкой. Возьму какой-нибудь свой сериал, например про Найденыша, и попробую его повторить. А может, что-то другое напишу – сюжетов море! Тут ведь вот какая штука – если бы я помнил свои книги дословно… переписывал бы, как из файла, – тогда другое дело. А так получится, что я пишу книгу заново. И какой тогда смысл в тупом повторении сюжета? Даже хуже будет – стану вспоминать, что было написано в изданной книге, и заторможу написание. Нет уж… по-другому сделаю. Так сделаю, чтобы было идеологически выдержано в стиле соцреализма. Покажу разнузданный капитализм или средневековое зверство иного мира. И все будет отлично! Уверен – будет!

С тем я и уснул.

Спал я хорошо, спокойно. Ничего не снилось, и, когда утром меня разбудила Оленька, чтобы отправить на анализы, проснулся бодрым и здоровым, готовым к великим свершениям. Я умный, пока что здоровый и молодой телом – неужели, зная будущее, не смогу занять в этом мире достойное положение?!

С этими позитивными мыслями я отнес баночки с отвратительным содержимым туда, куда мне сказали отнести. Затем мной занялась не первой молодости дебелая женщина, безжалостно вонзившая в мой палец острую стальную занозу.

Вот чего я ненавидел всю свою жизнь – так эту пыточную процедуру! Ненавидел и боялся! Что дама и заметила, отпустив пару шуточек о здоровенных мужчинах, которые боятся крови.

Дура! Я не боюсь крови! И видел ее столько, сколько тебе и не снилось! Видел раздавленных гусеницами БМП людей в Афгане. Видел в Чечне литовскую снайпершу, кишки которой были разбросаны по кустам! Почему разбросаны? Да был у нас один… Гинеколог его кликуха. Выкупили его из зиндана за два комплекса ПВО «Стрела». Так вот он ненавидел этих снайперш, их называли «белые колготки», прямо-таки лютой ненавистью. Поймали одну «на горяченьком», так он ее подорвал, да так подорвал, что и вспоминать паскудно… Гинекологом его после того и прозвали.

Но никто его не осудил и никто не донес начальству. Она ведь как делала: подстрелит одного нашего не до смерти, а когда его начинают спасать – валит остальных, спасателей. Тактика такая… Ее спецназ взял, едва успели. Выследили. Жесткая телка была. Только материлась и проклинала перед смертью.

Флюорография – «не дышать!». Рентген не стали делать – а смысл какой? У меня что, сломано что-то? А вот флюорография обязательна – вдруг у меня туберкулез. Перезаражу всех на хрен.

Обратно меня вел санитар, Оленьки уже не было. Видать, сменилась со службы. Скорее всего, послезавтра появится.

Так что без лишних разговоров привели меня в мою комнату, где я и успокоился на кровати, вперив глаза в потолок и обдумывая дальнейшие шаги. С чем и задремал – такое интенсивное обдумывание ввергает в сон, особенно когда знаешь, что у тебя впереди полным-полно времени, которое нужно чем-то заполнить.

Два дня меня никто не беспокоил. Я спал, а когда надоедало – приседал, отжимался, сохраняя физическую форму. Меня не дергали, никуда не водили, только приносили еду да водили до туалета с моим здоровенным горшком, в который я делал свои делишки. Отвратительно, конечно, – эдакий младенец-переросток на горшке, но что поделаешь? Правила такие, и кто я такой, чтобы против них бунтовать? Да и не дадут мне бунтовать, быстро на место поставят! С такой-то бабищей-врачихой!

Жесткая бабка, да. Но она мне чем-то нравится. Люблю таких жестких, мужеподобных баб. Нет, не лесбиянок каких-нибудь, а баб «с яйцами», которые мужикам сто очков вперед дадут и не поморщатся. Верю, что всю войну в медсанбате прошла. Насмотрелась небось… Сколько ей тогда было? Если сейчас, в 1970-м, ей, к примеру, лет шестьдесят… то в 1941 году ей было… Тридцать один год?! В самом соку баба! Когда уже и не девочка, знает толк в сексе, не питает никаких иллюзий, но еще сохранила фигуру и находится в самом расцвете красоты. И тут… война! Фронт!

Кстати, она и сейчас сохранила следы былой красоты. Если одеть ее получше, сделать прическу не как у старой комиссарши – получится вполне симпатичная пожилая мадам!

Что это меня… разморило? Я что, геронтофилом стал, что ли? Она намного старше меня! А мне всегда нравились молоденькие девочки, а не пожилые метрессы.

Впрочем, сексуального интереса тут совсем никакого. Вообще нет. Просто интересный персонаж. Мне, писателю, всегда нравились странные типажи. Вот и эта женщина – я бы с ней с удовольствием пообщался, поговорил бы за жизнь. И юмор у нее смешной. Может, потому смешной, что солдатский? А я привык к такому юмору – соленому, хлесткому. Солдатскому.

Через два дня появилась Оленька. Она забрала у меня «Трудно быть богом» и принесла еще несколько книжек, хотя я и не просил. Принесла Джека Лондона, Казанцева. Оказалось, она довольно-таки романтична, любит фантастику и приключения. А книжки берет в библиотеке – в той самой, областной, что в здании кинотеатра «Ударник». И перечитала много, очень много книжек, что, честно говоря, меня порадовало – люблю начитанных девушек! Нет – просто так люблю, без всяких там сексуальных мечтаний. Но, если красивая девушка еще и начитанна… нет ей равных!

Кстати, очень даже отличается от моих современниц. Спросил ее, знает ли она о Рихарде Зорге? Тут же мне чуть ли не биографию разведчика выдала! А я ведь только перед тем, как попасть в этот переплет, отправлял документы на книги в издательство по адресу: Зорге, 1. Так вот, девица на почте меня три раза переспросила, как написать это слово: «Зорги? Зорьга? Зоргив?» Я не выдержал и спросил, знает ли она, кто такой Рихард Зорге. Девица не знала. Не знала и ее коллега. И только дама постарше, начальница, сказала, что слышала такое слово, но не помнит где. Мне стало даже немного досадно. Человек-то не рядовой! Не какой-нибудь голубок из попсы! Голубка они знают. А Зорге – нет. Увы…

Оказалось, что лет Оленьке не так уж и мало. Это выглядела она совсем юной – мордашка, как у школьницы-выпускницы, небольшой рост, аккуратная фигурка спортсменки. А на самом деле ей было уже – «уже», черт побери, кто бы говорил! – двадцать четыре года. В медицинском учатся долго, шесть лет. А потом – интернатура, пока не позволят работать самостоятельно. Оленька выбрала специализацию «психиатрия». Почему – сама не знала. Нравится ей это дело, вот и все. Да и свою руководительницу она знала еще с института, где та читала лекции по специальности. Вот и перетянула ее к себе в больницу.

А родом Оленька из райцентра Красный Кут – забытой богом дыры посреди заволжских степей. Отец ее давно умер – сердечный приступ, не спасли; мать – учительница русского языка. Кстати, моложе меня. И я мог бы быть отцом этой самой Оленьки, коленки которой сейчас разглядываю… Интересно, может ли это считаться педофилией? Глупости, конечно… лезет в голову всякая чушь!

Кстати, да – она занималась спортом. Легкой атлетикой. Оттуда и ее крепкая спортивная фигурка, так соблазнительно обтянутая халатиком.

Почему не замужем? А когда было невеститься? Учеба, практики… Ну да, встречалась с парнями… но до женитьбы дело не дошло. Но оно и понятно – из глухой провинции, без связей, без денег, без квартиры. Кроме мордашки и фигурки – ничего больше нет. В городе снимает комнату в трехкомнатной квартире у одной старушки – недорого, вот и живет. А на интернатуру только что вышла – учиться еще год, и только потом будет настоящим врачом.

Все-таки открытый народ в 1970 году. Вывалила Оленька мне всю свою подноготную, чуть ли не размер бюстгальтера указала. Впрочем, я и сам вижу, какой у нее размер. Нетрудно прикинуть – не первый год живу на белом свете.

Одно мне было непонятно – ее интерес ко мне. Зачем? Я не ее возраста, не ее круга общения. В принципе – у нее вообще не было никакого круга общения после того, как она перешла в интернатуру. Одногруппники все разбежались кто куда: в терапевты, в хирурги, там престижнее. Психиатры не очень-то в цене.

Хотя… как посмотреть. Выгодная должность для психиатра – где-нибудь в психдиспансере. Справки выдавать. За мзду. А потом удивляемся, когда какой-то придурок расстрелял соседей. Или подавил прохожих машиной. Справка-то куплена! Работа в психиатрической лечебнице только для энтузиастов.

Ну… это уже мои домыслы. Из моего времени. Как у них на самом деле, я не знаю. Спрашивать же об этом Оленьку как-то и неудобно. Потому я оставил это на потом.

Само собой, мы не сидели с ней непрерывно, весь день. Она уходила, делала свои дела, работала с другими больными. Но каждый раз возвращалась, и мы снова с ней говорили обо всем на свете. Удивительно, но девочка двадцати четырех лет и старый вояка-циник вдруг обнаружили родственность душ. Так бывает. Наверное.

Я попросил Олю принести мне общие тетрадки и авторучку, мол, возникло у меня вдруг желание кое-что написать. Она пообещала, даже не спросив, что именно я собираюсь писать. А я говорить не стал. Потом как-нибудь. И кстати, Оленька сообщила, что теперь постоянно будет работать только в день – раньше она подменяла врача, хотя по большому счету это запрещено. Нельзя интернов ставить в ночные дежурства. И вообще нельзя подпускать к больным с тем, чтобы интерны ставили диагнозы и лечили. Но, как всегда, врачей не хватает, и приходится идти на нарушения. Хотя тут, в психушке, это не так уж и важно. Не хирургия все-таки и не терапевты. Жизнь спасать не придется.

Так у нас и продолжалось с неделю – я читал книги и писал в тетрадку, сосредоточенно нарабатывая навыки ручного письма. Оля приходила в палату, рассказывала мне о своей жизни, я же… я слушал и думал о том, что очень хочется ее поцеловать. И при этом совершенно точно знал: как только я такое сделаю, тут же наша дружба и закончится. Не знаю, почему я так решил, но… вот знал, и все тут!

Похоже, что она воспринимала меня как некую бородатую подружку. Безопасного и незлобивого друга, от которого не нужно ждать ничего такого, чего ждешь от обычного мужчины. И я никак не мог понять – с чего это она решила, что я совершенно безопасен? Имеется в виду – в сексуальном плане. Ведь видела же – я вполне… хмм… работоспособен! Ну… когда меня докторша слегка помяла.

Кстати сказать, докторша тоже захаживала. Мельком оглядывала, задавала стандартные вопросы: не вспомнил ли я чего-то из прошлой жизни? И уходила, окинув меня внимательным строгим взглядом. Мол, врешь ты, и я это знаю, просто не хочу пока что тебя разоблачать.

В одно из своих посещений Оля сообщила мне, что приходили из милиции – по мою душу. Рассказывали, что я жестоко избил сокамерника и что меня надо за это судить. На что Зинаида Михайловна ответила, что они сами сплавили меня в психушку по причине того, что я совершенно неадекватен. Проще сказать – абсолютный псих. И глупо было бы ждать от психа нормального поведения. И по поводу покалеченного сокамерника высказалась: а кто видел, что пациент его калечил? Может, они сами задержанного набуздали, а теперь пытаются перевесить преступление с больной головы на здоровую! Знает она, как ведутся дела в этом РОВД! И не только в этом! Так что шли бы они…

В общем, ушли несолоно хлебавши. Я вообще-то их понимаю – сейчас начнется служебное расследование, могут полететь головы. А как было бы удобно – взять и повесить дело на психа! Просто замечательно все бы сложилось!

Да хрен им. Пусть выкручиваются, как хотят. Не фиг было совать этого ублюдка в мою камеру. Небось пачкать в других камерах не хотели. Камер-то вообще-то было более чем достаточно! Зачем было ко мне совать? Покошмарить, попрессовать? Скорее всего так. А значит – расплачивайтесь по счетам, идиоты! Перемудрили.

Через неделю, видимо, сочли, что я не очень опасен для окружающих, если не считать опасной мою графоманскую писанину, так что теперь я мог выходить в коридор, в столовую, посещать душ и туалет. И последнее было большим счастьем, которое может понять только человек, запертый в комнате и лишенный элементарных бытовых удобств (посидите-ка в комнате рядом с наполненным горшком! Пусть даже и накрытым крышкой). Я тут же сходил в душ и минут двадцать стоял под секущими тело струями горячей воды. Все-таки не зря у буйных психов есть процедура под названием «контрастный душ» – реально успокаивает.

Намытый, чистый, отправился в свою комнату и с большей энергией принялся описывать приключения своего героя в мире средневекового чистогана. Герой как раз поступил в отряд наемников, сбежав из дома, и готовился к будущим сражениям, усиленно овладевая искусством мечевого боя.

Народу должно понравиться! Из грязи да в князи – настоящий пролетарский сюжет!

И тут задумался… как бы не промахнуться. Вообще-то императоры в СССР как-то не в чести. Надо будет вывести империю настоящим адом для людей, а герой будет освободителем угнетенных и порабощенных. Социалистическую идею продвину – он же комсомолец, в конце-то концов! И пусть он станет не императором, а кем-то вроде президента – демократия и все такое прочее. Но только в конце серии. А пока трудностей ему подкину, пусть себе преодолевает. Предателей побольше – троцкисты, так сказать! Ну и «любофф» – как без «любофф»? Он же не гомосек какой-то, чтобы бродить по миру без женщин! «Первым делом, первым делом… революция! А гаремчик? А гаремчики – потом!» Нет, без гаремчика обойдемся. Это не для советского человека! Аморалка!

Любовный треугольник – это да. Без треугольника нет интриги. И пусть борются за своего любимого с оружием в руках. Пусть в него влюбится принцесса врага-императора. Пусть отдаст за него свою жизнь, спасая от подлого удара в спину со стороны жестокого отца. Оптимистическая трагедия, так сказать.

Книжки четыре или пять в серии – больше я не выдерживаю. Не могу. Тем, кто пишет серии по тридцать книжек, памятники надо ставить при жизни. Уже к пятой книжке начинаешь ненавидеть героев и хочешь их убить. А это неправильно! Герой должен жить! Главный герой. Могут умереть все вокруг, весь мир в труху! Но герой пускай живет.

Через десять дней после того, как я оказался в психушке, ко мне в палату (а я так и жил в ней один) пришла Зинаида Михайловна. Войдя, она поздоровалась, осмотрела меня сверху донизу, а я сидел за столом с авторучкой в руке, потом повернулась к двери, вынула из кармана связку ключей и, не торопясь, заперла замок.

Я слегка удивился, но ничего не сказал. А что тут скажешь? Вообще-то я тут не хозяин. Скорее наоборот – узник. Да, именно узник! Я арестант, которого поместили в психушку. И прав у меня столько же, сколько их есть у домашнего кота. Впрочем, у кота прав гораздо больше.

– Слушаю, моя дорогая Зинаида Михайловна! – как можно ласковее улыбнулся я. – Пришли сообщить, что выпускаете меня в мир? Снимаете с довольствия? Давно пора! Сколько я уже продуктов зря прожрал! И никакой помощи в строительстве коммунизма любимому государству!

– Все шутишь? – Зинаида Михайловна явно не была настроена на стеб, и я посерьезнел:

– Нет, я серьезно! Сколько я еще буду тут валяться? И кстати, вы мне что, справку дадите? Как это вообще будет выглядеть? Как мне паспорт получить?

– Справку? Справку… а какую тебе справку? Что ты здоров и придуриваешься? Водишь нас за нос?

Я едва не вздрогнул. Это как так? Чего это она? Хм… Оленька! Ах, вот в чем причина! Я-то думал, что она ходит ко мне, потому что я такой весь из себя красавец мужчина, настоящий мачо! А она выспрашивает все и потом передает начальнице. Ах ты ж…

Вообще-то я зря так возбудился. А чего ожидал? Что все будет вот так легко и просто? И правда, вдруг я американский шпион?! Весь такой в ранениях. Кто там у нас по всему миру, а конкретно во Вьетнаме воюет? То-то же… Наши люди не воюют, и ранений от пуль и осколков у них нет. По крайней мере – СТОЛЬКО ранений. До Афгана еще несколько лет… Ладно. Девочка просто работала.

– Объясните? – спросил я спокойно, стараясь не подпускать в голос больше ледка, чем нужно. И так его хватало для покрытия стен толстым слоем инея.

– А что там объяснять? С провалами в памяти так себя не ведут. Не пишут книжки. Не занимаются странными упражнениями… что-то вроде боя с тенью…

Это и был бой с тенью!

– …Не разговаривают так связно и логично. Ты что думаешь, ты у нас первый человек с провалами памяти? Видел других пациентов? Вот среди них десять процентов – с провалами памяти! Отделение у меня такое. Специализация такая. Повреждения мозга и как следствие – всяческие с этим связанные отклонения в психике. А ведь я еще и хирург, не забыл? Не забыл. Но я еще и невропатолог. Так уж сложилось. Так вот, нервные реакции у тебя, как у молодого. Ни запаздываний, ни каких-то отклонений. Ты абсолютно здоровый человек. Только вот зачем-то изображаешь из себя потерявшего память. И не хочешь рассказать, как ты очутился ночью на дороге между Саратовом и Усть-Курдюмом.

– Да не знаю я, как там оказался, черт подери! – неожиданно для себя взорвался я. – Для меня самого это загадка! Если бы я знал, сидел бы я здесь, черт вас всех возьми?!

– То есть, – медленно и вдумчиво начала Зинаида Михайловна, – если бы ты знал, как оказался на той дороге, то немедленно нашел бы способ отсюда уйти? Без документов? В одних тапках?

Я посмотрел на нее и ничего не сказал. Ну что я скажу? Если бы был уверен, что там, на дороге, есть какой-то портал, соединяющий мой мир и этот, я бы обязательно сбежал? Ясное дело, сбежал бы! И вернулся бы домой! Меня дома все устраивало.

Почему я применил словосочетание «мой мир»? Да потому что перемещаться во времени нельзя. Глупости это все – с путешествиями во времени! А вот переместиться в параллельный мир, в котором время течет медленнее и который в точности копирует мой мир, – это запросто. Потому что параллельных миров, как говорят маститые ученые, бесчисленное множество. И возможно, все они повторяют друг друга. И эта теория полностью укладывается в другую теорию, по которой путешествовать во времени нельзя, так как ты рискуешь изменить свой мир (вспомним «Эффект бабочки») и создать парадокс.

Известнейший из парадоксов путешествий во времени – это убийство собственного дедушки (никогда не понимал этого зверства, ну да ладно!). Убил дедушку до того, как он зачал твоего родителя, и, значит, ты не родился. А раз не родился, то не мог вернуться в прошлое и убить своего дедушку.

А вот если миры параллельны и отличаются лишь течением времени… тогда все нормально. Я в мире, в котором сейчас 1970 год. И в котором я появлюсь на свет в ноябре, как и положено здешнему мне. И убей я отца до моего зачатия – ничего этим не изменю. В моем мире не изменю! Только в этом.

– Зинаида Михайловна, что вы от меня хотите услышать?

– Правду, что же еще-то? – делано удивилась женщина, и ее голубые глаза блеснули. – Я вранье чую за километр! Доказать не могу, да. Но чувствую, что ты врешь. Итак… как ты оказался на дороге?

– Не знаю, – хмыкнул я и скривился, как от зубной боли. – Зинаида Михайловна, а если я расскажу вам правду, вы не всадите мне добрую порцию каких-нибудь ваших злых снадобий? Ну вот решите сейчас, что я спятил, и заколете меня уколами! Или лоботомию сделаете, как в «Полете над гнездом кукушки»! И превращусь я в овощ! Нет?

– Где? Что ты сказал? Что за полет?

Я едва не выругался. Черт! Прокололся! Анахронизм! Когда создали этот фильм с Джеком Николсоном?! В семидесятые?! Восьмидесятые?! Когда?!

– Не важно, какой полет… – вздохнул я, пожал плечами и… – Началось все с того, что некий мажорчик подрезал мою машину на «Мерседесе»…

***

– Зинаида Михалн… нехорошо как-то! – Оля беспомощно посмотрела на свою руководительницу и пожала плечами. – Это что получается, я шпионка?

– Дурочка ты! – Женщина усмехнулась, укоризненно помотала головой. – Ты же не в тылу врага! Ты работаешь с пациентом и в непринужденной обстановке пытаешься разобраться в его психике. Если он болен, ты наметишь путь, по которому пойдешь в лечении. Если он преступник, скрывается от закона, ты тоже поможешь. Да, да, поможешь! Ему, а может, и людям! Вдруг он маньяк?! Убийца?! Ну что ты так вытаращилась? Я что тебя, спать с ним заставляю? Хотя и в этом ничего такого нет. Если поможет делу, конечно! Кстати, он на тебя запал – видела, как реагирует?

– А зачем вы его… хм… – Оля запнулась, замолчала, но женщина поняла.

– Зачем за гениталии схватила? Ну, во-первых, как хирург я определяю, все ли с ним в порядке – физически. Во-вторых, и самое главное, – мне была интересна его реакция на неожиданный раздражитель. Ты никогда не замечала, как психически больные люди с провалами памяти реагируют на странное? На то, чего не ожидают? Кто-то вздрагивает, будто хочет спрятаться, кто-то застывает в ступоре, кто-то сразу проявляет агрессию. Этот даже не вздрогнул, будто готов ко всему. А еще – посмотрел на тебя, на грудь, на коленки – будто это не я, а ты держишь его за причиндалы. И… возбудился. И поставлю рубль против сотни, что не я была в его радужных мечтах. Кстати, а мужик-то хоть куда! Жизнь его потрепала, это видно, но развит великолепно! Форму поддерживает, и реакция – как у спортсмена! Олимпийского чемпиона! Странный парень… Так что говоришь, руками и ногами машет?

– Да-а! И странно так, интересно! Я в дырочку подглядывала… – Оля слегка сконфузилась и порозовела. – Разделся до трусов и давай махать руками и ногами, будто кого-то невидимого бьет! Может, он и правда бьет? Ну-у… видит врага? Галлюцинации?

– Это бой с тенью называется. Боксеры так тренируются, – улыбнулась Зинаида Михайловна. – А он кулаками машет?

– И кулаками, и ногами бьет. Руками так… странно машет. Я вот представила, если он двинет своей ручищей… костей ведь не соберешь!

– Вот как? Боишься? Кажется, что он тебя сейчас ударит?

– Хм… совсем нет… он добрый. Добрый и смешной! Шутит все… и да, я ему нравлюсь. Точно, нравлюсь, я чувствую. Но он опасается меня.

– Чего опасается? Того, что ты из администрации больницы?

– Нет. Считает себя совсем стариком, и… ну как бывает вот… я ведь выгляжу совсем молоденькой. Совсем девчонка. Ну вот он и думает, что я ему в дочки гожусь, и стесняется. Но при этом меня… хм… хочет. – Оля поджала губы, опустила глаза.

– А ты? Тебе он нравится?

– Нравится! Он сильный такой! И рядом с ним… спокойно. Знаешь, что он не предаст, не бросит, заступится! И наплевать ему на всех – он сделает так, как должен! Я залезла в его записи, пока он ходил в душ, почитала… знаете, как здорово! Никто так больше не пишет! Почерк, правда, ужасный, еле разобрала, но то, что прочитала, меня просто поразило! Он писатель! Он настоящий писатель, уверена! А его спросила – говорит, не помню. Вот захотелось писать, и пишу! Нет, все-таки нехорошо это! Он ко мне с доверием! С дружбой! А я подглядываю, подслушиваю и доношу!

– Но ты ведь только мне рассказываешь? Больше никому?

– Только вам…

– Ну и вот… я же лечащий врач. И ты его врач. И ты следишь за тем, чтобы он чего-нибудь не натворил. И теперь мы знаем, чего от него ждать. И чего не ждать. Думаешь, он не опасен?

Девушка задумалась, помолчала минуту, подняла глаза на свою начальницу:

– Он опасен. Для врагов. И, наверное, более опасного человека я не встречала! Он ходит, как кот. Огромный такой кот… тигр! Вроде ласковый, мурлычет, улыбается, но клыки… в палец длиной! Не стоит его иметь своим врагом! Разорвет!

– Хм… какие тонкие, эпичные определения! Да ты сама писательница, милочка… Да ладно, я понимаю… мужчина он видный. Он бывал в переделках, видел смерть – это накладывает на мужчин отпечаток. Они становятся другими. Не хорошими, не плохими – другими. Это надо чувствовать. Я насмотрелась такого на войне… Ну ты как думаешь, он нормален?

– Нормальнее всех нас! – с жаром воскликнула девушка и покраснела.

Зинаида Михайловна бросила на нее взгляд и невольно вздохнула. Когда она разучилась краснеть, как эта девчонка? Когда вышла замуж? Или когда первый раз переспала с другим мужчиной, не мужем? А может, она вообще не умела краснеть? Теперь уж и не помнит… давно это было. Тысячу лет назад! Она уже давно кажется себе таким мамонтом, динозавром, такой древней развалиной, что такие вот девчонки не вызывают никакого чувства, кроме желания высморкать им нос и усадить на горшок. А ведь ей самой было столько же лет, когда она отправилась на фронт! Когда делала операции, падая от усталости. Однажды даже в обморок упала возле операционного стола и потом спала в углу медицинского шатра, прямо на брошенной на землю плащ-палатке. Через нее перешагивали, рядом кричали, стонали, но она ничего не слышала, провалившись в сон, как в темный колодец. Ей тогда было двадцать четыре года! Как этой дурочке, влюбленной в пациента. Влюбленной, точно! Зинаида Михайловна видела это так ясно, как если бы на лбу Оленьки было написано: «Я люблю Мишу!» Дурочка она, Оленька… мутный он, Миша. Свяжется с ним – хлебнет горя. Не тот он человек, чтобы связать с ним свою жизнь. Хотя… будь она, Зинаида Михайловна, помоложе… хотя бы десяток лет скинуть! И… вцепилась бы в мужика и не отпустила. И правда, веет от него надежностью, силой… не показушной, не пижонской, а просто мужской силой, когда и врагу башку разобьет, и проблемы твои решит.

И смотри-ка что… книжку пишет! Писатель! А по нему и не скажешь… вон какой мордоворот! Вояка или спортсмен. Или спортсмен-вояка. Но то, что он никакой не больной, потерявший память, – это рупь за сто. И Оленька утвердила в этом диагнозе. Симулянт! Самый настоящий симулянт.

Вот только зачем это ему нужно? Кто он? Есть только один способ узнать, так ли это. Но захочет ли он?

***

– Этого не может быть! – Пальцы Зинаиды Михайловны, выслушавшей мой рассказ, теребили пуговицу халата так, будто она собиралась ее оторвать. – Это противоречит материалистическому учению! Я не верю! Бога нет! Переселения душ нет! А значит… значит, ты все придумал. Ты же писатель, так? Фантаст? Так что ты можешь придумать что угодно! Вот и придумал! Решил бабушку развеселить!

– Какая вы мне, к черту, бабушка? Мне сорок восемь лет! А вам пятьдесят, не больше! И если вас хорошенько одеть, подкрасить, сделать прическу – вы еще хоть куда красотка! Просто сделали из себя серую мышь. Табачищем от вас прет – аж тошнит! Волосы когда стригли у хорошего парикмахера? Изображаете из себя старую комсомолку! У вас глаза синие, очень красивые. Зачем такие уродливые очки?! И руки… пальцы тонкие, как у пианистки… Бесформенная одежда, ни грамма косметики – вот и получилось светило медицины, бесполое существо! Простите… не люблю, когда женщины себя портят. Ведь и стареть можно красиво!

– Это у вас так считают? В вашем мире? – Голос женщины слегка сел, было видно, что она с трудом выталкивает слова. – А для кого мне наряжаться? Мужа нет. Детей нет. Студенты только. После ранения, когда медсанбат разбомбили… я не могу иметь детей. Осколок в живот. А значит, и мужа у меня нет. Дура, не завела ребенка, пока была молода, а потом… потом – все! Не знаю, зачем я тебе это рассказываю… чушь! Все – чушь!

Женщина порывисто встала с табурета, привинченного к полу, заходила по комнате из угла в угол. Волосы ее растрепались, глаза горели, и я вдруг увидел ее другой – увидел ту молодую Зиночку, ровесницу Оли. Пухлогубую, глазастую, стройную, немного нервную, энергичную особу, которая знает себе цену и готова стребовать ее с этого мира. Она и сейчас стройная, глазастая, пухлогубая. Но другая. Как другой становится ветка дерева, прошедшая через пламя костра. Головешка. Обугленная, обожженная головешка.

– Вот что, Миша… ты позволишь себя загипнотизировать? Я введу тебя в гипнотический транс и… поговорю с тобой. Если все так, как ты говоришь… то… хм… в общем, ты позволишь?

Я задумался. Терпеть не могу, когда кто-то копается в моей башке. Без моего ведома. Так-то баба вроде нормальная, не паскуда какая-нибудь… но кто знает? Оленька вон – милое существо, эдакий эльфенок, и что? Шпионила! А эта запишет мне что-нибудь на подкорке, и буду я потом мечтать о посещении «Голубой устрицы»! Оно мне надо?

Да ладно… это все стеб. Давным-давно известно, что никаким гипнозом нельзя заставить человека сделать то, чего он не хочет делать. То, что противоречит его морали. Например, если приказать загипнотизированной женщине совершить какие-нибудь сексуальные действия, внушать, что она хочет заняться сексом с чужаком, а это противоречит ее морали, – она просто проснется. Не станет делать ничего такого.

В детстве я прочитал две очень интересные книжки, издания то ли 60-х годов, то ли 50-х, сейчас уже не помню. Дома у нас откуда-то взялись. Одна называлась «От магов древности до иллюзионистов наших дней», вторая – «Таинственные явления в человеческой психике». Так вот, там очень четко был описан гипноз – что он может делать, а чего не может. Потому, в общем-то, я был уверен, что ничего такого жуткого докторша со мной сотворить не сможет. Тем более что я никогда не слышал о женщинах-гипнотизершах, способных творить всякую такую гадость. Цыганки, обманывающие с помощью гипноза, – таких сколько угодно. Но чтобы гипнозом можно было заставить совершать что-то непотребное – это чушь и бред, страшилки, распускаемые досужими болтунами.

Совсем не в том дело. Не хочется позволять копаться в голове, как не хотелось бы пускать чужака копаться в моем рабочем столе. Ну… ни к чему это! Интимное!

С другой стороны, я понимаю: если сейчас докажу этой женщине, что не обманывал ее, когда рассказывал о себе, то, возможно, обрету в ее лице мощную поддержку. А поддержка мне очень, очень нужна! Чтобы начать зарабатывать писательством, требуется время. А ведь где-то мне надо жить? И самое главное – на что мне жить?

– Хорошо. Я согласен! Только не знаю, поддаюсь ли гипнозу, – сказал я, поудобнее усаживаясь на кровати.

– Сейчас вот и проверим! – кивнула Зинаида Михайловна и достала из кармана халата блестящий шарик, вроде как от шарикоподшипника. Шарик был просверлен насквозь и надет на белую, вероятно, серебряную цепочку.

– Сейчас я буду качать у тебя перед глазами этот шарик, а ты внимательно следи за ним взглядом. Не отводи взгляда. Ни о чем не думай. Смотри на него… смотри… руки теплеют… ноги теплеют… тебе хочется спать… ты засыпаешь… засыпаешь…

***

Мужчина сидел спокойно, прикрыв глаза, опустив руки на кровать по бокам от себя, и будто бы спал. Зинаида Михайловна улыбнулась уголком рта – все сильные, крупные мужчины мнят себя такими же сильными духом. Они почему-то считают, что загипнотизировать такого богатыря трудно – ведь у него мышцы! Бицепсы! Трицепсы! А на самом деле чем больше они сопротивляются гипнозу, тем быстрее входят в транс. Хотя есть и исключения.

Но сейчас не тот случай. Сейчас – все как надо. Теперь можно будет все и узнать. Вполне вероятно, что этот парень психически болен. Бритва Оккама. Отрезай все лишнее! Не множь сущее без необходимости! Не объясняй объяснимое сложными придумками! Если ты видишь в три часа ночи голого мужика на трассе, ведущей из Саратова в деревню Усть-Курдюм, предполагай, что он спятил или сильно пьян. Но не стоит предполагать, что он прилетел из параллельного мира, где время течет быстрее.

– Как твое имя?

– Михаил.

Точнее надо задавать вопросы, одернула себя Зинаида Михайловна. Ведь сейчас его тоже зовут Михаилом!

– Как тебя назвали родители?

– Мишей.

Она довольно улыбнулась. Фактически парень выбрал из перечня имен то имя, которое ему дали родители. Хорошо сработало. Так, как она и рассчитывала.

– Твое отчество? – она задала следующий вопрос, уже зная ответ.

– Семенович.

– Твоя фамилия? – Это уже очень важно! Вот теперь!

– Карпов.

– Где ты живешь? Адрес прописки.

– Саратов, улица Куленкова, дом тридцать один, квартира десять.

– А где живешь?

– Садовое товарищество «Сосенки», улица Мраморная, триста сорок два.

– Где работаешь?

– Нигде. Дома. Везде.

– Кем работаешь?

– Писатель-фантаст.

Зинаида Михайловна выдохнула, подошла к Михаилу, подняла ему веко. Мужчина сидел не шелохнувшись и на ее действия не реагировал. Он в трансе! Точно, в трансе! Не притворяется!

– Какой сейчас год в твоем мире?

– Две тысячи восемнадцатый.

Сорок восемь лет спустя! О боже… сорок восемь лет! Он и правда оттуда! Что у него можно спросить, пока не вышел из транса? Что? Про космос? Про коммунизм – построили или нет? Глупо как! Вот сидит кладезь знаний за почти пятьдесят лет будущей жизни, а она не знает, о чем его спросить! Ладно, время еще будет, расспросит! А пока что только о том, что важно, – надо проверить его рассказ.

– Как ты здесь оказался? – Глупый вопрос! И сейчас будет такой же глупый ответ. Он же сказал, что не знает. Но вдруг? Вдруг у него есть машина времени?!

– Не знаю.

– Ты попадал в аварию на Усть-Курдюмской трассе?

– Да.

– Ты помнишь все, что происходило за эти сорок восемь лет жизни, начиная с тысяча девятьсот семидесятого года и до две тысячи восемнадцатого?

– Нет.

Глупый вопрос. Конечно, он не все помнит! Если бы у него была фотографическая память, тогда бы помнил. А так… обычные люди что запоминают? Да ничего, по большому счету! Кое-что помнят, кое-что из того, что прочитали, видели по телевизору, слышали по радио. А остальное благополучно забывают, все, что не относится к их жизни. Вероятно, природа сделала это нарочно: как только мозг переполняется знаниями, лишние, неиспользуемые, тут же летят в помойку. Человек вульгарно забывает ненужное.

Но да ладно. Следует спросить кое-что попроще. Например, как он относится к Оленьке. И… к ее начальнице. Что собирается делать в этом мире. Как думает жить. Хоть на это он как раз и не ответит. Слишком сложно. А вот про Оленьку – в самый раз. И еще можно кое-что сделать, прежде чем он проснется. Ну… по крайней мере попробовать сделать. Хуже-то не будет!

– Как ты относишься к Оленьке?

– Я ее хочу. Я на нее сердит.

Ха-ха! Кто бы мог подумать, правда?! Хочет он ее! Глупо было бы, если бы не хотел. А вот почему ты сердит…

– Почему ты на нее сердишься?

– Она шпионила за мной.

И тоже предсказуемо. Парень-то не дурак. Вычислил.

– Как ты относишься ко мне?

– Мне вас жалко.

Ишь ты, черт! Жалко ему! А она-то, она! Язык распустила! Но теперь чего уж… приказать ему забыть? Можно и так. Но зачем?

– Даю тебе задание: ты должен вспомнить все, что слышал, читал, все, что видели твои глаза, слышали твои уши. Ты должен вспомнить все имена, все цифры, что когда-то видел и слышал. Ты должен помнить их четко и ясно, будто прочитал, увидел и услышал только секунду назад. Сейчас я произнесу «раз, два, три», и на счет «три» ты проснешься – отдохнувшим, как после долгого сна. И после пробуждения ты вспомнишь все, что когда-то читал, слышал, знал. Итак, начинаю отсчет. Раз! Два! Три! Просыпаемся!

Мужчина вздохнул, открыл глаза, улыбнулся, увидев Зинаиду Михайловну. А потом весело бросил:

– Ну что, не вышло у вас меня загипнотизировать, правда ведь?

– Кое-что вышло, – улыбнулась врач и ровным голосом попросила: – Прочти мне поэму «Евгений Онегин». С самого начала!

Мужчина кашлянул, недоверчиво помотал головой и начал читать – вначале хрипло, надтреснутым, как от волнения, голосом, потом все тверже и тверже. Лицо его выражало изумление и даже протест – как это так? Как он так может?!

– О господи! – сказал Михаил, прекратив декламировать стихи. – Я в последний раз читал это в школе, да и то не запомнил! Что вы сделали?! Это ведь вы сделали, так?!

– Так, – Зинаида Михайловна удовлетворенно кивнула. – Я хорошо владею гипнозом и постаралась сделать так, чтобы ты мог вспомнить все, что хочешь. Насколько получится, конечно. Что-то ты помнишь лучше, что-то хуже. А кое-что – будто только что прочитал. Почему так происходит, я пока не знаю. Впрочем, сомневаюсь, что узнаю когда-нибудь. Мозг штука темная…

– И исследованию не подлежит, – закончил за Зинаиду Михайловну Михаил, задумчиво потирая лоб.

– Как это – не подлежит? – подняла брови женщина. – Я именно тем и занимаюсь, что изучаю мозг. Исследую его.

– Не обращайте внимания! – вздохнул Михаил. – Это такая… хм… присказка. Мем. Тьфу! Опять анахронизм! Трудно сосредоточиться на этом времени. Я все еще там, в будущем! В нашем будущем. Кстати, посмотрел по газетам – этот мир никак не отличается от нашего. Совсем не отличается! Хотя… по большому счету я его и не видел. Только из окна палаты психиатрической лечебницы.

– Увидишь! – уверенно заявила Зинаида Михайловна и, посмотрев в глаза пациенту, тихо спросила: – Коммунизм построили?

Михаил как-то сразу замолчал, затих, будто угас, и, подняв на нее тяжелый, грустный взгляд, ответил:

– А вы разве не расспросили меня, когда я был в гипнозе? Разве не знаете?

– Нет. Глубокий гипноз держится недолго, и я не сочла необходимым расспрашивать тебя о таких вещах, о которых ты и так мне расскажешь, бодрствуя. Я лишь узнала о ключевых, узловых точках, определяя, лжешь ты или нет, является ли твой рассказ результатом патологических изменений в твоем мозгу. Я знаю теперь твое имя, твой адрес, кое-что из твоей жизни. Больше ничего не спрашивала, мне нужно было еще дать посыл твоему мозгу – «упорядочить воспоминания». Больше ни на что не хватило. Итак, построили коммунизм? Как живет страна в будущем? Станции на Луне поставили? На Марсе? Что в мире делается?

– Нет коммунизма, – голос Михаила был глухим, как из бочки. – И страны нет такой – СССР. Растащили ее… мрази. Ради своих карманов, ради власти, растащили подлецы. Партия превратилась в сборище старых маразматиков и агентов влияния забугорных разведок. Развалили армию, развалили КГБ, развалили и растащили все, что могли растащить! Республики отсоединились и теперь сами по себе. Некоторые превратились во врагов – Прибалтика, Украина. Идет война на Украине. Там власть захватили бывшие бандеровцы, фашисты, которые делают все, чтобы нагадить русским, России. Донецк и Луганск подняли восстание и сопротивляются власти хунты. Россия им помогает. США помогает Украине, натравливая Украину на Россию, финансируя терроризм и террористов. Долго рассказывать, очень долго. Это разговор не одного часа. И даже не одного дня…

Молчание. Зинаида Михайловна смотрит на Михаила с недоверием и даже неприязнью, и он не выдерживает:

– Ну что вы на меня так смотрите? Думаете, сумасшедший? Придумал? Ведь не придумал же! Спасибо вам – я могу все рассказать едва ли не по часам, как все было. И кто это все сделал. Десятого ноября 1982 года умрет Брежнев, и все понесется под гору. Потом будет Андропов. Он тоже скоро умрет. За ним будет Черненко. За Черненко – Горбачев. Вот этот настоящий подлец. Негодяй. Агент влияния. Он натворит такого, что вам и не снилось! Он отдаст врагам все страны Варшавского договора. Мы уйдем из Германии, не получив за это ни ломаного гроша. И Штаты сразу начнут подкрадываться к нам со всех сторон, обставляя наши границы военными базами и ракетными комплексами. Но они боятся – у нас самое сильное оружие в мире! У нас такое оружие, что за океаном они не отсидятся! Страна, Россия, сейчас очень сильна. Слава богу, у нас теперь такой президент, что его боится и уважает весь мир. Если бы не он… в общем, и России бы не было. Что еще вам рассказать? О том, как при Брежневе введут войска в Афганистан? И как там останутся пятнадцать тысяч жизней наших парней! И сколько их вернется больными, калеками – физически и психически! И сколько денег стоило это безумие! Я был там в восемьдесят восьмом году и до выхода – в восемьдесят девятом. Я выходил с последними советскими частями. А может, рассказать, как Чечня решила стать самостоятельной? Как убивали, резали русских – прямо в домах, их же дорогие соседи? Убивали дома, убивали по дороге, беженцев, когда они пытались уйти в Россию. И что творилось потом… когда, преданные своими командирами, мы были расстреляны, растерзаны чеченскими боевиками! Как боевики брали заложников, как убивали детей, как захватывали театр в самой Москве! Как подрывали дома и станции метро! Я был там. Я все это видел. И лучше бы я этого не видел никогда…

***

Она плакала. Жесткая, суровая, прошедшая огонь войны женщина – плакала. Слезы текли у нее по щекам, она смотрела в пространство над моей головой, и глаза ее были мокрыми, как осенняя земля, и такими же тусклыми. Казалось, они даже изменили цвет, сделавшись из голубых землистыми.

Я не вмешивался, ничего не говорил. А что тут скажешь? Вот жил человек и жил – были у него идеалы, была своя правда. Знал он, что впереди, знал, что позади. И ради чего жил, боролся. Это у нас нет идеи. А у них есть. Они строят светлое будущее. «Прекрасное далеко». Знают, что до этого «прекрасного далеко» не доживут, но их дети, внуки, правнуки – будут в нем жить. И все будет хорошо! Самая читающая нация в мире, самые добрые, самые сильные, носители самой лучшей идеи в мире! Самой жизнеспособной и самой ПРАВИЛЬНОЙ!

И тут вдруг появляется человек, который говорит: это все ложь. Впереди ничего. Грязь, война, развал всего, что вы создавали. И как на это реагировать? Как воспринять это известие?

Крах. Крушение! Катастрофа. И беда…

Я отвернулся к окну и сидел так минут двадцать или полчаса. Слушал рыдания, а потом просто сидел – прикрыв глаза, думая о своем. Зачем я здесь? Ну вот зачем? Неужели я смогу все изменить? Один человек, не имеющий никакого веса в обществе, никаких рычагов, чтобы все поправить! В конце концов я окажусь в той же психушке… навечно. Нет, не в той же – в гораздо более серьезной психушке. Без Оленьки. Без Зинаиды Михайловны. В состоянии овоща. Чтобы не болтал лишнего.

Я не хочу этого! Я устал! Я уже стар… слишком стар и устал. Я не революционер и не прогрессор! Хватит! Я хочу просто жить!

И не трогайте меня… пожалуйста. Иначе пожалеете!

– И что ты собираешься делать?

Слова прозвучали как эхо моих мыслей, и я вначале даже не понял, что говорит со мной Зинаида Михайловна. Честно сказать, я даже забыл о ее присутствии. Рыдать она перестала и дышала так тихо, будто ее в комнате уже и не было. Здесь вообще было невероятно тихо – ни криков, ни шума, ни автомобильных гудков. Идеальное место обретения покоя. Как и кладбище…

– А что я должен сделать?

– Сообщить руководству страны! Генеральному секретарю! Рассказать! Предупредить! Или тебе нравится то, что с вами случилось?

– Да кому это может понравиться?! – возмутился я. – Как вообще можно это говорить?! Только вот сама подумай… – я неожиданно для себя перешел на «ты», даже этого не заметив. – Ну вот пришел я, к примеру, в областной комитет партии. И говорю: я прилетел из будущего! И в этом будущем СССР нет, страна развалилась на республики, а все предприятия захватили жулики и проходимцы всех мастей! Что дальше будет, как ты думаешь? Ага. Привет, Зинаида Михайловна! А я снова здесь! В дурке! Только вначале меня еще и поспрошают: а кто меня научил таким злостным речам? Нет, дорогая Зинаида Михайловна… это все бесперспективно.

– Подожди! А если я скажу, что уверена – ты из будущего, ты знаешь, как все будет впереди! А ты и подкинешь какие-нибудь факты. Из будущего.

– Ну и окажешься ты рядом со мной. В соседней палате. У вас же есть такая теория, что врачи-психиатры сходят с ума, общаясь с пациентами? Ну… если нет, будет! Профессиональная, так сказать, деформация. Пообщалась со мной, вот и заразилась сумасшествием.

– Ну что-то ведь надо делать! Время еще есть! За что мы боролись?! За что?! Терпели голод, холод, войну пережили – за что?!

– Ну-у… так-то мы довольно сытно живем, – попробовал «дать заднюю» я, – у нас полно бытовой техники. Вот у меня дома два телевизора – один с экраном больше метра, на стене висит. Другой на кухне стоит. А еще один валяется в сарае – исправный, да! Ах да – цветные телевизоры, конечно. Все. Импортные – в сарае валяется немецкий, два других корейские. Книги я пишу на компьютере, на ноутбуке. Такая штука… хм… как бы объяснить… как маленький телевизор. Плоский. В нем информация всякая хранится. Можно с него взять и распечатать. Как мини-типография. Сейчас ведь это запрещено… а у нас у всех есть. У меня дома их три штуки рабочих – у жены один, у меня два. Телефоны у нас у всех сотовые. Помнишь, я трубку у ментов просил? Ну так вот – каждый имеет такой переносной телефон размером с мыльницу, и можно связаться с любым человеком по всей Земле. Если знаешь номер, конечно. И по видеосвязи – тоже с телефона. Или с компьютера. А еще с телефона я книги слушаю – артисты их начитали, записали, а я наушники в уши, и слушаю! В спортзале, на кухне, даже в туалете. Машины у всех, и не по одной – часто у мужа и у жены по машине. Импортные и наши. За границу мы ездим – когда хотим. Если деньги есть. Бизнес можно делать – торговать, производить что-то. Капитализм у нас…

– Что-то я не чувствую радости в твоем голосе! – ехидно заметила Зинаида Михайловна. – Не больно-то ты рад тому, как у вас все… сытно! А почему? Не пояснишь?

– Не всем сытно, – задумался я. – А кроме того… знаешь, что мы потеряли? Нет, не духовность, духовности у нас хватает, даже через крышу. Каждый второй – патриот. Диванный патриот… но сейчас не о том. Стабильность. Уверенность в своем будущем. Когда ты знаешь, что будет через пять лет. Через десять, двадцать! И планируешь. Знаешь, что ты, молодой специалист, будешь получать приличную зарплату, встанешь в очередь на квартиру и в конце концов квартиру получишь. Кстати, у нас квартиры бесплатно не раздают, как здесь. У нас за квартиру всю кровь выпьют! Банки-кровопийцы дают деньги под грабительские проценты. А если не выплатишь вовремя – в суд, и тебя выкинут из квартиры. Просто на улицу – вместе с детьми! Можешь себе такое представить?

– Нет! – искренне призналась женщина. – У нас это просто невозможно! Это нонсенс! Хотя я читала, как все это происходит ТАМ, у НИХ. Но все-таки, что ты собираешься делать?

– Жить, – просто сказал я. – Попробую вернуться на то место, где попал в аварию. Вдруг там портал в наш мир? Сомневаюсь, конечно. Есть у меня версия о том, как я сюда попал… фантастичная, конечно, но чем она хуже других? В общем, я всегда тосковал, ностальгировал по советскому прошлому. По семидесятым. В семидесятых прошло мое детство, лучшие годы моей жизни. И на склоне лет я стал шибко думать о том, что хорошо было бы туда вернуться. В это самое детство. А когда умирал, так страшно захотел жить, что моя воля расколола пространство-время и забросила меня… куда? Правильно, туда, куда я больше всего хотел вернуться. В семидесятые! И вот я здесь! Привет, уважаемая Зинаида Михайловна! Принимайте в гости!

– Да не в гости, а на постоянное место жительства, как я понимаю, – усмехнулась женщина. – Привет и тебе, пришелец из будущего. И вот что, ты должен рассказать мне все, в подробностях! Все! А потом и подумаем, что делать. Только не говори, что ты останешься в стороне. Не верю! Все равно попытаешься изменить мир. Вы, мужики, такие мальчишки… не утерпишь.

– Наверное… может быть, – вздохнул я и начал свой рассказ.

Глава 3

– Ты никому не говори! Меня прислали сюда с планеты Интарис! Но никто не верит! Они засунули меня в психушку, а я хотел передать людям секрет вечной жизни!

Мужчина наклонился к моему уху, и я отчетливо ощутил, как от него пахнет гнилыми зубами, потом и аммиаком. Похоже, что он еще и мочится под себя.

Аппетит сразу пропал, и я буквально заставил себя доесть манную кашу. Чай был теплым, условно съедобным. Я выпил его залпом и стал подниматься, когда мужчина поймал меня за руку и сжал ее, как тисками. Я даже удивился: откуда в худом теле очкарика такая сила?!

– Сообщи Леониду Ильичу! – горячим шепотом повторил мой собеседник, и глаза его – сухие, блестящие – смотрели на меня умоляюще, как у приговоренного к смерти. – Они уморят меня! Это ящеры! Ты один здесь нормальный, я знаю! Они все – ящеры! Те, что как женщины, – это серые ящеры! Они самые опасные – хитрые, в душу влезают, а потом сосут мозг! Мужчины – зеленые ящеры! Это их охрана! Я их всех разоблачил, но они поняли, что я знаю, и засунули меня сюда! И сводят с ума! Они включают музыку по ночам, звуки всякие – собаки лают, волки воют… я все слышу! А мне говорят, что ничего такого нет! И тебя с ума сведут! И тебя! А ты молчи! И обратись в КГБ – там должны знать, что Землю захватывают пришельцы!

У меня по коже прошла волна дрожи. Ведь я фантаст, то есть человек с богатым воображением! А вдруг правда? Вдруг вокруг меня рептилоиды?! И только вот этот задохлик может их разглядеть! Мир-то иной, не мой мир! Да и в моем давно уже ходит эта страшилка про рептилоидов, которые поработили Землю. Может, она с этих времен и зародилась? Может, этот парень как раз и создал теорию о рептилоидах? Вон он как уверенно говорит, эдак и сам поверишь!

– Что, Сычев, обострение? – Голос за спиной едва не заставил меня вздрогнуть, я обернулся и увидел одного из санитаров, здоровенного добродушного парня по имени Паша. Насколько я знал, фамилия его была – Пукин, и он стоически нес на покатых плечах проклятие своей фамилии. Вот действительно – почему не изменить в своей фамилии всего одну букву? Изменил бы, и, может, был бы уже не санитаром в отделении для параноиков, со временем стал бы каким-нибудь крупным чиновником! Нет, для президента у него ума не хватит, да и время не пришло, но не Пукиным же ходить по миру! Хорошо хоть не Какин, хотя уверен – и такие фамилии есть на белом свете. Вот хорошо, что мои предки Карповы, – карп очень даже хорошая рыба, приятная на вкус и любимая народом! И нечего мне ее стесняться!

– Миш, я похож на ящера? – спросил меня Паша, и я, демонстративно оглядев его со всех сторон, вдруг испуганно схватился левой рукой за голову, а правой показал куда-то за спину санитара:

– Хвост! Зеленый хвост! Он не успел его спрятать! Проклятый ящер! Похоже, он готов к кладке яиц! Сегодня он отложит свои яйца в какую-нибудь жертву! И через некоторое время из нее вылупятся личинки ящеров!

– Не, сегодня не отложу, – грустно прогудел Паша. – Хотел сходить к телке, да, сцука, на дежурство попросили остаться. Васька приболел. Загудел, в натуре. Так что засовывание яйцеклада и определение яиц в нужное место откладывается на неопределенное время. Да и личинка у меня уже есть – с мамашей на юга уехала. А больше личинок мне пока не надо. Ну что ты, Сычев, вылупился? Эх, ученые-мученые, совсем с ума сходят от своей учебы! Шагай в палату, Сычев, укольчик ставить будем! А ты, Миша, с юмором мужик! Молоток!

Бедный Сычев, конвоируемый гороподобным Пашей, покорно поплелся по коридору, а я подумал о том, насколько может быть обманчивой внешность. Паша-то оказался гораздо умнее, чем я о нем думал. И юмор понимает. А я вот – болван! Донес бы он на меня, сказал бы, что я вижу рептилоидов в сотрудниках администрации больницы, и началось бы выматывание нервов. Оно мне надо было? Хотел позабавиться, черт за язык дернул. Ну вот такой я уродился, да! Нет, Паша все-таки молодец! Вот же хохмач, кто бы мог подумать?

Я отправился к себе в комнату, там уселся за стол и раскрыл общую тетрадь. Уже третью добиваю. Когда заработаю денег, возмещу Оленьке ее затраты. Тетрадь все-таки шестьдесят копеек стоит! И авторучка тоже. А может, она из канцелярии больницы их тащит? Хотя вряд ли… у них тут все посчитано. Хрен что унесешь. Впрочем, а разве я знаю, унесешь или не унесешь? Вообще-то я в этом году только еще родиться должен! В ноябре! А пока только июнь. Середина июня. Почти две недели взаперти сижу. Если бы не писанина – точно бы с ума сошел. Обстановка располагает…

Увлекся… и не помню, сколько времени писал. Очнулся от писанины, только когда почувствовал запах духов и жар тела. Что-то мягкое, упругое коснулось моего плеча, и, скосив глаза, я обнаружил именно то, что ожидал увидеть, – Оленькину грудь. Та была небольшой, но, как и положено груди нерожавшей девицы, крепенькой, не отвисшей от кормления ребенка. Потому, видимо, она постоянно ходила без лифчика, что по большому счету было заметно, только когда Оля наклонялась, – халат при этом оттопыривался, и глаза мои сами собой ныряли в соблазнительное «декольте». Подозреваю, это «шоу» она устраивала нарочно – дразня и тут же с негодованием запахивая халатик.

– Дадите почитать? – Оленька кокетливо улыбнулась и, потянувшись, уцепилась за тетрадку. Я тоже за нее ухватился, и несколько секунд мы боролись – она тянула тетрадку к себе, я – к себе. Потом Оля захихикала и, перегнувшись через меня, опираясь на меня грудью, схватила тетрадь и второй рукой. И меня аж потом прошибло! Давно не испытывал такого острого, сминающего волю желания!

Рука сама по себе держала тетрадь, не поддаваясь усилиям девчонки (все-таки наши силы несопоставимы. Зря я, что ли, железо тягал? Да и масса у меня…), но мозг уже наполовину отключился, оставив только функции поддержания жизнеобеспечения да участок мозга, отвечающий за размножение.

Я развернулся, бросив тетрадь, и, схватив Оленьку в охапку, впился ей в губы крепким поцелуем. Она пискнула, взмахнула руками, ударяя меня по спине, и… обмякла, прикрыв глаза, сопя аккуратным носиком. Я легко подхватил ее на руки, шагнул к кровати, опустил девушку на постель – аккуратно, как хрустальную вазу. Она не протестовала и, только когда я начал расстегивать халат, тихо пробормотала:

– Выключи свет! Ключи у меня в кармане – дверь запри!

Само собой, она не была девственницей. Хоть это и семидесятый год, но я бы не сказал, чтобы семидесятые отличались особым пуританством нравов. В сексе она разбиралась ничуть не хуже девушек 2018 года. Ну… без особых изысков, конечно, хотя я думал, что в этом времени девушки все-таки постеснительнее. А еще почему-то я думал, что в этом времени не имеют никакого понятия об оральном сексе. Я ошибался.

Все было хорошо и просто замечательно – кроме больничной кровати, никак не приспособленной к занятиям любовью. Кровать скрипела, трещала и грозилась развалиться, что оказалось бы совершенно не ко времени. Потому мы были вынуждены принять вертикальную позицию возле окна.

Впрочем, это было даже прикольно – темное окно, в котором отражались наши светлые силуэты, за окном – огни города, видимые отсюда россыпью сияющих гвоздей, узкая, бледная спина девушки передо мной. Стоны, всхлипы, чмоканье… все, как полагается в страстном сексе.

У меня давно не было женщины, а Оленька мне нравилась. У нее, похоже, была та же проблема, только в отношении мужчин. А то, что я в два раза ее старше… так что теперь? У всех свои недостатки. Тем более что физически я гораздо моложе своих лет. Что сейчас и доказал, два раза. Мог бы и третий, но… Оля сказала, что я ее истрепал, как тряпку, и что, если мы продолжим, она упадет в обморок и не сможет работать, а ей еще целую ночь, дежурить. Потому лучше оставить силы на следующий раз.

Окончание монолога меня очень даже порадовало: приятно сознавать, что ты понравился молодой, красивой девушке и что он будет… этот самый следующий раз. И что теперь в этом мире есть кто-то, кому я не безразличен.

Жить-то как-то надо? Одному-то совсем никак! Так почему не с Олей? Что там у нее было до меня, мне не интересно. Я сам не первой свежести парниша, и потому предъявлять претензии партнерше, что досталась мне не девственницей, по меньшей мере глупо. Главное, чтобы не оказалась лживой шлюхой. Ну не люблю я шлюх… собственник я. Если уж мы состоим в отношениях – так трахайся только со мной. Нашла себе другого – так шагай к нему! Флаг тебе в руки и барабан на шею! Но только врать мне не надо, я все равно это пойму, и все будет очень плохо. И для тебя, и для хахаля. Впрочем, и для меня тоже – ведь покалечу, а закон не позволяет калечить любовников твоей женщины. Плохой закон. Но закон.

Потом она ушла, оставив после себя запах духов и женщины. А я просто уснул – удовлетворенный и впервые за эти дни почти спокойный. Да, я очень сильно тосковал по дому, все-таки я консерватор и не люблю перемен, подозревая, что все они в худшую сторону. Но при этом умею без страха и сожалений принимать действительность такой, какая она есть. Если суждено мне жить – значит, надо жить. Умереть? Значит, умереть.

Судьба предоставила мне еще один шанс пожить, так что не следует ее гневить. Я мог бы уже кормить собой гробовых червей, а теперь – только что из моей комнаты вышла красивая женщина, девушка, которая в меня влюблена. Разве это вот плохо?

Утром я Олю не видел. Днем пришла Зинаида Михайловна (не на людях я звал ее Зинаидой или Зиной, и мы были на «ты»), и я снова рассказывал ей о моем времени. О моем мире. И снова она убеждала меня заняться прогрессорством, на что я ей в очередной раз сказал, что прогрессор из меня дерьмовый. Я не собираюсь гробить и свою и ее жизнь в процессе доказывания того, что я не верблюд. Вернее, не сумасшедший верблюд.

Зина была расстроена, но я видел, что она явно надеялась меня все-таки убедить. А еще она постоянно подбивала меня провести повторный сеанс гипноза – с той же самой целью. Для закрепления способности вспоминать все увиденное и прочитанное, будто оно было минуту назад. Я категорически отказался – и не в первый уже раз, подозревая, и не без оснований, что коварная баба постарается засунуть мне в голову безумную идею изменить мир. Спасти СССР и… все такое прочее.

Вообще-то я этого даже не понимаю. То ли настолько изменился мир с 1970 года, то ли это сама Зина такая вот упертая комсомолка-коммунистка, но какое ей дело до того, что будет после ее смерти? Развалится Союз или нет? Ведь ее-то там уже не будет! Не проживет она до ста лет! Хм… о чем это я? В принципе, она вполне может дожить до девяностых годов, а значит, сможет увидеть самый что ни на есть расцвет безумной «демократии». Время уничтожения Союза, время растаскивания страны на кусочки жадными мерзкими пираньями. В девяностом году ей будет всего лишь семьдесят с небольшим! Так что хлебнет по полной, поживет во всходах демократических ценностей!

М-да… кстати, я-то тоже хлебну. Мне надо будет до тех пор как следует заработать и правильно вложить заработанное. Чтобы, когда начнется вахканалия демократии, банально не сдохнуть с голоду!

Ладно, надо будет все хорошенько обдумать. Так тупо, как она предлагает, я делать не буду. Идти грудью на амбразуру – это только для агитационных киношек. В жизни же крупнокалиберный пулемет просто расплескивает человека на кусочки, если какой-то идиот попытается закрыть амбразуру грудью. А я не идиот. Я снайпер. И бью только в цель! И я невидимка. В противном случае меня легко можно будет уничтожить.

Зине я пока ничего не сказал. Нужно все хорошенько продумать, прежде чем начать действовать в этом направлении. И прежде всего надо сделать первый шаг – выйти из больницы с паспортом на руках.

Вышел я из больницы еще через две недели, в самом конце июня. Вышел без паспорта, со справкой о том, что находился на обследовании в психиатрической больнице. Все остальные документы были уже в милиции, и мне останется только лишь пойти и получить паспорт в паспортном столе. Паспорт с пропиской.

Где я прописался? Да ясное дело где, у Зинаиды Михайловны. Она жила в трехкомнатной квартире в районе Набережной, на улице Чернышевского. Квартира – «старый фонд», с огромными комнатами, с высоченными потолками, с паркетом, уже давно не циклеванным (слово-то какое знаю!) и переживавшим далеко не первую юность.

На удивление, квартира была обставлена вполне себе неплохо: на полу дорогие персидские ковры (она сказала – персидские!), на стенах – настоящие картины, не репродукции какие-нибудь. Мебель из массива, то есть настоящая деревянная. Не какие-то поделки из прессованных опилок! Покойный муж Зины был когда-то важным чином в военно-медицинской академии, профессор. Умер от инфаркта больше пяти лет назад. С тех пор она и живет одна. Родни нет, друзей особо тоже нет. С кем дружить? С этим надутым индюком заведующим отделением? Выскочка, поставленный на должность родственником, засевшим в Минздраве. Ничтожество, которое ничего не понимает в психиатрии, однако пыжится, пытаясь представить себя светилом медицины! По крайней мере, так обстояли дела со слов Зинаиды.

Что касается наших с ней отношений, Зина явно решила использовать меня по полной. Не в сексуальном плане, нет! Мне кажется, она уже давно забила на всяческие секс-игрульки. Они ей были просто не интересны, хотя уверен – если бы это ей нужно было для дела, она стала бы моей сексуальной рабыней. Даже в том случае, если бы я сдался только после того, как она меня оближет сверху донизу. Женщины вообще народ упертый: если что-то задумали, будут долбить клювом, как дятел, пока не продолбят пенек и не вытащат вожделенного короеда. А если женщина еще и упертая коммунистка, убежденная в торжестве идей коммунизма, – это даже не вдвойне дятел, это целая стая дятлов минимум из пары сотен особей! И они, эти особи, задолбят всех, кто попадется на их пути!

Зинаида решила изменить историю. Сделать так, чтобы та пошла по правильному пути. И путь у нее был только один – вытащить у меня из головы сведения о будущем и… как-то ими распорядиться. Вернее, это она думала, что у нее один путь. Я же видел их как минимум три.

Первый – мне пойти в КГБ и рассказать, как оно все будет. И отправиться в психушку.

Второй – сделать то же самое, но подкрепленное свидетельством светила мирового имени. И имя это – Зинаида Михайловна. Хороший путь. Шансов больше. Но и шанс оказаться в психушке (вместе с моей благодетельницей) – слишком велик для того, чтобы я этим путем пошел. Кстати, я сразу оговорил, что, в принципе, согласен стать прогрессором, но только если Зинаида не будет лезть наперед батьки в пекло, станет исполнять все мои приказы и ни слова не скажет никому без моего ведома.

Ну а третий путь был, по моему разумению, самым эффективным, хотя и самым длительным. И начну я с того, что завоюю доверие власть имущих. Каким образом? Да стандартным, другой способ придумать трудно, если вообще возможно. У меня в голове имеется, можно сказать, база данных о значимых событиях, происходивших с 1970 года по 2018-й. С оговоркой – только о тех значимых событиях, о которых я читал или слышал и которыми интересовался. Или о тех, что видел по телевизору. Я все это помнил (спасибо Зинаиде) и при желании, хотя и со скрипом, мог информацию выдать на-гора. Например, я знаю имена всех маньяков-убийц, которых ищет милиция. Помню изувера Сливко, он к этому дню уже совершил первое убийство подростка. И в настоящее время устраивает театральные представления, на которых пытает и душит мальчиков из своего туристического клуба. Я мог бы его остановить, просто уничтожив, но могу и передать данные о нем в милицию. Или лучше – в КГБ.

Или вот еще – с детства помню о подвиге Надежды Курченко, бортпроводнице на самолете Ан-24 рейса из Батуми в Сухуми. Тогда два ублюдка Бразинскасы хотели угнать самолет за границу, а Курченко пыталась им помешать. Ну и погибла в девятнадцать лет. Хорошая девчонка была, симпатичная. И вообще – хорошая. И я могу ее спасти, предотвратить убийство.

Время от времени я буду писать письма, отсылая их откуда-нибудь из других городов. Чтобы раньше времени не вычислили. В них я буду рассказывать о будущем и о том, как это самое будущее изменить.

Вот только до сих пор я не решил, что мне делать с Меченым и Алкашом. Их мне хочется просто убить. Но это ведь будет уголовное преступление! Убийство! И когда наступит время «Ч» (а оно все равно когда-нибудь наступит!) и я предстану пред светлые очи руководства страны, как я объясню убийство этих людей? И не вызовет ли данный факт – пусть и недоказуемый, но явный – недоверия и неприязни ко мне? Уж не говоря о том, что я просто сяду! Или получу пулю в затылок.

Когда мы с Зинаидой вышли из больницы, я испытал странное ощущение. Смесь облегчения и тревоги. Облегчение – потому что я прошел через что-то вроде Чистилища, чтобы с чистой совестью отправиться дальше… куда? В рай? В ад? Пока не знаю. Вот потому и тревога. Что ожидает впереди?

Добирались мы до дома Зинаиды с комфортом. Никаких тебе автобусов и троллейбусов – «Волга», не хухры-мухры! Зина вела ее спокойно, размеренно, совсем не по-женски. «Волга» тоже осталась от мужа, хотя, судя по тому, что она мне рассказала, Зинаида Михайловна и сама бы могла купить автомобиль – легко и даже просто. В том числе и новомодные «Жигули», которые только что пошли в продажу. Не всем в продажу, только особам, приближенным… в общем, «блатным». Нет, не уголовникам каким-то, а тем, кто пользуется «блатом», то есть возможностью припасть к некоему источнику благ.

В 1970 году все хорошие бытовые вещи и продукты в основном покупались через знакомых – хорошая импортная обувь, одежда, да все что угодно. Тем удивительнее был тот факт, что Зинаида одевалась и обувалась совершенно не соответственно ее возможностям и статусу. Махнула на себя рукой. Не пользовалась косметикой, ходила в каких-то дурацких ботиках и немодной кофте.

Как ни странно, после того как я не удержался и высказал ей все, что думаю по этому поводу, она преобразилась, да так, что я сам удивился полученному эффекту. Во-первых, сделала прическу. Раньше у нее была неровная, неухоженная прическа «а-ля старая коммунистка», то есть нечто… хм… я плохо разбираюсь в женских прическах, но по-моему, это называется «каре». В общем, выше плеч и с короткой челкой.

Нет, я ничего не говорю – многим эта прическа идет! Но если за ней ухаживать и следить за чистотой волос. А если к растрепанным, неровно стриженным волосам добавить черепаховые очки с толстыми линзами да тусклую, темную старушечью одежду – что получится? Старая революционерка на пенсии! То-то при первом знакомстве я принял ее за настоящую старуху лет шестидесяти, а может, и семидесяти! Как все-таки сильно меняет человека одежда и прическа!

Теперь Зинаида подстриглась совершенно коротко – как мальчик! Сменила оправу очков на тонкую, золотую и, похоже, что-то сделала с линзами. Теперь очки не уродовали, а даже улучшали ее лицо! Ярко-голубые глаза, увеличенные линзами, выглядели как у инопланетянки, а вкупе с короткой новомодной прической женщина смотрелась просто фантастически.

Она мне призналась, что подсмотрела такую прическу у какой-то зарубежной кинодивы и решила – это будет для нее! Это – она! И кстати, короткие волосы гораздо удобнее, чем длинные, с которыми целая морока – мыть, расчесывать.

Но самое большое изменение произошло в косметике и одежде. Вдруг оказалось, что у синего чулка, у «этой злобной мегеры» отличная, стройная фигура! И если надеть на нее платье в обтяжку, открывающее лодыжки в модных чулках, или модную блузку, то оказывается перед вами отнюдь не синий чулок, а суперзвезда, актриса на отдыхе! Что-то среднее между Джиной Лоллобриджидой и Софи Лорен! Только лучше, потому что НАША.

Немного косметики: подкрасить ресницы, чуть теней и румян, французская помада – вот тебе и фотомодель! И хрен определишь ее возраст! Как там у французов? «Девочка, девушка, молодая женщина, молодая женщина, молодая женщина… бабушка умерла».

Вот честно, когда я ее впервые увидел в новом облике, то в первые секунды не узнал. А когда узнал – охренел, аж челюсть отвисла! Больше сорока на вид я ей бы не дал – клянусь, зуб даю! А скорее всего – меньше! Тридцать шесть – тридцать семь! Жена олигарха, черт подери!

Зинаида была не то что довольна произведенным эффектом – она им наслаждалась. Потом мне созналась, что мое высказывание о ее внешности так ее встряхнуло, как если бы кто-то взял сонного щенка за шкирку, поднял в воздух и хорошенько потряс. Она вдруг увидела себя моими глазами – жалкая, доживающая последние дни никому не нужная старуха. Да, старуха при делах, при должности, при работе. Но старуха! А для любой женщины это просто невыносимо. Это крах всего! Если только она настоящая Женщина.

Вот теперь она соответствовала и статусу, и положению. Холеная, аристократичная, с тонкими чертами лица – светская львица, да и только! У нее изменились даже манера двигаться, даже манера говорить. Теперь она ходила на высоких каблуках – плавно, важно, как королева. Говорила не отрывисто, хрипловатым от курева и команд голосом (как раньше), а звучно, грудным, сильным, как у Зыкиной. Кстати, она даже бросила курить! Я больше ни разу не почуял идущего от нее запаха табачного дыма! Только тонкий запах французских духов. Не удержался, спросил, что за духи. Ожидаемо: «Шанель № 5». Ну да, ну да… не «Красная Москва», это точно.

И как на духу – я, старый волк, стал поглядывать на нее не как на лечащего врача психиатрической больницы, а как на… Женщину! Как на сексуальный объект! И это при том, что сознаюсь – отношения с женщинами старше меня возрастом мне всегда казались… неприличными? Не знаю даже, как назвать. Неправильными, наверное, вот как. Попахивают альфонсом.

Хе-хе… глупо, право слово, болтать об альфонсах, когда живешь дома у женщины, фактически на ее средства! Но это временно. Я не собираюсь вечно быть в примаках. Вот заработаю свое, и вперед! Куплю квартиру.

А! Забыл. Здесь… хм… в этом времени не покупают квартиры. Здесь их дают бесплатно. Но могу купить, к примеру, дом! И это еще лучше. Или построить дом – совсем замечательно! По своему проекту, как хочу, со всеми удобствами!

Если меня, конечно, не посадят – в тюрьму либо в психушку.

Когда Зинаида Михайловна предложила мне пока пожить у нее дома, я, честно сказать, вначале даже нехорошее подумал. Мол, не хочет выпускать меня из-под наблюдения. Вцепилась, как волчица в добычу! Но потом устыдился – зачем так плохо думать о людях? Конечно, тут присутствовал и этот фактор. Комсомолка, коммунистка не упускает возможности помочь родной стране. Но главное тут было все-таки любопытство. Любопытство ученого, которому в руки попал интересный объект для наблюдений. О чем она мне честно и сообщила. Как и о том, что с живого с меня не слезет, но я сделаю все возможное, чтобы помочь стране сохраниться! Иначе сволочь я, а не человек, и она во мне ошиблась!

Не ошиблась… это я осознал давным-давно. Моя мятущаяся душа, жаждущая справедливости, толкающая меня туда, куда нормальный человек в жизни бы не полез, – она обязательно заведет меня в такие дебри, выбраться из которых будет совершеннейшим чудом. Ведь я, болван, когда-то сам написал заявление о том, что хочу служить в Афганистане, в «ограниченном контингенте»… Конечно, все эти желания призывников – чушь собачья, никто на них и не смотрит, но… в этот раз почему-то сработало. И меня отправили туда, куда Макар телят не гонял. И где я едва не остался насовсем.

Две недели до конца июня я жил в больнице, можно сказать, в довольстве и покое. Как в Доме творчества писателей! Меня кормили, поили, я целыми днями или отдыхал, или писал книгу. А если не отдыхал и не писал – то или общался с Зинаидой Михайловной, рассказывая ей о будущем – возможном будущем, – или развлекался с Оленькой.

Да, наши отношения с Олей развивались бурно, настолько бурно, что это уже начало вызывать у меня некоторые опасения. Проще говоря, она втрескалась по самые уши. В отличие от меня. За всю свою жизнь я любил только одну женщину (и люблю!) – мою жену. Остальные женщины могут мне нравиться, не нравиться, я могу их хотеть или не хотеть, но любить – нет. Ну да, вероятно, вот такой я ненормальный.

Оле я об этом, само собой, не говорил, но, похоже, она инстинктивно все это знала. И, как водится у многих умных женщин, довольствовалась тем, что ей доступно. Я имею в виду наши тайные встречи у меня в палате и… там, где придется. В ординаторской, в комнате отдыха и даже под лестницей, ведущей на второй этаж. Кстати, заметил: когда занимаешься сексом в тех местах, где тебя могут застать, – ощущения гораздо острее. И это не только у меня. Обычно инициатором таких быстрых и опасных соитий была как раз моя партнерша, с настойчивостью паучихи влекущая меня «под кусток». Видимо, она тоже чувствовала преступную прелесть этих наших соитий и от того возбуждалась выше всякого предела. Однажды даже сомлела в моих объятьях, когда мы с ней пристроились на пруду, за аккуратно постриженной оградой из кустарника.

Кстати сказать, ощущение ниже среднего – комары жрут мой голый зад, а я пытаюсь удержать в руках падающую вперед такую же голозадую подружку, уберегая от расцарапывания ветками ее милую мордашку.

Больше возле пруда я сексом не занимался, несмотря на все настойчивые поползновения Оли. Хватит! Уж лучше в палате, на узкой кроватке! Или у подоконника – тут тебе и вид голенькой подружки, и панорама вечернего города – все удобства и удовольствия. И главное – никаких комаров! У-у… ненавижу проклятых тварей!

Оля ничего не знала о моем происхождении. Со слов Зинаиды я знал, что девушка категорически отказалась доносить на меня ей, сказав, что больше шпионкой быть не хочет, «хучь убивайте, Зинаид Михалн!».

Зинаида тут же все просекла о нас с ней, о наших отношениях, но ничего по этому поводу не сказала, кроме того, что я не должен Оле ничего говорить. По понятным причинам, главную из которых она тоже не назвала. Если со мной в процессе «прогрессорства» что-то случится, Оля пострадать не должна. Она хорошая девочка, и пусть у нее будет немного счастья…

Кстати сказать, я ни разу не поинтересовался у Оли, как там у нее насчет предохранения! Ведь мы ничем таким не пользовались – я терпеть не могу резиновые изделия, тем более сделанные в 1970 году на заводе резинотехнической продукции. И больше всего по качеству материала напоминавшие противогаз.

Кроме всего прочего, каюсь, у меня было и есть эдакое шовинистическое понимание данной проблемы: женщина должна думать о предохранении сама. Это ее личное дело – предохраняться или нет. Если она желает зачатия по каким-либо причинам – желая иметь ребенка или намереваясь привязать к себе мужчину посредством ребенка, – значит, она берет ответственность на себя. Ребенок вообще такая штука, которая должна «изготавливаться» по обоюдному согласию обоих партнеров. Если ты решила за меня, будет у меня с тобой ребенок или нет, – значит, отвечаешь ты! И не надо кивать на то, что ты слабая женщина, и я сам должен был думать, когда вовремя не вытащил и все такое прочее. Не будь дурой, не делай опрометчивых шагов! Если ты оказалась настолько глупой, чтобы думать, что привяжешь меня рождением ребенка, то мне такая дура не нужна. Сегодня ты одну глупость сделала, завтра сделаешь еще одну – например, решишь, что я тебе теперь не нужен, а нужен тебе молоденький сосед. И что мне тогда? Убивать вас?

Но вообще-то я ни о чем таком тогда особо и не думал. Жил, как живется, – как в последний раз. Впитывая каждый подаренный мне судьбой день как последний. Наслаждался пусть и невкусной, зато сытной едой. Ощущением жизни, когда я отжимался от пола (иногда с хихикающей Оленькой на спине) и подтягивался на турнике, вкопанном на спортивной площадке больницы (да, да – там есть такое!). Наслаждался молодой, красивой и невероятно горячей женщиной, которая наслаждается мной. А впереди – странная, новая жизнь, полная неизвестности и неясных перспектив роста по социальной лестнице.

А почему бы не сделать карьеру писателя? Кем я был в той жизни? Воякой, битым-перебитым жизнью, да писателем средней руки, который занялся писаниной от скуки и вдруг понял, что это может стать неплохим приработком к не такой уж и большой пенсии. Одним среди многих, без всякой перспективы выбиться наверх, получить хотя бы одну экранизацию своих романов.

Как сказал один маститый коллега: «Этот поезд для одного». Время такое. Бумажная книга практически умерла, и выскочить писателю наверх совершенно нереально. А вот здесь, в мире Мухиной-Петринской, в мире «Оптимистической трагедии» и «Танкера “Дербент”» мои сказки для взрослых, уверен, будут востребованы! Только бы не ошибиться, только бы не напортачить… это тебе не «мир чистогана», не «звериный оскал капитализма» с его онанированием на «оттенки серого» и всякую такую лабуду. Тут сиськи-письки не пройдут. Тут надо осторожно!

В общем, одним прекрасным днем (ближе к вечеру, чтобы уж быть точным) я открыл дверцу «ГАЗ-24», она же «Волга», и уселся на пассажирское сиденье рядом с холеной, пахнущей «Шанелью» женщиной лет сорока от роду, чувствуя себя завзятым альфонсом. Из вещей у меня было несколько общих тетрадей, авторучка с запасными стержнями да купленные специально для меня штаны и рубашка. Обычные, простые, пахнущие свежей новой тканью и чистотой.

Ах да! Еще ботинки. Между прочим, импортные, чешские! До итальянских тут еще не доросли. Но удобные эти самые чешские, мягкие. Оценил!

Поворот ключа зажигания рукой с маникюром, взрев безумного газовского мотора, заставившего вздрогнуть весь кузов, и вот мы уже выезжаем из ворот больницы, по асфальтированной дорожке спускаясь к трассе.

Это конец города, самая его окраина. Дальше начинается подъем, и пошла дорога до Волгограда – 380 километров. Такая знакомая и незнакомая одновременно. Нет газовой заправки, нет всего того, что настроили здесь за сорок восемь лет будущей жизни.

Хорошо в старом Саратове! Точно, это город моего детства! Тенистый, еще не потерявший шарма старых волжских городов – этот Саратов я люблю. В отличие от Саратова моего времени, вобравшего в себя все худшее из так называемого прогресса – автомобильные пробки, грязь, хамство водителей и полное отсутствие перспективы в карьере. Этот город – живой, одновременно старый и молодой! В нем хочется не существовать, в нем хочется ЖИТЬ!

– Вот твоя комната! – Зинаида Михайловна открыла высоченную комнатную дверь, и я невольно покосился на потолок – ну надо же, как высоко! Захочешь повеситься – хрен допрыгнешь! То ли дело в хрущевке, в которой я прожил двадцать с лишним лет, – проходишь под люстрой – нагибаешься! А достать до потолка, вытянув руку над головой, – да плевое дело!

Стояла кровать, новая, деревянная, широкая – настоящий сексодром. Я даже удивленно двинул бровями – на хрена мне такая широкая, явно супружеская лежанка? Но спрашивать не стал. Дареному коню…

Кровать застелена новым красивым бельем – тоже не советского производства, то ли польское, то ли чешское.

Книжные шкафы, заполненные книгами. Письменный стол – хороший, не какой-нибудь школьный фанерный развалюх, а что-то монументальное, при взгляде на это сооружение сразу вспоминается усатое лицо, обрамленное клубами дыма из пенковой трубки. «Таварищ Жюков… далажите!»

Такой же монументальный стул с высокой спинкой. На сиденье – забавная подушечка, чтобы я, часом, попку свою драгоценную не намял! Едва не фыркнул, увидев такую заботу о моей попе. Заднице, точнее сказать! Которую я едва уберег в многочисленных смертельных безобразиях. Не совсем уберег – все-таки она слишком уж торчит над землей, когда ты вжимаешься в оную под пулеметным огнем. Зацепило, ага. По касательной.

– Кабинет моего покойного мужа, – бесстрастно заметила Зинаида. – Я только кровать здесь поставила, и все. Раньше был диван.

Я не стал спрашивать, куда делся диван, – выбросила, наверное. Скорее всего, муж на нем и помер, вот она и решила, что нет места смертоносному дивану в этой квартире. Может, и правильно сделала. Не скажу, чтобы мне было бы так уж неприятно спать на диване, на котором умер человек, но… пусть лучше будет новая кровать. Интересно, она позволит приглашать сюда Олю? Мне бы не хотелось терять ее из вида! И вообще терять.

И опять она будто услышала мои слова! Неужели у меня все мысли транслируются на лоб, типа бегущей строки?!

– Вот что, Миша… сразу договоримся. Сюда нельзя водить никаких девок. Даже Олю. Я знаю про ваши отношения – мне уже все мозги проклевали из-за вас, рассказывая, какие звуки несутся из твоей палаты и из всех темных и не очень мест, в которых вас видели завистливые глазки. Мне стоило немалого труда погасить этот разгорающийся скандал. Сам представь, практикантка, ординатор спит с каким-то больным! Для тебя-то это ничего не значит, но вот для нее – просто катастрофа. Могут и вообще уволить – за аморалку. Если бы на моем месте был кто-то другой, если бы заведующий отделением не был таким терпимым человеком, а еще – бывшим моим учеником… В общем, для дальнейших ваших отношений выбирайте места поукромней. И лучше – вне больницы. Но не здесь! Здесь вообще-то не публичный дом.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а я шагнул к столу и жадными руками вцепился в пишущую машинку. Настоящая пишущая машинка! Да еще и электрическая!

– «Оптима электрик»! – прочитал я вслух, и Зинаида слегка улыбнулась:

– Гэдээровская, новая. Между прочим, приличных денег стоит! И ленты есть в запасе. Работай. Я помню, ты говорил, что разучился писать вручную. Ну так вот, можешь печатать. Умеешь на машинке? Ты мне говорил, что печатаешь на ноу… ноутбуке?

– Некогда я дипломную работу печатал на печатной машинке. В прокате взял. Только она была не такая… обычная, механическая, «Эрика». Кстати, она мне нужна.

– «Эрика»? – удивилась женщина. – Есть же электрическая! Чем она тебе не нравится? Новая совсем! Отлаженная! Я проверила, просила ее настроить, смазать. Работает как часы!

– Я буду печатать письма во власть. И мне нужна машинка, которая не связана с написанием книг. Ты представляешь, что будет, если кто-то сумеет сопоставить тексты моих рукописей и письма, которые я пошлю в КГБ, в правительство, в ЦК?

– М-да… я как-то и не подумала… – Зинаида слегка смутилась. – Верно. Хорошо, я найду машинку. Может, не новую, но вполне работоспособную. Кстати, твои рукописи надо перепечатать на машинке. Могу устроить! Секретарша Ирочка печатает очень хорошо, быстро. И берет недорого – я знаю, она подрабатывает, перепечатывает дипломные работы студентам. Так вот сейчас ей делать нечего – каникулы же. Так что может и тебе сделать. Не беспокойся, я все оплачу! В кредит, так сказать… потом рассчитаемся. Если понадобится. В какой стадии у тебя написание книги?

– Процентов сорок. Вручную – очень медленно. Я ведь на ноуте печатал хоть и двумя пальцами, но очень быстро, полуслепым методом. Как у вас говорят, наблатыкался.

– У нас, – усмехнулась Зинаида, – у нас говорят!

– Ну я и говорю – «у вас»!

– Нет, мой дорогой. Теперь этот мир – твой! Время – твое! С тем теперь и живи. Кстати, какие первые шаги собираешься сделать? Что придумал?

– Надо будет сдать мерзавцев Бразинскасов. Я тебе о них говорил – папаша с сынком. Они попытаются угнать самолет и убьют хорошую девчонку. Потом станут жить в Штатах, и сынок в конце концов папашу порешит. Больно уж тот мерзкий был – даже для него. Так вот, они уже задумали свалить в Турцию, осталось совсем немного времени. Это произойдет пятнадцатого октября этого года, на рейсе двести сорок четыре. Эти две твари пронесут туда пистолет, обрез и гранату. Еще – я знаю, где сейчас живет маньяк по фамилии Сливко. Он уже совершил убийство мальчика и пока занимается тем, что устраивает так называемые «эксперименты» – заманивает подростков, детей в лес, наряжает в пионерскую форму и вешает. Они теряют сознание и потом, как следствие, память. А если кто-то память не теряет, то он требует, чтобы те молчали и никому об их «экспериментах» не говорили. Клуб у него туристический, «Чергид» называется. Между прочим – ему дадут звание заслуженного учителя РСФСР. Он потом убьет нескольких мальчиков и несколько десятков детей будет мучить. А еще есть маньяк Чикатило, он убьет больше пятидесяти человек. Но это уже в восьмидесятые годы, пока он только пытается растлить несовершеннолетних девочек. Его уволят. И он…

Зинаида Михайловна стояла бледная, глаза широко раскрыты. Я это заметил, только когда начал рассказывать про Чикатило, и сразу прекратил свой рассказ.

– Тебе плохо? – Я шагнул к женщине, но она повелительно махнула рукой:

– Все в порядке! Ты всех маньяков помнишь? Тех, что живы в наше время, я имею в виду!

– Всех. Про них есть вся информация – в Сети. Ну, я тебе рассказывал, что такое Сеть. Так вот, я помню, да… но большинство еще не совершили убийств. Так что сдать их власти – совершенно нереально. Не за что!

– Но ведь они убьют! Этих мальчиков, девочек – убьют! Что-то надо делать! Спасать людей!

– Как? Убить будущих маньяков?

– Почему нет? Ты сильный, ловкий, бывший военный – что, не сможешь это сделать?

– Смогу. Но если меня загребут… все планы прахом!

– А ты сделай так, чтобы не загребли! Чтобы осторожно, без свидетелей! Только не говори, что не сможешь, я ведь знаю, ты умеешь!

– Умею, – вздохнул я. – И что, мне всех маньяков убивать? И политических тоже? Ельцина, Горбачева?

– Почему нет? А чем они отличаются от тех маньяков? От Сливко и этих… с обрезом? Знаешь чем? Тем, что они убили людей многократно больше! И своими действиями, и своим бездействием! Сотни тысяч людей, а то и миллионы! Так что тут никаких других мыслей – только уничтожать. Фашистов ведь мы уничтожили? Вот ты скажи, ты бы задумался, надо убивать Гитлера или нет?

– Гитлера – не задумался бы. Но…

– Никаких но! Люди, развалившие мою страну, люди, уничтожившие все, за что мы боролись, за что умерли миллионы людей, – не должны жить! И не важно, что они этого еще не совершили. Совершат!

– И ты мне так поверила? – криво усмехнулся я. – А вдруг я вру? А вдруг все придумал? Или же я на самом деле сумасшедший! Как ты можешь мне так безоговорочно верить?

– А кто сказал, что безоговорочно? У меня был месяц, чтобы тебя проверить по всем параметрам. У тебя даже пломбы в зубах стоят не такие, какие сейчас ставят, понимаешь? И ты говоришь не так, как говорят в нашем времени. Вернее, говорил, пока не обтесался. Сейчас раскусить тебя было бы труднее. Другие списали бы на амнезию, но я-то специалист по амнезии! И кстати, про потерю памяти после удушения – это абсолютно точно. Так и есть. Практически в девяноста случаях из ста после асфиксии люди не помнят, что с ними произошло. Этого придумать нельзя. Я же специалист, Миша. Одна из лучших специалистов в стране, а возможно, и в мире. Так что меня обмануть очень трудно. И я тебя гипнотизировала – трижды. Три раза я задавала тебе вопросы, и ты отвечал так, как я и ожидала. И повторюсь – если бы ты меня обманывал, притворялся спящим, я бы это поняла с первой секунды. Ты был под гипнозом, и ты не врешь. Так что закончим разговор на эту тему. Ты лучше скажи мне, чем думаешь заниматься, кроме писательства, – пока тебя не напечатали, пока ты не стал писателем официально? Не забывай, у нас тунеядство уголовно наказуемая статья. Тебе нужно где-то работать. Или хотя бы числиться.

– Не знаю, – искренне признался я. – Кроме работы сторожа или дворника в голову ничего не приходит. У тебя есть предложение, насколько я понял? Главврачом больницы?

– Санитаром, – не приняла шутки женщина. – Простым санитаром. Зарплата небольшая, всего сто двадцать рублей. Санитарам платят мало. Но зато работа через два дня. Сутки дежуришь, двое дома. И пиши, если хочешь. Или занимайся своими делами. Нашими делами. Я сделаю тебе водительские права – есть у меня знакомые в ГорГАИ, можно будет ездить на машине. Пока на моей, если мне не нужна будет. Деньги мне твои, зарплата, – не нужны. Денег у меня хватает, их даже больше, чем нужно. Можно и в командировку тебя посылать – я потом подумаю, с какой формулировкой…

– Не нужно командировок! – тут же жестко приказал я. – Это след. Лучше выписать мне день-другой «за свой счет». Тогда я смогу тихонько доехать туда, куда надо. Кстати, насчет машины ты хорошо придумала – письма нужно будет отправлять из других городов, не из Саратова. Первое, с чего начнут спецы, когда пойдут такие письма, станут шерстить район опускания этих писем в почтовый ящик. Саратов большой город, но не такой уж большой, чтобы не попробовать кое-кого найти. Меня. Нас. Про «Эрику» не забудь, ладно? И вот еще что… ты женщина со связями, нет ли у тебя знакомых в каком-нибудь крупном издательстве, занимающемся печатанием фантастики? Чтобы солидное, чтобы тиражи, чтобы резонанс! И вот еще что – мне надо придумать какую-нибудь биографию. Чтобы не бросалась в глаза глупость моего появления в этом мире. Хм… кстати, ты не для того ли осматривала, ощупывала мою шею, тогда, на приеме, когда я первый раз тебя увидел?.. Думала, что я пытался повеситься и после этого все забыл?

– Или тебя пытались повесить, – рассеянно пробормотала женщина, подпирая плечом косяк двери. – Но странгуляционной борозды у тебя не было. То есть тебя не вешали. И ты не лез в петлю. Ладно, давай чай пить? Вон там, – она указала на шкаф в углу, – нижнее белье. Трусы, майки. Там же – рубахи, брюки. Я все купила, размеры помню. Надо будет тебя еще и подстричь… зарос ты, однако! Аки зверь! Завтра. Завтра пойдем в город, и мы тебя пострижем!

Мне вдруг стало неловко – женщина за меня платит! И я не выдержал:

– Зин… ты составь… хм… калькуляцию, сколько чего потратила. А то ведь правда – неудобно! Тратишься на меня… я все-таки мужик! Потом всеотдам!

– Мужики в поле пашут! – усмехнулась она. – Сам так говорил. А что касается денег… я уже ведь тебе сказала – денег у меня больше, чем я могу потратить. Честно сказать, мне ничего особо и не надо. Не надо – было. Ты вот появился и подстегнул меня, как кнутом… а то бы я до сих пор ходила как колхозница. Веришь – вот настолько мне было плевать! Это даже трудно представить!

– А почему теперь не плевать? – ухмыльнулся я. – Чего ты вдруг так изменилась? Стала красавицей?

– Дурак! Я и была красавица! Всегда была! Видел бы ты меня в юности… о-о-о… кстати, чтоб ты знал… а я ведь когда-то себе свидетельство о рождении подделала. Прибавила себе четыре года!

– Оп-па! – восхитился я, новым взглядом осматривая хозяйку квартиры. – И это зачем?

– Хотела в медицинский поступить, а мне лет не хватало. Я взяла и… Всегда дружила с химией. Даже чуть учительницей химии не сделалась. Узнала, как сделать пятновыводитель чернил, и… вывела. Когда отец умер – решила, что пойду на медицинский. Ну и вот… пошла. Удивлялись – чего это я в двадцать лет такая дохлая! Мелкая! Говорила – каши мало ела. Голод был, проклятые буржуи чуть не заморили. Ну и отставали. Пришлось даже спортом заняться. Легкой атлетикой. Чтобы вырасти. Бегала на длинные дистанции, прыгала.

– Женщине столько лет, на сколько она выглядит! – выдал я откровенную банальщину и предложил: – Давай веди пить свой чай! Надеюсь, не опилки грузинские? Расстаралась индийским ради дорогого гостя? И предупреждаю, я люблю пить с лимоном! И не из дурацких граненых стаканов, а из здоровенной полулитровой кружки!

– Наглец… – улыбнулась Зинаида. – Ты знаешь, а мне вот нравится пить из стаканов. С подстаканниками. Как в поезде. Я всегда любила и теперь люблю ездить в поезде. Принесут чай, попутчики сядут разговоры разговаривать… ложечки звенят… а за окном – степь, степь… Полустанки, затерянные в пространстве… телеграфные столбы… А поезд тук-тук… тук-тук… уносит тебя в даль!

– Если бы ты была мужиком, я бы тебе сказал: «Женить тебя надо!» – хохотнул я, но Зинаида не улыбнулась. Она как-то особо, мне показалось – грустно посмотрела на меня и зашагала из комнаты. Мне вдруг стало неловко, будто я по незнанию веселился и развлекался в доме покойницы, не догадываясь, что человек уже умер.

– Я в душ! – послышалось со стороны ванной комнаты. – Потом ты! Выйдешь, будем чай пить. Я торт купила по такому поводу. И колбасы «сервелат». И красной икры! Будем пировать. Полотенце найдешь там же, в шкафу. Твоя зубная щетка зеленая, паста «Поморин», станок для бритья, безопасные лезвия – на полочке. Мой станок не трогай, я им ноги брею, подмышки и…

«И» меня вдруг заинтересовало, а она продолжала:

– …Шампунь, мыло, новая мочалка – все в ванной. Спину тереть не буду – пусть тебе Олечка твоя трет. Но не здесь!

Зашумела вода, а я вздохнул и пошел собирать вещи. Мылась Зинаида на удивление недолго, как солдат. Выйдя, тут же мне покричала, сообщая о свершившемся событии, и я тут же проследовал в мокрую от брызг ванную комнату.

Здесь было хорошо! Правда хорошо! Я уже как-то и отвык от такой роскоши! Ванная комната была огромной – по советским и даже по российским меркам. В ней свободно умещались огромная ванна, душевая – отдельная от ванны. Не надо было стоять в ванне, чтобы помыться. Все никелированное и даже на вид – дорогое! Пол – красивая бежевая плитка. Стены – голубоватая с зеленью плитка и тоже, скорее всего, импортная. Даже светильники – и те стильные, и совсем не от фабрики «20 лет Коммуне»! Вот жили же люди, даже и в советское время! Интересно, где они столько денег заработали? Вернее, как?!

Довольно-таки долго думал, брить бороду или нет. Отросла она длинная, лопатой, и почти вся седая. Странный контраст, да, – седая борода и молодое тело! Решил пока не брить. Пусть будет! Только подровнял, и все. Волосы, и правда, слишком отросли. Еще перед перемещением стоило подстричься, но я все тянул – терпеть не могу ходить к парикмахеру! Обычно сам стригусь, благо что машинка для стрижки имеется.

Зеркало на стене было огромным, в человеческий рост. Что тоже было совсем не типично. Дорого!

Осмотрел себя со всех сторон, остался доволен – вроде не располнел (спасибо Оленьке, она энергии много забрала!), мышцы крепкие, выпуклые, как с картинки о ярмарочных борцах. И зачем я до сих пор поддерживаю форму? Сам не знаю. Апокалипсиса жду? За бабами я не бегаю, некому мне свои стати показывать. Мне и жены хватает. Хватало…

М-да. Тоска напала! Столько лет вместе, и вдруг вот так, разом! Но, ей-ей, это лучше, если бы пропала она. Я-то знаю, что с ней все в порядке. Эх… небось поплачет какое-то время, а потом найдет себе мужика. И я не виню ее… я-то тоже вон хорош – тут же себе бабу нашел! И месяца не прошло, как переместился! А она женщина еще молодая и до секса охочая… как ей без мужика? Да пусть… лишь бы не плакала. Лишь бы ей было хорошо!

Домывшись, грустный, занятый своими невеселыми мыслями, я побрел в кухню, где меня уже ждал стол. Хороший стол, ей-ей! Тортик! Бисквит, пропитанный ромом… как я люблю! Хорошо, что на нем нет масла и уж тем более нет маргарина – помню, как выглядели дешевые торты из кулинарии. Я обычно у такого торта выковыривал бисквит, а всю эту поганую масляную нашлепку бросал на тарелке. Не мог есть эту гадость!

Кто там говорил про ГОСТ в советское время с придыханием и стонами? Всякое было в советское время. Воровали – почем зря! Тырили все, что могли, просто сумками выносили! Знакомая, повариха из студенческой столовой, что возле площади Революции, – так у нее в доме все тарелки были со штампом «Общепит», залежи алюминиевых ложек и вилок, а дома они почти и не готовили – винегрет, котлеты, борщи и супы – все столовское! Там немножко усушка, тут немного утруска – вот тебе и поварам кормежка. Повальное воровство! В 2018 году за такое мало бы выгнали с треском, так еще и по башке бы набуздали!

– Ну что… садись! Чай будем пить! За все хорошее! Заметь, из здоровенной кружки! И даже с лимоном!

Зинаида и правда нашла фаянсовую кружку не меньше литра вместимостью, и в этой кружке теперь плавала половинка лимона. Отрезала мне здоровенный кусок торта, пододвинула бутерброды и стала смотреть, как я ем. А я вдруг так проголодался, что, забыв обо всем, метал в пасть все, что было на столе, с некрасивой жадностью, не обращая внимания на то, как смотрит на меня хозяйка квартиры. А она ела немного, совсем чуть-чуть. К торту и не притронулась. Съела бутерброд с красной икрой и теперь, слегка улыбаясь, смотрела на мое бесчинство. Когда я наконец-то это заметил и, перестав жевать, спросил, почему она улыбается, Зинаида ответила:

– Честно сказать, я уже и забыла, как это – когда в твоем доме сидит мужчина и лопает так, как голодный волк с потравы.

Я пожал плечами. А что еще скажешь? Ну да, люблю покушать. А тут после пресной больничной еды, не отличающейся особым изыском, – и такая вкуснота! Колбаса-то – настоящий финский «сервелат»! Это тебе не та дрянь, что делают в РФ в 2018 году! Несъедобная дрянь, только похожая на колбасу. Настоящая колбаса начиналась с цены рублей семьсот или больше. И в основном была белорусского производства. Белорусский Батька шибко дрючит своих охламонов, требуя выдавать качество. Наши же власти удовлетворяются ТУ вместо ГОСТа.

Наевшись, я уже медленно стал прихлебывать чай, «на потуху» заедая его маленькими кусочками пропитанного соком бисквита. Хорошо! Даже вспотел немного – вот как хорошо!

– Откуда все это богатство? – не удержавшись, спросил я у Зинаиды и кивнул на ковры, на обстановку.

Она слегка нахмурилась, и я понял – спросил о чем-то таком, о чем говорить ей не хотелось. Но она все-таки пересилила себя:

– Муж трофеев много привез. С войны. Как он там химичил и с кем – я даже этого и не знала. Потом обнаружилось. Золото… украшения. Драгоценности. Те же ковры. После войны многие офицеры привозили. Кому как досталось, кто как сумел. Ну вот он… сумел. Он так-то хорошим человеком был, добрым… но… вот так.

– Ты не любила его?

– А что такое любовь? Дашь определение? То-то же… мне хорошо с ним было. Как за каменной стеной! Все решит, все достанет. В доме всегда достаток. Детей вот только не хотел… Подумывала я взять сироту на воспитание, но как ему сказала… лучше бы не говорила. А вообще он мужчина был хоть куда! И в постели с ним было хорошо… поначалу. Потом пить стал…

Зинаида задумалась, улыбнулась:

– И что это я тебе все рассказываю? Может, потому, что ты… хм… это как купе. Незнакомым людям рассказывают то, чего и друзьям иногда не расскажут. Вышли на станции, и… все.

– Но я не в купе. Я тут, похоже, до конца жизни застрял! – попробовал протестовать я. – И никуда не выйду!

– Человек предполагает, а бог располагает, – вздохнула Зинаида.

– Веришь в бога?

– Нет. Я комсомолка, коммунистка – какой бог? – криво усмехнулась она. – Но когда под обстрел попадала – молилась. Как умела. На фронте все верить начинают. Потому что больше ни на что надежды нет, кроме как на бога. Но да ладно. Не будем об этом.

Я наслаждался тишиной, покоем, толстые стены старого, вероятно, еще дореволюционного здания гасили все звуки с улицы. Да и звуков тех было всего ничего. Это тебе не наш, двадцать первого века, суматошный гул одной из самых оживленных улиц города. Здесь она еще полупуста.

– Миш, а ты ее любил? – внезапно спросила Зинаида.

– Кого? – не понял я.

– Жену свою.

– Хм… я и сейчас ее люблю, – пожал я плечами, – и если бы мог, тут же вернулся бы домой! Кстати, я хочу съездить на то место, где была авария. Поможешь?

– Завтра поедем. Завтра суббота, вот и прогуляемся по городу. И туда прокатимся.

– Я все хочу посмотреть! Ты не представляешь, как мне интересно посмотреть все, что было в этом году! Знаешь, а из Затона мой дед возил людей на Зеленый остров. На лодке-гулянке. Десять копеек за проезд! И он, скорее всего, завтра там будет возить. Хочу на него посмотреть. Он очень хороший был. Неграмотный мужик, репрессированный – а всю семью поднял. Дом построил. У них в деревне была большая семья, все работали. Никаких батраков. Восемь лошадей было. Большевики объявили их семью кулаками, все отняли. А его сослали на шахты, в Донецк. Потом он вернулся. Женился, сын у него появился, мой дядя… а потом жена умерла. И он женился на моей бабушке. Родилась моя мама. Сейчас они с отцом в Оренбургской области живут… а каждое лето меня отправляли в Саратов, к деду с бабушкой. Только я еще не родился. Знаешь, аж сердце щемит… деда увижу. Молодого, здорового, сильного! Он ведь потом портовым грузчиком был! Сильный, просто-таки могучий мужик. Я в него пошел, очень, говорили, похож. Он красивым был мужиком.

– Ты тоже красивый, – улыбнулась Зинаида. – А если бороду сбреешь, будешь еще красивее. Зачем ты ее носишь? Она же тебя старит!

– Хм… так интереснее! – улыбнулся я. – В спортзале бывает очень забавно. Контраст. Смотрят на тебя, бородатого, тощие бледные ребятишки и охреневают – тело-то у меня молодое, сильное, и это по контрасту с седой бородой. Прикольно!

– Как ты сказал? «Прикольно»? Это как?

– Ну… забавно, значит. Привыкаешь в Сети общаться с молодняком, вот и нахватаешься всяких словечек!

Зинаида вдруг посерьезнела и пристально посмотрела мне в глаза:

– Миша… ты уверен, что Союз надо сохранить? Что он нужен?

Я аж обалдел. Ну надо же!

– Ты же сама меня толкала! Ты же настаивала на том, чтобы я взялся за это дело! А я ведь не хотел! Максимум, чего хотел, – это перебить маньяков, попробовать уберечь страну от проклятого Афгана! Вот и все! Хочу жить так, как я хочу! В своем детстве! И теперь ты меня спрашиваешь, нужно ли сохранять Союз?! Объясни мне – почему?!

Я уже почти кричал. Я и правда был сильно разозлен. Ну как же понять этих баб?! Сегодня она настаивает на том, чтобы Союз был, а завтра говорит, что сомневается! И как мне тогда быть?!

– Ты сам говорил, что некоторые республики просто висят на России мертвым грузом. Ты их называл лимитрофами. Что они вытягивают из страны ресурсы, сами ничего не производя. Почти не производя. Они все дотационные. Тогда зачем они нам?

– Хм… вопрос, конечно, интересный. Зачем? Территории. Понимаешь… свято место пусто не бывает. На место вакуума всегда кто-нибудь придет. В Грузию и Украину пришли американцы. В Прибалтику – Евросоюз. Хрущев, сука, такую свинью подложил! Взял зачем-то и отдал Украине наш Крым! Если бы не нынешний президент – не видали бы мы Черного моря, как своих ушей. Стоял бы там американский флот. И было бы нам очень даже кисло! Так вот, чтобы этого не произошло, Украина должна остаться в составе Союза. Кстати, у нее вторая по мощности армейская группировка. Сейчас. Потом они ее разбазарят, растащат, распродадут. Но сейчас Западная группа войск – вторая по силе после российской. Беда в том, что большевики, и в частности Ленин, допустили гигантскую ошибку! Нельзя было делить Союз на республики по методу национального деления. Нельзя! Нельзя было поощрять национальную идентичность народов. Ни в коем случае нельзя! Даже русского народа, как ни крамольно это звучит. Нужно было создавать свою нацию, нацию советских людей! А если кому-то хочется поддерживать свой язык, свою культуру – пожалуйста! Никто не запрещает! Но только за свои деньги и по своему желанию. Никакой помощи и даже одобрения от государства! А территории поделить, как США свои штаты, – взяли линеечку, и готово! Квадратиками покрыта вся страна! Я утрирую, конечно, но ты поняла. Если этого не сделают, через тридцать с небольшим лет страны не будет. И наступят смутные времена, когда Россию захлестнут волны бандитизма, когда народ погрязнет в нищете и безнадеге. Честно скажу: сам не понимаю, как мы выбрались! Как страна выстояла! Вот не понимаю, и все тут! Казалось, это будет продолжаться вечно. И вот поди ж ты – выбрались! Долги раздали – и за себя, и за отколовшиеся республики! Которые ломаного гроша не дали, чтобы заплатить долги СССР. А мы – платили. Миллиарды, десятки миллиардов долларов! Если бы сумели сохранить страну, пустить ее по тому же руслу, по которому пошел Китай, – мы бы сейчас были могущественнейшей державой! Нет, не сейчас – сорок восемь лет спустя. А может, и раньше.

Мы помолчали. Затем я продолжил, не глядя на Зинаиду:

– Знаешь, мне кажется, что сохранить Союз практически невозможно. Даже с моей помощью. Без помощи – само собой, понятно, все пойдет так, как пошло в моем мире. Здесь… здесь мы можем лишь помочь смягчить удар. Сделать так, чтобы меньше было потерь. Я не верю, что нынешнее руководство поверит в мои бредни. Поверит в то, что я расскажу. Даже если я начну рассылать им рассказы о маньяках, убийцах, о катастрофах и важных событиях. Вот как-то так. Ну а теперь поясни… что там у тебя в голове. Что надумала?

– А ничего не надумала. Вначале, когда ты начал рассказывать о будущем, я загорелась: спасти! Спасти Союз! А когда услышала дальше… Ведь мы на самом деле ничего не знаем – как все обстоит на самом-то деле. Это вам вывалили всю подноготную, а мы… что мы видим? Газеты с победными реляциями? Парады? Демонстрации трудящихся, на которые сгоняют по спискам? И нам кажется, что все так и должно быть! И дефицит должен быть! Зачем нам телевизоры и магнитолы? Лучше – танки! Лучше – ракеты! Я не спорю, и они должны быть, но… пушки вместо масла? Доколе?! А может, пускай все идет, как идет? Помогать по мере возможностей, подсказывать, но… аккуратно?

– Я хочу уничтожить этих предателей! – Пальцы мои сжались в кулаки. – Всех подлецов, что тогда подписали этот мерзкий Беловежский договор! И в первую очередь – Горбачева и Ельцина! Уничтожить! Навсегда!

– А вдруг вместо них встанет кто-то другой, такой, что мы еще и пожалеем о том, что убрали этих двух? Вдруг он окажется настолько безумным, что эти две личности покажутся нам ангелами?! Об этом ты не думал?

– Думал. И не знаю, что тебе сказать. Я не знаю! Ничего не знаю! Я всего лишь бывший омоновец, который больше всего в жизни хочет, чтобы его не трогали. Вот и все! Зина, ты все-таки…

– Скотина, да? – Зинаида грустно улыбнулась. – Взбулгачила, и на попятную? Нет, Миш, не на попятную. Будем делать все, что сможем. А я тебе помогу. Ну да ладно… ты наелся? Тогда иди, осваивай новую технику, а я посуду помою. Не надо мне помогать… все-таки я женщина, а ты мужчина. Делай свое дело, а я буду свое.

И я побрел в свою… теперь свою… комнату. И правда, надо было посмотреть, как работает чудо техники под названием «печатная машинка». Все-таки я печатал на такой очень давно, уже и позабыл, как это делается. Хм… вообще-то не на такой. Печатал я на «Эрике», обычной механической машинке, а эта – электрическая. Ничего, разберусь! Не компьютер же, в конце-то концов!

Конечно же, разобрался. И скоро уже строчил, как завзятая машинистка. Конечно, мне с ними не сравняться – я печатаю двумя пальцами, хоть и быстро. Но все-таки скорость моего письма увеличилась как минимум вдвое, а то и втрое. Да и перепечатывать потом не нужно – экономия и времени, и денег.

Зинаиду в этот вечер я больше не видел. Она лишь покричала мне откуда-то издалека, пожелала спокойной ночи и… все. Я немного еще поработал над книгой, часов до одиннадцати вечера, и лег в свою новую шикарную постель. Уснул не сразу – с полчаса ворочался, не мог заснуть. В голове вертелась куча мыслей, и я пытался обдумать их все сразу, бросал не додумав, переключался на новую проблему, и так происходило до тех пор, пока усталый мой мозг не взбунтовался и не нанес себе самому нокаутирующий удар. И я провалился в сон.

Разбудила меня музыка. Она была громкой, и, ко всему прочему, кто-то отсчитывал: «Раз-два! Раз-два!» Я в первые секунды даже не мог понять, что это такое и где нахожусь. Настолько непривычной была картинка, которую я увидел, открыв глаза. Ну а потом пришло понимание, я вылез из постели и побрел в ванную комнату, почему-то совсем не озаботившись тем, что шагаю в одних трусах. Ощущение было, что нахожусь дома, а дома кого стесняться? Чужие здесь не ходят! И только когда увидел Зинаиду, которая, стоя на ковре перед телевизором в узких трусиках и обтягивающей майке, наклонялась, делая упражнения, – вспомнил, что нахожусь не совсем уж и дома.

Впрочем, в своей забывчивости я был не одинок. Увидев меня – заспанного, помятого, в одних труселях, – Зинаида издала непонятный звук, что-то среднее между «ой!» и «ах!», глянула на свои голые ноги и кружевные трусы и, видимо что-то решив для себя, продолжила свои занятия. Я же, слегка смущенный открывшимися… хм… обстоятельствами, продолжил свой путь в туалет и ванную, где и начал водные процедуры.

Уже заканчивая умываться, я посмотрел на свою физиономию, больше напоминающую рожу деда-лесовика, и решительно взялся за бритву. Через десять минут я выглядел примерно так, как десять лет назад, на службе. Только морщин на лбу прибавилось да открылся шрам на правой скуле, оставленный осколком брошенной духом гранаты. Так-то этот шрам меня не портил, жена даже говорила, что он придает мне мужественности, но мне почему-то не хотелось его показывать, и я старался при первой же возможности отрастить бороду погуще. Ну вот бзик такой у меня был!

Когда шел обратно в свою комнату, Зинаиды на ковре уже не было. И это обстоятельство меня почему-то слегка раздосадовало. Перед глазами стояли ее ноги – сухие, стройные, длинные! И кстати, никакого целлюлита – крепкие мышцы, перекатывающиеся под кожей, соблазнительная попка… черт! Везет же мне на красивых женщин, ей-ей! Может, у меня свойство такое – притягивать красоток? Да вроде раньше за собой такого не замечал! Может, это из-за моей ауры «странного» человека?

Впрочем, чего это я рассуропился? Зинаида не моя женщина. Она, можно сказать, боевой товарищ, коллега. А то, что этот коллега еще и женщина, – таковое обстоятельство дел не меняет. И не надо заводить шашней в трудовом коллективе прогрессоров! Чревато, однако.

Опять же – она все равно чуть-чуть старше меня! А мой принцип… ну да, да…

Все, выбросить из головы ее длинные ноги, крепкую, практически девичью грудь, обтянутую тонкой майкой… круглую попку… синие глаза. Никаких поползновений в ее адрес, шабаш! Я монах! В синих штанах…

Глава 4

– О! – Глаза Зинаиды расширились, потом она благосклонно кивнула, улыбнулась. – Теперь другое дело! Слушай, ты без бороды так молодо выглядишь… ну, мальчик молодой, да и только!

– А что, мальчики бывают старыми? – с ходу парировал я. Матерого волка-фантаста голыми руками не возьмешь! Тот, кто привык редактировать текст, злым упырем вцепляется в словесные несуразности! При желании, конечно. И настроении.

– Не придирайся, мальчик! – подмигнула Зинаида и посмотрела на мои штаны. – Ты решил в этих идти? Я же тебе купила модные, смесовые, кремовые! Ну-ка, давай меняй! А то с тобой позорно будет под ручку пройтись!

Я поперхнулся чаем, который успел набрать в рот, проглотил, промокнул рот салфеткой – важно так, как будто только и делал всю жизнь, что присутствовал на светских раутах и аристократических обедах, и побрел в свою комнату, на ходу бурча что-то вроде:

– Маркое ведь! И на скамейку не сядешь! Темное-то лучше!

– Темное зимой будешь носить! – отрезала Зинаида. – А что маркое – в стиральную машину засунем, и будет чистое! А истреплется – новое купим!

М-да. Как сынка неразумного поучает. Или мужа ленивого. Может, настоять на своем и отправиться в черных брюках? Мол, что хочу, то и надеваю? Но глупо как-то. Я предпочитаю уступать женщинам – в малом. Хочешь сверху – давай сверху, раз так хочется! А я отдохну пока. Надо уступать женщинам, ага!

В общем, когда мы спускались по широкой каменной лестнице, вытертой тысячами прошедших по ней ног, на мне были светлые смесовые брюки, светлые кожаные летние туфли, рубашка с отложным воротником и… нет, черные очки я не надел. Это было бы слишком вызывающе! И так разоделся, как денди!

А! Забыл сказать про часы – теперь у меня были часы. Обычные, позолоченные, без всяких изысков. В этом времени нельзя без часов – это у нас я привык шастать с сотовым телефоном, где есть все, что нужно человеку для жизни, – от часов до калькулятора. Здесь все иное.

Хм… почти пещерный век… хе-хе-хе… К прогрессу привыкаешь быстро – отвыкать трудно. Это для Зины цветной телевизор – что-то прогрессивное, новое, классное! А для меня – утиль. Еще не антиквариат, но и не «плазма».

У подъезда на скамеечке сидели три старухи самого что ни на есть вредного типа – подслушивающие, подглядывающие, оценивающие. Вчера, когда мы приехали, никого не было – видимо, они как раз отошли на сиесту. Или на ужин. Или на проедание мозга домочадцам. Так что нас они не заметили. А вот сейча-а-ас… это было шоу! Они горели охотничьим азартом, разглядывая то Зину, наряженную, как с картинки журнала мод, то меня – всего такого мачо со шрамом на щеке и в белых штанах!

Кстати сказать, Зинаида выглядела моложе меня, а я ведь всегда выглядел моложе своих лет! Интересно, как ей это удается? Косметика? Ну как вот из той скрипучей, резкой бабки вдруг проклюнулся прекрасный лебедь?! Нет, женщины – точно все ведьмы! Если не все, то часть из них – точно!

Легкая плиссированная юбка чуть ниже колен, легкая белая блузка и, как вишенка на торте, соломенная шляпка на голове. Очки она сняла, положила в сумочку и вышагивала на своих высоченных каблуках, как по подиуму. Просто отпад!

– Глянь, глянь, Семеновна, ты посмотри… Зинка-то! С хахалем! Да с молодым каким! И юбка-то, юбка! Того и гляди, жопу будет видать! Ай бесстыдна баба! В ее-то годы!

Слух у меня отличный. Годами натренированный. Но у Зины, похоже, слух не хуже, – она схватила меня за руку, когда я было дернулся сказать бабкам что-то едкое, и, слабо улыбнувшись, бросила на ходу:

– Настасья Семеновна, доброе утро! Галина Петровна, Мария Александровна!

Бабки все дружно и так же нарочито сладко поздоровались, а мы пошли дальше, пронзаемые взглядами вредных старушенций.

Зина вдруг захихикала и тихонько сказала:

– Представляю, сколько будет разговоров! И вырядилась, как молодая, и с молодым любовником, и вообще… пропащая баба! Даже приятно! Давно так не хулиганила! И старухам приятно – будет о чем поговорить! А то одно и то же, одно и то же!

Я вдруг остановился и ошеломленно посмотрел на свою спутницу, широко раскрыв глаза и подняв брови. Она тоже остановилась, пройдя по инерции два шага, и недоуменно спросила:

– Ты чего? Чего застыл? Пойдем, вон уже мой гараж. Забыл, где он? Сейчас ты поведешь, ты же умеешь! Так что будешь меня возить. Отрабатывать, так сказать. Будешь моим личным водителем! Эй, ну ты чего так вытаращился?!

– Я понял! Я понял, кого ты мне все время напоминала! Мишель Пфайффер! Точно! Вот же я болван! Ты ее копия! Или она твоя… это как посмотреть. Только у нее светлые волосы и кудряшки, а у тебя темные. И у нее длинные волосы, а у тебя короткие. А так – да чуть не одно лицо! И фигура… ну копия, черт побери!

– Хм… а кто это такая? Что за Мишель? – улыбнулась Зинаида. – Ты ее знал? Знакомая какая-то? В твое время так запросто в Саратов приезжали иностранцы? Или она местная?

– Это суперзвезда моего времени! Кинозвезда, – не удержался я от смешка. – В 2018 году ей шестьдесят лет, а выглядит она… мм… еще как выглядит!

– Считаешь, у меня еще есть время? – задумчиво сказала Зинаида и вздохнула. – Ей сейчас… двенадцать лет? Ясно…

– Она физкультурой занимается, йогой, диеты держит, при росте сто семьдесят один весит пятьдесят килограмм. Стройная – ну в точности как ты!

– Я тоже диеты держу. Фрукты, овощи… и физкультурой занимаюсь. Йогу, правда, не пробовала, надо почитать про нее, взять книгу в библиотеке. Не хочется стареть, правда…

– А кому хочется? – Я криво усмехнулся. – Я вот тоже в тренажерный зал ходил… ну… «качалка» по-вашему. Где штанги, гантели, тренажеры всякие. Форму поддерживаю. А зачем? По бабам не бегал, из армии давно ушел. Зачем мне такая физическая форма? И насколько меня еще хватит?

– Для жены! Для своей женщины! Да просто ради чувства собственного достоинства! – Зинаида тряхнула головой. – И я – то же самое! Для себя! Не для кого-то! Хочу быть молодой, чувствовать себя молодой, выглядеть молодой – почему бы и нет? Почему мы должны обязательно для КОГО-ТО?! Кстати, выглядишь ты потрясающе. Мечта любой женщины! Пойдем, а то бабки сейчас лопнут от любопытства, шеи вытянули, как жирафихи! У-у-у… старые курвы! Вот тебе пример – когда те, что не могут, обгаживают то самое, чего не могут.

Я расхохотался, и Зинаида удивленно на меня посмотрела:

– Что смешного?

– Анекдот вспомнил. Бегут два кобеля, старый и молодой. Бегут, бегут… помойка! Старый говорит – жрать! Жрут, жрут… нажрались, дальше бегут. Видят – сука стоит. Старый рычит: трахать! Оттрахали – бегут дальше. Добежали до «Мерседеса» – новый такой, блестящий, огромный! Старый рычит: ссать, срать! Обгадили колеса машины, дальше побежали. Молодой не выдержал и спрашивает: слушай, а зачем мы эту машину обгадили? Старый и отвечает: запомни, молодой, все, что не можешь сожрать и оттрахать, обязательно нужно обгадить!

Зинаида прыснула, закашлялась и начала хохотать. Шляпка упала с головы, и я едва ее подхватил – у самой земли (слава богу, реакция еще имеется – молодым сто очков вперед дам). Зина немного успокоилась, но потом оглянулась на бабок, осуждающе разглядывающих непонятную им сцену, и снова закатилась в смехе:

– Ой, не могу! А ведь точно! Обязательно надо обгадить! Это просто зараза какая-то! Поехали, а то у меня сейчас глаза потекут, хоть я и правильную тушь использовала!

Уже когда выехали со двора и я впилился в негустой поток машин, не выдержал и спросил:

– Слушай… если не секрет… где ты дефицит достаешь? Ну, елки-палки, я же помню, что в этом году в магазине только соки-воды были да морская рыба! Вернее, во все эти годы! Особенно в Саратове. В Москве-то сколько угодно и сосисок, и колбасы, только туда не наездишься.

– Использование служебного положения, что же еще? – усмехнулась Зина. – Я же в мединституте лекции читаю и в приемной комиссии сижу. Да и в больнице вес имею. Я вообще-то профессор, доктор медицины – ежели чего! Известный психиатр! А что это значит? Ну? Давай! Вживайся в наш век! В наше время!

– Приемная комиссия, понятно… взятки берешь? Скорее всего – нет. Значит, знакомства, по блату. Небось на склад ходишь при горкоме? Или обкоме?

– Ты думаешь, только у обкома куча дефицита? – фыркнула Зинаида. – А склады сельхозкооперативов… не слышал про такие? И много еще каких складов, попасть в которые могут только посвященные. Достаточно только помочь их прыщавому отпрыску откосить от армии.

– За деньги?

– И за деньги тоже. Нет, я не беру, – поморщилась Зинаида, – но и не отказываюсь, когда дает заведующий отделением, к примеру. А сколько он берет – не знаю.

– И не стыдно? Взятки-то? Отмазывать придурков? Нет, я не порицаю, мне по большому счету плевать, все равно они в армии не нужны – будут болтаться, как дерьмо в проруби, только место занимать, но все-таки?

– Ты сам и ответил. Ну что толку, что этот дебил будет болтаться в армии? Только сломает там чего-нибудь. Прибор какой-нибудь. Или оружие. Так что пусть лучше здесь побудет. Кстати, с такой статьей, психиатрической, он ни в милицию, ни в КГБ, ни в чиновники какие-нибудь не устроится. Если только потом ее снять…

– А почему они их в институт не устроят? Зачем вас-то задействовать?

– Да всякое бывает… есть такие идиоты, что им институт не впрок. Выгонят, к примеру, или еще хуже… в общем, не так часто это бывает, но знакомства остаются. Не бедствую!

– Я вижу…

Минуты три мы ехали молча, потом я свернул на Набережную улицу, где и припарковал машину возле торца пятиэтажки.

– Сигнализации у тебя нет? Вернее, у машины, – усмехнулся я, и Зинаида удивленно подняла брови:

– Какая сигнализация? Что за сигнализация?

Я вздохнул, запер дверцы ключом, обошел, подергав за ручки, и предложил:

– Пойдем прогуляемся?

Зинаида взяла меня под руку, и мы пошли, спускаясь по ступеням лестницы, ведущей на тротуар набережной. Смешно, но это место не так уж и отличалось от набережной моего времени! Те же заросшие газонной травой и цветами аккуратные спуски-склоны, те же декоративные кустарники и большие плиты тротуара.

Пятиэтажки на Набережной стоят уже давно, так что кажется – сейчас поднимешь голову, а там гостиница «Словакия»! А чуть дальше памятник Гагарину – тот «головастик», с неприличным ракурсом с одной стороны! Но нет, «Словакию» еще не построили, Гагарина поставят только в 1990 году, так что это не мое время.

А вот речной вокзал из моего детства! Не старый, чахлый, обветшалый, некрасивый… Этот новый, яркий, как с картинки! И стоят у причала здоровенные трехпалубные круизные лайнеры. Народ ходит с чемоданами, суетится – отдыхающие, точно!

А чуть дальше, у местных причалов – речные трамвайчики, те, что бегают по реке в пригороде Саратова.

А вот огромная самоходная баржа – она ходит до Зеленого острова. Или на городской пляж. Баржи пускают в самый разгар пляжного сезона, когда народу накапливается столько, что речные трамвайчики не могут взять всех желающих. Баржа подберет всех…

– Красота! – не удержался я. – Как красиво!

– Волга! Люблю ее! – довольно кивнула Зинаида и теснее прижалась ко мне справа. Ее бедро коснулось моего, и по мне пошла волна, подобная электрической дрожи. Меня как током ударило! Черт! Вот же…

– Посидим где-нибудь? Мороженого поедим? В «Колокольчике», к примеру. Вон, видишь шатер? Там мороженое в вазочках, с вареньем, с шоколадом… вкусно! Я не часто позволяю себе там посидеть, потому что фигуру берегу… непонятно для чего. Но сегодня такой день – можно. Калории сожгу гулянием!

– На пляж бы… искупаться! – вздохнул я, провожая отходящую от причала баржу тоскующим взглядом. – Солнце вон как палит!

– Я купальник не взяла… – с сожалением ответила Зина и потянула меня вперед. – В другой раз сходим. Вам-то, мужчинам, чего – сбросил штаны да рубаху, и купальника никакого не надо. А я куда? Без лифчика да в кружевных трусах! Смехота! Вот было бы дело, если бы я так на пляже появилась!

– А у нас на городском пляже и нудистский пляж есть. С той стороны, что на Энгельс смотрит. Там все голышом загорают. Ну и купаются. Совсем без трусов. И ничего!

– Что, прямо вообще? – хихикнула Зина и помотала головой. – У нас за это в отдел отведут! Бесстыдство! А ты был на таком пляже? Только честно!

– Был. И не раз. Там ведь что удобно – людей меньше, детишки не бегают, не шумят и грязью не кидаются. Лежишь себе, книжку читаешь.

– И все голые? И что, сексом там занимаются?!

– Ну… бывает… редко. Попадаются отмороженные… но в основном просто валяются, как тюлени, или собираются в кучку да болтают. Почему обязательно раз голые, значит – секс?

– Да потому! – хихикнула Зинаида и тут же спросила: – А что такое «отмороженные»?

– Безбашенные, так понятно? Ну… бесшабашные. Наплевательски ко всему относящиеся. А еще вдруг пошла такая волна среди молодежи – доггинг называется. Встречаются малознакомые парень с девушкой где-нибудь в людном месте, она становится на четвереньки… ну как собака, и он ее… при всех.

– Да ладно?! – ахнула женщина. – При людях?! И никто ничего не говорит?

– Говорят, – ухмыльнулся я, – советы дают. А еще смотрят и… ну ты поняла, чего делают.

– Тьфу! – Зинаида скривилась, будто в рот попало что-то несвежее. – Я этого не понимаю! Ну как это можно?! Скотство же! Откуда это пришло такое? Небось ОТТУДА?!

– А откуда же еще? У нас есть такое понятие, как «окна Овертона». Возникло в девяностые годы. Кстати, тебе, как психиатру, я думаю, понравится. И может, присвоишь его себе. Будут «окна Макеевой»! Хе-хе-хе…

– Ну-ка, ну-ка… расскажи! Только давай вначале сядем в кафе, мороженого возьмем, там и расскажешь. Тем более что уже почти пришли.

Мы подошли к прилавку в кафе – официантов тут никаких не было. А вот мороженое было – и много. То самое, из детства – настоящий пломбир! Я взял себе с шоколадом, Зина с клубничным вареньем. Расплачивался я – она заранее выдала мне бумажник, вложив в него десяток десятирублевых купюр. На мои протесты тут же строго сказала, что расплачиваться за даму должен мужчина, и только так. А с деньгами мы как-нибудь разберемся. Что деньги? Пыль!

Взяли еще и попить – виноградного сока. Людей в кафе почти не было, только с противоположной стороны от нас, у другого края – парочка, совсем молодой парнишка лет шестнадцати и с ним девчонка, по виду совсем пигалица, ей четырнадцать, не больше. Они хихикали, шептались, и я вдруг на фоне этих голубков почувствовал себя совсем старым. Мамонтом. Или даже не мамонтом, а окаменевшим дерьмом мамонта! Ну почему я не вселился в самого себя? Вот бы снова стать молодым, таким, как этот тощий мальчишка, косящийся в вырез платья шустрой девочки!

Нечего коситься, дурашка! Там у нее все так же, как и у тебя, – ничего! Это я могу поглазеть на грудь моей… хм… подруги. Там хотя бы второй номер!

Завидно, да… молодость, молодость, где она? Но чего это я заныл? Я еще молод! Хоть куда! И туда, и сюда…

– Итак, давай, колись – что за окна Овертона? Или окна Макеевой! – нетерпеливо попросила моя спутница и, тут же зачерпнув белую с красными прожилками массу, с видимым наслаждением отправила полную ложку в рот.

– Как бы тебе точнее сказать… как я понимаю это, не в научных терминах. У окон Овертона есть несколько ступеней. Первая – «немыслимое». Потом идет «радикальное». Затем последовательно: «приемлемое», «разумное», «стандартное» и «действующая норма».

– Погоди-ка, погоди-ка… дай соображу… мы с тобой разговаривали о сексе в публичном месте. На людях. То есть, если следовать окнам Овертона, на первой стадии это кажется немыслимым. То есть даже в голову такое не придет! И не помыслишь! Потом – радикальное… так… так… то есть в голову приходит и кажется неприемлемым, но только самые безбашенные это могут сделать! Дальше… дальше приемлемое. То есть – сидим мы тут, еще куча народа, а кто-то вон там, на скамеечке возле парапета, делает свое… собачье дело. Разумное – тоже понятно. Все считают, что так делать разумно, потому что торопимся, времени нет, и чего его терять? Стоим в очереди за билетами в кино, я спустила трусы, и ты меня сзади и… того!

– Тише! – сдавленно шепнул я, пытаясь в голос не расхохотаться. – Услышат! Вон молодняк как уши-то навострил! Сбавь громкость! У тебя голос, как у командира взвода, идущего в атаку!

– Врешь ты все! – отмахнулась Зина. – Да и плевать. Интересная теория, да! Дальше что? А! Стандартное. То есть сплошь и рядом, и уже никто не удивляется – ну делают свое дело, и ладно. Как собачке на столб пописать! И последнее – действующая норма. То есть это уже делают все, в любом месте – хоть в школе, хоть в церкви, и все считают это абсолютной нормой?! И даже желательным? Нет. Не верю! Этого нельзя добиться! И как ты это сделаешь?! Каким образом?! Есть закон, есть в конце концов мораль! Этого сделать невозможно!

– А теперь слушай сюда, как говорят в Одессе, – я тяжело припечатал столик рукой. – Это вот, насчет секса в общественных местах, – детские игры. Можно сделать кое-что и пострашнее. Например, натравить людей на других людей, сделав нормой убийства и отрезания голов. Можно даже ввести в ранг положенности людоедство! Не веришь? Слушай. К примеру, люди даже помыслить не могут, чтобы есть других людей. Но потом вдруг в какой-то газете, в журнале, появляется статья о том, что некие ученые (маститые ученые!) доказали, что для человечества нормально есть друг друга. И вообще это не такая уж и беда – потребить мясо ближнего своего. Прошла вереница таких статей, пошли следующие – рассказывающие о пользе человеческого мяса. За ними – статьи о том, как это правильно, как это по-христиански – отдать свое мясо людям! И что делающие такое – настоящие герои! И что существует обряд поедания плоти Христовой и выпивания его крови – а почему? Потому что бог сам к этому призывал! И вдруг в архивах находят свидетельства, что Христос призывал поедать плоть ближнего своего! Создаются фильмы о каннибалах, где каннибалы выступают в качестве настоящих героев, которые радеют за человечество, а те, кто против каннибализма, – подлые ретрограды и вообще враги прогресса. Потом пойдут кулинарные статьи о том, как лучше приготовить человечину, как сделать ее вкус еще более приятным. О том, как лучше хранить мясо людей и как отличить мясо здорового человека от мяса больного, чахоточного. Или от полежавшего в могиле – ведь недобросовестные торговцы с рынка могут выкопать несвежее мясо! И… все. Норма. В каждом ресторане – котлетки из «длинной свиньи», как называли человека каннибалы Полинезии. Теперьпонимаешь?

– Это невозможно, – упрямо набычившись, повторила побледневшая Зина, – невозможно! Никто никогда на это не пойдет! И нет таких технологий, которые могут позволить это сделать!

– Есть, Зина, есть… даже сейчас есть. Представь, что государство решило поправить свои дела за счет граждан. Не мясо их съесть. Просто надо что-то сделать. Например, ограбить свой народ, заморозив деньги в сберегательных кассах. Обнулить деньги, которые хранятся на руках. Что оно сделает? Оно начнет массированную кампанию по внедрению в головы людей, что это нормально, что это хорошо и лучше быть не может! И народ поверит и не будет особо возмущаться. Привыкнет. Все газеты, телевидение, радио в руках государства. И что оно захочет, то тебе в голову и вложит. И ничего тут не изменилось – в моем времени все то же самое. Только, наверное, еще хуже. Потому что у нас правят деньги. Если у вас идеология, и худо-бедно, но ваши руководители друг за другом следят, дабы не отошли от линии партии и правительства, – у нас полная свобода. Особенно в Интернете. Можно нести любую чушь, можно призывать к экстремистским действиям – никто тебя не тронет. Хоть на баррикады зови. Есть целые радиостанции и телеканалы, финансируемые врагами из-за рубежа, и их никто не трогает. Почему, для меня загадка. Ясно ведь как божий день, что работают на врагов. Но они продолжают работать. Единственное объяснение – на самом деле это ловушки для дураков, как бочка с дерьмом для мух. Прилетают, а тут их и ловят! Тут и берут на карандаш! Где бы искать тех врагов – а они сами слетаются на вонь! Только это объяснение, которое хочется принять в душу. А возможно, все гораздо, гораздо хуже. В самом правительстве сидят враги, которые позволяют этим всем вражинам спокойно работать. Почему с ними ничего не делают, с теми, кто в правительстве? Тоже все сложно. Они якобы мостик между нами и зарубежьем. После развала страны наши руководители чуть ли в рот не заглядывали этим зарубежным эмиссарам! Еще немного, и могли бы и гомиками себя объявить, поскольку у зарубежников сейчас в ранге положенности признаваться в том, что они гомосексуалисты! Представляешь? Выходит такой глава крупной корпорации и во всеуслышание говорит: «Господа! Спешу вас обрадовать – я педик!» Ну не так, конечно, я утрирую, но почти так. Даже название этому придумали – «каминг-аут». Вот так, дорогая. Вот до чего дошел наш мир!

– Мне не нравится твой мир! – Зинаида сжала пальцы в кулаки, и лицо ее сделалось жестким, злым, сейчас она была еще больше похожа на Мишель Пфайффер – в роли ведьмы в каком-то фильме фэнтези, название не запомнил. Там было что-то про волшебную пыль. Такая же прекрасная и такая же страшная. Как Горгона! Медуза Горгона!

– Мне тоже он не нравится. – Губы у меня скривились, и я едва удержался, чтобы не врезать кулаком по столу. – Да я тебе еще и малой части не рассказал того, что у нас происходит и происходило! Господи, если бы ты увидела девяностые, ты бы просто ахнула! Людей просто уничтожали – голодом, бандитскими пулями, безнадегой! Да, именно безнадегой уничтожили миллионы людей! Нерожденных людей. Семьи не заводили детей, потому что не на что было кормить. Негде жить. Вместо двух – один ребенок! Вместо трех – два или тоже один! Ты представляешь, сколько молодых, здоровых, умных людей потеряла страна просто потому, что несколько подлецов решили растащить страну по своим углам?! Разграбить ее! Уничтожить – ради своих мелких подлых амбиций! В Прибалтике, которая теперь лучший друг США и наш самый подлючий враг, половина населения уехала на заработки. Работы нет. Все предприятия уничтожены, а Россия теперь прибалтов не кормит, как это было в СССР! На Украине война, и народ разбегается – кто в Польшу, практически на рабские работы, а кто на заработки в Россию, которую Украина объявила своим врагом! Ты представляешь, Украина – враг России! Ты могла бы хоть на секунду это допустить?!

– Никогда! – выдохнула Зинаида, бледная и серьезная. Мороженое в ее вазочке таяло, но она сидела неподвижно, застыв с ложечкой, зажатой в правой руке, и не двигалась, с ужасом глядя на меня. Мне кажется, только сейчас она поняла масштаб катастрофы. Хотя я и раньше ей рассказывал о случившемся с нашей… с моей страной. Только сейчас проняло.

– Вот и я не мог. А оно случилось. Окна Овертона, Зина, окна Овертона. Промыли людям мозги. Работает система. Кстати, напиши такую статью. Интересно, пропустят ее в печать? В принципе – почему нет? Можно вывести эту теорию как приложимую к обществу капитализма. Да так все и есть. Обвиняй проклятых капиталистов, бичуй пороки империалистического общества, и это прокатит.

Зинаида сняла шляпку и осталась сидеть с непокрытой головой. И я обратил внимание, какая у нее стройная, длинная шея… и в очередной раз подумал: зачем? Ну зачем она скрывала свою красоту?

– Я, наверное, никогда не смогу понять женщин… – начал я, глядя на собеседницу, устремившую взгляд вдаль, куда-то за Волгу.

– Что ты хочешь узнать? – Она перевела взгляд на меня, усмехнулась. – Зачем я выглядела как старуха? И почему теперь вдруг встрепенулась и почистила перышки?

– Знаешь, Зина… – сказал я серьезно. – Иногда ты наивна, как ребенок. А иногда меня просто пугаешь. Ты будто мысли читаешь. С тобой надо быть осторожнее!

– Да, со мной надо быть осторожнее, – кивнула она. – Женщины врут. И я вру. Все врут! Кто-то в мелочах, а кто-то по-крупному. Я уже тебе говорила про синдром купе – когда человеку незнакомому рассказывают больше, чем это положено. Больше, чем близким людям. Ну вот… я с тобой откровенна, насколько могу. Но даже тут я вру. Тебе не казалось странным, что у меня голубые глаза, хотя я брюнетка?

– Хм… честно сказать, не особо задумывался! – признался я. – Не тот у меня… хм… профиль работы. Снайпер я. Можно сказать – убийца. Моя профессия – убивать людей. Но я стараюсь никогда никому об этом не говорить. Для всех – я бывший сотрудник милиции на пенсии. Служил участковым, в вытрезвителе, в патрульно-постовой службе. Вот и все. Никому не надо знать правды.

– Ты многих убил? Кто это был? – Зинаида смотрела на меня влажными, странными сине-голубыми глазами, и мне вдруг показалось, что я ее давно знаю. Будто мы учились вместе в школе, я ее дергал за косичку, а на выпускном танцевал с ней и поцеловал под лестницей, ведущей на второй этаж. Старая знакомая, почти подруга, с которой нас развела немилосердная судьба. И вот мы снова встретились. Только жизни у нас разные, и о чем говорить теперь… мы не вполне еще знаем. И как говорить.

– Не считал… – нахмурился я. – Не люблю это вспоминать. Десятки, может быть, сотни. Они были врагами или преступниками. Что, впрочем, то же самое – враги. Одних из снайперской винтовки, других из автомата, при отходе. А когда патроны кончались – гранатой и в рукопашной. Ножом. Всякое бывало. После Афгана я остался на сверхсрочку, меня отправили на переподготовку. Там всему и научили. Только мои умения убивать здесь не пригодятся. Ни к чему они!

– Как знать, как знать, – вздохнула Зинаида, а я снова встрепенулся:

– Итак, поделишься тайной – почему у брюнетки сине-голубые глаза? И как сумела сохранить молодость?

– Почему? Дураки вы, мужчины! Ха-ха-ха! – Зинаида хохотнула, звонко, молодо, и на нее с любопытством покосилась парочка из дальнего угла. Уж больно у нее это вышло молодо и красиво. – Да потому, что я блондинка!

– Как блондинка?! – тупо переспросил я, щуря глаза вроде как в надежде увидеть истинный цвет волос. – Ты крашеная, что ли?!

– Ты у меня хоть один седой волос видел, дурачок? У тебя-то их полно! А мы с тобой одного возраста! Так как я сумела без седых волос прожить?! Да у меня седые волосы уже в двадцать пять лет были! Хлебнула, да… рано поседела.

Зина поджала губы, посерьезнела:

– Крашеная, ясно. Мне ведь идет быть брюнеткой, так? С голубыми глазами смотрится забавно. Хотя в природе всякое бывает. Есть и такие редкие случаи, когда у белокурого человека – черные глаза, а у брюнета – светлые. А что касается молодости… ну… я тебе почти правду сказала. И бегаю я по утрам, пусть и не каждый день, и гимнастику делаю. В молодости спортом занималась, легкой атлетикой…

– Ты и сейчас молодая! – вклинился я. – Чего на себя наговариваешь?!

– Может быть… – задумалась Зина. – Иногда чувствую себя такой девчонкой! Хочется бросить все, забыть о долге – о работе, о кафедре, уехать куда-нибудь в глухое село и жить… просто жить. Ни о чем не думая, тихо, спокойно, как растение в огороде. Как птичка. Но с мужчиной! Одной-то скучно!

Она снова расхохоталась, затем снова посерьезнела:

– Все равно, что бы я ни делала – детей у меня не будет. Ничего не поможет. Да сейчас уже и поздно… возраст. Даже если бы родила – большая вероятность, что ребенок будет ненормальным. Вот подумываю: а может, и правда взять дитя из приюта? И ему радость, и мне. И что касается молодости… да, у меня еще молодое тело. И такое, что многим молодым девкам только завидовать. Я врач, я знаю, как сделать, чтобы дольше оставаться молодой. Но… не в этом секрет. Секрет в том, что моя главная беда и моя главная радость – результат одного и того же… ранения в живот, после которого я не могу иметь детей. У меня перерубило, буквально изорвало осколком маточные трубы. Их зашили, но… в общем, восстановить их нельзя. Прости, что я вываливаю на тебя эти подробности, мужчины такого не любят… но мы ведь с тобой коллеги! Друзья! А друзьям можно немного больше, чем любимым. Ну так вот, у меня есть теория, что стерилизованная женщина живет дольше и дольше сохраняет молодость. Коллеги называют это утверждение ересью, нет и статистики по данному вопросу, но вот есть у меня такая… хм… ересь, и все тут! Ты знаешь, что стерилизованные коты и кошки живут дольше тех, кто может производить котят? Ну вот…

– А внематочная беременность, она-то возможна! – обнаружил я свои познания в медицине. Писатель все-таки! – Не было у тебя внематочной?

– Не было, – пожала плечами Зинаида. – Ни разу. Слава богу! Иначе – кранты. Если ты знаешь про внематочную, должен знать и о том, что это смертельно для женщины. Вот так…

– В 1978 году родится первый человек из пробирки, – задумчиво заметил я. – Ты чуть-чуть не успеваешь! Экстракорпоральное оплодотворение – слышала про такое? Про людей из пробирки?

– В семьдесят восьмом? Небось где-то за границей?

Я кивнул.

– Я так и думала. Опыты давно ведут, я интересовалась… но пока все неудачи. Там ведь извлекают яйцеклетку, оплодотворяют и помещают в матку?

– Именно так. И у нас это делается уже давно и… ну не скажу, чтобы совсем просто, но достаточно просто. Стоит недешево, стопроцентной гарантии не дают, но получается!

– А может, мне бросить к чертовой матери эту психиатрию?! – закусила губу Зинаида. – А что! Займусь людьми из пробирки!

– Постой-ка… – остановил я ее. – Ты сказала, что трубы уничтожены. А матка? Она цела?

– Цела… – подняла брови Зина. – Ты к чему ведешь?

– А то ты не знаешь! Хотела бы ребенка – сделала бы искусственное осеменение! Это делают чуть не с пещерных времен! Только не говори, что не думала над этим!

– Думала, – нахмурилась Зинаида. – Только вначале муж был, он не хотел детей и радовался, что я не могу их иметь. А потом я осталась одна. И лет мне уже… сам понимаешь. И тут я начинаю, понимаешь ли, осеменяться! От кого?! Зачем?! Одинокая, никому не нужная… старая!

– Дура ты! – не сдержался я. – Молодая! Молодая дура!

Видимо, я сказал это громко, потому что в дальнем углу хихикнула девчонка, и парень ей что-то сказал и смущенно оглянулся, не слышали ли мы.

– Прости… – устыдился я. – Пойдем погуляем? Это твое дело, иметь детей или не иметь, спать с мужиками или не спать. Ты свободная женщина, и никто не может тебе приказать это делать. Только я не понимаю – если ты хотела иметь детей, то почему?!

– Дура потому что – ты же сказал! Надо было наплевать на мужа и заделать себе ребенка! И черт бы с ним – развелась бы! Ну что мне его деньги, его квартира? Сама бы все заработала! Но я как во сне жила. Как в кошмарном сне! Только сейчас начинаю просыпаться. Только сейчас! Пойдем… ты же хотел в Затон съездить, на деда поглядеть? Ну вот…

И мы пошли к машине. Через пятнадцать минут уже катились вдоль набережной, подъехали к судоремонтному заводу. В моем времени он превратился в мерзкую помойку, а тут – проходная с вахтером, покрашенные заборы, за забором угадываются надстройки кораблей. Работа идет! Даже немножко затосковал – жаль завод! Развалили предприятие, разграбили! И такая территория вдоль Волги пропадает… хм… вот бы ее выкупить! Настроить там причалов, ну и все такое… М-да. Все-таки я продукт своего времени! Сразу – коммерция и все такое! И на завод уже наплевать! Иэхх…

В Затоне – бревна валом! Никаких тебе стоянок, никаких соляриев и кафешек! Хех! Помню, ага! И вон там обычно причаливал дед, на лодке-гулянке. Нет, увы… сейчас деда нет. Видать, на той стороне, отвозит.

Ждать не стали. Я развернулся на конечной остановке автобуса «тройки», и мы поехали в город. Куда? Я сам пока не знал. Ехали и ехали – солнце, ветер с Волги – хорошо!

Покатались по городу, разговаривали – можно сказать, ни о чем. Глобальных тем не затрагивали. Я рассказывал о своей жизни, о том, как познакомился с женой, как мы жили с ней эти годы – я в командировках, она с детьми. Как переживали разлуку, как выживали в безденежье, когда нам задерживали жалованье месяцами. Нас спасло то, что я хапнул хорошую сумму – двадцать тысяч баксов, когда обшаривал труп «духа». Видать, они только что получили свои «сребреники», вот и не успел потратить. А я его и хлопнул. Ну и… затрофеил. Нет, а что делать? Если тебе не платят, значит, ты должен выживать сам. Мы и выживали!

Жене оставил, она тратила медленно и только на самое нужное – мало ли что там, впереди… Не очень там, впереди-то. И на жалованье вояки палат каменных не построишь.

Честно сказать, деньги у нас появились только тогда, когда я начал подрабатывать книгописанием. Случайно вышло – я тогда в такси устроился работать, пенсии-то не хватало. И вдруг стукнуло мне что-то написать. Фэнтези. Думаю, а почему бы и нет? Я ведь не хуже других написать могу! И написал. Так себе было, конечно… стилистика – чуть выше плинтуса, ляпов хватало, но… народу понравилось. Отослал по издательствам – и вдруг из одного, достаточно крупного, написали через десять дней: «Берем!» Так и пошло. Потом уже стал очень недурно зарабатывать, был период – мог пойти и в салоне купить автомобиль за миллион. Новый, чужими задами не засиженный!

Ну а потом все снова закончилось. Никогда ведь не бывает так, чтобы всегда хорошо. Это плохо может быть вечно, как в аду. В раю тут же выгоняют – как только сожрешь вкусненькое яблочко.

Интернет все убил. Воровство книг. Бумажные тиражи снизились, и теперь нужно было писать много, а платили за это совсем немного. И дальше, скорее всего, будет еще хуже. «Бумага» умирает, а защищать «электронку» никто не может. Или не хотят – чтобы не злить «электорат». Кто-то из писателей бросил писать, кто-то еще вяло трепыхается – как я, к примеру, но вообще все печально.

Зина слушала меня и сочувственно кивала, поджимала губы, вздыхала: искренне или чтобы меня не обидеть, не знаю. Женщин трудно раскусить, они от природы актрисы. Тем более раскусить психиатра со стажем, это совсем уже нереально.

Мы съездили на Кумысную поляну, и я рассказал Зине, как вечерами в нашем времени тут останавливаются машины с темными стеклами и колышатся, будто от землетрясения.

Потом снова спустились в город – мимо «Третьей советской» больницы, в центр, и я торжественно прокатился по проспекту Кирова, тому самому, который в моем времени станет пешеходным. Теперь по нему ехали машины и жужжали электромоторами троллейбусы второго и третьего маршрута!

Хорошо, ей-ей! Как в детство вернулся! Хмм… почему – «как»?!

А потом поехали домой. Но прежде заехали в магазин «Спорттовары», что на улице Максима Горького, и я там купил две двухпудовые гири, кеды, боксерскую грушу, боксерский мешок, перчатки, а также плавки и еще кучу всякой лабуды. В том числе и купальник для Зины. Два купальника. Их она выбирала сама (еще бы!).

Потом на Сенной рынок. Зина хотела заехать на Пешку, но я настоял – на Сенной. Просто посмотреть хотел, чем он отличается от «моего». Оказалось – ничем! Ну… кроме количества машин на дороге и возле его ступеней. Еще нет стоянки, еще нет ловушки со знаком эвакуатора (попадался, ага!). А внутри – практически все, как и в моем времени. Ряды, ряды, ряды…

Накупили еды, я прошел еще и в хозтовары – купил дрель, молоток, скобяных всяких разностей, в общем, все, что нужно. Сложили в машину, поехали. Усталые, но довольные. По крайней мере я – доволен. Хотя… глядя на Зину, никак не подумаешь, что она шибко расстроилась результатами нашего вояжа. Что она и подтвердила, когда мы уже подъезжали к дому. К ее дому.

– Странное ощущение! – сказала она, как-то слегка иронично улыбнувшись. – Вроде как снова замуж вышла! С мужем по магазинам – в субботу. И в кафе посидеть. И домой – еду готовить, телевизор смотреть. М-да…

– А есть что смотреть? – усмехнулся я. – Сколько помню из детства – все какая-то хрень. Типа «Свинарки и пастуха» да «Чапаева». Кстати, ты не видела «Чапаева» на казахском языке?

Зина покосилась на меня и прыснула:

– Ха-ха! Нет! И что там?

– «Петька, патрона бар?!» – «Ек, Василиваныча!»

Зина расхохоталась, а я добил:

– Но это еще ладно! Я киноэпопею «Освобождение» на киргизском смотрел! Представь, заходит такой Гитлер, а навстречу ему встают все его бонзы. Руку вскидывают и кричат: «Хайль Гитлер-ака!» А он им машет ручкой: «Булды, булды!»

– Ха-ха-ха! Да врешь ты все!

– Не, не вру! Ей-богу!

Потом я ей рассказал мой любимый анекдот про наливное яблочко, и тут мы как раз и приехали. В болтовне время быстро летит.

Бабок на скамейке не было, я выгрузил на нее барахло и оставил Зину стеречь, дабы какой-нибудь супостат не убежал с моей двухпудовой гирей. А сам быстренько смотался в гараж, загнал машину и вернулся, чтобы уже без спешки перетаскать все сумки в квартиру.

Кстати, пришлось купить сумки на базаре – мы-то с собой не взяли! На базар ехать не рассчитывали. А там пакетов полиэтиленовых-то и нет! Привык – заходишь на рынок, и тут же два стеллажа со всяческими любых размеров пакетами. Да на улице еще двадцать ларьков, продающих то же самое! А тут – нетушки, с собой бери авоську! Или сетку. Я уж и забыл, как выглядят сетки…

Цены еще доставили – смех один! Пять рублей кило мяса! Поругался с мясником – он, морда рыжая, завернул в кусок хорошего мяса какой-то черной хрени, обрези, и стоит, лупала на меня таращит. Я быстренько разворошил кусок и сказал, что, если он еще раз так сделает, башку отшибу. Может, поверил, может, нет – побурчал что-то угрожающе, типа «у нас самих револьверы найдутся», да и заткнулся.

Вообще-то мясники всегда были самыми криминальными фигурами у нас в Саратове. У нас и настоящие разборки начались в конце восьмидесятых с убийства рыночного бригадира мясников. Подорвали его противопехотной миной. Шуму-то бы-ыло-о-о! И в прямом, и в переносном смысле. Это потом взрывы, перестрелки, убийства войдут в обыденность тогдашней жизни. А в те годы – это было событие! Прокуроры съехались! Городской, областной! Вся ментовская верхушка! Ну как же – армейская мина! Общеопасный способ убийства! Ай-яй! Смешно, конечно… если сравнить с тем, что было потом.

Хотя… это я сейчас деньги Зины тратил… а если бы зарабатывал сам? Сто семьдесят рублей зарплата, то есть примерно восемь рублей денщина. Сколько мяса я мог бы купить? Тридцать четыре килограмма. А в мое время тридцать четыре килограмма такого мяса – с косточкой – стоили бы примерно… десять тысяч рублей! А зарплата – сорок! То есть в четыре раза больше? Хм… И сахар – восемьдесят две копейки, сколько мог купить? Двести семь килограммов. Сколько он стоил бы в моем времени? Примерно десять тысяч. И опять в четыре раза больше можно купить! То есть не так все и плохо, как мы плачем?

Рассказал Зине, за ужином. Она помолчала и выдала:

– Да, сахара завались. Кубу-то надо поддерживать? А вот мясо ты видел в магазине? Или колбасу? Забыл уже, да? Нет их. В магазин «Колбасы», что на улице Ленина, – с вечера пишутся. За сырой колбасой. Копченой нет и не будет. Так что все относительно. Ты вот пошел в магазин у себя там – и купил все, что тебе нужно. А мы – нет. Там нет ни хорошей импортной обуви, ни колбасы с мясом. Все по блату. Так что…

– Ну и что ты предлагаешь? – опять завел я свою шарманку. – Может, и не стоит сохранять Союз?

– Мы ведь уже это обсудили! Зачем переливать из пустого в порожнее? Сделаем все, что сможем… вот и все. «Делай что должно, и будь что будет» – кто сказал?

– Я сказал! – ухмыльнулся я и заработал ложкой, хлебая картофельный суп.

– Вообще-то Марк Аврелий, – не моргнув глазом парировала Зина. – Хватит метаний! Задумали – значит, делаем! Хватит этих самокопаний – надо, не надо! Спасаем людей, и… будь что будет! Все!

После ужина (кстати, довольно-таки раннего по моим меркам) я отправился к себе в комнату и основательно уселся за пишущую машинку. У меня давний принцип – ни дня без строчки! Дашь себе слабину, запустишь дело – потом трудно расходиться.

И понеслось. Опомнился, только когда за окном стало совсем черно. Будильник на столе показывал три часа ночи! Вот это я дал жару! Зато – почти авторский лист. То есть двадцать четыре страницы. Эдак я по-стахановски скоро и закончу!

Интересно, прокатит моя авантюра с писаниной? Добьюсь успеха? Если не прокатит, придется что-то делать. А что? Воровать Гарри Поттера? Может и не сработать. Ведь тот же Гарри Поттер упал, так сказать, на унавоженную почву! Публика была готова к восприятию повести о мальчике-волшебнике! А сейчас может и не выстрелить.

Ладно. Гадать бесполезно. Надо просто делать, и будь что будет. Права Зина. И я.

И с этими жизнеутверждающими мыслями завалился спать, провалившись в сон, как в колодец.

Нет, утром меня не разбудила Зинина гимнастика, ведь я лег в три часа ночи. Хоть рядом скачи, не разбудишь! Поднялся в десять часов, что тоже, в общем-то, рано. Но хватит дрыхнуть. Семь часов сна – вполне нормально. Вчера не так уж и устал физически… Можно сказать, совсем не устал – ну гирями немного побаловался, поотжимался, поприседал. Ну и… все.

На сегодня с Зиной договорились на пляж сходить, но, как только глянул в окно, сразу все понял. Ливень хлещет! То-то мне спалось так приятно – в дождь всегда хорошо спится. Еще бы женщину под бок… но где она, Оленька?! М-да…

Зина уже на кухне гремит, вот тебе и доктор наук. Профессор! Мечта, а не жена, если разобраться. Лучше и не надо. Впрочем, для жены способность работать на кухне – это еще не все. Как там насчет супружеских обязанностей?

Тьфу! Ну что мне в голову лезет? Какие супружеские обязанности?! Сказано же – коллега! Боевая, так сказать… хм… не подруга, нет! Соратница! А кровь-то в пах прилила… как представил ее у меня в постели и… м-да.

Седина в бороду? Кстати, насчет бороды – пора бриться, умываться. И по дому работой заняться. Например, повесить грушу и мешок.

Вообще неплохо было бы еще соорудить небольшой подиум для гирь. Вдруг выроню, и паркету тогда трындец. Нехорошо получится!

Но это уже потом. Все потом! Умываться и завтракать! Или уже обедать? Хрен поймешь… график у меня в последние годы точно странный. Ночной. Упырь я какой-то, а не человек!

***

– Зинаида Михайловна! Беспамятного привезли! Милиционеры!

Оленька впорхнула в кабинет, вся такая легкая, спортивная… летящая. Да, она всегда была немного «летящей»… слегка раздолбайкой, но у девчонки определенно хороший потенциал. Умница, с лету схватывает информацию – великолепная память. Упорная в учебе, молодец! И еще у нее есть хорошее свойство – не подлая и не карьеристка. В спину не ударит. Вот из таких и нужно воспитывать подчиненных. И ставить их на нужные места.

– Где нашли? На вокзале? – Зинаида Михайловна оторвалась от истории болезни, подняла взгляд на Олю. Свеженькая такая… приятно посмотреть! Как цветок! На Востоке говорят, что надо окружать себя красивыми вещами. Тогда и ты станешь красивее. И Зинаида Михайловна еще бы добавила – и молодыми. Говорят, что Мао Цзэдуна обкладывают в постели молоденькими девочками тринадцати-четырнадцати лет, чтобы его холодеющее старческое тело впитывало молодость и здоровье, перенимало их от этих девчонок. Конечно, мистика. Конечно, антинаучно. Но… китайцы так просто ничего не делают. Китайская медицина до сих пор тайна за семью печатями, и, похоже, европейцам до их тысячелетней мудрости, как от Пекина до Берлина раком.

В любом случае пусть вокруг будет все красивое – вещи, люди. Тогда и настроение повышается! А хорошее настроение – это залог успеха. Брехня, конечно, и дурацкий пафос, но пусть будет так.

– Нет! Представляете, он по Усть-Курдюмской трассе ночью бродил! Голый! Совсем голый! Как младенец! – Оленька хихикнула, и щеки ее порозовели.

Заведующий отделением блеснул золотыми очками и с плотоядным интересом воззрился на девчонку. «А вот хрен тебе, Мишенька, – усмехнулась Зинаида Михайловна, – ученичок ты мой бывший! Женат ты! И женушка твоя ежели прознает о шашнях с молодой ординаторшей – она твой отросток тебе на шею намотает и завяжет! До кончины твоей безвременной. Или я их семейку не знаю! Те еще люди! А ты – знал, куда и зачем шел, зачем женился на страхолюдине, папа которой… в общем, облизывайся и дрочи! А о чем-то серьезном и не думай. И место потеряешь, и здоровье. Честно сказать, место не такое уж и хлебное – зря, что ли, я тебе его уступила? Хлопот много, беготни много, а толку мало. Уж лучше я простым врачом побуду, мне хватает».

– Через полчаса заведи его ко мне, – приказала Зинаида Михайловна, которая, несмотря на добровольный отказ от места завотделением, фактически заведующей отделением и оставалась. Михаил Петрович только подписывал бумаги да делал умное лицо. Что Зинаиде было и нужно. Ответственности никакой (кроме личной), а прав не убыло. Фактически она рулила этим отделением как хотела, и это все знали. Авторитет – он никуда не делся!

Когда Оленька завела в кабинет потенциально больного, Зинаида Михайловна нарочито не подняла головы и не предложила сесть. Во-первых, пусть знает свое место! Здесь главная – она!

Во-вторых, пусть обвыкнется, постоит, поскучает, тогда реакции будут более явными, естественными. Сейчас он готов к разговору, небось уже продумал – как будет отвечать. Надо, чтобы он был в легкой растерянности – вот пришел, а никому и не нужен! Непонятно! И тревожно.

Когда подняла голову и посмотрела – сердце вдруг засбоило, трепыхнулось, как у птички при виде кошки. Мужчина стоял и смотрел вокруг с легким удивлением и явным весельем. Ему было плевать, что с ним будет, он был спокоен, хотя и слегка возбужден. Оно и понятно – не каждый день попадаешь в психиатрическую лечебницу! В психушку, если проще!

Он был большим. Не таким уж огромным, как цирковой силач, но большим, и скорее походил на былинного богатыря с картины, а не на жалкого психбольного, потерявшего память и не понимающего, где находится. Зеленые кошачьи глаза смотрели весело и даже с издевкой: мол, вы меня увидели, и дальше что?

«Симулянт, точно! – мгновенно решила Зинаида Михайловна. – Это симулянт! Память у него никуда не делась, но он что-то скрывает. Что именно?»

Приказала раздеться. Он спокойно скинул одежду, не стесняясь и не особо заморачиваясь тем, что в кабинете сидела молодая девушка, усиленно делающая вид, что занята бумагами. Но Зинаида Михайловна видела, как та косится на голого мужчину, изображая из себя испуганную кобылку. А посмотреть было на что – мускулистый атлет, тело которого резко контрастировало с седеющей бородой. Тело принадлежало мужчине лет тридцати – тридцати пяти, максимум сорокалетнему. Борода и все к ней прилагающееся старили его.

Глаза. Вот почему казалось, что он старше своего возраста. Умные, с прищуром, они будто рентгеном пронизывали Зинаиду Михайловну до самых пяток. И видели ее такой, какая она есть, – одинокая, давно без мужчины, в своем одиночестве занимающаяся самоудовлетворением в пустой, гулкой квартире.

И правда, почему она махнула на себя рукой? Почему не нашла себе мужчину, к которому можно прижаться темными октябрьскими ночами, когда за окном завывает ледяной ветер, срывая уцелевшие листья с мокрых деревьев, а ты задыхаешься от сладкой страсти, чувствуя в себе горячую плоть!

Дура она, точно – дура! А мужчина смотрит, мужчина смеется над ней!

Сама до конца не понимая, зачем это делает, вдруг грубо, будто желая причинить боль, схватила мужчину за гениталии и стала мять, зажав их тисками сильных пальцев. Мужчина охнул, а Зинаида Михайловна, едва не кусая губы от непонятного возбуждения и злости, тут же усилила напряжение момента, пригласив Оленьку посмотреть на мужское достоинство больного. Нет, не больного – симулянта!

Потом она думала, зачем это сделала. Уж точно не для того, чтобы посмотреть, какого размера его член в возбужденном состоянии (он даже не смутился! Он возбудился, черт побери!). И пришла к выводу, что сказала Оленьке правду, – надо было вывести этого человека из равновесия, чтобы посмотреть на его реакцию. И в тот момент точно убедилась – никакой он не больной, памяти не терял. И контролирует себя лучше многих, лучше очень многих. Оленьке, правда, этого не сказала. Или сказала? Уже не помнит…

И какой вывод? А выводы один страннее другого. Откуда у мужчины военные ранения? Уж она-то точно знает, что это военные ранения! Ее не обманешь! Всю войну в медсанбате! Шпион?! Не может быть! В ее провинциальном Саратове – шпион?! Чего ему тут разведывать?! Впрочем, есть чего. Например – ракеты в Татищеве. Военные заводы опять же. Тут, между прочим, делают гироскопы к ракетам! И самолеты вертикального взлета клепают! И много чего еще!

Ну а потом все закружилось… Напала на него, «прижала к стенке» – «колись»! Кто такой, шпионская морда?! А «шпионская морда» взял да и раскололся. И лучше бы он не кололся. Лучше бы не знать. Жила бы себе да жила – тихо, спокойно. Психиатры, и вообще врачи (хорошие врачи) при любой власти будут нужны – коммунистам и капиталистам. Какая разница – кому? Все болеют, всем нужна помощь.

Только потом поняла, во что вляпалась. Вначале – недоверие. Врет, фантаст! Напридумывал! Кстати, это тоже вид психического расстройства. Пусть попробует нормальный человек придумать столько чуши, столько небылиц, что фантасты придумывают! Ну больные же люди, право слово!

Кстати, влезла, не утерпела, в те тетрадки, в которых Михаил пишет свою фантастику. Ожидала увидеть что-то вроде графоманского бреда, так называемый «поток сознания», когда человек пишет то, что придет в голову, не задумываясь о логике. Набор слов. Ан нет! Да, Оленька говорит – писал он то, что приходит ему в голову (сам признался!). Вот только этот «поток» уж больно логичен! И, черт возьми, интересен!

Читала она Стругацких – «Трудно быть богом». Вот чем-то напоминает, только у Стругацких коммунизм и все такое прочее, а у Михаила в книге коммунизма нет никакого. Просто средневековая страна, в которой существует магия и живут простые люди. И найденыш, мальчишка, которого все обижают и держат фактически на положении раба, ищет свою судьбу. Очень непростую судьбу, судя по поворотам сюжета!

Зачиталась – пропустила момент, когда он пришел. Думала, сейчас ругаться будет. А он только усмехнулся, спросил: «Что, решили узнать, насколько я с ума сошел? Поток сознания мой исследуете?» – и снова меня как кипятком обдало! Вот же черт! Он будто мысли читает!

Кстати сказать, почерк у него отвратный. Если бы не привычка разбирать каракули врачей (известно, что нет хуже почерка, чем у врачей, особенно на рецептах), то вряд ли смогла бы прочесть. И правда, видать, разучился писать рукой, авторучкой. Ошибок в словах нет, запятые в большинстве своем на месте (не все, конечно, но тут она сама спасует: запятые – это проклятие человечества!). Видно, что пишет человек образованный, развитой, умеющий складывать слова в предложения. Это вообще-то сразу видно знающему человеку, особенно привыкшему читать студенческие работы, многие из которых никуда не годятся. Кажется, что такие опусы пишут безграмотные, тупые, ничего не смыслящие ослы. Как потом они будут лечить больных – одному Богу известно, если он есть. Студенты!

Не все, конечно, такие идиоты. Вот, к примеру, Оленька – молодец. Еще есть такие же, процентов десять. Остальные просто болваны, которые в конце концов натаскаются на предмет, но никакого особого прока от них все равно не будет.

Кстати, как ни смешно, часть из этих дуболомов еще и профессорами станут, студентов будут учить! Блат никто не отменял… его даже развал страны не отменит, Михаил рассказывал. Кстати, оканчивал он саратовский университет – инженер, оказывается. Снайпер-инженер, ха-ха!

Зинаида Михайловна поверила в пришельца из будущего только тогда, когда он позволил залезть в его мозг с помощью гипноза. Кстати сказать, смелый человек. Многие бы не позволили! Смелый, а еще – знающий. Он потом вполне профессионально ей рассказал о том, что гипноз на самом-то деле страшилка для дураков. И что человека нельзя под гипнозом заставить делать то, что он по своим морально-этическим установкам сделать категорически не может.

Например, женщину нельзя заставить заниматься сексом с тем, с кем ей заниматься сексом не положено. Это факт. Зинаида Михайловна это обстоятельство знала прекрасно и не раз говорила об этом своим студентам. Те хихикали, не верили и просили продемонстрировать. Однако никто из девушек объектом демонстрации быть не захотел. И хорошо! А то как Зинаида Михайловна пошла бы на попятную? И еще – вдруг среди этих девушек нашлась бы такая, что считает приемлемым заниматься сексом с первым встречным, да еще и посреди площади Революции? У памятника Ленину? Нет уж… греха не оберешься, не надо такого развлечения!

Под гипнозом Михаил охотно рассказал о том, где живет, как живет, кто его жена, родственники – все рассказал! Вплоть до того, в каком государстве живет! Российская Федерация! Вот как называется его государство! И совсем не СССР!

И голова кругом пошла. Что делать? Первая мысль – отправить его куда полагается. В КГБ! И что это ей даст? Она скажет: убедилась, что Михаил Карпов не врет. Дальше что? А дальше она окажется в женской палате этого же корпуса. У параноиков. Не поверят, Михаил правильно сказал. Не по-ве-рят! Доказательств, кроме слов, НЕТ!

А потом Михаил рассказал, как, по идее, нужно действовать. Какие ходы предпринять, чего опасаться. Конечно, она и сама бы до этого дошла, если бы как следует подумала. Но уж больно ошеломительной была эта новость! Он – в самом деле попаданец из будущего!

«Попаданец» – так он себя назвал. Говорит, в фантастических романах будущего так называют людей, которые провалились в прошлое, или попали в будущее, или вообще в другие, параллельные миры. Вот он и есть такой попаданец. В принципе, очень точное определение ситуации и самого субъекта.

Когда у них с Олечкой внезапно развился бурный роман, Зинаида Михайловна протестовать не стала. Хотя медсестры и нянечки ей рассказывали – и о стонах, доносящихся из палаты Михаила, и о том, что заставали парочку где-нибудь в подсобке, рядом со швабрами и ведрами. И при этом девушка лихорадочно одергивала платье.

Почему не пресекла? Ну, во-первых, сама приставила Оленьку следить за этим «больным». Выспрашивать, подглядывать, интересоваться. И когда та просто-таки втюрилась в мужика – что было делать? Ну вот что? Устроить скандал? Запретить встречаться? Она не послушается. Будет все равно к нему бегать. Так надо хоть пользу из этого извлечь! Пусть будет привязан, авось никуда не денется. Не сбежит. А ведь может – точно, может! И тогда Зинаида Михайловна останется не у дел. А ей так хотелось быть с ним рядом!

А потом случилось вообще нежданное, она от себя такого и не ожидала… Михаил вдруг взял и высказал все, что о ней, Зинаиде, думает. Описал, как ее видит. И Зине стало так стыдно, так горько, и она ТАК… разозлилась, что решила для себя – докажет этому дундуку! Покажет себя во всей красе – такой, какой была двадцать лет назад! Той самой, в которую влюбился полковник, будущий муж!

Этот дурак, этот попаданец не видит ее такой, какая она есть! Не видит то, что спрятано под мешковатой одеждой, под обликом «серой мыши»!

Да, она одевается немодно. Да, дурацкая прическа, очки в черепаховой оправе, туфли «прощай, молодость» – и что?! Ты внутрь загляни! В душу! И не только в душу… Видел бы он ее тело – она ведь стройная, молодая, даже Оленька позавидовала бы ее длинным ногам, ее плоскому животу… пусть даже и изуродованному шрамом. Который, кстати, можно и убрать. Есть хирурги, которые умеют это делать. Стоит приличных денег, но… все возможно!

Обидно, да. Самое интересное, что, похоже, он считает – Зинаида Михайловна махнула на себя рукой, обрюзгла, постарела и вообще… старуха старушечья! А ведь она физкультурой занимается, диету держит! У нее даже целлюлита нет, в отличие, кстати, от многих молоденьких девчонок, в семнадцать лет уже поражающих своими немалыми залежами жира.

Зинаида Михайловна врач. И одна из самых лучших врачей в стране. И уж она-то знает, как сберечь свое здоровье! Зачем тогда ходит, как старуха? Зачем сделала из себя «серую мышь»? А вот это уже интересный вопрос!

Попробуй сделать научную карьеру, будучи красоткой! Надень туфли на высоком каблуке, юбку в обтяжку, блузку «ах, смотрите, какая у меня грудь!». И на защиту диссертации. А там – грузные толстые бабы, которые ненавидят всех красоток, способных соблазнить ее ощипанного мужичка (то есть все приличные бабы чуть красивее Вия), старые импотенты, которые могут только мечтать о сексе и ненавидят красоток за то, что те напоминают об их несостоятельности в постели («женщинам нечего делать в науке!»). И попробуй защитись!

То ли дело «серая мышь»! Безликое, почти уродливое существо в толстых очках с дурацкой оправой, в ботиках «прощай, молодость», в одежде из сельмага. Ее и пожалеть можно! Она всю свою жизнь, все свое здоровье и время положила на алтарь науки! Опять же – мужья на нее не позарятся, у нее там, наверное, вообще… наглухо заросло.

Так что женщине, которая хочет заниматься наукой, приходится мимикрировать. Мир мужчин, ничего не попишешь!

Конечно, это утрированно. И не ботики, а крепкие импортные туфли – пусть и не на высоком каблуке, и не из сельмага, а гэдээровского производства; скромное на вид одеяние из хорошей, добротной ткани, стоящее, между прочим, очень даже солидных денег! Но смысл один – мимикрия.

Только вот теперь этот смысл потерялся. Зачем ей мимикрировать? С какой целью? Получить научные степени? Уже получила. Имя есть. Научные работы есть.

Только вот мужчины нет. И детей нет.

Сначала хотела детей, мужа уговаривала. Мол, можно сделать искусственно! Он ни в какую не хотел. А расставаться с ним… привыкла уже. Опять же – достаток, положение.

Ну и ударилась в науку. Мимикрировала. Теперь наука есть – мужа нет. И детей нет. Зато квартира – заблудиться можно!

Радости нет. А как без радости жить? Пустота. Пустая квартира, пустая жизнь. Зачем живет? Ради чего?

Цель! Теперь появилась цель! Спасти СССР! Не новые методы лечения параноиков – великая цель спасти свое любимое государство!

Любимое ли? Любимое!

Ради чего жили?! Ради чего боролись?! Ради того, чтобы любимая страна жила!

А люди? Они как? Страна – живет. А люди? Может, это и есть правильный путь – пройти через очищение, через грязь, через кровь! Отбросить ненужное, тянущее вниз, ко дну, и возродиться – новой страной Россией! Все эти Прибалтики, гирей висящие на ногах! Все эти Грузии, Армении, Азербайджаны – долой! Пусть сами копошатся, раз такие умные!

Туркмения пусть остается – там газ.

Хм… и Азербайджан тоже – там нефть, газ.

Чечня – там тоже нефть.

Кто еще? Их всего пятнадцать! А нужны штук пять, не больше.

Украина? Эта, конечно, останется. Газопровод. Опять же – территория, черноземы. Да и вспомнить, что они устроили, когда отделились, – за голову схватишься! Немыслимо!

Таджикистан? Вообще-то это коридор в Афганистан, а оттуда поток наркотиков. Эту дорогу нужно контролировать. Но как контролировать, если чужое государство?

И что тогда получается? Тут беру, а тут не беру? Нет, не получится. Или Союз развалится, как это будет впереди, или надо сохранять все. Опять же – а на ком повиснут смерти тысяч людей в локальных войнах? В той же Чечне? На Украине?

Нет. Никакой альтернативы нет. Прав Михаил, надо сохранять все или ничего не трогать. И только так.

Не навредить бы… Но как можно навредить? А всегда можно как-то навредить. Если не продумать. Но пока что – следует медленно, очень медленно и осторожно совершать микровоздействия. Как это и предложил Михаил.

Ха! Как у него вытянулась физиономия, когда увидел ее, Зину, – шикарную, благоухающую «Шанелью»!

А как смотрели сослуживцы! Сбежались смотреть! Пальцем показывали!

А она – такая вся бесстрастная, спокойная – идет и никого не видит! Не замечает, как на нее пялятся все – от санитаров до больных-параноиков!

Интересно, какую новую версию ее происхождения выдвинули больные после этого явления Зинаиды Михайловны народу! Раньше вся администрация была для параноиков ящерами. А теперь? Может, Зинаида за бабочку сойдет?

Миша потом рассказал, что Рязановым будет снят фильм «Служебный роман». И вот там, в фильме, начальница, синий чулок, влюбится в подчиненного. Оденется с иголочки во все модное и дорогое и пойдет по рабочему залу возглавляемого ею учреждения. И все будут смотреть, вытаращив глаза и отклячив челюсти! В точности как при ее, Зины, первом появлении в новой «роли»!

Зинаиде было очень приятно, когда Михаил с неподдельным восторгом и уважением смотрел на нее – красивую, стройную… молодую женщину.

Он виноват. Это все он! Жила бы она – тихо, мирно… работала, читала лекции, писала научные труды… и тихо-мирно померла бы лет в девяносто, оставив свою квартиру государству. Наследников-то нет! Некого прописать!

Хм… забыла – вся ее старость пройдет как раз в те времена, когда персональные пенсии (а у нее будет именно такая!) превратятся в пыль. Деньги на счетах станут бесполезной бумагой. Да и пенсии те не будут платить по полгода, видимо, дожидаясь, когда пенсионеры перемрут «естественным» образом. И это будет всего… через двадцать лет! Еще одна гирька на весы решения сохранить Союз.

Оленька смотрела на нее, как… как на врага! Как на Гитлера, отдающего приказ идти на СССР! Дурочка. Что она решила? Что начальница собралась захапать ее мужика? Нет, правда, ну а что она должна была подумать? Увозит на своей машине («Волге»!) в свою квартиру одинокая красивая женщина – что она там будет делать с мужиком? Наверное, в ладушки играть?

Глупенькая. Миша – теперь соратник. А отнимать его у Оли Зинаида не собирается. Пусть себе милуются. Если хочется. Честно сказать, Зинаида не очень-то и ревнива. Это чувство у нее испарилось давным-давно, еще когда был жив муж. И она иногда имела любовников (вернее, они ее), и муженек там на кафедре от нее не отставал. Благо что молодых студенток академии более чем достаточно, и все они хотят получить зачет. Но не все могут. Правда, и он уже не слишком-то мог, но если постараться как следует… то возможно.

Хм… мысли ушли совсем не туда. Что она, на самом деле воспринимает Мишу как потенциального любовника? Не как коллегу, так сказать, по борьбе?

Нет, ну а чего себе врать-то? Она в первую же ночь едва к нему в постель не запрыгнула. Даже подошла к дверям и осторожненько так посмотрела в щелку – сидит, работает, стучит на машинке. Мешать не стала, улеглась… Перед глазами – его лицо, его тело… ощущение горячего, упругого тела в ладони… ох ты ж… а может, она влюблена? В ее-тогоды?!

А тот день, на набережной, был просто великолепен! Давно она не получала такого наслаждения – просто от общения с мужчиной! И давно не встречала мужчину, который не просто привлекает как сексуальный объект, а еще с ним очень здорово сидеть и… говорить, говорить, говорить… обо всем на свете! И он так много знает, так разбирается в вещах, о которых и знают-то немногие, что становится немного жутко. Человек будущего, точно!

Хотя это она ему и помогла. Три сеанса гипноза, укрепляющих память. Восстанавливающих ее.

А кто методику придумал? Зинаида Михайловна Макеева!

Между прочим – методику тут же засекретили. Используют на благо Родины. Где-нибудь в КГБ или в разведке. Диссертацию изъяли из всех библиотек, теперь она под грифом «секретно», ну а с нее взяли подписку. И вроде как хотели орден дать, но что-то это дело заглохло. Да черт с ним, с орденом, – у нее свои есть, с войны. Главное, методика помогла с Мишей. Теперь он вспоминает информацию легко, и это им поможет в работе на благо Родины. На благо себе. Ведь они с ним и есть Родина.

Как там Миша сказал? Вот:

«Я узнал, что у меня

Есть огромная семья —

И тропинка, и лесок,

В поле каждый колосок!

Речка, небо голубое —

Это все мое родное.

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я!»

Глава 5

Рраз! Рраз! Рраз!

Старею, видать. Или просто давно гирями не занимался? Ну не тащить же в квартиру штангу! А может, и тащить? Кстати, «качалка»-то где-то рядом. Да, та самая, которая дала миру множество бойцов ОПГ в девяностые. Она и в 2018-м существовала, уж не знаю, бесплатная или нет. Рядом с магазином радиотоваров. Надо будет сходить, посмотреть.

И кстати, надо выяснить – где тут есть спортзалы? В Интернет не заглянешь, в газете не прочтешь! М-да… привыкаешь к хорошему быстро, отвыкать трудно.

– Миша! Завтракать!

Аккуратно, чтобы не выбить паркетины, поставил гири, подошел к подвешенному к потолку мешку, нанес несколько резких, хлестких ударов. И поморщился – кулаки отсушил. В перчатках надо! Не двадцатилетний пацан, чтобы кулаки зазря расхлестать! Теперь все не так быстро заживает. Суставы раздолбать – раз плюнуть. Одно дело – в реальной схватке, тут уж ни до чего, некогда беречь, а так, на тренировке – да ну его на фиг!

Кстати, еще один стимул для занятий атлетикой: давно заметил – как только позанимаешься, лучше думается. Не знаю, почему так и есть ли тому объяснение, но это точно так!

Натянул перчатки для мешка и в быстром темпе нанес несколько десятков ударов, засыпав мешок быстрыми прямыми и боковыми. Победил! Мешку явно было хреново, потому что он ухал и раскачивался.

– Миша! Да завтракать же! Иди, покормлю, а то мне уходить надо! Потом помоешься, иди!

Ну в точности как моя жена! У них, у женщин, видать, это в крови – проедать мозг! Ну что я, сам бы не нашел еду и не «покормился»? Но обижать не хочется. Баба она хорошая… старалась!

Скинул перчатки, бросил на кресло у стены. Потный, разгоряченный – пошел завтракать.

Зинаида сидела за столом в легком шелковом халате, а перед тем местом, где должен был усесться я, находились на одной тарелке бутерброды с колбасой, с икрой (не всю, что ли, мы съели?), на другой – омлет. Себе она отщипнула процентов двадцать этого омлета, а то и того меньше, мне отдала все остальное.

Я внимательно посмотрел на свою тарелку, на ее и недовольно помотал головой. Зина поняла, пожала плечами:

– Мне достаточно. Ты же не хочешь, чтобы я снова превратилась в старую толстуху…

Почему «снова»?!

– …Только теперь по-настоящему!..

Теперь понятно!

– …Я вообще стараюсь есть больше овощей и почти не ем картошки. Чтобы не толстеть. И спиртное не пью – только если легкое сухое вино. И шампанское.

– Скажи, доктор медицинских наук, – прервал я ее саморазоблачение, – когда я занимаюсь атлетическими упражнениями, у меня лучше работает голова. Пишется, сочиняется лучше. Почему? Ответь – как врач-психиатр!

– Миш, ты меня удивляешь! – Зинаида осторожно взяла с тарелки кусочек омлета, подцепив его серебряной вилкой с каким-то вензелем (небось какого-нибудь древнего немецкого рода!), отправила в рот. Прожевала, проглотила, промокнула рот салфеткой. – Сам ведь знаешь! Или догадываешься. Ты активизируешь процессы в организме, кровь течет быстрее, обмен веществ протекает быстрее. Подсознание решает, что настала какая-то стрессовая ситуация, и значит – надо запускать мозг по полной! Думать быстрее! Думать активнее! Чтобы уберечься в опасности! Ну и в результате ты придумываешь свои повороты сюжета быстрее. А у тех болванов, что не уделяют достаточного внимания физической активности организма, – полный застой, в том числе и в мозговой деятельности. Валяясь на диване и мало двигаясь, человек тупеет, дряхлеет и как следствие – меньше живет. Вот так!

– Ну, что-то подобное я и подозревал, – ухмыльнулся я, – просто проверял тебя!

Быстрая она! Метнула в меня крышечку от бутылки с «Нарзаном» с такой скоростью, что я едва успел поймать, и между прочим – прямо у носа!

– Эй, эй! Зашибешь! – возмутился я, засовывая в рот здоровенный кусок омлета.

– Тебя, пожалуй, зашибешь… – как-то странно поглядывая на меня, протянула Зинаида, и я не понял – то ли сожалеет, что меня зашибить трудно, то ли самой хочется меня зашибить (чем не угодил?). Только взгляд у нее был странным. Плотоядным таким, как у волчицы, глядящей на кусок мяса. Аж глаза засияли!

– Вот что, Миша, – помолчав, продолжила она, – сегодня я к главврачу зайду, скажу, что ты будешь у нас работать. Лучше, если ты будешь в другом отделении – чтобы разговоров не было. А я тебя найду, если понадобишься, и…

– Нет! – отрезал я, и настроение слегка испортилось. Не люблю отказывать женщине, особенно той, которая… хм… в общем, не люблю расстраивать.

– Что «нет»? – неприятно удивилась она. – Ты хочешь в моем отделении? Чтобы с Оленькой… к Оленьке поближе? Понимаешь…

– Не в этом дело, Зин, – снова перебил я. – Не в Оленьке, не в тебе. Дело совсем в другом. Я не хочу работать в твоей больнице. Вообще.

– Обоснуй! Мы же вроде с тобой договорились, все решили! А теперь чего? – Зинаида была искренне расстроена, хотя и не подавала виду. Но я видел, что настроение у нее упало ниже плинтуса.

– Ты не сердись, Зин… – начал я примирительно. – Сама пойми, с какого рожна я буду работать в твоей больнице? Все будут считать – и справедливо, – что я устроен сюда по блату. Но и это не важно. Важно то, что тебя свяжут со мной. Хотя тоже звучит немного глупо – знают же, что я живу у тебя. Та же Оля разболтает. А если не разболтает, то кто-то увидит. Кроме того, я не хочу работать санитаром в психушке. Мне это попросту не нравится. Придется бить больных людей, вязать их, заламывать им руки – это не по мне. Но и это не главное. Главное, что эта работа отнимет у меня много времени, и я не смогу как следует работать над книгами. Она уменьшит скорость написания книг в разы.

– И что ты предлагаешь? – уже спокойнее спросила Зинаида. – Ты уже надумал, куда пойдешь работать?

– Тут два варианта. Первый – я просто сижу у тебя на шее до тех пор, пока не получу гонорар за книгу. Если получу гонорар. Тогда с тобой и рассчитаюсь по долгам. Я не собираюсь халявничать, заверяю тебя. Все отдам – до копейки. Второй вариант – то же самое, но только я где-то числюсь. Например, тем же санитаром или сторожем, чтобы был официально устроен. Я же знаю, что ставки обычно есть, и некоторые идут сразу на две ставки – на кого-то оформляют, а они за него работают и получают деньги. Обычное дело. Так что подумай над этим. Ну а я… я буду пока домохозяином. Буду готовить, стирать, даже убираться. А ты будешь добытчицей. Ну, как кошка, которая приносит мышек хозяйке!

Зинаида улыбнулась и недоверчиво помотала головой:

– А ты умеешь готовить… кот? Кошку сможешь накормить? Или отравишь какой-нибудь дрянью?

– Обижаешь, начальница! Да я кулинар от бога! Яичницу – пожалуйста! Картошки сварить – да ради бога! А ты ела курицу с картошкой под майонезом на противне? Не ела? Так попробуешь! С майонезом, правда, проблема… но можно и без майонеза. В общем, вот такой план. Завтра я пойду в паспортный стол, ты мне справочку изготовь, чтобы было с чем идти. Паспорт получу – устроишь на работу, ну и начнем, помолясь, спасать наше несчастное, на ладан дышащее государство! Заделаемся прогрессорами!

– Это ты – прогрессор, – вздохнула Зина. – А я – Будах! И мне пора к своим больным. Я и так сегодня решила к обеду прийти… но все-таки нужно ведь на работе появиться!

И встала из-за стола. А я поспешил уладить еще один вопрос:

– Зин…

– Оленька? – тут же догадалась Зинаида. – Телефон у меня есть, позвонит – пойдешь, встретишься. Но не здесь! Нечего ей здесь делать! У меня не дом свиданий, черт ее подери!

Зинаида сказала это с такой злостью, что я даже удивился: чего это с ней такое? Чего вызверилась? Но не спросил. Зачем? Ее дело. Может, у нее ПМС! Чего я буду лезть?

Она тут же поправилась:

– Извини. Что-то настроение сегодня… голова болит, видно, погода меняется. Скоро дождю конец. После контузии погоду чувствую – лучше метеобюро!

Через полчаса я остался один в пустой квартире. Зинаида собралась быстро, как солдат по тревоге. Уже у порога я ей напомнил про машинку «Эрика». Она кивнула, мол, помнит, и унеслась – только каблуки застучали. И была она опять элегантна, пахла «Шанелью» и хорошей помадой. Странно, но мне показалось, что на пороге она собиралась чмокнуть меня в щеку. Или в губы. Но передумала. Скорее всего – показалось.

После ее ухода я сходил в душ, смывая пот после тренировки, и скоро снова сидел за столом, закладывая в машинку листы бумаги. Печатал я сразу в трех экземплярах – так, на всякий случай. Оригинал отправлю в издательство, два оставлю себе – один по понятной причине, чтобы был, второй – на случай, если первый в издательстве потеряют. Больше трех экземпляров машинка не брала, да и последний лист получался уже совсем нечетким. Да, это не на компьютере работать! Треск стоит – похожий на пулеметный!

Работал я часов пять. Продуктивно, не хуже, чем на компьютере. Помедленнее, конечно, но… надо довольствоваться тем, что есть. И это-то отлично! И вообще, мне повезло, что встретил Зинаиду. Что бы я делал без нее, вообще непонятно. Куда идти? За что браться, чтобы прожить? Да нет, приспособился бы как-нибудь, но сроки? Когда бы это я купил машинку, когда бы напечатал книгу, когда бы ее опубликовали? В общем, грех жаловаться!

Наскоро перекусив остатками бутербродов, я занялся готовкой – обещал ведь, домохозяин хренов! Нет, ну тут, конечно, ситуация еще та – если я сижу дома и могу помочь хозяйке, почему бы и не помочь? От меня не убудет, а готовить я и правда умею хорошо, да и, честно говоря, даже люблю это делать. Кстати, мог бы работать и в каком-нибудь кафе… или столовой. Поваром. Если бы приняли! Вряд ли, конечно… диплома-то нет! «Колинарный техникум» я не оканчивал! Кстати, когда это Хазанов свою юмореску сделал? Позже, чем в 1970-м, или раньше? Нет, не помню. Да и какая разница?

Приготовил, как обещал, курицу на противне с картошкой и морковью. Не ставил до последнего – ну чего есть остывшую? Невкусно ведь! Остывшая, холодная картошка – это нечто несъедобное. Ее надо с пылу с жару есть. Только когда в дверях заскрипел ключ, сунул противень в нагретую духовку газовой плиты – процесс пошел!

Зина, задыхаясь, втащила в коридор небольшой чемоданчик, явно тяжелый, в чем я убедился уже через несколько секунд, забрав его у нее из рук, а еще – здоровенную сумку с какими-то продуктами. Захлопнув за собой дверь, привалилась к косяку и облегченно простонала, сбросив с ног туфли:

– Высокие каблуки – это, конечно, красиво! Но сука тот, кто их придумал! Хочу ему в ухо плюнуть! Ноги болят!

– А ты плюнь на эти чертовы каблуки, – посоветовал я, – и смени стиль. Надень брючный костюм и под него мягкие туфли на низком каблуке. И все будет нормально!

Потом она ушла в душ, а я сосредоточенно поливал соком, вытекшим из курицы, подрумянившиеся крупные куски картошки. Получалось очень аппетитно, и запах – просто божественный! Только я боялся, что Зина картошку есть не станет. Ибо – фигура!

Но, вопреки ожиданию, она ела. Немного, но съела, явно с удовольствием и чуть не закатывая глаза от наслаждения. Призналась – за весь день так и не поела. То в больнице была суета (комиссия, как на грех!), то в городе бегала по делам – в том числе и с моей «Эрикой» суетилась. Еле дотащилась до дома! Хорошо хоть, что не на общественном транспорте!

Потом мы пили чай и снова разговаривали о будущем. Обо всем на свете, начиная с жизни в стране и заканчивая Африкой, вернувшейся в первобытное состояние в результате народно-освободительных революций. К которым, кстати сказать, был причастен и Советский Союз.

Вечно мы кормили какую-то шелупонь, якобы лояльную к коммунистам. Как тот же Бокасса, президент Центрально-Африканской Республики, любитель «сахарной свинины». Так он называл человеческое мясо, которое даже в путешествиях возили за ним в виде консервов. Больше всего он любил есть детей и красивых женщин, но не брезговал и политическими противниками, а также нерадивыми чиновниками. Один министр ему чем-то не угодил, он велел его забить и приготовить на кухне. После этого привели всю семью этого самого чиновника, и Бокасса заставил их есть отца и мужа, нафаршированного рисом.

Когда Бокасса был в СССР, ему очень понравился обычай Леонида Ильича целоваться в губы. Он потом заставлял это делать своих приближенных. Говорил, что по губам, мягкие они или жесткие, определяет, искренен человек или это затаившийся враг.

И очень ему понравилось в «Артеке» – много красивых, сочных детей! Его там приняли в почетные пионеры…

Я рассказал это Зинаиде, она таращила глаза и ужасалась – само собой, ничего такого ни она, ни еще кто-то в Советском Союзе не знал. Впрочем, уверен, что кто-то да знал! Ведь что ни говори, а советская разведка была одной из лучших в мире. И не могла не знать о людоедских наклонностях диктатора. Но он был лоялен к Советскому Союзу, а значит… «он сукин сын, но это НАШ сукин сын!».

На следующий день (а это был вторник, приемный день в паспортном столе Волжского РОВД), я пошел за паспортом. Меня сфотографировали, когда я был еще в больнице (пришлось тогда побриться, но потом я снова оброс), и теперь я должен был получить и паспорт, и штамп в паспорте о моей прописке. Без прописки никуда на работу не устроишься. Легально – не устроишься. Впрочем, как и в 2018 году. На какую-нибудь шабашку – пожалуйста, даже если ты гастарбайтер без вида на жительство и разрешения на работу, а вот в серьезную, легальную организацию – никогда. А в Советском Союзе все было еще строже. Человека без прописки, а значит, и без работы могли запросто посадить за тунеядство. Была такая статья, и давали реальные сроки.

Все прошло пусть и не быстро, но вполне себе беспроблемно. Я отстоял очередь – всего лишь час парился в тесном коридоре, в котором нет ни скамеек, ни стульев, – заполнил нужные документы, расписался и вскоре уже шагал по мостовой, вдыхая запах раскаленного асфальта, нагретой земли придорожного газона и запах помоев, несущийся с боковых улочек.

Саратов с самого моего детства ассоциировался у меня с тремя вещами: запах сдобы, лодки-гулянки у дворов частных домов и сладкий запах помоев, разлитых по асфальту боковых улочек в центре (и не только в центре) города. Люди ничтоже сумняшеся выходили на дорогу и выплескивали на нее желто-зеленое содержимое своих ведер, дабы не отдавать лишние деньги за выкачку выгребной ямы. А у многих и ямы-то никакой не было…

Кстати сказать, это обстоятельство не изменилось и в 2018 году – как плескали помои на улицы пятьдесят лет назад, так плещут и по сей день. И плевать им на вонь, плевать на грязь и антисанитарию – своя рубаха ближе к телу.

Но вот какую странную штуку выкидывает подсознание – у меня этот запах, наравне с запахом сдобы из пекарен-кондитерских, навсегда связан с Саратовом. И вообще – с моим детством. Хорошим детством. Когда я не знал и не задумывался ни о каких политиках, ни о каких Бокассах и народно-освободительных движениях негров. Пляж, лодки, рыбалка, Волга, в которой рыбы было не как в 2018 году, киношки с мультиками и слоеные пирожки в кондитерской ресторана «Москва». Очень уж я любил эти слоеные пирожки – мама таких не пекла. И бабушка тоже.

У бабушки (я ее звал бабусей) было свое фирменное блюдо – пироги с вишней и яблоками. О-о-о… эти пироги! И горячие, и полежавшие в холодильнике – тонкошкурые, пропитанные красным соком! Я до сих пор вспоминаю их!

Детство, детство… ты как река – нельзя войти в нее дважды. Вот сейчас я вернулся… в детство ли? Нет, не в детство. Мои глаза видят то, что не видели глаза ребенка, и знаю я слишком много для того, чтобы воспринимать это время райскими кущами. «От многия знания – многия скорби»…

Доехать до дома оказалось не так-то и просто. Это тебе не 2018-й, где маршрутки толкаются плечами, лишь бы скорее тебя подобрать. Троллейбус, автобус, остановка, заполненная людьми. Жара, плавящийся асфальт, и очередь к точке по продаже газировки. Шипит вода в условно помытом стакане, толстая продавщица, покрытая каплями пота (ну очень жарко!) сует мне граненый стакан, и я цежу холодную шипучую жидкость, стараясь не думать о том, сколько сифилитиков до меня попили из этого стакана. Хорошо, что охладитель работает, хотя по такой погоде даже теплая, как моча, вода уходила бы влет. И цены смешные: вода без сиропа – одна копейка. С сиропом – три копейки! Подумалось: интересно бы просматривать мелочь, которая попадет в руки. А вдруг попадется монета в две копейки 1927 года? В 2018 году она будет стоить сто тысяч! Или полтинник 1958 года – в 2016 году один случайный знакомый вытащил такую монету из старой семейной копилки. И продал за триста шестьдесят тысяч.

А что, положил такие монеты в коробочку да и прикопал в нужном месте. А потом взял и выкопал! Через сорок девять лет! Только место не забыть, где клад заложил, да чтобы конкуренты случайно не обнаружили. Кладоискатели всякие.

И еще я понял, что в этом времени люди очень, очень много ходят, стоят, а еще – ждут. Ждут на остановке, когда подойдет транспорт, ждут в магазине, когда подойдет очередь, ждут в парикмахерской, ждут в столовой… Это мир ожидающих чего-то людей – своей очереди или светлого будущего. «Прекрасного далеко»… Вот когда удобная обувь, берегущая ноги, особенно актуальна.

Дома снова уселся за работу, застучал на машинке. Хорошо, что стены здания толстые. Кирпичей в пять, не меньше! И не потому, что я кому-то помешаю своим пулеметным стуком, совсем нет. В такую жару толстые кирпичные стены дореволюционной постройки хорошо сохраняют прохладу, иначе совсем была бы труба. Кондиционеров-то нет! Хотя уверен, что, попроси я Зину, она и кондиционер бы достала. Если не импортный, то бакинский. Хотя, честно сказать, не помню, были ли они в 1970 году.

Поработал три часа, пошел, поставил на огонь кастрюлю с куском говядины – решил борщ сварить. Ну или супчику сварганить – люблю картофельный суп на бульоне, и лучше на говяжьем бульоне.

И снова принялся работать. А через час раздался звонок. Я с опаской подошел к телефону, который зазвонил так резко, так пронзительно, что казалось – его трель впивается в мой мозг. При мне телефон ни разу еще не звонил, и я как-то уже даже забыл о его существовании. Стоит в прихожей, ну и пусть стоит.

Кстати, что за дурацкая привычка ставить телефон в прихожей? Неужели так редко звонят, что люди бросаются к телефону, стоящему черт знает где, и лихорадочно хватают трубку? Почему не поставить телефон в большой комнате? Или в спальне? Переносные радиотрубки, похоже, еще не изобретены. Или изобретены?

Сняв трубу, я вначале и не понял, кто на том конце провода. Только через несколько секунд пробился через череду всхлипываний и сбивчивых слов, сообразив, что звонит Оля. То ли телефон так передает звук, то ли она в таком состоянии. Несколькими словами успокоив, узнал причину ее истерики. Оказывается, Олю банально выперли из снимаемого жилья, не дав даже забрать вещи. Пришел с зоны сынок бабки, которая сдала ей комнату, и выкинул Олю из квартиры, в довесок ко всему еще и настучав по физиономии. Как сильно настучал – я не понял, уточнять не стал. Деньги, что Оля заплатила за три месяца вперед, возвращать ей никто, само собой, не собирался – хозяйка квартиры сидела в своей комнатушке и боялась показаться на глаза любимому сыну, который уже успел навесить и ей фингал, а сам праздновал возвращение со всем доступным ему размахом. Отобрав все деньги, что сумел найти у любимой мамаши.

Ситуация дурацкая и настолько обыденная, настолько бытовушная и нередкая, что я даже ей и не удивился. На моей памяти только при мне такое случалось трижды (за время моей службы в ОМОН), и один раз вообще был исключительным – такой же вот придурок, только наркоман, наширявшись, прирезал свою мать и взял в заложники двух девчонок-квартиранток, угрожая порезать их ножом. В общем, когда брали, помяли его так, что сам он идти уже не мог. Дали ему потом то ли тринадцать, то ли пятнадцать лет строгача, все-таки захват заложников, не хухры-мухры! Ну и инвалидность.

Приказал Оле ждать поблизости, у продуктового магазина, что на углу Братиславской, и ни в коем случае не высовывать носа на перекресток. Мало ли… вдруг уроды пойдут в магазин за водкой, заметят и еще ей добавят. Она ведь сообщила, что сынок бабули обещал иметь Олю в разные места, поодиночке и скопом – если девушка еще раз появится в этой квартире.

Беда была еще и в том, что в квартире остались документы – паспорт, диплом и все такое прочее. Ну и вещи тоже – в этом времени каждая хорошая вещь стоит таких денег, что… впрочем, в любом времени хорошая вещь стоит денег. Настоящие итальянские ботинки носятся по несколько лет, в отличие от их турецких и китайских аналогов, умирающих меньше чем за полгода. И кстати, в итальянских ноги не сотрешь, опять же – в отличие от. Но и стоят итальянские раз в 7–8 дороже.

Собравшись, я сунул в нагрудный карман паспорт – похоже, что без него сегодня не обойдется, написал записку Зинаиде, оставив бумажку на столе рядом с приготовленными овощами для борща, и отправился в карательный поход («Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»).

Идти надо было не очень далеко, но времени это заняло прилично – по Чернышевского до юридического института (вернее, до того места, где он будет стоять в будущем) и вверх, по Вольской. Полчаса шагал, не меньше. Время не засекал.

У магазина Олю не увидел, заметил ее, когда она выпорхнула из-за кустов дома напротив. Тут же бросилась мне на шею, начала рыдать – все как положено. А я, пока шел, и сейчас, пока она рыдала, думал, что мне делать. Тут имелось два пути: первый – это пойти и тупо измордовать всю компанию. После этого забрать документы, и… Олю-то куда? Куда ее вести? Где ей ночевать?

Путь второй – то же самое, но с ментами. Вызвать ментов, написать заявление, и… а что – «и»? Что будет-то? Побои надо снимать, а из побоев – распухшее ухо и ссадина на скуле (видать, печаткой зацепил). Легкие телесные. И что будет? Договора с бабкой нет – официального договора. То есть Оля там на не совсем законных основаниях. На птичьих правах, если проще. Но и это не важно. Важно то, что легкие телесные – это максимум пятнадцать суток. Но где свидетели? А этот самый кадр – он там законный жилец. То есть Оля в квартире незаконно, он – законно. И что из этого следует?

Стоп! Какое, к черту, законно! Вот же я болван! Всех уголовников в советское время выписывали из квартиры, когда сажали! Я точно знаю! А потом участковый приходил и брал объяснение у проживающих в квартире квартиросъемщиков, согласны ли они прописать этого негодяя у себя заново или нет! Так что еще не ясно, кто в квартире лишний.

– Оль, ты случайно не знаешь, давала ли бабка разрешение на прописку этого негодяя?

– Знаю! – Оля вытерла слезы, глубоко вздохнула. Кстати, и зареванная она выглядела очень даже недурно. А ведь косметики на ней почти нет! – Не давала она разрешения! Она его боится, говорит: он считает, будто она его милиции сдала.

– За что он сидел?

– Грабил людей; деньги, вещи отбирал – с дружками. Вот с теми как раз, что с ним гуляют. Одного забили до смерти, затоптали! Он здоровый, Миш… боксер! Он боксом занимался! А тренер его выгнал, как узнал, что он грабитель! Это мне баба Маня, хозяйка, рассказала! Может, давай милицию позовем? Дружки его тоже здоровые!

Я на самом деле задумался: а может, и правда вызвать? Чего мне лезть в гнездо одному? Похоже, что парень-то серьезный. Хотя и я тоже не слабак, но…

– Лет ему сколько?

– Лет тридцать…

– А почему же ты говоришь «баба Маня»?! Она, похоже, мне ровесница!

– Не… она старше. Она его поздно родила, в тридцать с лишним лет. И воспитывала одна.

– Воспитала… черт ее подери! – не выдержал я, настраиваясь на поход в это кубло. Терпеть не могу авантюры. Вот что там ждет? А если у них стволы? Впрочем, чего я несу? Какие стволы? 1970 год! Да тут на применение огнестрела выезжает городской прокурор!

Оля еще что-то говорила, о том, что эта самая баба Маня хорошая, а ее сын вырос уродом в отцауголовника, что… в общем, я ее не слушал и думал о своем. А потом перебил конкретным вопросом:

– Сколько их там?

– Четверо…

Ох ты ж! Я могу сколько угодно хорохориться, но четверо здоровенных отморозков, боксеров – это слишком. Вот если бы с ножом… Но ножа у меня нет. А что есть? А ничего нет! Ни «укорота»-«калаша», ни снайперки, ни гранаты. Есть только я, не первой молодости мужик, который точно огребет пару плюх и не факт, что их переживет, и вот эта девчонка, с которой я занимался сексом и которая на меня смотрит как на бога, что облака разведет руками. А я, девочка моя, не бог! Я всего лишь старый вояка, которого судьба занесла в прекрасное далеко. В прошлое прекрасное далеко. А оно не такое уж и прекрасное, как оказалось.

Так всегда бывает. Вспоминается только хорошее. А то, как ты убегал от глебовражской шпаны, забылось. То, как тебя ограбила и избила в Ленинском районе местная шпана, тоже забылось. До поры до времени. Вот сейчас – вспомнилось.

Итак, хватит соплей! Хватит раздумывать! Надо идти туда и глушить подлецов так, как могу! А я ведь могу, черт подери! Ррр! Яриться! Окрыситься! Настроиться на бой!

И взять дубинку. Ну не руки же отбивать о подонка? А с хорошей дубинкой что мне четверо, что мне ножи! Главное, чтобы стволов не было, а то ведь лягу…

Мы прошли во двор, образованный из нескольких пятиэтажек и «старого фонда». Квартира была на четвертом этаже одной из них, угловой, и, со слов Оли, железной двери в квартире не было. Тут вообще еще не дошли до железных дверей, спокойно люди живут… относительно спокойно. Не за сейфовыми дверями и не под прицелом телекамер.

В чем есть и свои минусы. Вот когда в Сочи проводили Олимпиаду, ни одна сволочь не смогла произвести теракт. Я удивлялся – как это смогли уберечь людей?! И это при большом скоплении народа! Удивлялся, пока не попал в Сочи сразу после Олимпиады – на следующий же год летом. С женой ездили отдыхать (я как раз хороший гонорар получил). Так вот, там на каждом столбе было по четыре-пять различного вида камер. От визуальных до… не знаю, каких еще. Только знаю, что, когда некие саратовские кадры остановились в Сочи на обочине дороги и решили справить малую нужду, – тут же откуда-то вылетел ментовский «Форд», всю компанию загребли в отдел за нарушение правил движения и загаживание экологии. Протоколов насоставляли – век будут помнить, как обочины обоссывать!

Искомый объект нашелся за углом, возле двери с табличкой «ЖЭК №…». ЭТО когда-то было лопатой. Совковой лопатой. Саму железяку злодейски сломали в процессе построения светлого будущего, а черенок, все еще соединенный с остатками своей железной сути, поставили за дверь. И забыли. Вообще-то надо было убрать – отличный черенок, крепкий, сухой, без сучков! Обязательно кто-то сопрет, ибо такова жизнь. Но так получилось, что черенок достался мне.

Первое, что я сделал, утащил его в кусты, туда, где виднелось непонятно зачем установленное ограждение газона, протянутого вдоль дома. Ограждение низкое, максимум мне по колено, и какую функцию оно несло, мне не было понятно. Если только от зловредных автомобилистов? Вероятно, именно так. Но что ценного было в этом ограждении – это труба, приваренная поверху. Вечерами и ночной порой на ней, вероятно, сидели алкаши, распивающие спиртные напитки в неположенном для того месте, «своим видом оскорбляя человеческое достоинство», как было принято писать в милицейских протоколах. Пока что тут никто никакого достоинства своим мерзким видом не оскорблял, потому я без помех засунул черенок от лопаты в верхнюю трубу (с торца ограждения) и очень аккуратно, даже не сильно пошумев, превратил оный черенок в две прекрасные боевые палицы немного длинней локтя. Для «работы» в условиях тесного помещения – самое то. Почти размер «демократизатора», как у нас называли полицейскую дубинку.

Оля с интересом следила за моими манипуляциями, а когда поняла, что я сделал, схватилась за голову:

– Они с ножами, Миша! Не надо! Давай милицию вызовем! Мишенька, пожалуйста! Миша!

Я кое-как ее успокоил и направил в нужную сторону, не отказав себе в удовольствии хлопнуть по тугому задику. Вот что мне у нее нравится – так это настоящий, не фальшивый зад! Иногда вот видишь девушку, женщину – вроде и формы хороши, все на месте – попка, как орех (так и просится на грех!), а потом замечаешь – попка-то колышется! Дрожит! Нет там попки! Там жир, налитый в сосуд из кожи, и кости – под этим самым жиром!

Знакомый рассказывал: потащила его жена к диетологу. Мол, большой очень, сто двадцать кило – куда это столько? При росте 185. Наверное, ожирение. Надо диету назначать! Женщины вообще помешаны на диетах, обмениваются списками диет, как кулинарными рецептами (которые, кстати, только коллекционируют, но никогда не применяют). Так вот, пришли они к диетологу – платному, дорогому; обследовал он мужика и сказал, что тот в прекрасной физической форме, и лучше и быть не может. И тут же обследовал мадам. И выдал заключение: ожирение! Оказалось, она и есть вот такая «жировая» красотка! По заду которой хлопнешь, так он еще неделю волнами исходит! (Дама была в ярости!)

Оля же – вся крепкая, мышцастая, задницей орехи колоть можно! Как в рекламе: вставила – и хрусть! Вот и ядрышко выпало.

Кстати, за-ради смеха предложил как-то Оленьке проделать такой фокус. Так она вначале ржать начала, потом обругала меня, а потом серьезно сказала, что для того нужны орехи с мягкой скорлупой, которые и рукой можно раздавить. Так что сделать-то можно, только зачем? Ну, я не стал ей говорить, что, может быть, это мечта моей жизни – в жизни увидеть, как красивая девица задницей колет орехи, и что появилась эта мечта после просмотра рекламного ролика 2018 года изготовления. Ни к чему забивать прелестную головку Оленьки всякой чушью о попаданцах. Пусть себе живет спокойно.

У подъезда никого не было, впрочем, и быть, скорее всего, не могло. Скамейка, на которой обычно восседают вредные старушенции, была безнадежно сломана – вырваны деревяшки, сломана спинка – ощущение такое, будто здесь порезвился сумасшедший великан. Зачем кому-то прилагать столько усилий, чтобы надругаться над беззащитной скамьей? Глупо ведь и непродуктивно. Но сдается мне, это связано с возвращением домой негодяя.

Поднялись по пахнущей кошачьей мочой лестнице на четвертый этаж. Искомая дверь ничем не отличалась от всех остальных дверей, кроме одного обстоятельства: звонок был вырван из стены и сиротливо висел на перекрученном проводе – кто-то будто бы пытался выдернуть его насовсем, с корнем. Непонятно зачем.

Кстати, я видел множество разных притонов, и дверные звонки у наркоманов и алкашей по жизни вот такие изуродованные или вообще отсутствуют. Почему так, я не знаю. Вот испытывают они какую-то патологическую ненависть к дверным звонкам, да и все тут! Приятнее им бить в дверь ногой или стучать кулаком. Зачем им это мерзкое треньканье звонка? Его ведь и не услышишь, особенно когда накачаешься ханкой.

– Стучи! – приказал я, встал позади Оленьки и взял дубинки в правую руку, прижав их к боку. Может, еще и обойдется? Соберет она вещи и уйдет. Хрен с ними, с уголовниками! Я свое отслужил. Пусть менты ими занимаются!

Оля прислушалась, наклонившись к двери, за ней и я. За дверью раздавались пьяные голоса – грубые, хриплые, – хохот, нарочито противный, какие-то повизгиванья и стук – будто уронили или пнули бутылку. В общем, нормальные звуки безудержного веселья, как его понимает деклассированный элемент.

М-да… давненько я по притонам не хаживал! А без броника, каски вообще не хаживал. Ну нечего мне делать в притонах! Кроме как класть всех на пол и вопить особо грозным громким голосом: «Лежать! Работает ОМОН!»

Оля постучала – несмело, потом сильнее. Никакого эффекта. Тогда я перегнулся через нее и хорошенько врезал в дверь пару раз – кулаком. Голоса за дверью сразу притихли, и через несколько секунд я услышал звук открываемого замка. Так-то я мог бы вообще снести эту дверь с петель, но зачем лишний шум? Опять же – а кто потом будет ремонтировать замок?

Дверь открылась, и на пороге появился высокий (чуть ниже меня ростом), плечистый парень лет тридцати от роду или чуть больше. Он пару секунд смотрел на Олю налитыми кровью глазами, затем довольно усмехнулся и закричал:

– Пацаны! Тут телка пришла, которую я выпер! Ну чё, распишем ее на всех? Чур, я первый!

И тут же сообщил Оле:

– Я же тебя предупреждал, сучка, чтобы не появлялась! Ведь сказал же! Ну, ты сама напросилась!

– У меня там документы, вещи. Отдайте! – храбро возопила Оля, но уголовник лишь осклабился:

– Ты мало платила мамаше, вот вещи и остались… в доплату. Но их тоже мало! Ты мне должна! Задницей отработаешь, поняла?

Парень был тяжело и давно пьян. Он стоял на ногах, двигался почти как трезвый, но остекленелые глаза четко указывали на то, что он или пьян, или под наркотическим угаром. Зрачки я не видел, но мне этого и не было нужно – я ЗНАЮ, что это так.

Он схватил Олю за руку, потянул к себе, она взвизгнула, и тогда вмешался я. Меня он почему-то упорно не замечал – кстати, тоже признак тяжелого наркотического опьянения. Он был весь сосредоточен на одной цели – получить вот эту красотку, и ничего не видел вокруг себя.

– Эй, ты, отпусти ее! – как можно более холодно и грозно сказал я, рассчитывая получить определенную реакцию. Вообще-то надо было глушить его сразу, но у меня был небольшой план.

– Чё?! Это кто там вякнул?! – поднял на меня взгляд парень, и, как по волшебству, в руке у него оказался нож, обычный нож, какие испокон веков делают на зоне – узкое лезвие, упор для большого пальца, наборная плексигласовая рукоятка. Хороший нож! Как раз на статью!

– Что, она привела, сука?! Щас я вас в натуре попишу!

Я всяких отморозков видел. И нарков под кайфом, и алкашей в тяжелом запое, и сумасшедших с ружьем-пятизарядкой. И этот, честно сказать, от своих «коллег» в будущем ничем не отличался. Они воспринимают только язык силы и успокаиваются только тогда, когда их реально глушат. А потому я дернул Олю назад и в сторону, освобождая себе дорогу на поле битвы.

Сказано громко, но, собственно, битвы никакой и не было. Было избиение. И зря я опасался (именно опасался, а не боялся!) – от былой стати боксера, похоже, осталось одно лишь воспоминание. Алкоголь, дурной образ жизни, а также лагерная пайка никак не способствуют успехам во всех известных единоборствах – кроме «литрбола».

Я перебросил одну из дубинок в левую руку и правой, ударом по запястью, выбил нож у своего противника. Затем левой дубинкой врезал ему в лоб с правой стороны, у виска, и добавил правой в то же место, только справа. Получилось очень быстро, вроде барабанной дроби: трррыть! И вот уже отморозок начинает валиться на пол, а я ему придаю направление – правой ногой в живот, от чего он влетает в квартиру, как мяч. И шагаю следом, перешагивая через бесчувственное тело… чтобы оказаться пред очами пятерых ублюдков, один другого омерзительней. Вот тут я начинаю снова «опасаться». Их слишком много, и преимущества у меня только два: наличие оружия ударно-дробящего действия в руках, а второе – неожиданность и скорость, с которыми я влетел в квартиру. Они еще не успели ничего сообразить, как я обрушился на них, будто куча кассетных бомб.

Направо! Налево! Направо! Налево!

Я хлестал их дубинками, не останавливаясь ни на миг, стук стоял – будто луплю по деревянным манекенам. Эти черти и были деревянными – на всю голову, трое из них все-таки успели достать ножи, хотя нож против дубинки – это сущая чепуха, особенно если ты привык им пугать, а не работать по-настоящему.

В общем, на расправу с этой гоп-компанией у меня ушло около минуты. Последним отправился в объятия Морфея шустрый паренек лет двадцати пяти. После того как я лишил его ножа, он попытался встать в боксерскую стойку (дурак! Бежать надо было!), и я с наслаждением отбил ему руки, нахлестав по локтям, закончив барабанной дробью по макушке. Теперь своими руками он не то что кружку долго не поднимет – и на собственный член силы не осталось.

Закончив бойню, я прислонился к стене плечом и застыл, переводя дух. Это все было сделано быстро и очень энергично. Даже для меня. Ведь каждый удар наносился не так, как наносит его барабанщик рок-группы, проворачивая палочки между пальцами и подбрасывая вверх. Бил я от всей души, стараясь пробить мышцы, раздробить кости, устроить сотрясение мозга. Чтобы после моего «массажа» супостат уже больше не поднялся.

Наверное, я все-таки даже меньше минуты все это делал, потому что Оленька еще стояла в дверях, открыв рот, – так, как я ее там и оставил. Когда ты в рукопашной, секунды растягиваются. Они становятся тягучими, как клей, и кажется, что с момента начала схватки прошла целая вечность. А на самом деле – всего лишь секунды.

И еще – сильно устаешь. Потому что организм работает на пределе возможностей, выдавая все ресурсы, что накопили мышцы. Вот я и выложился по полной. Увы, я не киношный и не книжный боец, который, перебив полдюжины здоровенных мужиков, пойдет дальше, насвистывая и поплевывая в потолок. Давно уже не тренировался, да и дыхалка… не та. Горько себе признаваться, но все-таки, вероятно, старею. А может, давно не тренировался, в этом дело? Эх, был бы тут какой-нибудь зал с единоборствами…

Хм… а чем мне не нравится боксерский зал? Почему бы и нет? Неужто тренер откажет, если его хорошенько попросить? Можно будет и в перчатки постучать… спарринг с кем-нибудь из секции устроить. Одно дело «бой с тенью», и другое – с реальным бойцом.

Да, что-то я растренировался совсем! Атлетика – это одно, а боевые искусства – совсем другое. Одно другому не мешает, но… боевую форму очень не хочется терять. Хотя для чего она мне сейчас? Ну… хотя бы вот для этого!

Я обвел взглядом поле боя… О поле, поле! Кто тебя усеял мертвыми телами?! И приказал Оле: во-первых, найти хозяйку квартиры; во-вторых, с хозяйкой вместе найти куски веревки, которыми я спеленаю имбецилов.

Через пару минут в комнате появилась пресловутая «баба Маня», она же в миру Мария Сергеевна. Женщина лет за шестьдесят, полуседая, растрепанная и с фингалом под глазом. Она тут же заявила, что сама расстреляла бы этого подлеца-сынка, да только пулемета, к несчастью, у нее нет (вот тебе высокие материнские отношения! Видать, шибко достал). И что она готова подать на него заявление, ибо он обворовал ее, ограбил – и все вместе со своими дружками. (То есть это банда! Еще лучше!)

А еще она сообщила мне прерадостное известие: оказывается, эти придурки каким-то образом сумели уйти на УДО, а не отсидели полный срок. А значит, они вернутся на зону досиживать, плюс к прежнему сроку добавится новый, за совершенное во время УДО преступление. Одно то, что у них в руках были ножи, признаваемые холодным оружием, уже было основанием для привлечения их к уголовной ответственности.

Потом я вязал негодяев, устраивая их «на ласточке», то есть ноги и руки вместе, сзади, злодей на животе. Ножи бросил возле них, стараясь не оставить отпечатков пальцев, и приказал женщинам под страхом расправы не трогать ножи руками. По карманам шарить не стал – нечего мне там искать.

Что интересно, никто из них во время моей работы по связыванию так и не очнулся. Хорошо я их все-таки приложил! Только уже когда связал, начали шевелиться, очумело поводя мутными глазами, издавая нечленораздельные звуки разбитыми ртами. Они, похоже, никак не могли понять, где находятся и что с ними произошло. А когда поняли, начали просить их развязать, мол, они все не при делах, это все Диман устроил, а они так, на минутку зашли. Я на них набросился, вот они и защищались. А ножи не их! Они тут ВСЕГДА валялись! В общем, обычная прокачка будущих разговоров со следователем и судьей. Только вряд ли это прокатит – хозяйка квартиры настроена решительно (и слава богу!).

Узнал я и то, как негодяи попали в квартиру. Марья Сергеевна их не пускала, так они дождались, когда та выглянет в коридор, да на ее плечах в квартиру и ворвались. Кстати, тоже очень замечательный факт – это вообще-то разбой называется. Ворвались, с ножами, ограбили, избили, ну и все такое прочее.

А потом приехали менты, которых вызвала Мария Сергеевна. Меня и Олю с хозяйкой квартиры опрашивали на месте, потом скопом отвезли в отдел – предварительно отправив туда шестерых отморозков, так и не закрывавших поганых ртов все время, пока они были рядом с нами. А говорили злодеи только об одном – что найдут меня, мою «сучку», что выйдут с зоны и посчитаются – и с мамашей, стукачкой ментовской, тоже. Что точно не прибавило им доброжелательного отношения со стороны приехавших ментов.

Выяснилось, что один из этих моральных уродов вообще в розыске – за убийство собутыльника, деньги вроде как не поделили. Урод собутыльника прирезал и скрылся. Полгода искали, найти не могли. И вот погляди-ка – нашелся!

В отделе снова опросили – мы дали объяснения происходящему. Я честно рассказал, что защищался с помощью вот этих палок (их захватили с собой как вещдок) и что превышения самообороны не было, ведь злодеи были с ножами, это и докажет любая экспертиза, осмотрев отпечатки пальцев на рукоятках ножей. Где взял палки? А на лестничной площадке валялись! Может, злодеи и принесли?

Продержали нас до полуночи. Из отдела я позвонил Зинаиде и сказал, что задержусь до утра – Оля и хозяйка квартиры боятся оставаться одни после такого стресса. На что Зинаида довольно-таки холодно ответила, что я могу делать все, что считаю нужным. Ну а я посчитал нужным этой ночью успокоить Оленьку всеми доступными мне способами, кроме особо экзотичных, требующих специальной подготовки. Что и проделал, после того как мы прошлись по улицам города прямиком до квартиры Марии Сергеевны. Транспорт уже не ходил, по причине глубокого ночного времени, а вызвать такси в этом времени было настолько проблематично, что и думать об этом позабудь. Да и шагать не так уж и далеко – по Октябрьской, по Мичурина, до Братиславской, ну и вниз, до самого дома.

Мария Сергеевна без всякого неудовольствия восприняла известие, что я «молодой человек» ее квартирантки и теперь буду время от времени к Оле приходить, так сказать, навещать. Баба Маня спокойно ответила, что дело молодое (я чуть не закашлялся) и что она все прекрасно понимает. Только чтобы кровать не сломали – больно уж я большой и тяжелый. А так пожалуйста, ежели у нас с Олей «любофф»!

Оказалось, Оленька ей уже все уши прожужжала о том, что у нее есть мужчина, и он такой настоящий мужчина, что просто ах! И все ей завидуют. В общем, это я. Насчет которого завидуют. И всем привет!

На следующий день мы с Олей встали с постели около половины одиннадцатого. Утра, само собой. Утро провели со смыслом, с двойным смыслом. Два раза, в общем.

Кстати, Оля почему-то все время восхищалась, какой я активный в постели, и меня это начало слегка напрягать. То ли я настолько старо выгляжу, что любой секс-марафон с моей стороны кажется партнерше необычайным подвигом, даже смертельным подвигом – вроде броска на амбразуру. Типа «старикашка мог и помереть на подруге во время секса, а вон что творит».

А может, сравнивает с кем-то, кто был у нее до меня. Ведь кто-то же был у нее до меня? И кто-то научил ее сексу, которого в СССР, само собой, никогда не было!

А может, это моя снайперская паранойя. Перестраховка. Когда допускаешь любые возможные и невозможные опасности, даже нападение йети и звездных пришельцев.

Но все было не важно. Мне с Олей хорошо. Очень хорошо! Не любовь, конечно, но… тяготение плоти – это тоже что-то значит. Вот тянет меня к ней, и все тут! Больше, чем к другим женщинам. Наверное…

Уже когда мылся в душе, вдруг понял, почему меня так тянет к Оле. Она похожа на мою жену! Тип женщины такой же – стройная, крепенькая спортивная фигурка, небольшая грудь, карие глаза и короткая прическа. Ну вот чуть подправить, и… копия, да и только! М-да… странные пируэты выписывает подсознание.

Но меня и к Зинаиде тянет! Почему? Вот она как раз полная противоположность Оле – достаточно высокая, худощавая, почти худая, «ноги от зубов», глаза сине-голубые. Да и лицо другое. У Оли мелкие черты лица, она словно подросток, школьница… Тогда как Зина – воплощение строгой, холодной красоты, сияющей ледяными глазами.

Я с юности пугался таких холодных красавиц, потому что казалось, что я, такой мелкий и ничтожный, ни за что не буду ими замечен. А если и замечен, то лишь для того, чтобы надо мной посмеяться. У них свои мальчики – высокие блондины с разворотом плеч, как у чемпионов мира по плаванию. А я… убогая козявка – и на фиг им не нужен.

А может, это я сейчас наверстываю? Теперь я – тот… хм… с разворотом. И чувствую это. И хочу ЗАПРЕТНОГО, того, чего не мог попробовать в юности!

Ладно. Это все философствования, а мне пора и сваливать отсюда. Потом разберусь со своими женщинами. Женщинами?! Своими?! У меня что, их ДВЕ? Это когда Зинаида стала МОЕЙ женщиной? Она просто коллега. И ничего другого!

Кстати, придется ей отдавать долг. Нет, не денежный, хотя и это тоже – все-таки это ее деньги, она на меня не рассчитывала в своих тратах, но сделать так, чтобы она в старости не испытывала нужды, как испытали ее многие пенсионеры в девяностые годы, я просто обязан. Иначе свинья я, а не мужик. Она вытащила меня из психушки, сделала мне документы, поселила-прописала в своей квартире, кормит-поит, денег дает – считай, полностью взяла на обеспечение. Не знаю, что бы я без нее делал. Нищенствовал, наверное. В грузчики подался бы – а куда еще? Жить-то на что-то надо. Вагоны бы разгружал…

Завтракать не стал, хотя женщины меня уговаривали. Отговорился, что аппетита нет. Поцеловал Оленьку, и вперед, к победе… чего? Да хрен знает чего. Самому пока что надо устроиться, а потом уж победы устраивать.

Зинаиды дома не было. На обеденном столе стояли тарелки с бутербродами, чашка с кусочком лимона и сахаром внутри ее (столько, сколько я люблю) и записка:

«В холодильнике борщ и котлеты. С тобой, насчет работы, все решено – как ты и хотел. Ешь, отдыхай, потом поговорим. Буду вечером. З.»

Я тут же захотел есть, смолол пару бутеров с колбасой (сырой и копченой), пока грелся чайник. Потом налил в кружку кипятка и, прихватив тарелку с бутербродами, отправился в свою комнату. Этот день я решил посвятить прогрессорству. Письмецо буду составлять – куда надо!

***

– Представляете, Зинаида Михайловна, он как двинул этого гада – куда только нож полетел! А потом палками! Как барабанную дробь – трр! И ногой двинул – тот и полетел, как мячик! А потом ворвался в квартиру и всех остальных побил! Там ножи валялись! Все с ножами были!

– Что, прямо вот так, всех шестерых? – Ординатор Вася, аккуратный еврейский мальчик, выпятил нижнюю губу. – И все уголовники с ножами? Олечка. Ты что-то того… преувеличиваешь!

– Да, Оль… что-то уж больно фантастично! Илья Муромец какой-то, а не человек! Повел направо – улица! Налево – переулочек! Преувеличиваешь! Брешешь, в общем! – вмешался Петя, высокий белокурый парень, с которым у Оли некогда были отношения. Ну, так… на пару раз отношения. Ничего особенного. Просто тоскливо было, а он как раз под рукой! Вот и…

Ей не очень-то с ним и понравилось. Слишком грубый, бесцеремонный… валял, как куклу. Миша тоже обращается с Олей не как с хрустальным бокалом, но как-то по-другому, нежнее… и чувствуется, как он заботится о ней, о ее ощущениях. Даже сказал, что, если ей приятно, ей хорошо, тогда и ему гораздо приятнее!

Все-таки мужчина постарше заботится о женщине лучше, чем эти малолетние хлыщи! Дураки чертовы… и Петька болван!

– Дурак ты, Петя! – презрительно скривилась Оля, раскрывая историю болезни, которую ей положила на стол Зинаида Михайловна. – Он сильный… как настоящий богатырь! И быстрый, как тигр! И ничего не боится! И уж если на то пошло – и в постели лучше тебя раз в сто!

Оля зарумянилась, поняв, что ляпнула лишнего, а сидевшая в углу ординаторской Катя Смирнова, Олина одногруппница, отчетливо хихикнула:

– Похоже, Петя, тебя раскрыли! Одна видимость, а не мужчина!

– Да отстаньте! – Петя пошел красными пятнами и метнул в Олю уничижительный взгляд. – Да если на то пошло, это ты как бревно! Толку от тебя! Хорошо хоть этот дедок на тебя позарился! И то потому, что сумасшедший! Краснокутская подстилка! Говорят, со всеми на курсе перетрахалась! Как нажрется – никому отказа нет! Только мычит да стонет!

Оля вспыхнула еще сильнее, на глазах выступили слезы. Секунды две она крепилась, потом встала и вышла из ординаторской, роняя по дороге слезы.

Петя врал. Никакой «подстилкой» она не была, а то, что потеряла девственность на первом курсе, когда с группой отмечала Новый год, – так это ее беда, а не желание. Раньше спиртного вообще не пила, перебрала: мешала и шампанское, и водку, и красное вино – утром проснулась уже не девочкой. Кто с ней был, что там было – до сих пор не знает. Шум поднимать не стала, тем более что беременности не было, но с группой больше праздников не отмечала. И спиртное не пила. А что с Петькой было – так то от безысходности. У всех девушек есть парни, а у нее? Эдак и совсем одна останешься!

Опять же… хочется! Любви, и постели – тоже! Она молодая, здоровая, ну не все же самой себя ублажать?! Раньше, в институте, спорт помогал. Сил не оставалось ни на что, когда пробежишь километров десять, напрыгаешься да наметаешься, – она пятиборьем занималась и даже заняла второе место на союзных соревнованиях. А после института забросила спорт. Поняла, что особых высот не добьется, если только не бросит науку. Но что даст ей спорт? Век спортсмена недолог: к тридцати годам, а то и раньше, конец спортивной карьеры. А дальше? Тренером, за копейки? Или спиваться, как многие именитые спортсмены? Так что Оля решила для себя – займется наукой. Сделает научную карьеру! Как ее кумир – Зинаида Михайловна. Вот пример, каких высот женщина может достичь в науке!

Кроме Пети был еще и Артур… на втором курсе. Но тоже несерьезно. И так… между тренировками. Без любви.

А вот Миша… ох, Миша! Только Оля подумает о нем, так у нее в животе теплеет и внутренности трясутся! Дрожат, сжимаются! Неужели ЭТО и есть любовь?! Даже страшно…

А Петька – Петька дурак. Был бы тут Миша, он бы ему нос разбил! Тварь какая бессовестная этот Петька! Что теперь Зинаида Михайловна на нее подумает?!

***

– Ты сегодня дежуришь, Петя, – Зинаида Михайловна была спокойна и сосредоточенна. Даже не оторвалась от своих записей, которые делала, быстро черкая на листе размашистым, красивым почерком. – И еще пять дежурств подряд. Через раз. Катенька, отметь в графике, каждое второе дежурство – Петино.

– За что?! За что, Зинаид Михалн?! – возопил Петя, оглядываясь на коллег, ища поддержки. – За то, что шлюху назвал шлюхой?! Все знают, что она шлюха! Спортсменка, тоже мне! Тварь!

– Восемь дежурств – пометь, Катя! Петр, еще раз ты поведешь себя подобным образом – вылетишь отсюда с волчьим билетом. И я найду, за что тебя убрать. Мужчина, который подобным образом поступает с женщиной – с любой женщиной, даже не с той, с которой он имел сексуальные отношения, – это подонок. И я опечалена тем, что не разглядела в тебе такого подонка. И мой совет – переходи к другому руководителю. У меня тебе места нет.

– Вот же Оля гадина! – в сердцах махнул рукой Петя. – Подвела под монастырь! Она первая начала, Зинаида Михайловна! Вы же слышали! Сказала, что я никакой в постели! Это оскорбительно для мужчины!

– Во-первых, на мужчину ты похож только внешне. Мужчина – это не плечи и член. У мужчины – душа мужская, и он точно не будет распространять грязные сплетни. Кстати, ничем не подкрепленные. Я слышала об Оле только хорошее, а мажут ее грязью те, кому она отказала. Так бывает с красивыми женщинами, уж я-то знаю! Во-вторых, насколько я слышала, она не сказала, что ты совсем никакой в постели. Она сказала, что ее мужчина лучше тебя в сто раз.

– Вот! А что это, если не унижение? Что?

– Это… это любовь, Петя… – Зинаида Михайловна вздохнула, сняла очки в золотой оправе и потерла глаза. – Мужчина, в которого женщина влюблена, всегда в сто, в тысячу раз лучше тех мужчин, которые встречались ей прежде. И надо быть полным болваном, чтобы этого не понимать. Болван ты, Петя! Самый что ни на есть деревянный болван.

Катя в углу хихикнула, а Зинаида Михайловна надела очки и погрузилась в чтение ею написанного. Писала она статью об окнах Овертона. Только теперь они точно будут называться окнами Макеевой. По крайней мере, она так надеялась.

Работа не шла. Оля в этом виновата, без всякого сомнения. Ее живое, красочное описание эпической битвы одного против шестерых потрясло Зинаиду Михайловну, хоть она и не подала виду. Зинаида вдруг представила себе Михаила… обнаженного, залитого кровью, торжествующе рычащего над поверженными врагами, как настоящий греческий герой, и у нее кровь прилила в пах. Да так, что женщина едва могла сидеть, – она закусила губу и не слышала ничего, что происходило вокруг, не видела, не осязала. Перед глазами только картинка – Михаил и поле битвы!

Зинаида Михайловна осторожно положила ногу на ногу и совершенно незаметно поерзала на месте, вроде как меняя положение тела, напряглась… еще… И вдруг… оргазм! Яркий, потрясающий, такой, какого у нее не было уже много лет!

Видимо, Зинаида Михайловна застонала, схватилась за живот – она уже не могла контролировать себя, захлестнутая яростным потоком, до краев залившим ее мозг. И только когда заметила вокруг себя встревоженных ординаторов, взяла себя в руки, попыталась успокоиться, не обращать внимания на то, как дергается в судорогах ее напрягшийся, затвердевший, как доска, плоский живот.

– Что с вами?! – испуганно спрашивала Катя, подавая ей стакан воды. – Выпейте! У вас приступ? Почечные колики?! Зинаид Михалн, миленькая, давайте я кого-нибудь позову!

– Кого ты позовешь, девочка? – через силу улыбнулась Зинаида Михайловна. – Вы и сами врачи. Все в порядке. Колика, да. Бывает. Поеду-ка я домой, там поработаю. И отдохну. Напоминаю, Петя сегодня дежурит!

Нет, парень не сказал ничего вроде: «Жалко, что ты не сдохла!», это было бы слишком. Но на его самодовольной, нравящейся девушкам слащавой физиономии что-то такое все-таки промелькнуло.

Сюда Петю пристроила знакомая из горкома комсомола, полезная женщина со связями. Но терпеть выходки этого парня Зинаида Михайловна больше не хотела. Черт с ней, с этой бабой, – обойдется и без нее. Есть знакомые и покруче. Большой потери не будет.

Открыла машину, уселась и минут пять сидела не двигаясь, вспоминая, что с ней сегодня произошло. А потом начала смеяться. Вначале тихонько хихикая, потом все громче, громче, и скоро уже в голос хохотала, прекрасно понимая, что это истерика и что ей нужно остановиться. Но как только перед глазами вставали физиономии сотрудников, подчиненных – тут же снова начинала хохотать, приговаривая:

– Колики! Почечные колики! Да знали бы вы… Ах-ха-ха!

Но все-таки в конце концов успокоилась. Опустила стекла в дверцах – чтобы опустить пассажирское, пришлось буквально лечь на сиденье, – широкая эта «Волга», зараза! Хорошо, что приступ истерического смеха напал на нее, когда стекла были закрыты – никто не слышал. Вот бы потом слухи пошли! Мол, спятила Макеева! Набралась от психов!

Вот только в машине было жарко, как в парной. Сразу-то не открыла, ошеломленная происшедшим с ней, забыла, а когда начала смеяться – пот потек по лбу, по щекам, так что сейчас ее лицо представляло собой нечто подобное маске африканского бога. Потекла тушь, размазались румяна и пудра. Ужас, что с физиономией сделалось!

Ну и одежду теперь – сразу в стирку. Блуза прилипла к груди и поневоле обрисовала все ее формы – лифчик-то тоже промок от пота, тонкий, французский! Соски просвечивали, как сквозь стекло! Так-то ей лифчик и не особо нужен, грудь у нее как у молодой (не кормила ведь!), но ходить в тонкой блузке без лифчика, трясти грудями – это слишком вызывающе даже для такой оторвы, как она.

Эх, оторва… была оторва, да вся вышла! Какой тихой, какой спокойной была ее жизнь в последние годы! И вот – ворвался в нее проклятый метеорит и поджег! Как тайгу!

Ну да, последние годы уходящей красоты и молодости, да, вспышка бабьего лета, ну так что же?! Неужели она не имеет права?! Неужели… ах ты ж черт… как она завидует этой девчонке! Нет, не злится на нее, хотя другая бы ее со свету сжила, конкурентку! Оля девочка хорошая и точно не такая шлюха, как ее расписал придурок Петя. Уж скорее она, Зинаида, была еще той… нет, не шлюхой, но долго с мужиками не разговаривала. Все называла своими словами. Сегодня ты жив, завтра нет – хочешь? Давай! Не хочешь – пошел на хрен! А мне надо сбросить напряжение. Сегодня мне надо ласки! Любви! Пусть даже иллюзорной. Мужчину…

И что-то от войны в нынешнем положении было. Зинаида все поставила на кон. Зачем? Сама не знала. Провалится Михаил, сочтут его врагом или сумасшедшим – заставят разговориться. Специалисты там не хуже, чем она, – а она ведь сумела заставить его рассказать о семье, о жизни. Вот и они так сделают.

Хм… а может, ему и правда просто пойти туда и потребовать, чтобы сделали гипнозондирование? По методу Макеевой! И выяснят – врет он или не врет. И тогда… а что тогда? Могут воспользоваться его знаниями, а потом просто уничтожить. Или засунут в клинику вроде этой, но только в отдельную камеру – навечно.

А еще – могут и не воспользоваться информацией. Мало ли какие течения внутри власти? Могут спрятать информацию, а затем уничтожить всех, кто к ней причастен.

Михаил говорил об окопавшихся в КГБ предателях. А вдруг письмо попадет к такому предателю, и тот сделает все, чтобы информация не дошла до самого верха? Нет… правильно Миша говорил – надо все делать осторожно! Без рывков! Вначале сделать так, чтобы никто не мог усомниться в точности прогнозов!

Зинаида вздохнула, расслабилась на сиденье. Ей было хорошо, как после хорошего секса. Даже двигаться никуда не хочется, и черт с ней, с прилипшей к груди блузкой! И с мокрыми трусиками… Но надо ехать. Пока едет, высохнет. Ветерком обдует. Не так уж и далеко ехать, но… за двадцать минут как под феном побывает – жарко, ветер горячий, сухой. Середина лета, чего уж…

Достала из сумочки зеркальце, посмотрела в него – ухмыльнулась. Не рожа, а боевой раскрас индейца племени сиу! Ну что же, будем наводить марафет. Достала ватку, пузырек с борным спиртом (всегда с собой) и начала методично вытирать лицо и шею. Через пять минут все было закончено. Покрутила головой туда-сюда… нормально, «с пивом потянет», как говорят мужики.

Вставила ключ в замок зажигания, повернула – машина вздрогнула, затряслась, двигатель заработал с тихим стуком, завибрировал кузов.

Вдруг подумала: а на хрена ей «Волга»? Зачем ей этот огромный неуклюжий сарай? Ведь сама читала – запустили в производство «Жигули», первые машины уже пошли в продажу. Зинаида их видела в Саратове – очень даже симпатичные машинки. И как раз по ней – небольшие, яркие, шустрые. «Волгу», честно сказать, она не любила. Ломучая, громоздкая – баржа какая-то, а не машина!

А может, ее Мише отдать? Ну… не насовсем, а так… пусть ездит! По своим делам! И возвращается. А она будет ездить на «Жигулях».

А что, через обком может и добыть машину, купит. Где хранить? Гараж-то для «Волги»!

Да можно рядом ставить, у гаража. Или купить гараж – что их, мало продается? Опять же, можно поставить металлический – вон там, в углу, место есть. С ЖЭКом договорится, тоже есть знакомые. А если не понадобится «Волга» – да продать ее к чертовой матери! Кавказцы с рынка с руками отхватят! В общем, надо хорошенько подумать.

Миша был дома, у себя в комнате. Зинаида вошла тихо-тихо, проскользнула как мышь, он даже и не услышал, строчил на своем «максиме», как из настоящего пулемета. Эдак скоро и правда книгу закончит!

Прошла в свою комнату, сбросила пропотевшую одежду, накинула халат и пошла в ванную. С мужчиной лучше разговаривать после душа, когда от тебя не воняет старой козой. Или молодой козой.

Интересно, он душ-то принял после… молодой козы? Принял, наверное, – он вообще на удивление чистюля. Моется два раза в день! Зинаида по этому поводу его как-то раз подколола: мол, где умудряется так испачкаться? А он тут же ответил, вызвав ее смех и смущение: мол, если она думает, что он постоянно делает в штаны, то она глубоко заблуждается, может хоть сейчас его обнюхать (ну как Швейк, право слово! Вот же зараза!). И добавил, что моется часто он для того, чтобы своим мужским духом не оскорбить ее нежного, чувствительного нюха. Ибо она интеллигенция, а он всего лишь старый солдафон.

Не стала ему напоминать, что ее нежный нюх, бывало, такими запахами был окружен, что ему и не снилось. Запахами гангренозных, червивых ран и вскрытых осколками брюшных полостей, наполненных кровью и дерьмом (не ешьте перед боем!). Так что запах здорового мужского пота для нее, по сравнению с этими запахами, как «Шанель № 5» по сравнению с запахом общественного туалета. Тем более что этот запах пота не от кого-то чужого, а от него, Миши.

Не стала этого всего говорить. Почему – и сама не знала. Не та она стала, точно – не та. Та разбитная деваха-«врачиха», оторва и матершинница, что по уши в крови резала и сшивала в медсанбате, давно уже ушла за горизонт. К добру ли, но ушла. Нынешняя Зина – Зинаида Михайловна, доктор медицинских наук, ведущий специалист психиатрической лечебницы. Автор «гипнопогружения Макеевой».

Уже когда встала под душ и с наслаждением отдалась сладости бьющих по разгоряченному телу тугих струй воды, дверь в ванную вдруг распахнулась, и на пороге замер Михаил. Он был встревоженным и напряженным, и Зинаида вдруг с усмешкой подумала, что, наверное, он услышал шум воды, вот и прибежал – то ли устранять аварию водопровода, то ли бить по голове супостата, забравшегося в их квартиру и решившего вдруг принять душ. Эта мысль ее насмешила, она улыбнулась и помахала рукой:

– Это всего лишь я! Пораньше сегодня приехала. Извини, не хотела тебя беспокоить!

И только потом поняла, что стоит перед в общем-то чужим мужчиной совсем голышом. Забыла о том, что вообще-то он ей не муж и не любовник, от которых свои стати незачем и даже глупо прятать. В голове своей, в своих мечтах она с ним уже переспала, и не раз. И вот эта нереальность вдруг слилась у нее с реальностью, подсознание сделало странный выверт, и надо сказать – достаточно интересный чисто научно.

И все это пронеслось у нее в мозгу в те две секунды, пока Михаил стоял и таращился на ее голое тело. И прежде чем она что-то сделала или сказала после первой фразы – молча кивнул, повернулся и тихо притворил за собой дверь. А Зинаида вдруг с досадой прикусила губу… Нет, не потому, что предстала перед мужчиной голышом, – вот еще, тоже мне, страдания! А потому, что он (ха-ха-ха!) не предложил ей потереть спинку. А она ведь, возможно, и согласилась бы…

Глава 6

Меня приглашали в РОВД еще недели две (носили повестки), пока наконец-то все не завершилось. По большому счету, следствие прошло без особых проблем – не возникло даже особых вопросов, откуда я взял эти палки и почему так ловко с ними управлялся.

Ну да, лежали палки. Да, увидел нож, схватился за эти палки, ну и… понятно.

Очных ставок никаких не было, тут все ясно: ворвалась банда уголовников, избили хозяйку, отняли деньги, и вдруг появился… рыцарь на белом коне! Мне впору премию давать! Но не дали.

Впрочем, можно назвать премией хотя бы то обстоятельство, что не особо копались в моем прошлом. Спросил следователь, пожилой усталый дядька, кем я прихожусь психиатру Макеевой, ответил, что двоюродный брат. А еще – что паспорт был утерян, восстанавливал. На том все и закончилось. Оле все равно придется менять квартиру, ведь когда-нибудь этот мерзавец выйдет из тюрьмы, если, конечно, там не сдохнет. Сейчас ему сулили лет пятнадцать строгача. Так она и не собиралась жить в чужой квартире всю свою жизнь. Слава богу (или советскому правительству?), молодым специалистам положена квартира. И в конце концов Оля ее получит – когда станет полноценным врачом, устроится на постоянную работу и отстоит положенное в очереди на жилье. И что характерно для этого времени, все равно эту квартиру получит – бесплатно, конечно. Никаких тебе ипотек. Никаких коллекторов, выбрасывающих людей из жилья. Это же «кровавый советский режим», а не просвещенное демократическое государство.

Ну а я работал. Быстро – насколько мог. Все-таки с машинкой работать, конечно, не так удобно, как с компьютером. В компьютере ты наляпал, наваял спросонок, утром эту фигню взял и отредактировал. И нет уже позорища. Никто не видел. А тут?! Напечатал страницу, перечитал, выругался, давай черкать. Почеркал – давай перепечатывать. Тяжко, ей-ей! Потому при всем моем упорстве и при высокой скорости работы, недостижимых для многих и многих, закончил я книгу только к первому сентября. И отослал ее в издательство, в Москву.

Не просто так отослал. Спасибо Зинаиде, она позвонила в Москву знакомому врачу – известному хирургу (вместе были на фронте), тот еще кому-то, и… вышли на главного редактора, курирующего раздел художественной литературы в одном крупном московском издательстве. Нет, никаких договоренностей о том, что обязательно напечатают. Всего лишь просьба рассмотреть внимательно и с ходу не выкинуть в урну.

Дело в том, что в издательства стекается огромное количество рукописей, среди которых найти жемчужное зерно невероятно трудно. Попробуй-ка прочитай все рукописи подряд! Очумеешь от этого бурного потока нетленки.

В 2018 году, если только автор не известный, проверенный и его не читает сам редактор, – все рукописи раздаются (рассылаются по электронной почте, само собой) рецензентам. И эти рецензенты читают и дают свое заключение – будет книга покупаться или не будет. После рецензента редактор может и сам прочитать присланный текст, но чаще он ни слова в этой рукописи не читает.

В 1970 году электронной почты, само собой, нет, поэтому пачки, горы, монбланы рукописей, авторы которых мечтают стать официальными писателями, пылятся на столах и полках, ожидая очереди на прочтение. И вот чтобы не оказаться внизу одной из гор и не быть случайно выброшенным в урну для бумаг, требуется блат. Как и везде – блат, блат, блат…

Я не испытывал никаких особых эмоций по этому поводу – ну да, блат! И что? Во-первых, моя рукопись точно обогнала свое время – и по оригинальности сюжета, и по качеству написанного. В 2018 году уровень писателей таков, что писатели семидесятых годов прошлого века (в большинстве своем) нам и в подметки не годятся. В семидесятых достаточно было писать идеологически правильно, соблюдать основы стилистики, и шанс пробиться в ряды советских писателей оказывался очень высок. В 2018-м, чтобы держаться на плаву, ты должен писать интересно, ярко и очень, очень быстро!

Скажи советскому писателю, что можно написать книгу за месяц, – так он будет смеяться подряд полчаса, не меньше. А за две недели – не хочешь? У меня и такое было. Три книги космооперы подряд, по две недели на книгу! И между прочим, 15–16 авторских листов каждая книга (авторский лист – 24 страницы машинописного текста, сорок тысяч печатных знаков, включая пробелы).

Так писать возможно только тогда, когда ты пишешь без плана, выдавая на-гора то, что у тебя сочинилось в голове. Не вымучивая текст, а выплескивая его на экран так, как если бы ты читал его с какого-то образца.

Кстати, некогда Булгаков сказал, что, когда он писал «Мастера и Маргариту», его рукой будто кто-то водил. Абсолютно в это верю, потому что многие из моих книг написаны именно так. Тебя будто несет потоком, слова ложатся на свое место в предложениях так, словно некто управляет твоим мозгом, твоими руками. Странное ощущение, даже страшноватое… но и к нему привыкаешь.

Итак, я выслал рукопись и стал дожидаться результата. Ну а пока сочинял свое послание руководству СССР. И на очереди у меня были три важнейшие фигуры, которые, без всякого сомнения, помогут мне завоевать доверие руководства страны. Во-первых, это те самые Бразинскасы, до акции которых оставалось всего полтора месяца, и, во-вторых, один из самых опасных предателей, окопавшихся в недрах КГБ, – сотрудник ГРУ Поляков, который сейчас, в это самое время, курировал китайское направление – подготовку и заброску агентов в Китай.

Насколько я помню из сведений, полученных мной в 2018 году (читал про предателей – интересное чтиво!), за двадцать лет сотрудничества Поляков выдал десятки, если не сотни кадровых разведчиков ГРУ и агентов, работающих в разных странах. Вероятно, никто, кроме него, не смог нанести такого ущерба разведке СССР. Даже подлец Бакатин, выдавший «друзьям» из США все закладки подслушивающих устройств в американском посольстве. Хотя… это как посмотреть.

Бакатин даже подписал приказ, разрешающий некой туристической фирме водить иностранные делегации туристов по зданию КГБ, но самое главное – он уничтожил кадры КГБ и МВД. Он разогнал всех специалистов, называя это «чисткой кадров» – официально и «забоем скота» – среди своих. И самое интересное – вышел сухим из воды.

Я всех, всех подлецов помню – спасибо Зинаиде!

Я подготовил два письма. Одно на имя Брежнева, второе на имя Андропова. Беда была в том, что именно Андропов прикрывал Полякова, не давал контрразведке его разработать. А ведь подозрения были еще в шестидесятые годы! И кстати, никто так и не узнал, ЗАЧЕМ он выдавал своих товарищей, зачем вредил своей стране. Он даже денег почти не брал. За двадцать пять лет работы на ЦРУ он получил всего девяносто тысяч долларов. По меркам разведчиков, даже не копейки, а ничто. Он всегда говорил своим кураторам из ЦРУ, что работает только за идею.

Нет, никогда не пойму, что за такая идея – предавать своих товарищей, которые кончали жизнь самоубийством, лишь бы не попасть в руки американских спецслужб. Он сдал, к примеру, нашего агента Мэйси, она же Мария Доброва, и та, когда агенты ФБР начали ломать дверь отеля, в котором она скрывалась, выбросилась с балкона. Ее коллеги долго не знали, что с ней случилось, – ФБР просто убрало труп, и Мэйси числилась пропавшей без вести. Мария поняла, что ее скоро арестуют, и заранее разработала пути отхода. Беда в том, что курировал ее тот самый Поляков, который ее и сдал. И он сообщил, как и где та будет уходить.

В общем, мразью Поляков был необычайной и, пока его не разоблачили, вреда нанес стране столько, что даже не верится. Арестовали его только в 1986-м.

Поляков должен стать главным пушечным ядром, которое я забью в ворота, закрывающие мне путь к власти. А потом пойдут другие предатели. Только пусть вначале этого разоблачат!

Письмо я писал три дня. Продумывал всю информацию, вспоминал, старался дать такие детали, прочитав о которых гэбэшники просто схватятся за голову. Сейчас их не может знать НИКТО, кроме тех, кто непосредственно допущен к определенному заданию, и соответственно их руководители. Например – тот же Андропов. И Андропов не сможет проигнорировать мое письмо, если им займется сам Брежнев. В этом году наш «всесоюзный дедушка» еще бодр, энергичен и хорошо соображает. Еще не успели отравить его мозг мощными транквилизаторами.

Кстати сказать, я встречал и такую информацию, в которой сообщалось, что огромное, если не главное участие в отравлении Брежнева принял сам Андропов. Во время его руководства КГБ за рубежом создавались офшорные компании, в которые закачивались сотни миллионов, если только не миллиарды долларов. Из этих денег поддерживалась работа агентуры за рубежом, деятельность разведки.

Я не особо верю в то, что Андропов целенаправленно травил Брежнева, чтобы занять его место. Но вот тот факт, что при умственно ослабленном, полусонном Брежневе сильный, энергичный глава КГБ мог иметь гораздо большую, практически неограниченную власть, – это без всякого сомнения. А спецслужбам я никогда не верил и не верю. Их задача – «цель любыми средствами». И плевать на людей, плевать на все, что касается гуманизма и порядочности. Важна только цель. И это касается не только советских спецслужб, вообще всех спецслужб всех стран мира. Так было и будет всегда. И потому мне следует их опасаться.

Забавно, вспомнилось: на ЦРУ в восьмидесятые годы работал один крупный инженер, нанесший СССР огромный ущерб. Как потом подсчитали в США – порядка десяти миллиардов долларов. Он продал им ценные секреты, касающиеся военных изобретений. И вот когда КГБ взял его «под колпак» и он запросил помощи у американцев, они в виде помощи прислали ему ампулу с ядом. Мрази, ей-ей!

Кстати сказать, я не склонен преувеличивать умение ЦРУ работать с разведкой. Мне запомнился случай, как ЦРУ потеряло своего ценного агента. Из посольства на его домашний адрес прислали письмо от тамошнего резидента и плату за очередную порцию предательства! И смешнее придумать нельзя – как на грех, этого человека перед тем заподозрили, и теперь только и искали подтверждения его предательской работы. И вот на тебе! Получите!

У меня даже были мысли, что это сделано нарочно. Надоел агент, толку от него нет – вот и списали. Чтобы не болтался рядом с посольством и не канючил. Но скорее всего, это лишь идиотизм одного из исполнителей, в который даже трудно поверить. Такое бывает. Люди, они такие… люди!

Написав письма, я их аккуратно запечатал, с таким расчетом, чтобы вызвать особый к ним интерес. Чтобы обязательно дошли до адресата. Чтобы не потерялись на уровне мелких «отсеивателей».

Кстати сказать, очень хотелось, чтобы в дело включился сам Брежнев. Мне представляется, что он – хороший человек. И действительно радеет за свою страну. А вот к Андропову у меня огромное недоверие. Вообще-то Горбачева в Москву вытянул именно он. А значит, он и виноват в том, что натворил этот Меченый. Мне представляется, Горбачев – агент влияния спецслужб. Не на жалованье, нет! Ему нужна была слава, ему нужно было мировое признание, и он упивался властью и тем, что она дает. Он искренне считал, что народ его обожает.

«Лучший немец года» – такое звание ему дали немецкие власти, когда Горбачев без всяких условий взял да и позволил разрушить Берлинскую стену. И затем вывел наши войска из Германии. Фактически сдал страну американцам. И потом немцы говорили, что он мог потребовать для СССР за объединение Германий огромные деньги, сотни миллиардов долларов! И они готовы были их дать! Но ему дороже оказалась медалька от конгресса США и звание – «лучший немец года». И, мне думается, это доказывает, что Горбачев являлся агентом влияния. Его крепко держали в руках – скорее всего, на каком-то компромате. А может, и банальные деньги… он ведь и в 2018 году никак не бедствует. Фонд свой имеет!

Все было готово, но отправить письма я собирался позже, когда поеду в Москву подписывать договор с издательством. В том, что я его подпишу, вернее, в том, что мне предложат его подписать, у меня сомнений не было. Все-таки пишу я хорошо, без ложной скромности, и в этой книге выложился по полной. Не хуже Стругацких пишу, а может, даже получше.

Первые книги Стругацких вообще читать невозможно – сплошные шпионы и противоборства с американцами. Стандартный набор советского писателя-фантаста. В то время фантасты писали или о мальчиках-пионерах, пробирающихся зайцем в космический корабль, или о шпионах, мешающих советскому человеку строить коммунизм, – все как полагается.

А вот на «Трудно быть богом» я вырос. И мне казалось, лучшей книги и быть не может. А потом начал сравнивать и понял – многие из моих коллег (и я сам в их числе) давно уже превзошли Стругацких по уровню написания книг. Устарели они, эти Стругацкие (да закидают меня дерьмом злобные хейтеры!). В их время они были лучшими, возможно, потому, что других-то по большому счету и не было. А уж когда из «Трудно быть богом» сделали гимн либеральной общественности, я совсем затосковал. Дошли до того, что из этой книги создали мерзейший во всех отношениях фильм, некий мозговой выкидыш режиссера-либерала, который показал, как он видит окружающую действительность. И жил он, как оказалось, среди людей-уродов, ползающих в грязи, и только главный герой, слегка ненормальный, – весь в белом. И только этот герой заботится о Правде, осаждаемый прислужниками режима и подлыми фашистами. Отвратительно! Это на самом деле отвратительно! После этого фильма уважения к Стругацким у меня сильно поубавилось – будто глаза раскрылись. Я увидел, что именно они имели в виду. А режиссер только это все утрировал в угоду своей психической неуравновешенности.

«Трудно быть богом» – это история о том, как некто вдруг посчитал, что другие люди живут НЕПРАВИЛЬНО, что у них нет демократии и надо внедрить в их среду специальных людей, продвигающих человеколюбие и демократию. И если ради этого надо финансировать боевиков, строить заговоры, так это все для благой цели. Ради людей.

«Потому что мы не можем иначе! Демократия должна восторжествовать во всем мире! Пусть даже прольется немножко крови недемократичных народов. Таково наше бремя! Мы исключительная нация!»

С годами переосмысливаешь многое, в том числе и книги. Некогда для меня было откровением, когда я читал книгу Сергея Лукьяненко, в которой он великолепно показал НАСТОЯЩИЙ «Мир полдня». Мастерски, великолепно показал, так, что мороз по коже пошел. Интернаты для детей, которых Наставники заставляют делать то, учиться тому, что они, Наставники, считают нужным. И не важно, что у ребенка нет выбора, что он страдает и психика его может сломаться. Это ОБЩЕСТВУ нужно, и потому маленький человечек должен быть растоптан. Он ничего не значит. Муравейник – все, человек – ничто. И этот мир страшен. Нечеловечен.

На самом же деле это сублимация коммунистических идей. Увы, нежизнеспособных. Эдакий «город Солнца» на современный манер.

И мне стало горько – ведь мы выросли на всем этом! Это Я – Румата, который освобождает народ, угнетенный злой недемократичной властью! Это все МЫ! Были. А теперь такими себя считают штатовцы. И ощущение, будто они взяли книгу Стругацких как инструкцию к действию. Увы.

Закончив «кляузу» на злых предателей, я снова занялся написанием книги – второй книги из серии про Найденыша. Что-то не припомню, чтобы в советское время фантасты делали серии из трех-шести книг. Буду первым! Народ любит серии, и он получит серию!

***

После того как с Зинаидой Михайловной случился тот казус с оргазмом в больнице, она дала себе зарок не думать о Михаиле. Не думать, да и все тут!

Вот только забыла старую притчу о желтой обезьяне. Это когда Ходжа Насреддин лечил одного жадного ростовщика и велел во время лечения его многочисленной и не менее жадной родне не думать о желтой, противной обезьяне, о ее красной заднице, об ее ужимках и прыжках, о тонком, противном хвосте, которым она цепляется за ветки и скачет по ним, как демон! Не думать о ней, иначе лечение не получится!

Ну и само собой – ничего не получилось, и Насреддин обвинил в этом родню ростовщика, которая так и не смогла не думать об обезьяне, а сам ушел, слушая, как они поносят друг друга, виня в том, что именно тот (или та), и никто иной виноваты в случившейся неприятности.

Вот и Зинаида – чем больше она пыталась не думать о Михаиле, чем больше старалась выбросить его из головы, тем крепче он в ней держался, усевшись в душу своим мускулистым задом, на котором, как она видела, не было и жиринки. А мышцы так и ходили, так и перекатывались… мм…

Она подглядывала за ним, когда Михаил занимался с гирями, отжимался и просто сидел за столом и печатал, раздевшись по пояс (жарко!). Потом она ложилась в постель и представляла, что это руки Михаила ее ласкают, и засыпала, обняв подушку, будто это был ее, такой желанный, мужчина!

Зинаида сходила с ума и понимала это. Лекарство было только одно – убраться подальше и не видеть этого мужчину – никогда больше. Только вот не была уверена, что не побежит за ним и на край света.

Впрочем, было и второе лекарство… нет, не алкоголь. Если бы она выпила хоть глоток спиртного, у нее точно бы «сорвало крышу», и тогда… Спиртное растормаживает сознание, и то, что ты не сделаешь в трезвом виде, пьяному кажется не только приемлемым, но и в ранге положенности. Особенно если ты уже давно совсем не пьешь.

После войны Зинаида заставила себя полностью отказаться от спиртного. Слишком уж пристрастилась. Спирт есть всегда, и опасность есть всегда – как расслабиться после тяжелого дня? Как снять напряжение? Спирт, сон и мужчина…

Отказаться от спиртного было очень трудно. Но она это сделала. Отказаться от мужчин – еще труднее. Но и тут она переломила себя, тем более что с годами сексуальное желание слегка приутихло. Но теперь… нечто странное. Гормональный всплеск? Вероятно, да. Как там сказано в народе? «Сорок пять – баба ягодка опять!» Ей не сорок пять, однако… все так и есть. Бабье лето, да. Это оно. Гормоны, черт их подери! Бунтуют! А Михаил – катализатор процесса.

Дней десять она ходила сама не своя – внешне все как обычно, они с Михаилом общались, разговаривали обо всем на свете, строили планы, и никто, в том числе и Михаил, не мог почувствовать неутолимого огня, который сжигал ее изнутри. Она даже похудела, что Михаил тут же заметил, сказав, что Зинаида стала еще интересней, стройней, стала похожа на тургеневскую барышню. Ну вот так он представляет себе тургеневских барышень!

Кстати сказать, она восстановила естественный цвет волос – светло-каштановый, почти русый, и, как сказал Миша, теперь выглядела в точности как голливудская звезда будущего. Но только без кудряшек. «Но это ничего, что нет кудряшек! Ты знаешь, что такое самурай без меча? Это все равно, что самурай с мечом – только без меча! Ха-ха-ха!» – Миша иногда выдавал такие странные фразы, которые Зинаида с трудом понимала. И ничего смешного в них как-то и не видела. Возможно ли, чтобы за эти сорок с лишним лет и юмор изменился? Или это у Миши такой специфический юмор?

Первое время она очень стеснялась того, что у нее живет мужчина – чужой мужчина. Теперь, чтобы вывесить сушить трусики и лифчики, ей надо было придумать, куда их пристроить, – например, теперь можно было развесить только у себя в комнате. И так она и мучилась бы, развешивая белье по стульям и табуретам, если б Михаил, случайно обнаруживший такое вот дело, напрямую ей не сказал: «Какого черта?! Ты чего?! Я что, женских трусов с лифчиками не видал?! Ты чего от меня их прячешь? И кстати – у тебя очень красивые трусики и лифчики, завлекательные! Особенно вот эти узенькие, бикини! Мне всегда нравились бикини!»

После этого Зинаида успокоилась и стала воспринимать ситуацию философски – и правда, какого черта? Что он, за почти пятьдесят лет своей жизни женских трусов не видал или голых женщин?

На одиннадцатую ночь после того, как Михаил увидел ее полностью обнаженной, Зинаиде приснился кошмар. Снилось ей, что она идет через поле – гладкое такое, как футбольное, покрытое зеленой травкой. Кожу обжигают лучи солнца, а сама она – голенькая, ну как будто приготовилась лечь в ванну!

И вдруг – позади слышится вой. Дикий такой, утробный – вой!

Волки. Бегут волки! Огромные, целая стая!

Зина пытается бежать, но ее ноги прилипают к земле, еле двигаются, увязают в ставшей липкой цеплючей траве. Зина все-таки вырывает из травы свои босые ноги и бежит – все быстрее, быстрее, быстрее!

А волки все ближе! А волки клацают зубами, того и гляди вырвут кусок задницы!

И мысль бьется в голове: «Они меня изуродуют! И я даже сидеть на заднице не смогу! И Миша меня не полюбит. Он должен меня спасти! Обязательно спасет!»

И Зинаида кричит – громко, во всю мощь, насколько может – чтобы перекричать вой зверюг, чтобы Миша услышал, пришел, спас: «Миша! Миша-а-а!»

Проснулась она от того, что кто-то ее тряс. Открыла глаза – задыхаясь, в испарине, оплетенная скомкавшейся в жгут простыней, – это был Миша. Он стоял над ней, гладил ее по голове и приговаривал:

– Ну, ты чего… все хорошо… все будет хорошо! Это просто сон!

– Мне приснилось, что меня настигают волки! – не выдержала Зинаида, тяжело дыша и мотая головой из стороны в сторону. – Ты не представляешь, как это было страшно! Глаза горят! Лапы с кривыми когтями! Ужас! Они хотели меня загрызть!

– Это у тебя не волки, а просто драконы какие-то! С кривыми когтями! – улыбнулся Миша и убрал руку с ее лба. Она даже не заметила, что он так и держит ладонь у нее на голове. Ладонь была тяжелой, шершавой, мозолистой, видимо от гирь, и такой успокаивающей, такой родной, что Зинаиде захотелось, чтобы его рука вернулась на прежнее место.

Михаил вдруг наклонился над Зинаидой, так что до ее лица осталось сантиметров двадцать, и подул ей в лоб. Зинаида невольно вздохнула, будто хотела дышать тем воздухом, каким дышал он, а Миша улыбнулся и тихо, тепло сказал:

– Вот и все. Прогнал я твоих волков. Это просто проблемы у тебя накопились, переживаешь, и эти проблемы оформились в виде кошмара. Ха! Вот же ты вопила! «Миша! Миша!» Я даже перепугался – неужели, думаю, на тебя напали американские шпионы! И требуют рассказать военную тайну! Ну я и побежал на помощь, я чутко сплю. Ладно, ты спи, давай я тебя накрою.

Он потянул из-под Зинаиды скрученную в жгут простыню и при этом старательно отводил глаза в сторону – ее ночная рубашка задралась на живот, и Зинаида лежала теперь наполовину обнаженной (она всегда спала без трусиков, чтобы тело отдыхало). И не делала попытки прикрыться, только смотрела ему в лицо и молчала.

Накрыв ее простыней, Михаил буркнул что-то насчет кондиционера, который давно пора завести, ибо летом жарко, как в заднице у папуаса с Новой Гвинеи, повернулся к двери, чтобы выйти, пожелал спокойной ночи, но Зинаида его остановила:

– Останься. Ляг со мной. Мне так будет спокойней. Иначе я не усну. Мне тревожно…

Михаил остановился… лицо его окаменело, губы слегка поджались. Он не двигался. Думал.

Зинаида ждала. Сердце ее бухало в грудную клетку как молот. А что, если сейчас скажет: «Нет, извини… у меня есть подруга… молодая подруга. А ты… ты просто друг. И в постель с другом не ложатся! Да и старовата ты для меня! Разве ты можешь сравниться с Олей?» И что тогда делать? Как она будет жить с ним после этого унижения? Вообще – жить?!

Но Михаил ничего такого не сказал. Он осторожно сел на край кровати, Зинаида подвинулась к стене – кровать была широкой, супружеской, – и тогда Михаил лег рядом, молча, глядя в потолок.

Минут пять они лежали так, не двигаясь, не издавая ни звука. Слышалось только дыхание – спокойное, размеренное Михаила, учащенное, неровное Зинаиды.

Из-за приоткрытой портьеры окна на потолок падал желтый свет уличного фонаря, отражался от безупречно белой побелки и разлетался по спальне ровным сиянием, в котором можно было рассмотреть и небрежно брошенную на стул у кровати блузку, которую нужно стирать только вручную и потому она не отправилась в стиральную машинку, и бумаги на большом письменном столе у окна, и лица людей, лежащих рядом в постели, будто опасающихся коснуться друг друга. Сам воздух в спальне вдруг стал каким-то странным, нереальным, как перед грозой, – в нем чувствовалось напряжение, и это было напряжение не электрическое…

По улице пронеслась машина, и блеск ее фар осветил лица, нескромно выхватив все подробности, мгновенно нарисовав картинку: вот женщина смотрит на профиль мужчины, покусывая губу и страдальчески морща нос, вот мужчина – холодный, как статуя, лежит, сцепив пальцы в замок, глядит в потолок.

А потом мужчина заговорил:

– Ты же знаешь, у меня есть подруга… я не хочу метаться между вами, пинаемый с обеих сторон. Я знаю, ты в меня влюблена. Но ты же понимаешь, что у нас…

– Молчи! – Зинаида вдруг протянула руку и накрыла ею рот мужчины. – Только дурак в постели с женщиной, которая в него влюблена, рассказывает о том, что у него с ней ничего не получится. Я знаю, что не получится. Хотя… смотря что под этим понимать!

Она убрала руку с губ Михаила и медленно переложила ее ему на грудь, оставив лежать на правом соске. А потом шевельнулась и, приникнув к мужчине, закинула на него левую ногу:

– Хватит слов! Я хочу тебя! Ну! Да будь ты мужчиной, черт тебя подери! Пожалей меня! Ничего мы не скажем твоей Оленьке! И не убудет от тебя, не сотрешься, чтоб тебя черти взяли, – откуда ты на мою голову свалился?! Возьми меня, дундук ты чертов, ну!

И «дундук» взял. И это было именно так, как представляла себе Зинаида. И даже лучше. Гораздо лучше!

А потом они лежали – тихие, усталые, потные. Зинаида лежала на плече своего мужчины, крепко-накрепко к нему прижавшись, и вдыхала его запах – терпкий запах мужчины, с которым только что занималась любовью. Именно любовью, а не просто сексом, потому что именно в этот момент она вдруг поняла, что любит его всеми уголками своей измученной одиночеством души. И пусть это всего лишь «бабье лето», всплеск гормональной деятельности, пусть оно долго не продлится, но… сколько дней, месяцев или лет будет продолжаться – все они ее. Она знала, что как женщина ну совсем уж не может конкурировать с молоденькой девицей. Но ей было наплевать. Хоть час, да мой! А что будет дальше – да какая разница?! Жить этим днем, этой минутой, этой секундой – и будь что будет!

А потом она нетерпеливо потребовала ЕЩЕ. Еще любви, еще секса… и они, как завзятые молодожены, уснули только под самое утро, уже после того как Зинаида высосала силы Михаила досуха. Он со смехом признался, что если в таком темпе будет заниматься сексом каждую ночь, то скорее всего сдохнет или станет инвалидом. И еще добавил, что это была одна из лучших ночей, которые были у него в жизни.

Больше они ни о чем особенно в эту ночь и не говорили. Объятия, стоны, всхлипы и поцелуи говорили больше, чем это можно было сказать словами.

Когда Зинаида проснулась, Михаила рядом не было. На подушке остался лишь отпечаток его головы, пахнущий одеколоном «Шипр» (он протирал им щеки после бритья). Зина перекатилась к этому отпечатку, привстала на локте, наклонилась и вдохнула запах «Шипра», запах мужчины. Потом села, потянулась – сладко, с зевком, и… снова упала на постель, вспомнив, что сегодня суббота и никуда идти не надо. Выходной! Можно валяться, и… не просто валяться. Ну почему бы и нет?

Ее не беспокоили угрызения совести. А какого черта они будут ее беспокоить? Она что, украла мужика у этой девчонки? Он и в самом деле не сотрется, а Миша Оле ничего не скажет – если не дурак, конечно. Но Зина уже убедилась, и не раз, – не дурак. Потому – пусть пару раз в неделю ходит к своей Оленьке, а пока живет у Зинаиды, будет… в общем, все нормально будет. Только бы удержать его подле себя как можно дольше. А то ведь сбежит к своей подружке. Ведь он вообще-то и у нее запросто может жить!

А как удержать? Во-первых, создать ему максимально комфортные условия. Вкусную еду готовить, пироги, например, – он как-то говорил про вкусные бабушкины пироги. Вот и наделать этих самых пирогов! И блинов с дырочками – толстых, какие его бабушка делала. Колбасы сырокопченой купить – пусть она для него и не диковина, в его светлом будущем, но здесь-то она совсем другая! Настоящая! А не такая, как он рассказывал: купишь – есть невозможно!

Одежду ему хорошую достать – модную, нарядную. Джинсы купить. Он говорит, джинсами у них там все завалено, это совсем не дефицит. Впрочем, у них там ничего не дефицит – лишь бы деньги были. Хм… вообще-то, как и здесь. Или на рынке можно купить, или по блату, по настоящей цене.

Что еще? Машину! Вот! Машину ему! «Волгу»! И пусть ездит! Пока с ней живет… А она «Жигули» купит. Деньги есть! Девяносто тысяч на сберкнижках! На пяти книжках. И пятнадцать – дома, на всякий случай. Вдруг срочно понадобятся – ну не в сберкассу же бежать, снимать.

А еще – драгоценности имеются, сколько они стоят – неизвестно, но точно много. Очень много! Костя говорил, что миллионы! Врал, наверное. Но даже если сотни тысяч – все равно хватит до конца жизни. Безбедной жизни!

Провела ладонями по груди, с удовольствием ощущая упругость плоти. Соски тут же напряглись, съежились, как под поцелуями. Ночными поцелуями… ох, как было хорошо!

А может, позвать? Нет, ну а что такого? Почему нельзя пригласить любовника в постель?

Нет, будет еще время. Слишком напрягать мужчину тоже не стоит. Решит, что Зина нимфоманка, повернутая на сексе. Как та девица, что на прошлой неделе поступила в женское отделение. Чуть завотделением не изнасиловала, вцепилась в ширинку! Несчастная девица… все время хотеть и не получать удовлетворения! Тут спятишь, пожалуй. Нимфоманки несчастные существа – они хотят, но получить оргазма не могут. Такое вот… психическое расстройство.

Не зря ее родня сдала – говорили, ложится под первого встречного. Дошло до того, что идет на остановку, хватает какого-нибудь парня и тащит домой. Или в кусты. Между прочим – замужняя. Мужа замучила – «хочу! хочу!». Только успокоительные и спасают. Надо будет попробовать с ней гипнопогружение, внушать ей этику и мораль. Иногда помогает. Хотя дело тут совсем не в этике – нимфомания нередко результат каких-то патологических изменений в мозговом веществе. Может, у нее опухоль? Ничего, исследование крови покажет. И рентген.

Все-таки поднялась с постели, натянула трусики, улыбаясь тому, как сладко ноет у нее в паху. Вот это она потрудилась сегодня ночью! Или это Миша потрудился? Впрочем, оба старались. И правду сказала Оля – Миша сто очков вперед даст любому из мужиков. Конечно, может, Зине такие хлюпики встречались – вставил, дернулся пару раз и отвалился – спать. Хотя… были и «долгоиграющие», но все равно не такие искусные и точно не заботящиеся об ее удовлетворении. Умеют там, в будущем, справляться с женщинами! Вот что сексуальное просвещение делает!

А может, это просто любовь? Когда любовь – все острее, слаще и желанней… и скорее всего именно так.

Натянула майку и так, в трусах и майке, пошла в зал. Миша возился на кухне, оттуда слышалось шипение разогретого масла и приглушенный расстоянием мат. Ухмыльнулась – небось маслом брызнуло! Тут любой заматерится! Сама-то Зинаида несколько лет отучалась вставлять в критические минуты целые фонтаны мата. На войне привыкла, там без мата даже и не поймут.

Когда вышла замуж, училась пользоваться столовыми приборами, училась различать, какое вино к мясу, какое к рыбе, хотя до сих пор не понимает, какая разница и в чем тут суть. Один черт – прокисший виноградный сок, белый он или красный. Все эти разговоры о букете вина суть обман и чепуха. Придумки псевдоэстетов! Но если хочешь соответствовать своему социальному уровню – будь добра, умей себя вести.

И муж этого требовал. Мол, у солидных людей бываем, веди себя прилично! А какие они солидные, черт бы их побрал? Секретари райкома, что ли?! «Из грязи да в князи»! Давно ли быкам хвосты крутили у себя в деревеньке Львовке! Преподаватели? Господи… да они как нажрутся, так свиньи свиньями!

Однако все равно манерам научилась. Даже эдак аккуратно-демонстративно промакивать губы салфеткой. Не вытирать, а промакивать!

Один раз заметила, как странно посмотрел на нее Михаил, – мол, чего выпендриваешься? Но это уже въелось в кровь. Манеры!

А сам он ест быстро, жадно, как оголодавший зверь, не ест, а заглатывает. Говорит – на войне приучился так есть, чтобы в самый неожиданный момент не прервали, чтобы не остаться голодным. Но, кстати сказать, готовит он и правда очень недурно. Для мужчины, по крайней мере.

Включила телевизор – там шли новости. Какая-то хрень об уборочной, о комбайнерах – черт возьми, совсем нечего посмотреть! Впрочем, Миша говорит, что такая же проблема и в будущем. Шестьсот каналов, а посмотреть-то и нечего. Сериалы тухлые, неинтересные, по глупым сценариям глупых книжек. Редко какой хороший фильм появится – так это целое событие. А в основном говорильня, новости и всякая чепуха, которую у них называют «мыльными операми». Говорит, что многие люди уже годами не смотрят телевизор – просто-таки ненавидят его. Зинаиде трудно это представить, все-таки какое-никакое, а окно в мир, но он рассказывал еще и про Интернет, Мировую сеть, – так вот все, кто не смотрит телевизор, там и сидят, в этой Сети. И кстати, гораздо дольше сидят, чем обычный человек перед телевизором.

А когда Зинаида спросила, чем сидение в Интернете отличается от сидения перед телевизором, – Миша даже не сразу нашел что ответить. И в конце концов сказал: «Скорее всего, когда человек говорит, что не смотрит телевизор, на самом деле это есть подача себя как интеллектуала, не опускающегося до низменных страстей плебса. Одним словом, пижоны чертовы! Впрочем, это уже два слова».

Она тогда посмеялась, но в общем-то не удивилась. Ей ли не знать, как люди склонны к пижонству, как хотят выглядеть не теми, кем являются. Ведь она психиатр и все это знает наверняка.

Взяла в углу гантели, стала заниматься – приседала, поднимала и опускала руки, дышала, стараясь делать это правильно. Увлеклась так, что не заметила, как в комнату вошел Миша.

– Вот ни в жисть бы не поверил, что тебе лет столько же, сколько мне! Врешь ты все! Судя по заднице, тебе не больше тридцати пяти, а то и меньше! – громыхнул его голос за спиной, и Зинаида непроизвольно взвизгнула и едва успела поймать срывающееся с губ матерное ругательство.

– Да… черт! Ты подкрадываешься, как… как…

– Червяк? – предложил вариант Михаил.

– Почему «червяк»? – слегка опешила Зинаида.

– Ну как же? «А еще они называли тебя земляным червяком! Да-да! И желтой рыбой!»

– А это что такое? – Зинаида озадаченно посмотрела на Михаила. – Фильм какой-то?

– Мультик же, елы-палы! – Михаил коротко хохотнул и неверяще покачал головой. – Ты не видела мультфильма «Маугли»?! Господи, да я в детстве аж трясся, ждал каждую его серию! Я обожал Багиру, а особенно – Каа! «Тебе… нужен… железный …зуб!» Класс! Даже сейчас смотрится! Когда этих мультиков уже наделано – смотреть не пересмотреть! Хм… черт! Забыл. Совсем забыл! Я же не в своем времени. И ты не выросла на «Маугли» и «прекрасном далеко»…

– У меня было совсем другое детство, – вздохнула Зинаида. – Разруха, голод, тиф… а потом – недолгие годы достатка. Я училась, занималась спортом. Кстати, если бы не спорт, не смогла бы, наверное, выжить на войне. Столько надо было сил… целый день у операционного стола. И кровь, кровь, кровь… Но да ладно. Дело прошедшее. Скажи, что это за мультик? Интересный?

Зинаида вновь принялась заниматься – нагибалась, складываясь вдвое, и чувствовала, как взгляд Михаила скользит по ее телу. И ей это было сладко-приятно. Ее желают!

Она на самом деле была в очень хорошей физической форме для своих лет и прекрасно это знала. Вот только никто не знал, каких усилий требовала эта самая форма и каких ограничений.

И в этом есть что-то смешное: имеешь деньги, много денег по меркам простого обывателя, а потратить их, по большому счету, и некуда! Все, что ей нужно, – у нее есть. Ест она мало, одевается теперь не так уж и скромно, так эта «нескромность» стоит совсем не таких уж и больших денег. Ведь по госцене! А это сущие копейки. В сравнении с ценой базарной.

Зарплата у нее такая большая, что не может ее всю и потратить-то – складывает на книжку. Довольствуется ста рублями на месяц. Довольствовалась… раньше.

В очередной раз наклонившись, вдруг со стыдом и трепетом вспомнила о том, что трусики в интересном месте промокли насквозь, и Михаил видит это самое дело. После ночных-то утех и немудрено! Накачал!

И тут же стало смешно – какого черта? Миша видел, щупал, гладил ее во всех возможных местах, и ей ли стыдиться того, что он с нею делал этой ночью? Ну что ей, в самом-то деле, переодеваться в чистое к утренней зарядке? Ну-у… так-то это можно, но зачем? Все равно сейчас пойдет мыться.

– Киплинг же… слыхала про такого? «Книга джунглей». Закончишь – я тебя жду на кухне! – неожиданно завершил разговор Михаил и вышел, оставив ее пыхтеть на ковре.

Впрочем, дожидаться долго она его не заставила. Свернула занятия, быстренько ополоснулась, надела свежее белье, затолкав грязное в стиральную машину, и, нацепив на себя тонкий хлопковый сарафан в продольную полоску, пошла на кухню.

Миша сидел за столом перед тарелкой с омлетом и задумчиво гонял по фарфоровой поверхности пористые желтоватые кусочки. Когда вошла Зинаида, он тут же встал, подцепил со стоящей на газовой плите сковороды приличный кусок и, положив его на тарелку, поставил перед Зиной. Та кивнула, сказала «спасибо», уселась и начала с неожиданным для нее же самой аппетитом поглощать солоноватую пористую массу. Полезное блюдо омлет – все, что нужно для организма, в нем имеется. Хорошо поддерживает силы, особенно если ты их потратила ночной порой.

Кстати, как ни странно, хотя ночью они спали урывками, можно сказать, почти и не спали, чувствовала себя Зинаида просто великолепно. Тело будто искрилось от прилива энергии – кровь неслась по сосудам, как у молоденькой студентки, мышцы звенели – сильные, здоровые! Хотелось петь и смеяться! Точно, бабье лето пришло… ее бабье лето. Или она стала ведьмой и выкачивает силу и молодость у своего мужчины. Хи-хи-хи…

– Я хочу с тобой поговорить… – начал Михаил и остановился, будто не решаясь продолжать. Но Зинаида тут же его перебила, чувствуя, как великолепное настроение уходит куда-то в дальние края. Не бывает роз без шипов, да… но разве он не мог оставить разговор на потом, когда она поест? Зачем портить аппетит?

– Миша, не надо! – Она поводила вилкой по тарелке и чуть не передернулась от противного скрипа. – Что случилось, то случилось. И я буду рада, если случится еще. И не один раз. Говорить твоей Олечке я не собираюсь – как, надеюсь, и ты. Ты волен спать с кем угодно – хоть с Олечкой, хоть еще с кем-то… но если ты уделишь немного внимания и мне… я буду счастлива. И никогда тебя ни в чем не упрекну. Но и пойму, если ты от меня откажешься. Это твой выбор. И он ничего не изменит. Хочешь – будем любовниками, хочешь – просто коллегами по нашему… хм… прогрессорству. Только не усложняй, ладно? Мне осталось совсем немного бабьего счастья, и я хочу удержать его как можно дольше. Насколько хватит рук. Договорились?

Пока говорила, не смотрела на собеседника. Слова вылетали сбивчиво, торопливо. А когда подняла взгляд, то ее брови невольно поднялись вверх – он улыбался. Смеется над ней?

– Договорились! – хмыкнул Михаил, не переставая улыбаться. – Вот… на старости лет все-таки завел себе гарем! Слушай, а если я еще одну… Оленьку приведу? Ты и это стерпишь?

– Я от тебя многое стерплю, – невозмутимо сказала Зинаида, пряча глаза. – Только хватит хорохориться, у тебя на одну-то бабу за ночь сил едва хватает, а ты трех собрался обслуживать! Болтун! Кто под утро взмолился: «Хватит! Хватит! Заездила!» Тьфу!

Зинаида ухмыльнулась и подмигнула застывшему на своем стуле Михаилу. Тот крякнул и показал кулак:

– Вот тебе! Ладно, уела… я и правда как-то уже отвык от такого секс-марафона. Даже не думал, что еще способен на такие безумства. Ты не обижайся, но Оленьку я бросить не могу… она любит меня. И это было бы предательством по отношению к ней. Она тоже одинока… И она очень хороший человечек. Только вот я совсем не о том хотел поговорить. Мы взрослые люди и разберемся в постельных страстях. Только вот в отличие от тебя я не буду терпеть, если ты приведешь другого мужчину. Уж слишком я собственник, понимаешь? Как только почувствуешь, что я тебе надоел и что тебе нужен другой, – лучше скажи, я съеду. К той же Оле. И кстати, я иногда буду у нее ночевать, пару раз в неделю. Она просила меня…

– Твое дело, – пожала плечами Зинаида. – Омлет еще есть? Что-то я проголодалась, ну… как волчица! – И тут же опомнилась: – А о чем ты хотел поговорить?

– О будущем, Зиночка… – Михаил покусал нижнюю губу. – Я бы хотел обеспечить твое будущее на всю жизнь. С помощью моих знаний об этом самом будущем.

– Ну и как же ты это сделаешь? Вообще-то я уже обеспечена. – Зинаида подложила себе омлета и принялась есть, аккуратно отделяя кусочки вилкой.

– К примеру: у тебя есть деньги на книжке, – начал Михаил задумчиво, – через двадцать лет они фактически ничего не будут стоить. Пустые бумажки. Пропадут. Пенсию не будут давать по полгода, да и на нее ничего уже не купишь. Кроме того, будет обмен денег, то есть денежная реформа. Как в сорок седьмом году, помнишь? Ограбят народ по полной, как уже бывало. Как уберечь накопления? И как заработать на этом деле?

– И как? – глухо спросила, не переставая жевать, Зина, хотя и была против разговоров с набитым ртом.

– Вначале я подумал, что надо скупать доллары. Пока не вспомнил, что в вашем времени… нашем времени доллары купить практически невозможно – если только не на черном рынке. А за валютные операции – статья! – Михаил сложил пальцы решеткой. – И ты… мы обязательно попадемся. Во-первых, нас попытаются кинуть. Это у них в порядке вещей, тем более что мы с тобой «лохи педальные».

– Кто?! – чуть не подавилась Зинаида. – Чего «педальные»?

– Не важно! – отмахнулся мужчина. – Левые пассажиры. Залетные терпилы. В общем, тот контингент, которого просто-таки обязан кинуть уважающий себя ломщик валюты. Не спрашивай, кто все эти кадры, – неохота рассказывать. Жаргон это, уголовный. Итак, валюта отпадает. Тогда что остается?

– Золото, ясное дело! – пожала плечами Зинаида. – И что, выгодно в него вкладывать? А продавать куда? Кому? За операции с драгоценными металлами тоже статья! Только через комиссионный. Или в ломбард относить, а там по цене лома! Гроши! Невыгодно.

– В девяностые годы, вернее, уже в конце восьмидесятых, появятся скупки золота. Не помню, когда точно, но появится их очень много. А самое главное, цена на золото и драгоценные камни вырастет в тысячи раз. То есть обручальное кольцо, которое сейчас стоит в магазине рублей семьдесят или восемьдесят, будет стоить несколько тысяч. Понимаешь? Это будет еще не скоро, через двадцать лет. Но даже за это время золото вырастет в цене, еще в семидесятые годы. Единственный вопрос – сумеешь ли ты купить столько золота на свои деньги. Насколько я помню, в этом времени не так просто купить изделия из драгоценных металлов. А если начнешь скупать массово, заинтересуется ОБХСС. Но если ты сумеешь запастись достаточным количеством золотишка – будешь жить безбедно! Подумай над этим.

– Я подумаю… – сказала Зинаида серьезно. Она встала, налила себе чаю в большой бокал. Улыбнулась. Общаясь с Михаилом, она волей-неволей начала перенимать его привычки, даже чай теперь пьет чуть ли не из пивной кружки. Но это ведь нормально, перенимать привычки… своего мужчины?

– Миш, я хочу дать тебе «Волгу», – твердо сказала Зинаида. – Насчет прав я договорилась, скоро привезут. А себе куплю «Жигули». Как считаешь, хорошая машина эти «Жигули»?

– Уж получше «Волги», это точно! – улыбнулся мужчина. – По крайней мере, у «Жигулей» нет тавотницы на мостах, и не надо после каждого дождя шприцевать и мосты, и рулевую. Дикость какая! Шприцевание мостов! А «Жигули» хоть и называют ведром с болтами – в будущем так назовут, – для семидесятых годов вполне себе современная машина. Запчасти только пока что достать трудно – дефицит! Покрышки и всякое такое. Но ломается она точно меньше, чем «Волга», и экономичнее, хотя и на девяносто третьем бензине. Ну вот как-то так. А зачем мне «Волга»? Я ведь и не езжу никуда…

– Ну… может, поедешь. Олечку свою в машине… того! Хи-хи… А вообще – надо иметь возможность передвигаться по стране, не завися от общественного транспорта. Ты про Невинномысск не забыл? Про Сливко?

Михаил внимательно посмотрел на Зинаиду, помолчал и вдруг спросил:

– Скажи, Зин… ты убивала когда-нибудь?

– А что ты понимаешь под убийством? – задумалась Зинаида.

Михаил слегка опешил, брови его поднялись:

– Что значит – «что понимаешь»? То и понимаю – один человек лишает жизни другого. А как еще-то?

– А еще – это когда ты берешь в руки винтовку, ложишься в снег возле медсанбата и начинаешь стрелять – вместе с ранеными бойцами, которые могут держать оружие в руках. Стреляешь, а фашисты бегут на тебя. И падают. А ты стреляешь. А она так лягается, проклятая винтовка, – синяк на плече! А тебе работать потом. Тебе оперировать с больным плечом. Но ты все равно стреляешь, потому что, если они добегут, оперировать будет некого. Да и некому. ЭТО убийство? Разве они люди?

– Я понял, о чем ты говоришь, – вздохнул Михаил. – Да, это не человек. Вот только окружающие думают обратное. Я тебе уже рассказывал, какой высокий авторитет у Сливко, как уважают руководителя клуба подростки и их родители. Они чуть не молятся на него! И вот представь – маленький городишко, и в него приезжает незнакомец. Он ищет клуб, его руководителя. А потом руководителя находят мертвым. Совпадение, правда? Или что касается Чикатило – он еще никого не убил! Пока что его просто уволили за приставание к малолетке. И появляется незнакомец, и…

– Подожди! – Зинаида была резка и холодна. – Эти… нелюди убьют много невинных людей. Ты об этом знаешь. Ты так и оставишь их в покое? Пока они кого-то не убьют?

– Нет, не оставлю. Но и не брошусь просто так, сломя голову их душить. Подожди еще, время есть. Мне надо все обдумать, наметить план, изучить ситуацию с точки зрения ликвидации, и только тогда… А пока надо заняться тем, что важнее. Я составил письма – одно в КГБ, другое Брежневу. Чтобы не замяли дело. Нет у меня доверия Андропову. Я тебе потом расскажу, почему именно. Так вот, что бы ни случилось… ну мало ли – упаду, шею сверну, – отправь эти письма адресатам. Только не из Саратова! Из Москвы! Или сама съезди в Москву и опусти письма в ящик, или дай кому-нибудь, кто туда поедет. Хм… нет, лучше сама. На конференцию поедешь – и опусти. Кстати, как твоя статья об окнах Макеевой?

– Я отправила ее в наш ведомственный научный журнал, – Зинаида улыбнулась и помотала головой, вроде как смущаясь. – Бедный Овертон! Я ведь украла у него идею!

– Это я украл у него идею, – хохотнул Михаил, – можешь свалить вину на меня. У меня плечи широкие, выдержат!

– Ага, выдержат! – серьезно кивнула Зинаида, обведя взглядом Мишины плечи. Глаза ее затуманились, и она покусала нижнюю губу. – Так что сегодня делаем? Выходной все-таки…

– Нет! – тут же откликнулся Михаил, сделав страшную физиономию. – По крайней мере, не сию минуту!

– А кто говорит, что сию минуту, а? – Зинаида встала, медленно вытянула перед собой пальцы-«когти», подошла к Михаилу и вдруг бросилась на него, вцепилась руками в волосы и, резко отодвинув его голову назад, крепко поцеловала. Отодвинулась на пару сантиметров и застыла так, глядя ему в глаза.

Их дыхание смешалось, и Михаил невольно потянул носом – от Зинаиды пахло зубной пастой, шампунем и… чистой, ухоженной, желанной женщиной. Он поневоле ощутил, как кровь приливает в нужные места, и слегка отодвинулся – ему и правда нужно было отдохнуть. Честно сказать, он ужасно хотел спать. С самого «медового месяца» с женой он не испытывал таких перегрузок – отвык!

– Давай сходим на пляж? – быстро предложил он, чувствуя, что, если Зина постоит еще минуту вот так, касаясь грудью его плеча, он не выдержит, и тогда вся суббота пройдет в беспрерывном секс-марафоне. А ему хотелось не только этого. В конце концов, он ведь уже не мальчишка, целыми днями думающий о сексе. Ну… почти не мальчишка. Хе-хе-хе…

– Да ты с ума сошел! – ужаснулась Зинаида, выглядывая в окно. – Тучи на небе!

– Да-а?! – искренне удивился Михаил и тоже посмотрел на улицу. – С утра же солнце было! Вот же черт! Так и не сходили на Волгу… Ну тогда… тогда пошли в кино! Посмотрим какую-нибудь древнюю дрянь, а потом мороженого поедим!

– А можно поесть мороженого без нагрузки в виде древней дряни? – осторожно осведомилась Зинаида и тут же подняла брови: – О! Древняя дрянь?! Это что, и я… древняя!

– Ну… да! – глубокомысленно заметил Михаил после недолгого видимого размышления. – Но не дрянь! Ты сладкая древность! Ты…

– Мумия, да?

– Хм… нет, мясцо у тебя кое-где есть. И мозг крючками через нос не выдрали. Ты знаешь ведь, как они вычищали череп будущих мумий? Совали в нос проволоку и давай ее крутить в мозгу. Ну и потихоньку выдирали мозг. А потом в голову заливали бальзамирующего раствора на основе меда.

– То есть я сладкая мумия, древность с медом в голове? – мрачно уточнила Зинаида, и Михаил с опаской покосился на кружку в ее руке.

– Кружками не кидаться! Чай-то горячий! Как я могу загладить свою вину? Как могу смягчить боль от моих неосторожных слов?

– Только действием, маленький мерзавец! Взял меня на руки и понес в спальню! А там я тебе расскажу, что и как ты должен загладить! Ишь распоясался, потомок хренов!

И он взял ее на руки, и она прильнула к его груди, замирая от предвкушения… и так прошла вся суббота. И черт с ним, с пляжем, и с кино… а мороженое пускай сами сожрут! Тут кое-что повкуснее мороженого…

***

– Миш… – Оля провела пальцем по груди мужчины, и он покосился на девушку, лежавшую рядом с ним слева. – Миш, а зачем ты живешь у Зинаиды Михайловны? Переезжай ко мне!

– Зинаида Михайловна помогает мне продержаться до тех пор, пока я не получу денег от издательства. Пока не начну зарабатывать. Пока крепко не встану на ноги. Потом я отдам ей все долги. У нее большая квартира, и… в конце концов – я же должен быть где-то прописан! Тут-то прописаться нельзя! И к твоим родителям нельзя!

– Можно… я бы попросила. И тебя бы прописали. В Красном Куте.

– Неудобно в Красном Куте. Далеко ездить.

– И машину она тебе отдала, да?

– Не отдала, а временно дала… покататься.

– Миш, ты с ней спишь?

Оля привстала на локте, внимательно посмотрела в хмурое лицо мужчины. Тот слегка поморщился.

– Нет. Не сплю!

– Врешь. Я знаю, что спишь!

– Хорошо. Ну вот сейчас я тебе скажу, что с ней сплю. Дальше что? Ты все равно не поверишь ничему, что идет против твоего вывода! Это как менты, бывало, машину останавливают и спрашивают: «У вас оружие и наркотики есть?» Я раз не выдержал и говорю: «Слушай, зачем ты спрашиваешь?! Если их у меня нет – я скажу, что нет! Если они у меня есть – я тоже скажу, что нет! Так зачем спрашивать тогда?!»

– Миш, ты спишь с ней. Я знаю. Ради тебя она одевается, как кинозвезда. А как она на тебя смотрит… просто запрыгнула бы и сдернула штаны. Я видела это, когда ты на прошлой неделе приезжал в бухгалтерию подписывать бумажки. Так что не ври мне, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты от нее ушел. Хочу, чтобы мы жили вместе. Ты уйдешь от нее, когда заработаешь денег?

– Уйду! – мужчина вздохнул и ласково провел по животу подруги. Та поежилась, схватила его руку и сильнее прижала к солнечному сплетению. Хотела что-то сказать, но передумала.

– Ты не думай, я не такая уж и ревнивая, но так же нельзя, жить в обмане! Ведь правда же! Я все понимаю – ты ей обязан, она тебя вытащила из больницы, дала тебе все, что нужно. Но разве ты обязан ее за это ублажать? У тебя есть любимая! Ведь у тебя есть любимая, Миш?

– Есть… – Мужчина отбросил простыню, сел на край кровати. – Слушай, я пойду, ладно? Мне завтра дела надо кое-какие поделать… сегодня хочу переночевать у Зинаиды.

Он встал, Оля не сказала ни слова. Следила за ним, за тем, как он одевается, как натягивает штаны и рубаху. Одевшись, Михаил наклонился над Олей, погладил ее по щеке и поцеловал в лоб.

– Все будет хорошо, девочка, все будет хорошо!

Хозяйка уже спала в своей комнате. Михаил тихо прошел в прихожую. Стараясь не нашуметь, обулся, благо ботинки на резинках – сунул ноги, как в тапки, и пошел к двери. Остановился, вернулся к спальне, позвал Олю:

– Закрой за мной. А то мало ли что…

Оля встала с постели, набросила на голое тело коротенькую простую рубаху, сунула ноги в махровые шлепки и, будто приговоренный на эшафот, пошла следом за Михаилом. Она была сильно расстроена – вот зачем начала этот дурацкий разговор о Зинаиде?! Ну да, уверена, что Миша с ней спит, и что? Его для нее меньше стало? Только настроение ему испортила, да и самой себе. Такой классный был секс, так было хорошо, а теперь… теперь Миша уходит, и… кто даст гарантию, что не навсегда?! Мужики не любят назойливых баб, предъявляющих им ультиматумы. Сразу шлют на три буквы! Или не сразу – немножко погодя. Но шлют. И вот, похоже, она, Оля, превратилась в такую дурную бабу! Вдруг и правда уйдет насовсем?!

Нет. Не уйдет. Он не такой. Он ответственный! И любит ее. А у нее есть чем его привязать! Теперь – есть! Никуда он от нее не денется! Гарантия!

Успокоила себя, побрела в спальню, легла. Не выдержала, погладила то место, где только что лежал ее мужчина. Принюхалась, опустив голову к постели, глубоко вдохнула, улыбнулась. Придет! Обязательно придет!

Стучат?! Вернулся?! Он вернулся, вернулся!

Олю как вихрем сдуло с кровати. Она бросилась к двери, распахнула ее, широко улыбаясь во все тридцать два белых зуба!

Но это был не Миша.

***

Я ушел от Оли в совершенно отвратительном настроении. В самом деле – свинство ведь! И самое интересное – свинство по отношению к обеим женщинам! Вначале к Оле – она меня искренне любит, просто боготворит, и девчонка хорошая, порядочная. Простая, незамысловатая, и при этом умненькая, что для красавиц не такое уж и частое явление. Красавицы, как мне кажется, в основном берут статью, а не умом.

Оля надеется на будущее со мной, даже заговаривала о том, как хорошо было бы иметь от меня детей. Двух. Или трех. Что, честно сказать, меня слегка напрягло – как напрягло бы всякого свободного и несвободного мужчину, тут же заподозрившего бы желание женщины намертво привязать мужика. Что, в принципе, очень даже понятно, это я про желание привязать, но не очень-то одобряется самим мужиком. Детей заводить надо вдвоем!

И как я теперь выгляжу в ее глазах? В глазах умненькой и уже видевшей жизнь девушки, молодой женщины!

А выгляжу я хитрозадым скотом, который пристроился к ее начальнице и, продавая себя за различные «блага», состоит при той альфонсом! Ужас какой-то! Срамота!

Надо отдать должное Оле – она не устроила скандала, не высказала мне все про альфонса и про мою паскудность, а лишь тихо и без особого нажима поинтересовалась: когда же я наконец перестану быть паскудой? И приду в объятия своей возлюбленной, дабы создать ячейку советского общества, именуемую семьей!

И тут же – Зинаида. Опытная, пожившая, баба на склоне лет – еще очень красивая, породистая, холеная, как арабская кобылица, но… все-таки на склоне. И эта «кобылица» втюрилась в меня не хуже молоденькой Оли! И вот что интересно: зная, что осталось ей не много бабского счастья, не рвет меня к себе, не утаскивает под бок, а дает право выбора. Дает свободу. И, как ни странно, этой своей терпимостью, мягкостью, этим своим пониманием и заботой обо мне привязывает к себе, как стальными тросами.

В определенном возрасте, пройдя через многое, в один прекрасный (или печальный?) день перестаешь себе врать. Ну вообще! То есть совсем! Вранье себе кажется таким глупым и непродуктивным занятием, что этой особенностью могут отличаться только молодые или просто глупые существа. Я не молод и не глуп, потому прекрасно осознаю: мне существующее положение УДОБНО! И пусть я иногда чувствую себя негодяем, пользующимся благами, поступающими от обеих женщин. Но я ведь их не обманываю! Я не обещаю им несбыточного! И каждая дает мне столько, сколько может и хочет дать. А я им даю то, что я могу. Дружбу, верность (как ни глупо эту звучит). И надежность.

Я за них всех порву! И мне плевать, что потом будет со страной и миром, – если меня убьют. Главное, чтобы они жили!

Хм… странно, но я, наверное, все-таки их люблю. Обеих. Одну – надежную партнершу-друга, которая так же, как и я, лежит в окопе, прикрывает мне спину. Другую – нежную любовницу, почти жену… которая своей искренней любовью, своей лаской утешает меня, позволяя если не забыть ТУ, единственную, то хотя бы приглушить боль от расставания с ней. Боль утраты велика, когда понимаешь, что больше НИКОГДА. Оля – копия моей жены, той, что осталась в будущем и оплакала мою смерть. А я не предаю близких. Я вообще не предаю! Никого!

И как буду выбираться из этой ситуации – ни черта не знаю. Хоть волком вой! Ну не могу же я устроить натуральный гарем и жить втроем?!

Хотя… почему бы и нет? А кто знает, что мы все любовники? Если поговорить с Зинаидой, объяснить… может, она и пойдет на это? И Оля – если она так меня любит, – возможно, не будет против такой семьи? Ну да, времена пока не те, не толерантное будущее, когда всем станет на все наплевать. Но кто знает, что происходит у нас в доме? А мы никому и не расскажем.

Следующий день прошел как обычно – я занимался атлетикой (так и не добрался до качалки), писал книгу (теперь уже щелкать клавишами машинки у меня получалось гораздо шустрее, привычка-с!), готовил еду (баранину с острыми пряностями и картошку фри – это вкусно!).

Вечером – в постель с Зиной. Мы по очереди то в ее постели спали, то в моей. Иногда я бросал ее одну и уходил к себе, чтобы слишком уж не одолевала. Только уснешь – а она ползе-ет… ползе-ет… хвать! И понеслось! Совсем осатанела баба! Я даже похудел, черт побери!

Правда, Зина сказала, что похудение мне идет – мышцы рельефнее, настоящий богатырь! Впрочем, возможно, что похудел я от того, что как минимум часа полтора в день занимался атлетикой, а не от того, что ненасытная баба как с цепи сорвалась и вытягивала из меня все соки. А скорее всего повлияло и то и другое.

Факт есть факт – физических нагрузок мне хватало с лихвой. Это радовало. Как и то, что есть две женщины, для которых я свет в окне и вообще – самый что ни на есть мачистый мачо. Нет, ну какой мужик не хотел бы оказаться на моем месте… хм… Только импотент или какой-нибудь упоротый сектант. Ну а я нормальный мужик, и мне все это очень даже приятно.

Чувствуешь себя живым как никогда! Как в шестнадцать лет, когда набрал книжек в библиотеке и бежишь домой – каникулы! Последний зачет сдан! И можно сидеть и читать, читать, читать… ура-а!

М-да. Гормональный всплеск, оказывается, заразителен – так сказала Зина, когда я ее прямо от обеденного стола утащил в спальню. И сказала она это задыхаясь и сотрясаясь всем телом. Ухх… какой у нее был взгляд! Как у кошки при виде мыша!

В этот день мы легли поздно, в постель Зины. Занимались любовью, а потом, усталые, уснули, без всяких там кошмарных снов.

У Зины образовалась дурная привычка – засыпая, брать мою руку и зажимать… хм… между ног. Говорит, так спится лучше и так она не боится кошмара. Вообще-то особо ничего такого, но вот только рука затекает. Мышцы на ее стройных ногах – как железные! Зажимает, как тисками!

Когда в дверь позвонили – резко, грубо, я сразу встрепенулся и долго не мог выдернуть руку. Боялся покорябать Зине нежные бедра резким рывком. Но в конце концов она сама уже проснулась и, тут же набросив халат, поспешила к двери. Я тоже встал, надел трусы и на всякий случай штаны.

И вовремя: в дверь спальни с шумом, как если бы это были не постовые, а группа захвата «Альфы», вошли-вбежали милиционеры с явным намерением кого-то тут найти. И скорее всего – меня. Так как никого больше не было и быть не могло, а подозрительная личность тут только одна. Ко мне шагнул мужчина в штатском и, показав удостоверение, объявил:

– Карпов Михаил Семенович? Вы задержаны по подозрению в убийстве Ольги Филатовой! Оденьтесь и пройдите с нами!

– ЧТО?! – Я невольно шагнул к оперу (а это был именно опер), сжав кулаки, и двое милиционеров тут же ухватили меня за руки, пытаясь закрутить их за спину. Зина закричала:

– Миша, не надо! Миша, это какая-то ошибка, не бойся, я все сделаю – ты выйдешь уже к вечеру! Не трогай их, Миша!

Я расслабился и позволил надеть себе наручники. И меня повели на выход – как есть, голым по пояс. Уже у дверей Зина набросила мне на плечи рубаху и непонятно откуда взявшийся бушлат – видимо, от мужа остался. И это хорошо – в камере может быть и холодно, да и лежать на голых нарах в КПЗ не очень-то приятно.

Глава 7

На улице было уже по-осеннему холодно, и даже под бушлатом меня тут же затрясло. Впрочем, не так уж и холодно, ну что такое пятнадцать градусов? Может, продрог потому, что из теплой постели, от горячей женщины? А может, потому, что нервы у меня натянулись как струны и тело буквально звенит от нервной перегрузки…

Нет, я не был в шоковом состоянии. Голова ясная, такая ясная, что в ней едва не звенит. Мысли четкие, но какие-то рубленые, короткие.

Олю убили. Кто?! Зачем?! Она никому не делала вреда! Ну – совсем никому! Хорошая, добрая девочка! Почему так?! Зачем так?!

Спрашивать никого и ничего не стал. Все равно не ответят. Я прекрасно знаю Систему, возможно – лучше кого бы то ни было в этом времени. Сейчас на посту министра МВД – Щелоков. У него противоборство с прокуратурой и с КГБ. Они ненавидят друг друга и всячески стараются сунуть палки в колеса. Это время – «золотое время» МВД, когда милиция уважаема в народе и практически неподсудна. Даже если милиционер убил – его не посадят. Или посадят после того, как уже уволят. Организовывались целые банды из ментов, прокурорское следствие доказывало, что они совершали преступления, – а милиционеров отпускали. Время сокрытия преступлений, поощряемое с самого верха.

Через десять лет майор КГБ, шифровальщик на ключевом посту, будет ехать в метро, перебрав на праздновании Нового года (как сказали бы в моем времени – на корпоративе). В сумке у него – палка колбасы и коньяк, выданные к празднику. Коллеги тупо забудут его на скамье, и майора (он был в штатском) высадят на станции «Ждановской». Где майора Афанасьева и найдут милиционеры, уже долгое время промышлявшие грабежами пассажиров, – обирали пьяных, избивали, глумились.

Менты приведут Афанасьева в служебное помещение и начнут там глумиться и избивать. Отнимут эту жалкую палку сервелата и коньяк. Они будут пьяны. А когда обобранный майор в дверях помещения пообещает им всевозможные кары, так как является сотрудником КГБ, они затащат его обратно.

Я не раз думал: а что было бы, если бы он спокойно ушел, утирая слезы и кровь, – погнались бы они за ним? Скорее всего – нет. Но он не был оперативником. И долгие годы находился на таком посту, что никто и никогда и помыслить не мог, чтобы нанести ему вред. Майор КГБ! Да только сказать, и любой мент тут же шарахнулся бы в сторону. Трезвый и соображающий мент.

Они молотили майора еще долго. Вытащили у него, лежащего без сознания, удостоверение, перепугались еще больше – скорее всего, раньше-то они не поверили, что этот человек из КГБ. Просто борзый пассажир, которого нужно поучить. А когда все выяснилось – пришли в ужас и начали названивать своему начальнику. И тот все понял. Приехал и приказал грузить Афанасьева в багажник служебной «Волги». Он понял, что майора нужно убивать, иначе конец карьере, теплому, сытному месту и вообще – всей его такой успешной жизни.

Афанасьева вывезли за город и там забили до смерти арматурой и монтировкой. Бросили и уехали.

Скандал был невероятный. Ключевая фигура, шифровальщик – пропал! Думали даже, что он сбежал за бугор. Но потом нашли труп. И начали поиск убийц.

Следователь Калиниченко занимался этим делом, насколько я помню. Следователь по особо важным делам. Была создана оперативная группа из сотрудников МВД, КГБ и прокуратуры. И преступников в конце концов нашли. И всех четверых расстреляли.

Суд проходил в закрытом режиме, и впервые о нем написали через много лет, очень много лет. Был дан приказ – не очернять образ советского милиционера. И его не очерняли.

После этого дела пошли гигантские чистки в структуре МВД. Уволили сотни милиционеров-преступников и тех, кто не убивал и грабил, но запятнал себя беззаконием. Впрочем, вторые – тоже преступники. Кончилась эпоха Щелокова.

Но теперь был самый ее расцвет. Беспредел в милиции, сокрытие преступлений милиционеров, беззаконие. И я не знаю, с чем это сравнить, – если только с девяностыми? В 1970-м милиционеров не сажают, что бы они ни совершили. И готовиться мне нужно к самому худшему.

Привезли меня в городское УВД – я почему-то думал, что повезут в РОВД, но нет – ГУВД. Везли в «уазике»-«буханке», позади, в отсеке для задержанных, грубо затолкав меня в машину и сопроводив вслед хорошеньким ударом в спину. Я не видел, кто меня бил, и не стал возмущаться и говорить, какие они негодяи и как я буду на них жаловаться. Глупо, бессмысленно, и ни к чему хорошему не приведет. Зина меня не сдаст, в этом я уверен, так что мне нужно продержаться всего ничего – сутки, не больше. А то и меньше – найдет адвоката, позвонит куда надо. Знакомства у нее – как у какой-нибудь кинозвезды. Или завмага крупного магазина.

Продержусь. Войны пережил, а уж тут как-нибудь… уж монтировкой точно не забьют. Я же не майор КГБ!

Меня завели в кабинет следователя – небольшую комнатку, где кроме стола и нескольких стульев ничего больше и не было. Если не считать здоровенного, еще дореволюционного изготовления сейфа. Ни тебе портрета Брежнева за спиной следака, ни календарей с красивыми девами, ни компьютера на столе. Пишущая машинка «Эрика», как у меня дома, – вот и вся техника. И авторучка в руках сорокалетнего мужика в форме, который смотрел на меня без злобы, но и без особой приязни. Так смотрит дачник на грядку, с которой нужно выполоть сорняки.

Конвоиры усадили меня на стул, при этом рубаха и бушлат сползли с плеч и свалились на пол. И я остался сидеть по пояс голый, покрытый мурашками от назойливого сквозняка. Пахло въевшимся в стены табачным дымом, старой бумагой… и по́том от пыхтящего рядом толстого сержанта, который топтался у стула непонятно зачем.

– Иди, Вась, я сам… – Следователь посмотрел на сержанта, и тот с сомнением переспросил:

– Василич, уверен? Глянь, какой бычара! Он здоровый какой! Еще кинется! Он же псих ненормальный!

– Иди, Вась! – устало махнул рукой следак. – Отдыхай. Если что, я позову. У него ведь наручники на руках, да и я вроде не мальчик маленький.

Сержант вышел следом за своим напарником, длинным, с вытянутой унылой мордой старшиной, а я остался в кабинете наедине со следователем. Оба молчали. Мне начинать разговор как-то вроде и не по чину, а следователь, видать, желал вывести меня из равновесия, чтобы потом удобнее было колоть. М-да…

Первым все-таки не выдержал я и задал банальный и даже глупый вопрос:

– За что меня задержали?

Следователь чуть прищурился, будто прицеливаясь, спросил:

– Не арестовали, а задержали? Знаком с законом? Где отбывал?

– Во-первых, с какой стати вы обращаетесь ко мне на «ты»? Я с вами вместе гусей не пас. Во-вторых, с чего вы взяли, что я сидел? Вы где-то видите хоть одну наколку? Уголовные регалии? Так чего несете-то? Вы что, первый день работаете, уголовников не видели?

– Видел. И сейчас перед собой вижу – убийцу! Зачем вы убили свою любовницу Филатову? Узнали, что она была беременна, и не хотели уходить от другой любовницы, которая вас обеспечивает всяческими благами?

– Что?! – Меня как под дых ударили. – Оля… беременна?

– Не изображай из себя невинную овечку! – Следователь сменил маску усталого, жизнью помятого человека на маску хищника, готовящегося к прыжку. Впрочем, возможно, сейчас как раз была и не маска.

– Прошу вас, расскажите – как она была убита? – выдавил я, глядя в злое, жесткое лицо следака.

– Тебе рассказать, как ты все это проделал? – усмехнулся следователь. – Ладно. Филатова сообщила тебе, что ждет ребенка, и потребовала, чтобы ты женился на ней. Но у тебя уже есть любовница – старая, но богатая. И зачем тебе молоденькая дурочка с довеском? Ты избил Филатову, изнасиловал ее, в том числе и в извращенной форме, изрезал ей лицо и в конце концов – перерезал горло. А когда на шум вышла хозяйка квартиры, ты ее сбил ударом в висок, а потом добил ножом. Затем изобразил грабеж и спокойно пошел домой. Тебя видели выходящим из квартиры, где жила Филатова, около двух часов ночи. Ну вот и все. Так ведь было, Карпов?! Ну? Колись, тебе легче будет! И на суде зачтется, может, «вышку» и не дадут! Ты же в состоянии аффекта был, так? Она угрожала тебя разоблачить, рассказать твоей богатой подруге, что спит с тобой, и требовала жениться. А ты ее и убил! Ну?! Так все было?! Говори!

Голос следователя – резкий, неприятный – ввинчивался мне в мозг. Хотелось крикнуть: «Заткнись, дурак! Замолчи! Что ты несешь, тварь?!» Но я не кричал, а голос не замолкал. Он бубнил, бубнил, бубнил…

Я закрыл глаза, мне хотелось заткнуть уши ладонями, но я не мог. Руки в наручниках окостенели, я уже не чувствовал кистей. Только боль и тоска. И больше ничего.

– Ты признаешься?! Ты признаешься, что убил Филатову?!

Лицо следователя оказалось рядом, совсем близко, и я едва сдержался от того, чтобы ударить его головой в нос. Ведь так знатно подставился!

Что он видит перед собой? Сломленного, безвольного человека, которого вытащили из постели посреди ночи, притащили сюда, и он вот-вот сознается во всех преступлениях, в каких ему прикажут сознаться. Во всех! Даже в разрушении Бастилии и покушении на Ленина!

– Ты идиот, – проговорил я серьезно и веско, разделяя слова. – Ты совершеннейший идиот! И если ты меня не отпустишь, будешь иметь неприятности. Зачем мне так тупо убивать свою подругу? Которую я недавно только отбил от посягательств преступника? Может, стоило поискать среди друзей этого самого преступника? Или легче вытащить из постели первого попавшегося? Если ты посмеешь мне что-то сделать – избить меня, или что-то подобное, – тебя уволят, а потом посадят! Макеева, у которой я живу, врач, ученый с мировым именем. И с большими связями. И если она сказала, что до вечера вытащит меня отсюда, значит, вытащит. Понял? Что неясно?!

Следователь за время моей тирады уселся на свое место и смотрел на меня долгим, непонятным взглядом. Видимо, соображал.

А я добавил:

– Мне зажали руки наручниками. Я их уже не чувствую. Это пытка. Я заявлю в прокуратуру, напишу куда угодно, хоть самому Брежневу, что ты меня пытал. И что от этого я потерял здоровье. Будь уверен, справку я получу. Тебе это надо? Мое предложение – просто сними наручники и отведи в камеру. Я хоть посплю спокойно. На вид ты не дурак, но несешь такую чушь… уши вянут! Неужели вы не сделали анализа спермы в теле девушки? Не определили группу крови? И вот на кой черт мне было… – у меня дыхание сперло, глотку перехватило спазмом, а глаза защипало, – насиловать ее в извращенной форме? Когда я мог в любой момент иметь ее в любой форме, в какой захочу, и на добровольной основе?!

И тут же понял, что придется разъяснять далее. Глаза следователя заблестели – сперма-то в Оле была!

– Да, я понимаю, о чем ты подумал. Была у нее сперма моя. Во влагалище. Вот только незадача – мы с ней анальным сексом не занимались, понимаешь? И если кто-то поступил с ней так – он и есть убийца. Эксперт легко определит, что ТАМ не моя сперма.

– Откуда у тебя следы ранений? – внезапно спросил следователь, разглядывая мой торс.

– Не знаю… сними наручники, черт подери! Я рук лишусь, и тебе тогда – хана!

Следователь посидел еще секунд десять, глядя на меня пристальным взглядом, вряд ли определяя, сбегу я или нет. Скорее всего, просто хотел придать себе значимости. Поставить меня на место. Мол, обождешь! Не сдохнешь!

Не сдох. Но, когда следователь снял треклятые наручники и кровь стала приливать в кисти рук, я едва не завопил – такое это отвратительное состояние, когда отходят затекшие конечности. Больно, черт!

– Так. Ну и кто, по-твоему, убил твою любовницу? И зачем?

– Если бы я не знал, что сынок хозяйки сидит в тюрьме, я бы решил, что это он. Или его дружки, которым он передал маляву и попросил исполнить. Вот только зачем? Не понимаю. Говоришь, ограбление было?

– Все вывернуто, все разбросано, – медленно ответил следователь, продолжая пристально следить за мной, за моим лицом.

Физиогномист хренов, что, рассчитывает по лицу определить, вру я или нет? Книжек начитался, что ли? Люди уже давно научились даже детектор лжи обманывать, а тут – по лицу хочет! Ну в самом деле – идиот!

И это плохо. Идиот убийцу не найдет, да и не собирается искать. У него есть отличный подозреваемый, осталось только как следует его потрясти – рраз! И готово! Раскололся!

Я увял. Ну что еще тут сказать? Все сказано. Как в глухую стену. По глазам вижу – он не верит ни одному моему слову, потому что так ему удобно. Так ему удобно! И не хлопотно. А вот если поверить мне – тогда хлопотно, потому что надо искать преступника. Давать поручения операм, рассылать запросы. И на кой черт ему это надо?

А затем следователь взял в руки бланк протокола и начал его заполнять. И задавать вопросы. Кем мне была Оля, как я с ней познакомился, когда и в каких конкретно отношениях я с ней был. Отвечал я механически, думая о своем, но, однако, так же механически улавливал смысл вопросов и старался не угодить в расставленные мне ловушки, отвечая просто и коротко. Допрос закончился уж под утро – за окном начало светлеть, и мир сделался молочно-серым. Следователь вызвал сержанта, и толстяк повел меня вниз по коридорам, приказав заложить руки за спину. Он хотел еще надеть и наручники, но следователь легонько повел головой (я видел это боковым зрением), и сержант этого делать не стал.

Поместили меня в пустую камеру. Когда я только перенесся в это время, я попал в точно такую же камеру – таковы все КПЗ Советского Союза.

Надев бушлат, я улегся на отполированную боками арестантов скамью-лежак, закрыл глаза и стал думать, ломать голову: кто все это мог сделать? И ничего не смог придумать.

Наконец, я забылся тяжелым, тревожным сном, из которого меня вырвал грохот открывающейся двери и голоса людей.

– Карпов, вставайте!

Я поднялся, глядя на «гостей». Двух я уже прежде видел – дежурный, который меня принимал при переводе в камеру, и толстый сержант, который меня конвоировал. Третьего я не знал – мужчина лет сорока, одетый в хороший то ли сшитый по заказу, то ли импортный костюм. На незнакомце кремовая рубашка с галстуком и блестящие лакированные штиблеты. Если этот лощеный тип не адвокат – я балерина Мариинского театра. Любит эта адвокатская братия пустить пыль в глаза, ох как любит!

Впрочем, не возбраняется. И к тому же – нищему адвокату не больно-то и поверят. Адвокат даже на вид должен быть успешным, наглым, эдаким лощеным хамом с юридическим дипломом.

Вообще-то что в советское время, что в демократической России адвокаты, собственно, нужны для двух дел: первое, и не самое главное, – юридически грамотно составить нужную бумагу. Иск, ходатайство и все такое прочее.

Второе, и главное, – уметь зайти в кабинет власть имущих и дать им хорошую взятку. К следователю, к прокурору. И к судье, если уже дошло до суда. Вот и этот крючкотвор был явно из числа умеющих находить контакты. Не умеющие находить контакты адвокаты влачат совершенно жалкое существование и пробавляются только тем, что распечатывают типовые исковые заявления для клиентов, желающих вести свое дело самостоятельно. За сущие, в общем-то, копейки.

– Здравствуйте, Михаил Семенович! Я ваш адвокат, Трушин Семен Михайлович. Я буду вас защищать, следить за тем, чтобы не были нарушены ваши права.

Он обернулся к сопровождающим и холодным тоном попросил милиционеров выйти:

– Пожалуйста, дайте мне поговорить с клиентом! Вам же ЗВОНИЛИ, чтобы вы не мешали!

Я немного опешил от слова «звонили». Кто звонил? Куда звонил? Зина, что ли, старается? Вот я не помню – в 1970 году допускали адвоката к клиентам на стадии задержания? Это же не 2018 год, тут торжество советского закона, а по нему – хрен тебе, а не адвокат, пока дело не передано в суд. По крайней мере, я так это все запомнил. Но могу и ошибаться! В моем времени скоро без адвоката и воришка-карманник разговаривать не будет.

Дверь захлопнулась, и мы остались наедине с адвокатом. Он присел рядом со мной на деревянный лежак (слегка поморщившись) и тут же, как говорится, взял быка за рога:

– Вы убили Ольгу Филатову?

Я посмотрел на него как на идиота и не сказал ни слова. Тогда он торопливо достал из кожаного портфеля лист бумаги, протянул мне, а когда я взял, вынул из кармана книжечку-удостоверение:

– Смотрите. Я адвокат. Меня наняла Зинаида Михайловна. Я представляю ваши интересы. Вот соглашение, подписанное ею. Итак, вы убивали Филатову или нет?

– Нет!

Я не стал возмущаться. Он не идиот и работает правильно. И правильно решил, что я могу подумать, будто адвокат подставной. Я не знаю точно, как должно выглядеть соглашение между адвокатом и клиентом, но подпись Зинаиды соответствует оригиналу, это точно. Я знаю ее подпись. А Зине я верю.

– Хорошо! – продолжил адвокат, шлепнув рукой по лежаку и тут же покосившись на ладонь так, как если бы после шлепка у него на руке образовался чумной бубон.

Брезглив наш юрист-то, зело брезглив!

– Рассказывайте, в чем вас подозревают. И вообще – все, что касается этого дела. И побыстрее. Мне нужно все уладить как можно скорее – если вас отправят в СИЗО, вытащить оттуда гораздо сложнее. У нас ведь так просто не сажают, вы же знаете.

Я рассказал ему все, что знал, плюс свои соображения. А потом спросил:

– Не могло ли быть так, чтобы мерзавцы сбежали, а здесь, в ГУВД, ничего об этом не знают?

– Нет! – отрезал адвокат. – Знают они. И я уже узнал – сбежали! По дороге в суд. Вырубили конвоиров и сбежали. Боксеры бывшие. А кто у нас конвойная рота? Вы их никогда не видели? И слава богу! Ощущение такое, что их не кормили в детстве! Дети худосочные! Плевком перешибешь! Попросились злодеи в туалет, им освободили руки, и… все. Ушли.

Я аж задохнулся от возмущения:

– Так какого хрена они на меня валят?! Ах мрази…

– А они не валят! – пожал плечами адвокат. – Стиль работы у них такой. Когда еще тех поймают! А может, и не поймают вообще. А вы – тут, рядом, непонятный, психически больной человек. Взбесились и убили несчастных женщин! Тихо, тихо! Я вам рассказываю, как они рассуждают! Вы же были в больнице, вас обследовали, память теряли – ну и вот. В общем, всем удобно и все хорошо. Только не учли, что Зинаида Михайловна не простой человек. Она весь город на уши поставила! Сейчас у ментов, что вас взяли, земля горит под ногами, и они только и думают, как бы выйти из этой истории с наименьшими потерями. Так что когда вам предложат все забыть – дружба, фройндшафт, – немедленно соглашайтесь. В некотором роде я посредник и с их стороны. Они мне шепнули, что, если вы не будете возмущаться и писать жалобы, перед вами извинятся, и все пойдут своей дорогой. Кстати, даже если будете писать жалобы – ничего не добьетесь. Милиция у нас неприкасаема. А вас просто задержали для выяснения. Вас ведь не били, так же? Ну вот. Так что скажете?

– Согласен! Но при одном условии.

Адвокат нахмурился, а я продолжил:

– Мне нужна информация по убийце. Кто он, где и с кем сидел – все, что возможно.

– Вы, случайно, не самосудом решили заняться, Михаил Семенович? – с крайним недовольством проговорил адвокат. – Не нужно вам это! Вы писатель, скоро станете известным писателем…

Я поднял брови – откуда он знает?!

– Да, да, знаю! Кстати, Зинаида Михайловна передала вам – вызов пришел из Москвы! Вас вызывают на подписание договора! Говорят, еще до Нового года издадут, уж очень понравилась им ваша книга! И она извиняется, что распечатала письмо, не утерпела. И я, кстати, за нее перед вами походатайствую – сами понимаете, какие обстоятельства. Она за вас там… хм… в общем, рвет и мечет ваша Зинаида Михайловна.

Мы замолчали. Сидели молча с минуту, смотрели друг на друга. Не то чтобы мне не нравился мой собеседник… просто я вообще не люблю адвокатов. Уж больно скользкие типы! Хотя и без них нельзя. Это я при желании могу исковое составить и в суде себя защитить, а что может обычный человек, не знакомый с правоохранительной системой? Не умеющий написать ни исковое заявление, ни ходатайство! И даже просто понять, что говорит закон в данном конкретном случае. Ничего не может.

– Мне жаль девочку, – грустно и, мне показалось, искренне сказал адвокат. – Видел я ее фото, красивая была девочка. Этих негодяев все равно поймают, а вам… вам еще жить! Вам не нужны проблемы с законом! Ладно. Я сделал все, что мог. Будет вам информация по этому типу, будет! Но позже. Вначале я вас вытащу отсюда. Вы переговорите с Зинаидой Михайловной, и тогда…

– Хорошо. Решайте это дело!

Адвокат кивнул, встал с лежака и, подойдя к двери, дважды врезал в нее кулаком. Дверь тут же открылась, и я подумал, что сержант все это время стоял и подслушивал у зарешеченного окошка. И я этому ничуть не удивляюсь.

Выпустили меня через полчаса. Никто не извинился, меня просто вывели из камеры в коридор, где ждал адвокат, и мы с ним зашагали из ГУВД. Машина адвоката (само собой, «Волга»!) стояла на улице Ленина, возле остановки общественного транспорта. Я сел на заднее сиденье и тут же оказался в кольце рук, сжавших меня так, что даже шея захрустела.

Зинаида не плакала, она была бледна и решительна. Наверное, так же решительна, как когда-то возле хирургического стола.

Адвокат сел за руль и, деликатно прокашлявшись, осведомился, куда нас отвезти. Само собой, мы пожелали ехать домой и через пятнадцать минут оказались уже на месте.

Настроение у меня было ниже плинтуса. Ночь, проведенная на нарах, не располагает к радости, а кроме того, и самое главное, – Оля. Ну как же так?! Ну почему?! И почему такая пакость случилась со мной? Мне что, мало всего? Почему Провидение отбирает у меня тех, кто мне дорог? Я что, крайний? Некому больше напакостить?!

От одной мысли, что сейчас Оля… моя Оля лежит на холодном столе морга и в ней копаются равнодушные эксперты, приводила меня в такое уныние, что хоть стреляйся. Она радовалась, она мечтала, и… вот так все закончилось?! Нет, ребята. Я так это не оставлю! Гори оно все огнем – и страна эта, и жизнь моя, – но я вас достану! Все равно достану!

Даже есть не хотелось. И только когда Зина водрузила на стол два здоровенных блюда с пирогами, я почувствовал, как потекли слюнки. А еще она поставила на стол бутылку вина, разлила по трем стаканам и… один стакан накрыла кусочком пирога.

– Пусть ее душа успокоится! – сказала Зина и подняла свой стакан. – Давно не пила, но это тот случай, когда НАДО. Не чокаясь, за Оленьку!

Мы выпили, и у меня защипало глаза. Чувствительный становлюсь на старости лет. Уходили друзья, всякое бывало. Отец и мать умерли – хоронил. И дед с бабушкой. Думал, теперь только меня будут хоронить – хватит это делать мне! А оно вон как вышло.

А потом я пошел в свою комнату и лег на кровать. Видеть никого не хотелось, даже Зину. Просто лежал и смотрел в потолок. Часа два лежал – вспоминал свою жизнь, вспоминал ушедших товарищей. Вино меня совсем не взяло – ну что там стакан какого-то «компота»? Чисто символически. Хотя и отвык уже от алкоголя… Нет, тут совсем другое. Олина смерть – как сломанная плотина, воспоминания хлынули потоком, и я в них просто захлебнулся…

Очнулся, когда чья-то рука вытерла мне слезы. Я даже не заметил, как эти самые слезы потекли из моих глаз. И не заметил, как Зина подошла и присела рядом. А потом и прилегла. И так мы лежали, прижавшись друг к другу, – два одиночества, два человека, для которых в этом мире больше никого нет. Только нас двое. Только мы. Щепки, отколотые от ствола жестоким лесорубом и плывущие по течению ручья. Куда нас принесет – не знаю. Просто живем, просто… такая вот судьба.

Не заметил, как уснул. Проснулся от звонка в дверь. Открыл глаза, услышал сопение Зины, пристроившейся пыхтеть в мое плечо. Она тоже услышала, подхватилась, коротко, хрипло шепнула:

– Я узнаю, кто это там ночь-заполночь. Неужели опять милиция? Ты на всякий случай будь готов – вдруг снова возьмут, так хоть оденься как следует. И не бойся ничего – вытащу! Хрен им, а не ты!

Я кивнул и, провожая взглядом Зину, быстро натянул штаны и рубаху. После того как меня по пояс голым провели по осенней улице, мне как-то больше не хотелось это повторить.

А потом в голову вдруг молотом ударила мысль: с какого хрена? Почему это милиция снова меня задержит? Не может этого быть! Расклад мне ясен, им тоже ясен – что им может быть от меня надо? И кто это может прийти глубокой ночью?!

И я бросился к выходу:

– Зина! Не открывай!

Но она уже открыла замок. Скорее всего, если бы не было этих событий и если бы она не чувствовала себя в безопасности (мужчина в доме!), никогда бы не открыла дверь в такое время суток. Какие могут быть повестки в два часа ночи?

И, черт подери, глазка в двери у нее не было! Почему – не знаю! Ну вот не было, и все тут! Непуганые люди, непуганое время. Это не девяностые с их стальными дверями, которые и «калаш» не пробьет.

Дверь резко распахнулась, Зина вскрикнула, и в прихожую влетели трое – впереди высокий парень, который держал в руках что-то похожее на обрез. Позади – двое со здоровенными ножами и арматурами. Лезвия ножей блестели в свете лампочки, горевшей на лестничной площадке, и ножи казались огромными, как мечи викингов. Непропорционально огромными!

Первый направил на меня обрез, но выстрелить не успел. А может, подумал, что я тут же испугаюсь обрезанной двустволки, направленной мне в живот, и остановлюсь? Но я не испугался. И не остановился. Не потому, что такой герой, – просто у меня отключился мозг и включились рефлексы. И первое, что я сделал, – увел ствол обреза вверх, направив его в голову хозяина, при этом с хрустом вывернув пальцы владельца и скорее всего их сломав. Выстрелить теперь он не мог – во-первых, снес бы себе голову. Во-вторых, сломанными пальцами нажать на спусковой крючок достаточно проблематично.

После того как я выдернул обрез из рук убийцы, первое, что следовало сделать нормальному бывшему омоновцу, – это разнести голову злодея выстрелом. Но я не стал этого делать. Стволом ткнул в горло, блокируя гортань, а затем с силой шарахнул обрезом по голове противника с таким расчетом, чтобы оглушить, но не проломить череп. Парень упал как подкошенный.

Все произошло быстро, настолько быстро, что его подельники успели сделать только один шаг, пытаясь проникнуть в квартиру. Когда их предводитель упал и они оказались под стволом обреза – замерли, вытаращив глаза и раскрыв рты.

Вот теперь повоюем! «Теперь у меня есть пулемет! Хо! Хо! Хо!»

Зина за спиной у меня копошилась на полу – ее крепко приложили дверью, а я смотрел на парней, которые стояли у порога, и раздумывал – куда им засадить заряд того, что вложили в патронник. С такого расстояния обрез просто убийственная штука. И если бы злодей успел по мне садануть… кончилось бы мое прогрессорство не начавшись!

Кстати, надо перестать уже называть себя прогрессором. Уж больно сильно извратили это слово проклятые либерасты! Перестал я уважать прогрессоров. Совсем перестал. Увы…

– Бросить ножи! Отстрелю яйца!

Я направил ствол на одного из стоящих, изобразив, что готов нажать на спусковой крючок. Бандит послушно бросил нож, и тогда пришла очередь второго злодея. Второй тоже немедленно разоружился.

– Лечь на пол лицом вниз! Шевельнетесь – получите заряд в сраку!

Я говорил негромко, веско, так, чтобы было ясно – я сдержу слово. Такой тон действует не хуже, чем дикий рев: «Всем на пол! Лежать! Работает ОМОН!» – но при определенных обстоятельствах. А сейчас были именно они.

Правда, свои слова я еще подкрепил тычком ствола в солнечное сплетение одного из злодеев, и тот согнулся пополам и плюхнулся на колени. Второй лег сам, испуганно косясь на оружие в моих руках. И только тогда я разомкнул замок ружья, переломил и посмотрел, есть ли патроны в патроннике.

Есть! Картечь три ноля. Ни хрена себе! Почти 5 миллиметров в диаметре! Настоящие пули! И их в патроне с десяток, не меньше. Жуткая лупара!

Отошел к двери, захлопнул ее, включил свет в прихожей. Точно. Это они! Первый, у кого отобрал обрез, – это сынок убиенной хозяйки квартиры. Двое других – его закадычные дружки. Видать, только трое ушли. А может, остальные убежали отдельно от них.

– Зина! Веревки, быстро! – приказал я, боковым зрением видя, что Зинаида поднялась на ноги. Надо отдать ей должное – не спрашивая, какие веревки, зачем веревки, Зина тут же понеслась в кухню. Вернулась минуты через две, неся в руке моток бельевой веревки. Хотела поднять с полу один из ножей, брошенных бандитами, но я прикрикнул:

– Не смей! Не трогай! Отпечатки! Неси из кухни!

Она кивнула и снова унеслась, через полминуты появившись со здоровенным кухонником, больше похожим на боевой меч. Она им обычно резала капусту, и я смеялся: мол, таким ножищем только от супостатов отмахиваться. Меч, а не нож!

Ничего не спрашивая, она нарезала куски веревок, и я поманил ее рукой:

– Сейчас буду вязать гадов, а ты упри ствол в зад вон того, и, если хоть чуть шевельнется, стреляй! Будет подыхать долго и трудно, истекая кровью и дерьмом! А я воткну нож в зад второму.

Она опять молча кивнула и действительно уперла ствол в задницу одного подлеца, я же занялся вторым. Тот, кого держала на прицеле Зинаида, даже дышать стал потише, боясь, как бы не стрельнула. И мне думается – точно стрельнула бы. Судя по ее жизни, баба она более чем решительная. Вояка!

Через пять минут все трое крепко связаны: руки назад, ноги у щиколоток перетянуты – все как положено. Подумав, я попросил у Зинаиды каких-нибудь тряпок, и она, ничуть не смущаясь, притащила старые линялые женские трусы, сообщив, что для дела не жалко. Я запихал их во рты разбойников, завязал рты веревкой и только тогда успокоился и уселся на пол, опершись спиной на стену. Меня стало колотить – начинался отходняк, как всегда после смертельной опасности. Вот потому многие и спиваются – как еще утихомирить нервы? Только если заглушить спиртным. Это только в кино герой валит толпу врагов и потом весело шагает дальше, попыхивая сигареткой. В жизни – тебя трясет и хочется блевануть. Как представишь, что сейчас бы уже умирал, нашпигованный свинцом через мягкую стенку брюшины, так сразу и голова идет кругом. И приходит мысль: идиот! Попер без оружия на вооруженных бандитов! А если бы?!

Но у меня просто крышу сорвало, когда я их увидел. Особенно после того, как упала Зина. Одну свою женщину я уже потерял, и мысль о том, что сейчас потеряю и другую, просто снесла мне крышу.

Но да ладно, все хорошо, что хорошо кончается! И что дальше?

– И что дальше? – эхом моим мыслям прозвучал голос Зины. – Милицию вызываем?

– Нет! – Я сам удивился, каким чужим и скрипучим стал мой голос. – Никакой милиции. Дай мне ключи от «Волги».

– Миша! Тебя посадят! – ахнула Зинаида. – Миша, не надо!

– Не докажут, – презрительно скривился я. – Найди какие-нибудь простыни, какие не жалко. Надо их замотать.

Парни у нас под ногами стали извиваться, что-то мычать, и я с силой пнул одного и другого – в бок и в живот.

– Молчать, суки! Иначе сейчас начну вас резать! А если расскажете, зачем сюда пришли, оставлю живыми! Поняли, твари? Не слышу!

Они замычали, закивали головами – поняли, мол! Все поняли! И я подтвердил:

– Лежите молча, ничего не говорите, не кричите, не мешайте. Расскажете – оставлю живыми, я всегда держу слово. Зина, следи за ними – если что, режь! Отрежь им уши! Носы! Сделаем из них клоунов, будут братву на зоне веселить!

Я нарочно нагнетал жути и давал понять, что они снова окажутся на зоне, где им сам черт не брат. Зона – дом родной, чего им бояться? Привыкли уже…

Зина принесла два старых покрывала и простыню. Я аккуратно замотал негодяев, перевязав веревкой, как елки, приготовленные к выбросу в мусорный контейнер. Первому, главному, которому я рассек голову, пристроил на лоб что-то типа чалмы – чтобы кровью не испачкал багажник.

Когда закончил, было около трех часов ночи. Самое что ни на есть глухое время. Затем вышел из дома, посмотрел на окна – все они были темными, ни одна занавеска не колыхнулась. В это время спят даже самые упертые шпионки-старушенции. Но скоро они начнут просыпаться, потому стоит поторопиться. Открыл гараж, хотел подъехать к подъезду – и передумал. Подъедешь, перебудишь народ – вот тогда точно и заинтересуются, всколыхнутся. И запомнят, что я куда-то выезжал ночью. Вообще-то мой ночной выезд ничего не доказывает, но… лучше уж по-тихому.

Открыл гараж, заглянул в багажник – в нем ничего нет, кроме дурацкой запаски. Кстати, полный идиотизм! Какой придурок придумал, что запаска должна лежать в багажнике, отнимая как минимум треть места?! Почему ее нельзя было пристроить сзади, под брюхом, как у нормальных машин?!

Оставив гараж открытым, пошел домой. Тащить здоровенных парнюг было довольно-таки тяжело. Каждый весил как минимум килограмм восемьдесят, а первый и все сто. Хорошо, что помогала Зина.

Выглядело это так: я ставлю «тело» к стене вертикально, Зина придерживает, чтобы оно не упало. Потом принимаю вес на плечо, а задача Зины сделать так, чтобы я не грохнулся вместе с супостатом, придержать меня, укрепить на ногах. С чем она великолепно справлялась. И хорошо, что первым я потащил самого большого, – к третьему кадру у меня уже отнимались ноги, ибо шел я по ступеням быстро и до гаража надо было пройти еще метров пятьдесят. Побегай-ка с сотней килограммов на плече! Хорошо хоть не мертвые. Мертвые почему-то сильно тяжелеют, будто наливаются свинцом. Проверено.

Но все-таки перетаскал – взмок, пот градом, однако все получилось не так и страшно, как ожидал. Силенки у меня имеются, и слава богу!

Двоих засунул в багажник – машина слегка присела на зад, но ничего, не так уж и заметно. Одного, самого большого, – в салон, между задним сиденьем и передними. Пришлось еще покрывало взять – на всякий случай его прикрыть. О тонировке в этом времени еще и не подозревали. Дикие люди, ага! Нечего им пока скрывать.

Вернулся в дом, чтобы сменить одежду и смыть пот. Быстро оделся, надев куртку и крепкие штаны для выхода на природу (обычные советские джинсы, ничего особенного), клетчатую рубашку и резиновые сапоги – ибо везде мокро, начался дождь. Кстати, это обстоятельство меня не порадовало, оно сильно осложнит задачу. Но что теперь делать – начал, значит, нужно продолжать.

Зинаида тоже оделась, начала качать права – типа тоже поедет, меня одного не оставит! Но я жестко пресек эти поползновения. Не женское дело – разбираться с бандитами! Она сразу как-то притухла, замолчала, но потом опомнилась и побежала в кухню, где буквально за считаные секунды сварганила мне бутерброды с колбасой, кои насильно засунула мне в карман. Мол, на всякий случай.

Уже готовит меня в КПЗ? Чтобы голодным там не остался? Забавно.

Воды в бутылку налила, кинула туда пару ложек вишневого варенья. Вот это правильно – у меня в глотке пересохло! Я тут же выпил эту бутылку, она ругаться не стала – налила еще раз. С бутылкой в руке и бутербродами в кармане я отправился разбираться с убийцами и грабителями.

Когда выезжал, вначале не хотел включать фары, чтобы не обращать на себя внимание. Но потом понял: вот как раз это и вызовет подозрения – зачем это я ночью еду с выключенными фарами? Любой заинтересуется, а бабки-доносчицы – точно. Потому, закрыв дверь гаража, завел машину, тут же включил фары и не быстрее чем обычно выехал на улицу Чернышевского.

Ехать через город было легко и просто. Машин не было вообще, и под легким моросящим дождем, вздымая нападавшие за ночь осенние листья, я несся по городу автоматически, не думая соблюдая скоростной режим, пробиваясь туда, куда и нацелил свой не очень долгий маршрут. Бензина мне должно было хватить – по всегдашней своей привычке бак всегда держу наполненным доверху. Мало ли что случится – апокалипсис какой-нибудь или бежать придется, прихватив узелок с документами и деньгами, не важно. Бак должен быть полон. Это закон. Так что хватит мне до Пензы и обратно, если не шибко гнать, конечно. И если не остановят менты. Но, слава богу, в такое время года, в такое время суток даже патрульные менты-гаишники спокойно себе спят, притулившись где-нибудь в глухом переулке. Нечего им делать на пустынных улицах, когда первые машины пойдут только часов в пять утра, а от хлебовозок и молоковозок, мотающихся всю ночь, проку не будет никакого. Эти водилы не бухают, а если и бухими сядут за руль, то денег за свое счастливое освобождение от наказания точно никому не дадут. Ибо злые и жадные пролетарии.

КП ГАИ на Петровском тракте я прошел спокойно, безо всяких проблем – все и тут мирно спали. «Час быка», как-никак! Машин нет! Что они, дурее всех, торчать под дождем посреди ночи?!

Дорога свободна, и я облегченно вздохнул – поехали!

Ехал я около часа, и, к моему облегчению, дождь сразу за Саратовом тут же закончился и дорога стала вовсе сухой. Нет, она не успела высохнуть – когда бы? Просто тут никакого дождя и не было. Так нередко бывает – дождь странным образом льет полосами. Тут есть – а через километр уже и нет. Самое обычное дело.

Но это дело меня радовало. И когда я свернул на асфальт, ведущий к одной из деревень, а потом от нее на дорогу, ведущую в лес, – затруднений у меня никаких не случилось. И слава богу! Не хватало еще застрять посреди леса, увязнув в липкой грязи.

В принципе, «Волга» по грязи идет неплохо – ибо тяжелая корова, прижимает колеса хорошо. Но стоит ей сесть в грязюке… вот тут уже просто трындец! Трактор еле вырывает! Все-таки полторы тонны железа, засядет, так уж засядет.

Впрочем, далеко я и не поехал. Проехал от трассы метров триста и остановился на старой вырубке, тем более что дальше дорога становилась совсем уж непролазной – кусты и деревья, цепляющие колючими ветками (жалко покраску машины, да и улика).

Ну, вот теперь и все. Развернулся (не без труда – места мало, а разворот у этой чертовой шаланды, как у комбайна), встал капотом в направлении выезда. Можно было и начинать.

Вышел, посмотрел на небо – оно в облаках, но дождя еще нет. Будет, чуть попозже – из Саратова точно натянет.

Одного за другим вытащил пленников, уложил в ряд на расстоянии метра друг от друга. Вынул нож из бардачка «Волги» (заранее положил), перерезал веревки, удерживающие кляпы. Орать будут? Тут хоть оборись, никто не услышит – ночь, лес, до деревни пять километров.

Тишина. Только охлаждающая жидкость в радиаторе автомашины булькает и журчит да потрескивает двигатель, остывая. Как там было сказано? «Если тихим майским вечером загнать «Жигули» в лес, заглушить движок, то ты услышишь, как машина гниет…» А этот пепелац еще хуже. Жуткая уродливая образина! Тоже мне, мечта торговцев цветами! «Во-о-олга! Вахх!»

Нет, правильно от нее отделывается Зина. Продать надо эту телегу и купить нормальный «жигуленок», «копейку». И дешево, и сердито! И в глаза не так бросается… наверное.

Тем временем пленники оклемались и начали оглядываться по сторонам, соображая – где оказались и что им предстоит. Чтобы не слишком затруднять их с прогнозами, я сразу взял быка за рога:

– Мрази поганые, как вы оказались у меня дома? И самое главное – зачем?

Молчание. Переглядываются, смотрят друг на друга и на предводителя, презрительно сплюнувшего сгустком крови едва мне не на сапог. Дурашка! Разве так себя ведут, когда ты связан, в лесу, ночью? Да ты молить меня должен! Умолять оставить в живых! И по фигу мне твои понты!

Вспомнив о том, что у меня есть замечательный детектор лжи, я пошел к пассажирскому месту и достал оттуда здоровенный топор, скорее всего мясницкий – ржавый, хотя и довольно-таки острый. Зачем он лежал в гараже бывшего военврача, я не знаю. И в принципе – даже знать не хочу. Там были еще два топора – плотницкий, плохо насаженный на рукоять (видимо, рассохся), и маленький туристический топорик, которым только в заднице ковырять – ибо он тупой и кривой. Я взял мясницкий, тем более что он страшнее, похож на топор палача.

– Сейчас я одному из вас отрублю ногу, – буднично сообщил я. – После этого снова начну задавать вопросы. Итак, кому рубить? Считалочку знаете? Вышел немец из тумана… вынул ножик из кармана… буду резать, буду бить! Выходи, тебе водить!

Я замахнулся, примериваясь к колену одного из этих мудаков, но он завизжал, тут же пообещав все рассказать. И рассказал. И так рассказал, что у меня застыла в жилах кровь и оледенели руки.

Как я и догадался, адрес дала Оля. Она открыла дверь этим тварям, думая, что вернулся я. Глупенькая девочка, ведь сказал же ей – вначале спрашивать и только потом открывать! Но что теперь поделаешь… в принципе, они бы и так вошли, дверь там чистое недоразумение – врезал, она и слетела с петель. Другое дело, что шум устраивать им было вроде как и ни к чему. Так что шанс у Оли выжить был. Если бы не сглупила…

Ей тут же закрыли рот, а потом… потом начали насиловать и пытать. На шум вышла мать этого выродка, попыталась Олю отбить, попыталась кричать – себе на беду. Ее ударили, придушили, а потом зарезали. Оля им грозилась, говорила, что я всех их убью, что я сильный и ловкий и что, если они ей что-нибудь сделают, им конец. Но потом только мычала и дергалась, когда ее мучили. Страшно мучили. И выпытывали про меня – кто я, где живу, с кем живу. А когда узнали, что я живу у профессора, известной и богатой докторицы, старший сказал, что это большая удача – убьют сразу двух зайцев. И бабла приподымут, и мне отомстят.

Когда Оля уже не могла говорить, они ее убили. Предварительно наизмывавшись всласть. Даже слышать было страшно, что они с ней сделали. И больше всех старался их старший, который сейчас постоянно перебивал рассказчиков и угрожал, что, когда все закончится, он вырежет подельникам сердца. Пришлось его немного попинать – так, не до смерти, а только чтобы затих и не мешал.

В общем, потом они обшарили квартиру матери этого морального урода, забрали все деньги, все ценности, что нашли, в том числе сережки Оли, вырвав их у нее из ушей, и ее колечко. Старший все время возмущался, что мамаша, тварь, припрятала деньги, а они у нее должны быть – он точно знает, что та отложила «на смерть» приличную сумму.

Затем они поехали куда-то «на хазу» в Глебучев овраг – там всегда полно хат, готовых принять такую мразь. Было всегда полно – в двухтысячных Глебучев овраг весь посносили, все эти халупы, частные дома – все под бульдозер. Вся мразь рассеялась по городу…

«На хазе» добыли обрез, затем дождались ночи и поехали меня с Зиной убивать. Простой до тупости план, но, как ни странно, он вполне мог увенчаться успехом, если бы на моем месте был неопытный человек. И менее сильный и тренированный. Твари взяли бы нас в плен, пытали бы, забрали бы деньги и драгоценности, а потом ушли, предварительно вынув из нас кишки.

Вот тебе и спокойный 1970 год. Просто зашибись! Хотя чему я удивляюсь? Разве в семидесятые не было преступлений? Разве не было маньяков-убийц и насильников? Уличных грабителей и воров? Это в детстве смотришь на все сквозь розовые очки, а когда становишься взрослее, то понимаешь – мир не так красив, как это кажется ребенку.

Впрочем, детство у всех разное. Мое было сытым и счастливым. Меня любили, меня берегли, а что для ребенка может быть важнее? Впрочем, и не для ребенка тоже.

Узнал я, как они ушли из суда. Да, все было именно так, как мне описал адвокат. Вырубили конвойников, каждый из которых едва доставал самому низкому из преступников до подбородка. Пришибить дурачков не стоило ни малейших усилий, особенно если ты мастер спорта по боксу. Пусть и бывший, пусть и пропивший свое умение. Совсем его пропить нельзя… как нельзя разучиться ездить на велосипеде.

Вообще-то только сейчас я стал понимать, как мне повезло, – если бы этот гад успел выстрелить… Хм… и тут же понял – а не мог он стрелять! Потому и не выстрелил! Если бы он пальнул – поднялся бы шум, соседи начали звонить в милицию! Это в девяностые годы все бы только попрятались за занавески и оттуда опасливо смотрели на поле битвы. Здешний народ тут же вызовет ментов, те же самые соседские бабки, с удовольствием доносящие до сведения власти о негодяях, категорически мешающих жить советскому человеку.

Возможно, что я и сам автоматически рассчитал ситуацию, потому так очертя голову и кинулся вперед, на врага. Ну… такая вот у меня «отмазка» на мою героическую глупость.

Оленька, Оленька… не потому она меня им сдала, что хотела освободиться от мук. Хотя и это тоже. Она хотела, чтобы я за нее отомстил. Поняла, что живой ее не оставят, и передала мне послание – что она верит в меня и что я самый лучший, самый сильный, самый, самый, самый… Сердце сжалось и заныло…

– Ты обещал нас отпустить, если расскажем! – хрипло каркнул рассказчик, круглыми от ужаса глазами следя за тем, как я поигрываю мясницким топором, будто прикидывая, что гадам отсечь.

– Я не обещал вас отпустить… – медленно сказал я, глядя на сереющее небо. Скоро рассвет… – Я обещал оставить вас живыми. И я выполню обещание.

Повернулся и пошел на старую вырубку. Нашел то, что мне было нужно, замахал топором. Потом достал нож.

Когда вернулся к пленникам, обнаружил, что они пытались сбежать, – один подкатился к другому и, похоже, пытался развязать путы. Зря. Я затянул их намертво.

А небо совсем уже стало серым. Пусть и осень, но ведь еще сентябрь! Снова затолкал кляпы в рот подонкам, завязал предусмотрительно захваченной веревкой. Подонки вопили, звали на помощь, но я не обращал внимания.

Затем взял их за ноги и отволок к приготовленным кольям. Хорошим кольям, крепким – с корнями в земле. Осины, выросшие на краю вырубки, толщиной сантиметров пять-шесть. Я обрубил у них верхушки, зачистил от веток, ошкурил. Получилось хорошо, профессионально, будто каждый день готовлю колья для подонков.

Самым трудным оказалось – насадить их на эти колья. Подонки дергались, извивались, мычали и категорически не желали мне помочь совершить над ними справедливую кару. Но я нашел способ – всего лишь хороший сук, один-два удара по голове, и готово. Вот только каждый раз приходилось поднимать эдакую тушу на высоту почти человеческого роста. Пришлось даже изготовить что-то вроде штабеля из бревен, оставленных нерадивыми лесорубами. Бревна уже покрылись мхом, но еще до конца не сгнили.

Первого насадил предводителя шайки – острый кол вошел прямо сквозь штаны, и подонок очнулся от дикой боли, задергался, завращал головой, выпучивая глаза.

Но лучше бы не дергался. Я читал в исторических хрониках: чем больше человек дергался на колу, тем быстрее тот проходил сквозь тело. Не дергался бы – пожил подольше. Хотя как раз, может, и правильно – зачем долго мучиться? Рраз! И готово! Кол уже у глотки.

Все это проделал еще дважды. Умаялся, аж руки-ноги дрожали. Ничего, ради хорошего дела можно и постараться! Я обещал вас оставить живыми? Вот и выполняю. А что с вами будет потом, сколько еще проживете – не мое дело. Вспоминайте Оленьку и моего нерожденного сына. Или дочку. И всех, кого вы убили, ограбили, избили!

Скажете, это жестоко? Ну-ну… подумайте об этом на досуге, посидите. На кольях!

Я прикинул – колья дошли им до грудной клетки, и скоро они должны были умереть. Но я не стал дожидаться смерти гадов. Пошел к машине и через пять минут уже ехал по дороге в сторону трассы.

Нет, на душе у меня не стало совсем уж легко. Но кое-какой груз с нее я все-таки снял. Молодец, Оленька моя… направила их ко мне! Надеюсь, ты смотришь сейчас с небес и радуешься, моя хорошая! Я отомстил за тебя!

И век буду помнить, что ушел и оставил тебя одну. На мне вина. И тут ничего уже не поделаешь. Совсем ничего… Гореть мне в аду!

Скоро выехал на трассу и поехал в сторону Саратова. На дороге началось движение – ехали грузовики, редкие легковушки. Конечно, движение не было таким, как в 2018 году. И встречные машины резко отличались от тех, кто несется по этой трассе в моем времени, через сорок с лишним лет. Нет здоровенных фур, нет иномарок-грузовиков и легковых иномарок. Все больше «ЗИЛы», «газоны», «Москвичи» и «Запорожцы». Древние такие… как со старых фотографий.

Уже подъезжая к Саратову, километрах в десяти от него свернул в сторону, на щебенистую дорогу, ведущую к какой-то военной точке. Здесь выкинул топор, нож, предварительно стерев с них отпечатки пальцев (так, на всякий случай), выбросил моток веревки и все покрывала и простыни, что со мной были. Проверил всю машину на предмет нахождения чего-то такого, что могло бы указать на присутствие в ней каких-либо улик. Убедился, что все чисто, сел за руль и поехал назад.

Ножи бандитов и обрез я бросил рядом с ними, предусмотрительно стерев с обреза отпечатки пальцев. Ножи брал через тряпку, так что отпечатков моих точно не оставил.

Когда въехал в город, над ним уже сияло осеннее солнце. Скоротечный сентябрьский дождь закончился, и поднявшийся ветер разгонял облака. Было прохладно, градусов десять-двенадцать, не больше, и я уже подумывал о том, чтобы включить автомобильную печку. Но не стал, ограничился обдувом стекла – лобовуха сильно потела от испарений пота, пропитавшего мою одежду. По приезде надо будет выкинуть одежонку в помойку – не должно остаться никаких следов того, что я был на месте казни. Кстати, насчет следов – нужно сменить покрышки на новые, а эти выкинуть. Земля в лесу мягкая, след сохраняется долго, а эксперты совсем даже не дураки – пусть это и «пещерный» 1970-й. Береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет – гласит народно-уголовная мудрость. Я не хочу, чтобы меня стерег конвой.

Уже въехав в город, вдруг вспомнил о бутербродах, которые мне сунула Зина. Не выдержал, остановился у обочины в Елшанке, напротив родильного дома, достал пакет, вынул бутерброд и с наслаждением впился в него зубами. Живот просто-таки урчал от предвкушения завтрака.

Казнь подлецов не отбила у меня аппетита. Это ведь были не люди. И даже не животные – я бы никогда так не поступил с животными. Это… нелюди. Самые настоящие нелюди, жестокие и подлые инопланетяне, которым нет места на Земле.

Всегда говорил и еще раз скажу: есть люди, которым жить не надо!

Доел бутерброды, едва не урча от наслаждения, и, достав бутылку с «вареньевой» водой, хорошенько залил проглоченную сухомятину.

Ощущение было таким, будто я сдал какой-то большой экзамен и теперь могу быть свободен, могу расслабиться и отдохнуть.

Вот только одна мысль не давала покоя: а что изменила эта казнь? Оля так и лежит в морге – голенькая, беззащитная, изувеченная и исполосованная, и ничего больше сделать нельзя, кроме как похоронить ее по-человечески. Но ведь эти подонки могли изувечить, убить еще кого-то! А я спас этого «кого-то», уничтожив эту мразь. И значит – все не зря.

К дому подъехал около десяти утра – во сколько точно, не знаю. Часы оставил дома. Поставил машину в гараж, закрыл ворота и, уже когда подходил к дому, на скамье заметил старух-кляузниц, смотревших на меня, как на привидение. Они шептались, и вытаращенные их глаза напоминали небольшие блюдца. Я подошел к скамье, они сделали вид, что меня не замечают, и, только когда я уже проходил мимо, одна из них вслед мне прошипела:

– Отпускают убивцев! Житья совсем не стало от шпаны! Морда уголовная!

– Ты на себя посмотри, старая потаскуха! – обернулся я и быстро подошел к скамье. – Что, старые, берега потеряли? Считаете себя вселенским судом? А ведь сказано: не судите, да не судимы будете! И гореть вам в геенне огненной, потому что вы, твари, не выполняете заповедей божьих! А я послан с небес, чтобы карать грешников, ибо я есмь меч в руке господней, и опустится тот меч на головы нечестивцев! А кто из вас, поганок, вякнет еще что-то в адрес моей жены или меня – я этим мечом вам башки посрубаю! И ничего мне за то не будет – ибо у меня справка есть, старые вы мрази и доносчицы!

Упоминание об индульгенции из психбольницы (а откуда же еще справка?!) старух сразило наповал. Они сидели вытянувшись, бледные, и я даже слегка испугался – сейчас хватит этих поганок кондратий, и потом обвинят меня – мол, так напугал, что сердце у бедной бабушки разорвалось.

Да, воевать со старухами смешно и даже глупо. Но меня так все достало, что хотелось вообще взять и выкорчевать из земли их скамейку. Чтобы вообще ее не было. И этой скамейкой отлупить проклятую троицу.

Не надо было, конечно, встревать. Но доколе старые мегеры будут шипеть вслед и говорить гадости? Никогда не понимал: зачем им эта злоба, эта ненависть? Ведь жить осталось так немного, неужели надо в последние годы жизни отравлять эту самую жизнь окружающим? Вообще, я уже давно заметил: если человек в молодости был полным дерьмом, в старости он ничуть не набирается мудрости. Ровно наоборот – он становится старым дерьмом. Увы, но это проверенный временем факт.

Зина была дома и, как только я нажал на звонок, тут же… нет, не открыла дверь – все-таки учится на ошибках. Спросила:

– Кто там?!

Голос был напряженным и глухим, как из бочки. Я тут же признался, назвав свое имя, и был запущен в квартиру в считаные две секунды. Именно запущен, потому что Зинаида с такой силой рванула меня к себе, что я влетел в ее логово со скоростью спутника. И тут же повисла у меня на шее, орошая ее горячими слезами.

Я даже расчувствовался – хоть один человек в этом чертовом мире ждет меня и переживает за меня.

– Я боялась, что тебя загребли! – шепнула она мне в ухо и, отцепившись, закрыла дверь. – Ты куда их дел?!

Я подумал и после паузы спросил:

– Кого?

Зинаида хотела что-то ответить, но замолкла и кивнула головой – поняла. Больше мы об этом не говорили. Единственное, что я еще попросил ее сделать в связи с происшествием, – дать мне чистую одежду, а ту, что на мне, упаковать и выкинуть в мусорный контейнер по дороге на работу. Ну, так… на всякий случай.

Потом пообедали – я ел вяленько, только недавно натрескался бутербродов, так что есть не хотелось. Но борщ – это святое. Да и Зину обидеть не хотел. Потому выхлебал тарелку борща и принялся за чтение московского письма. Я ведь так его и не почитал…

В общем и целом, как уже и сказал адвокат, приглашали меня для подписания договора в самое что ни на есть ближайшее время. Что было довольно-таки удивительно, так как, зная советскую бюрократию, я не сомневался, что рассмотрение и принятие решения по печати книги затянется на долгие месяцы, если не на годы. В издательствах план, в издательствах очередь…

Письмо, сухое, деловое, напечатанное на обычной машинке вроде моей, ничем не выдавало эмоций, с которыми главред отнесся к моему тексту. Ни критики, ни простого отзыва, всего лишь: «Уважаемый Михаил Семенович! Ваше произведение с рабочим названием «Найденыш» рассмотрено нами, и результат рассмотрения положительный. Предлагаю Вам срочно прибыть к нам для подписания договора на издание данной книги, если Ваше предложение, конечно, еще в силе. Настоятельно рекомендую не откладывать посещение издательства, так как нам необходим договор для постановки Вашей книги в печать. Главный редактор… Алексей Махров».

Кстати, имя и фамилия главреда меня позабавили – он тезка писателя из 2018 года, альтернативки которого мне нравились, я слушал их по дороге, сидя в машине. Ну и с телефона – в спортзале. Очень захотелось увидеть этого Махрова – может, какой-нибудь двойник? Или тоже попаданец! А что, здорово было бы, если б Махров тоже оказался попаданцем! Обосновался тут, пробился в главреды крупного издательства и сидит себе, поплевывает! Приду я вот так в издательство, а там Махров. И я ему скажу:

«О-о! Здорово, Леха!»

А он мне:

«Здоров, Миха! Ты какими судьбами?!»

«Да в аварию попал, башкой долбанулся – вот и сижу теперь тут, в 1970-м! Сам охренел! Теперича вот выживаю, как могу! А ты как тут обосновался? Только не говори, что в метро башкой шарахнулся!»

Леха ухмыльнется:

«Да с приятелем пиво бухали, выхожу из паба – а тут пьяный козел на «Мазератти» летит, и прям в меня! Приятель-то тут же в сторону прыгнул, а я задумался над судьбой Советского Союза и над тем, как бы в туалет сбегать, ну и припечатало меня. Очнулся уж в шестидесятом году! Вот, пока пробился, пока главредом этой конторы стал – поседел весь! Вот так, Миха! Накаркали мы с тобой про попаданцев-то, судьба нас и прищучила».

И я так грустно вздохну:

«Да-а… такая наша боярская доля!»

И начнем ржать.

Ясное дело – лажа. Совсем другой это Махров. Но в глубине души шевелится надеждочка – ма-аленькая такая! Все-таки свой человек в этом мире… вдвоем выживать уже легче.

Зине рассказал, она вначале посмеялась, потом задумчиво сказала, что на свете все может быть. Она, после того что случилось со мной, уже ничему не удивится.

А еще сказала, что купила мне билет в Москву, на завтра. И чтобы я завтра свалил, и как можно скорее. Потому что она созванивалась со знакомым хирургом, а тот говорил со своей знакомой из Министерства культуры, а та с главредом… В общем, главред в восторге от книги, хочет срочно ее издать. Из-за меня он даже выкинул из очереди на печать одного сельского самородка-графомана с рассказами о родной деревне Харьковке. А если я в ближайшую неделю не появлюсь, он, главред, будет в громадной дупе и мне того не простит. Так что вещи мне она уже собрала, и в четырнадцать часов завтрашнего дня я качусь колбаской в стольный град и возвращаюсь с победой, иначе и быть не может.

И кстати, очень неплохо бы мне побыть там пару-тройку дней, чтобы утихло бурление пересудов вокруг моего задержания.

Просила позванивать ей – если не каждый день, то хотя бы через день. А она будет сообщать мне новости о поиске пропавших злодеев.

Наивно, конечно, но что с нее взять? Она ведь не мент, она не знает, что это бурление за два-три дня не затихнет. И даже неделей не обойдешься. Будут еще дергать на допросы, пусть даже и в качестве свидетеля.

Очень хорошо, что догадалась выписать мне отпуск за свой счет. Мол, поехал Москву посмотреть, отдохнуть; где находится – не знаю!

В гостиницу только устроиться сложнее, но, с другой стороны, издательство пригласило, пусть оно меня и пристраивает! Устроят, уверен.

Денег мне на дорогу приготовила – две сотни. Я отказывался – зачем мне так много? По ресторанам ходить не собираюсь. Но все равно навязала: мол, вдруг придется угостить редактора и все такое прочее. Опять же – сколько придется прожить в Москве, еще не ясно.

А потом я пошел в свою комнату и лежал, глядя в потолок. И уснул. Проснувшись только тогда, когда ко мне пришла Зинаида. Тогда я разделся и снова уснул. Этот день был слишком хлопотным, и я устал. Не до постельных игрищ.

Утром все компенсировали, и Зина будто прощалась со мной навсегда – как если бы я уходил на фронт. Часа два кувыркались, испробовав все возможное и невозможное – как парочка тинейджеров, дорвавшихся до сексуальной свободы и желающих проверить – так ли секс хорош, как о нем говорят.

Потом завтракали (почти обедали), собирали вещи, и когда пришло время, Зина отвезла меня на вокзал.

Уже сидя в машине на полдороге к вокзалу она вдруг наморщила лоб и спросила, не заметил ли я чего-то странного в поведении подъездных старушек. Как-то подозрительно они смотрели, а отвечали на приветствие так испуганно и подобострастно, будто сейчас тридцать седьмой год, а мы одеты в форму работников НКВД. Что с ними случилось? Я не в курсе?

На что я с чистой совестью сказал, что совершенно не в курсе, какие химические процессы происходят в головах этих крокодилиц. Возможно, их посетило божественное откровение.

Зина посмотрела подозрительно и сказала, что этому откровению надо язык держать за зубами и не привлекать внимания к своей одухотворенной особе. Ибо – чревато!

С чем я и согласился. Особо одухотворенных люди вообще не любят и при первой же возможности распинают на крестах.

Уже стоя возле вагона поезда номер девять Саратов – Москва, я сказал Зинаиде:

– Зин… я хочу тебя попросить…

– Похороны? – Она понимающе кивнула. – За счет больницы все сделаем. Я уже договорилась. И поминки, и памятник. Я тебе потом скажу, где похоронили.

Я тоже кивнул и сглотнул комок, перекрывший горло. Нет, все-таки я не любил Олю в том понимании, как это общепринято, увы. Но она была моей подругой, близким человеком, которых у меня в этом мире теперь… всего один. Одна. Зинаида. И больше никого нет. Потому… мне очень тяжело.

Да, в этом времени есть аналоги моих родителей, которых я еще так и не увидел. Есть и «я», вернее – буду «я» в ноябре этого года.

Есть дед с бабкой и тетка с дядькой.

Только они не мои. Мои – в моем времени. Эти – чужие. Пройдут мимо и даже не узнают. Да и как узнать в полуседом здоровенном мужике своего Мишу, который вообще-то еще и не родился?!

Ладно, все это лирика, а уже объявили отправление.

Я обнял Зину, поцеловал и пошел в вагон. Она все стояла на перроне – красивая и такая молодая, что казалось – годы ее не возьмут никогда! «Наш ответ Дункану Маклауду», – вспомнилось мне со смешком, когда фигура Зины стала тихо отплывать от меня вместе с газетным киоском. Я помахал ей рукой, она ответила, поезд набрал ход и… помчал меня в неизвестное будущее. А я сидел и смотрел в окно на проплывающий мимо такой знакомый и такой незнакомый – Саратов.

Проплыла мимо Третья Дачная, поезд вырвался за город, а я все сидел и смотрел, смотрел, смотрел… опустошенный, выжатый как лимон.

Все, что было до этого момента, – только подготовка. Настоящее начнется после того, как я брошу письма в почтовый ящик. Письма, которые сейчас лежат у меня в нагрудном кармане плаща.

Глава 8

Москва! О сколько в этом слове… ага, точно. Еще как слилось! И отозвалось. Помню свой щенячий восторг, когда впервые сюда попал. Мне было всего ничего – четырнадцать или пятнадцать лет. Я тогда учился в геологоразведочном техникуме. На группу дали путевки в Москву – по какой-то смешной цене, вот я и поехал. Посмотреть на столицу, так сказать. Это был первый и последний раз, когда я ехал в Москву «без дела» – на самом деле посмотреть. Потом я уже ездил за продуктами и по делам.

Шутка советского времени: «Длинная, зеленая, пахнет колбасой – что такое?» Ответ: «Подмосковная электричка!»

Вышел я тогда на перрон Павелецкого вокзала, и… душа поет! Я – в Москве! Ура-а!

А потом, с возрастом, все как-то уже и притухло. А со временем… нет, я не стал ее ненавидеть, как многие «замкадыши», не стал считать, что здесь живут монстры, выпившие кровь из всей страны.

Всякие тут люди. И монстры, и совсем даже прекрасные, хорошие люди. Вот только в 2018 году совсем другая Москва. Неприятная, снобская, хамская. И как ни странно – заслуга в этом, на мой взгляд, «новых москвичей». Ну да, тех самых, что «понаехали».

Это как с евреями-выкрестами, которые отличались истовым следованием христианским канонам и которые могли буквально порвать за христианскую веру. Так и тут – правдами и неправдами зацепившийся за столицу «понаехавший» становится самым что ни на есть «ма-асквичом», всячески, к месту и не к месту подчеркивая свою принадлежность к этой особой, элитной породе людей – «москвичи». А настоящие, коренные москвичи – интеллигентные, начитанные, доброжелательные – просто ассимилировались в массе приезжих или тихо свалили куда-нибудь в ближнее Подмосковье – во всякие там Мытищи.

Но пока что – это совсем другая Москва. Не хамская и не раздувшаяся от чувства собственной элитности. Просто Москва – город, где есть все и где тебе покажут дорогу и расскажут о любимом городе все, что ты попросишь рассказать. Помню. Я ее, ЭТУ Москву, не забыл.

А может, просто я помню только хорошее? И не хочу помнить рыхлого рыжего продавца за прилавком магазина, где, чтобы купить сгущенку, надо было несколько раз вставать в очередь, ибо «по две банки в руки!». Когда я встал во второй раз (я очень любил сгущенку!), он, брезгливо оттопырив губу, сказал: «Ты уже брал! Понаехали тут!» И я стоял как оплеванный, и слезы накатывались мне на глаза. И тогда интеллигентная пожилая женщина в смешной старомодной шляпке (язык не поворачивается назвать ее старушкой!), строго глядя на продавца, заявила: «Как вам не стыдно так себя вести?! Я могу купить сгущенное молоко?! Мне полагается молоко?! Так вот отдайте его молодому человеку! Вам должно быть стыдно, продавец!»

Я не помню ее лица. Только смешную шляпку с короткой вуалью, серый строгий костюм… наверное, она была учительницей или, может, библиотекарем. А может, научным работником или актрисой… да какая разница! Ее уже давно нет, но я ее помню. И надеюсь, на том свете ей зачтется, потому что она хороший человек. А если хорошим людям не воздается за хорошие дела хотя бы на том свете – на кой черт нам такой мир, в котором нет справедливости даже в Царствии Небесном?! Катись тогда этот мир в тартарары!

Впрочем, что я говорю?! Это же другое время! И сейчас та женщина еще молода, здорова и, уверен, красива. И живет в самом лучшем городе мира! По крайней мере – так считают москвичи (питерцам привет!).

Вещей у меня почти не было – небольшой кожаный чемоданчик, довольно-таки дорогой. Я отказывался, но Зина настояла – я должен выглядеть презентабельно! «Вот так! Это же Москва! Стыдно там ходить “раздолбаем саратовским”!»

Смешная такая. В мое время половина Москвы уже состоит из раздолбаев саратовских, тамбовских, воронежских и прочих.

Вторая половина – гастарбайтеры всех видов и национальностей. Как не хотели москвичи делать грязную работу в советское время, так и не хотят делать ее в будущем. И это правда.

Поезд приходит рано – в шесть утра. Ужасно, конечно, выползать на белый свет в такую рань, но что поделаешь?

Я выспался, как никогда. А что еще-то было делать?

Ах да! Еще – сходил в вагон-ресторан. Обожаю вагоны-рестораны! Вернее, обожал в юности. Потом они испортились, цены там стали ненормальные, а сейчас… сейчас это просто… ну я не знаю, с чем сравнить! Сидишь себе, ешь борщ, котлетку с картошечкой пюре, а за окном проносится страна. Огромная такая! Великая! Она даже в 2018-м великая, но в 1970-м не просто великая, а Великая! Колеса ту-тук, ту-тук… а ты поглощаешь свой обед и смотришь в окно. И тебе хорошо! А цены смешные – по меркам 2018 года. И не смешные по нынешним…

Больше в купе никого не было, я один. Почему, не знаю. Может, потому, что это «СВ»? Да, Зина расстаралась – эсвэшку мне взяла. Все отличие которой от обычного купе – это то, что нет верхних полок. А в остальном – купе как купе. Простыни почище, да стенки вагона вроде как поновее, а в остальном… Ах да, забыл – он ближе всего к вагону-ресторану. Чем я и воспользовался. Не потому, что шибко хотел есть, Зина мне пирогов надавала – за неделю не съесть! Просто хотелось радости. Вспомнить, как оно было в юности, как я мечтал: когда разбогатею и поеду куда-то на поезде – всегда стану обедать в вагоне-ресторане.

Москва была хмурой, пасмурной. Серое небо, дождичек, моросивший каждые десять минут и как по команде прекращавшийся. Ехать в издательство было еще рано – раньше девяти часов у них тут ничего не происходит. Все учреждения начинают работу с девяти, раньше и не суйся.

Положив чемодан в автоматическую камеру хранения, я отправился гулять, благо пасмурность потихоньку стала развеиваться и местами даже появились проплешины чистого голубого неба, будто отмытого неведомым мойщиком окон. Видимо, серый дождь и был результатом этой «окномойки» – грязной воде ведь надо куда-то падать?

Почтовый ящик нашел быстро – не выходя из здания вокзала. Туда и опустил два заранее приготовленных письма, стараясь не оглядываться по сторонам, как чертов заговорщик. Коим, вообще-то, я и являлся.

Против кого злоумышлял? Ну, например, против Горбачева. И против Ельцина. Разве это не заговор – копать под краевого секретаря КПСС? Величина этот проклятый комбайнер, величина! Не промахнулась Раиса, когда выходила за него замуж. Сумела разглядеть в этом говоруне перспективную партию.

С Павелецкого вокзала спустился в метро, и поехал… Конечно! На Арбат! Куда же еще может поехать «понаехавший»? Где он должен бродить? Калининский проспект, он же Новый Арбат, – куча магазинов.

На Старом Арбате – кафешки, скамеечки, гуляющие люди.

Где еще дожидаться открытия учреждений будущему писателю с мировым именем? Ну конечно, в кафе!

Сервис, конечно, не тот, что в 2018 году. Но мне плевать. Человека, который жрал тушенку, поддевая, накалывая ее на лезвие боевого ножа, не испугать старыми пластиковыми стульями и ободранными столами. Время частных кафешек с заоблачными ценами еще не пришло.

Пельменная на Старом Арбате! А ведь я ее помню! С юности помню! Смешно – какая-то пельменная в самом центре города, в самом жирном месте! Ничего… через сорок лет не будет тут никакой пельменной. Да и много чего не будет. А кое-что и прибавится – фриков всяких, тусующихся на самой известной улице страны. Их сюда тянет, будто мух на… хм… варенье.

Когда ты сыт, будущее кажется гладким и безоблачным. Как сейчас – небо над Москвой. Погода наконец-то разгулялась! Ветерок разогнал облака, и засияло солнце.

Холодновато после Саратова. Все-таки Саратов южнее, не на болотах стоит. Сколько помню – в Москве либо удушающая жара, от которой покрываешься липким потом, либо промозглый холод, когда зуб на зуб не попадает и мечтаешь поскорее скрыться под землю. Нет, не в землю, а под землю! В метро!

О-о… метро! Первое место, в которое я ринулся, попав в Москву четырнадцатилетним мальчишкой! Длиннющие эскалаторы! Странный, пахнущий чем-то совершенно неуловимым, наэлектризованный воздух! Ужастики, которые с придыханием рассказывали мы, будучи еще совсем мелкими, – о московских эскалаторах, затягивающих пассажиров в свое мясорубочное нутро. Жуткие рассказы, леденящие кровь!

Основания для таких рассказов, конечно, были – в восемьдесят втором на «Авиамоторной» порвалась лента эскалатора, и люди начали падать вниз. Нет, их не перемалывало, как в мясорубке, хотя много людей пострадало – при падении на разорванные стальные конструкции и в давке, возникшей после аварии. Восемь человек погибли, многие покалечились. Кстати, нужно будет и эту информацию заслать «наверх». Пусть принимают меры.

Я невольно посмотрел на ленту эскалатора у себя под ногами и едва не содрогнулся. Не люблю случайностей! Я уже начал менять ход истории, а вдруг изменю его так, что эскалатор порвется не в 1982 году, а сейчас, подо мной? Тем более что Провидение может активно сопротивляться изменениям, и для полнейшего исправления ситуации нужно всего лишь угробить источник этих самых изменений. То есть меня.

Чуть не сплюнул! Ну что мне все мерещится какой-то там «пункт назначения»?! Вот не надо смотреть всякие глупые ужастики, и не будет лезть в голову подобная хрень!

До места добрался быстро – издательство, как и положено крупным организациям, находилось в центре города. Не в самом центре, не у собора Василия Блаженного, но – в центре. И когда я, выйдя из метро, увидел искомую цель, вначале даже не понял, что тут не так. И только потом сообразил – мало машин! Нет такого количества машин, как в моем времени! И каждый человек, приехавший сюда на своем автомобиле, может без особых затруднений найти место для парковки! Сказка! Шахерезада! Жаль, что нет такой сказки в моем времени, «мать его в гроб ети!» – как говорил мой покойный дед, виртуозный ругатель, бывший портовый грузчик. Только так и скажешь, вспоминая московские пробки и отсутствие парковок. Бесплатных парковок.

На проходе, за стеклянной перегородкой, дедок читал газету «Известия» и, когда увидел меня, только лишь проводил взглядом и снова уткнулся в последний лист почтенной газеты. Ну не интересен я ему, понимаете ли! Не похож я на шпиона и террориста! Парашют за спиной не волочится, «маузером» не размахиваю. А значит – на фиг никому не нужен.

И кроме деда на проходной – никаких тебе милиционеров и танкеток с пулеметами. Что тут особо охранять? Разрешительной системы здесь никакой, то есть напечатать антиправительственные листовки никак не получится. Да и о террористах в СССР простой народ и не слыхивал. Террористы – это где-то там, на Востоке, всякие там палестинцы и прочие арабы. В СССР не то что террористов – даже секса нет! Как выяснилось в перестроечную пору.

Кстати, насчет «в СССР секса нет» – в оригинале фраза звучала так: «Секса у нас нет, и мы категорически против этого». Потом Людмила Иванова, которая сказала это на телемосту Познера и Донахью, заявила, что якобы окончание фразы заглушил смех. Мол, заканчивалась она так: «…у нас не секс, у нас любовь!» – но я в это не верю. Все так, как оно есть, и никаких многоумных окончаний фразы нет и не было. Было совсем другое, в контексте рекламы на ТВ – эта фраза и сказана-то была по поводу рекламы, мол, у нас в передачах на ТВ секса нет, а не вообще – секса в стране. Неграмотно построенная фраза, «очепятка», но… было уже поздно. Прославилась!

Бабу эту вначале буквально травили, она сильно расстраивалась по поводу того, что ляпнула и теперь ничего не изменить. А потом… потом она начала зарабатывать на скандальной репутации! Ее приглашали на ток-шоу, выплачивая неплохие гонорары, и все у нее было хорошо.

По этому поводу можно только лишь вспомнить высказывание шоумена Ивана Демидова, ведущего «Музобоза»: «Хоть говном назови, только фамилию не перепутай!» То есть – нет плохой рекламы, черный пиар – тоже пиар. Гораздо хуже, когда тебя никто и никак не вспоминает.

Само собой – для шоуменов хуже. И для писателей тоже. Мы, писатели, нуждаемся в рекламе не меньше, чем какие-нибудь «певцы ротом», вот только нас никто и никак не раскручивает. Книга не в моде. А если бы вкладывались в раскрутку…

Помню одного писателя-фантаста либерального толка – знающие люди говорили, что в раскрутку его книги некий депутат вложил более шестисот тысяч долларов. И что? Книга пошла! Народ убедили, что эта книженция суть вершина литературного творчества, а ее создатель – практически равен самым знаменитым классикам. И это при том, что книга совершенно не дотягивала даже до среднего уровня писательского мастерства. Реклама – двигатель прогресса, так нам внушали? Добавлю только – и регресса.

Поднявшись на третий этаж, я прошелся по коридору и нашел дверь с табличкой «Главный редактор». Постучал и, не дождавшись ответа, потянул дверь на себя. Она легко открылась, я вошел, внезапно поймав себя на том, что очень хочу увидеть на месте главного редактора ТОГО Махрова, из моего времени. И так же внезапно осознал, что считаю это время не своим, «временным» временем, будто попал я сюда только для того, чтобы совершить свою миссию и вернуться к себе, домой.

Глупо, конечно, я осознавал, что обратной дороги нет, но… хочется вернуться, ей-ей, хочется! Как из длительной, опасной военной командировки…

Нет, ЭТОТ Махров был полной противоположностью Махрова из будущего. По возрасту они, возможно, и совпадают, но тот Махров парень высокий, крепкий, статный, темноволосый. Этот – кругленький, небольшого роста, русоволосый и голубоглазый. По первому впечатлению – эдакий «полурослик», непонятно как оказавшийся в редакторском кресле. Несерьезный человечек. Но это только по первому впечатлению. Когда присмотришься – взгляд «полурослика» цепкий, острый, выдающий недюжинный ум, поднаторевший в литературных интригах. И не только в литературных – большая организация всегда представляет собой что-то вроде клубка змей, каждая из которых так и мечтает в кого-нибудь да вцепиться. В соседа… либо в случайного человека, забредшего в это кубло.

На главреде держится весь процесс – именно он решает, кого надо издавать, а кого нет. Директор – это больше для хозяйственных дел, для литературы – тут только главред.

– Здравствуйте! – сказал я, удерживаясь от невольного вздоха. Глупый фантазер! Да если бы Леха Махров был тут, на этой должности, – он бы такую бурную деятельность развил, мне и присниться такое бы не могло! Это я тут все колеблюсь – нужен Вселенной СССР или нет. Для Лехи такого выбора не существует. Союз должен жить! И все тут. Хоть трава не расти!

– Здравствуйте! – не удивился главред. – Я слушаю вас!

– Карпов Михаил Семенович. Вы меня приглашали на подписание договора.

Главред тут же изменился. Из спокойного, холодного при своей смешной внешности человека он превратился в настоящую ракету! Выскочил из-за стола, долго тряс мне руку, лихорадочно поблескивая глазами под очками с модной золоченой оправой, а потом, не отпуская руку, увлек меня за собой, к низкому столику, за которым стояли несколько мягких кресел. Видимо, это и был «пункт подписания договоров».

– Присаживайтесь! Я сейчас распоряжусь принести заготовленные бумаги, и мы все решим! И кофе попьем, я распоряжусь. Я скоренько, скоренько!

И выбежал вон из кабинета, оставляя за собой шлейф одеколонного запаха (незнакомого запаха, между прочим! На «Богарт» похож) и наэлектризованную волну воздуха. От мужика просто-таки веяло энергией! Про таких некогда говорили – «электровеник».

Вернулся он минуты через три – без бумаг, но тут же пояснил:

– Сейчас все будет! Готовят бумаги. А пока мы с вами поговорим. Можно, я спрошу вас? Откуда вы такой взялись?

Я слегка опешил, поднял брови, не найдя, что ответить, но собеседник тут же пояснил:

– Нам нужно будет писать вашу биографию! Так что указать? Как вы начали писать, где жили, кем работали?

– А вам разве не сказали? – Честно говоря, у меня даже немного защемило сердце. Вот сейчас я ему скажу, что в дурдоме обследовался, и он на всякий случай меня и… того! Отфутболит!

– Что-то говорили, но я сейчас уже не помню! Вроде как вы память потеряли, да? Это про вас говорили?

– Про меня, – сознался я, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. – Осознал себя стоящим на дороге, без документов и даже без одежды. И кто я такой – до сих пор не знаю.

– А знаете, вот здорово было бы написать в биографии, что вас украли инопланетяне и вы только-только вернулись!

Главред хохотнул, глядя на мое слегка ошеломленное лицо, и махнул рукой:

– Да ладно, шучу! Придумаем вам какую-нибудь биографию. Мол, бывший фронтовик, снайпер… – Я чуть не закашлялся. – Жил себе, жил – и вдруг начал писать книги. Кстати, это ведь не первая ваша книга, так? А где остальные? Небось в столе держите?

– Почему – не первая? – ошеломленно спросил я. – С чего вы взяли?

– Меня не обманешь! – Махров удовлетворенно улыбнулся. – Я текст вижу насквозь! Построение предложений, вся стилистика указывает на то, что это не первая книга. Или вам ее отредактировали – кто-то опытный, знающий. Но вряд ли. Слишком уж индивидуально. Но да ладно – не хотите говорить, не говорите! Поговорим о главном: вашу книгу мы издадим в серии «Приключения и фантастика». Знаете такую серию? В рамочке на обложке!

Я – знаю ли эту серию?! Да я трясся в лихорадке нетерпения, когда книжка в такой рамочке попадала мне в руки! Я мечтал о такой книге! И никогда не думал, что буду издан в этой серии! У нас… хм… у них – в 2018 году – эта серия зачахла. Попросту исчезла. А здесь…

– Тираж будет сто пятьдесят тысяч экземпляров, пока что.

– Сколько?! – У меня даже дыхание сперло. – Сто пятьдесят?!

– Ну… да! – Махров поднял брови. – А что такого? Хотели побольше? Посмотрим, как пойдет! Допечатаем! И вообще – мы вашу книгу пускаем по графе «Детская литература», то есть литература для подростков, а значит – тройной гонорар! Поздравляю! Вы хорошо начинаете!

– И можно узнать, сколько же это будет в деньгах? – осторожно поинтересовался я. – Не хочу показаться эдаким стяжателем, но… вы понимаете.

– Да ничего страшного! Вы же за свой труд получаете, не воруете! – улыбнулся главред. – Деньги еще никто не отменял, мы живем на них! Итак, у вас должно получиться около двадцати тысяч. Может, чуть побольше. Ближе к тридцати. Деньги получите на сберкнижку, или можете приехать и получить сами, наличными.

Я сидел замерев, едва не отвалив челюсть… о господи, вот что значит быть писателем в СССР! Когда читаешь о жизни писателей в советское время, это кажется каким-то рассказом о жизни фараонов. Ну да, жили богато. Да, им саркофаги делали из золота. Да мало ли что было ТОГДА?! Интересно, но как-то далеко от тебя, так далеко, как звезда Антарес. А вот теперь… просто не укладывается в голове. Если посчитать, к примеру, средняя такая зарплата советского гражданина составляла чистыми около ста пятидесяти рублей, плюс-минус рублей двадцать-тридцать. Итого в год он получал, приплюсуем еще и тринадцатую зарплату – 150 умножаем на 13… хм… 1500+450… 1950 рублей! А тут тридцать тысяч! Зарплата за ПЯТНАДЦАТЬ лет! И только за одну книжку! Черт! Черт, черт! Дьявольщина!

– Вы уверены, что тридцать тысяч? Начинающему писателю? – осторожно осведомился я, будто покупатель лотерейного билета у киоскера, сообщившего, что этот самый покупатель только что выиграл в лотерею ДОСААФ «Волгу».

– Почему нет? – радостно удивился Махров. – Это не самый высокий гонорар! Хотя, да, для начинающего достаточно неплохой. Я же вам уже сказал – вы проходите как детский писатель, а детские писатели получают больше, чем обычные. И серия очень популярная – уверен, ваши книги будут раскупаться просто влет!

– При нынешнем дефиците на фантастику вся фантастика раскупается влет… – не думая, брякнул я, и главред усмехнулся:

– Так-то оно вроде и так, но… не совсем так. Долго вам рассказывать, но вообще-то на современную, хорошую фантастику у нас дефицит. До сих пор пишут про пионеров, разоблачающих шпионов, которые воруют великие изобретения. А вот чтобы сказку для взрослых… этого мало. Кстати, ваша сказка на удивление выдержана в идеологическом ключе! Рассказ о средневековье, пусть даже иномирном, – это очень интересно! Сирота, который пытается выжить, пробиться в условиях жесточайшей эксплуатации – это замечательно! «Мы не рабы, рабы не мы!» – вот наш лозунг, не правда ли? Больше скажу: я дал вашу повесть почитать одному… хм… очень высокопоставленному человеку, и он одобрил ее, сказал, что ему понравилось, и детям его понравилось. И что вот такие книги и нужно печатать!

Махров хохотнул, вдруг подмигнул мне и заговорщицким голосом сказал:

– Я уже подобрал переводчиков – будем переводить вашу книгу на немецкий, чешский, польский, испанский и английский языки! Ах да, и на французский! Пусть знают наших! А то задаются со своим Толкиеном! А теперь вы будете нашим советским Толкиеном! Когда можете приступить к продолжению романа?

– Так уже приступил, – пожал плечами я, все еще переваривая свалившуюся на меня информацию. – Половину книги написал.

– Половину?! О черт! – Махров вытаращил глаза. – Да вы с какой скоростью пишете?!

– Довольно-таки быстро пишу… – уклонился я от конкретики. Ну не говорить же, что могу выдавать по книге в месяц? На фиг такую скорость. Жить-то когда? Это я в 2018 году фигачил, как раб на галерах, чтобы удержаться на плаву, а тут можно книжку раз в два года выдавать, и все будут счастливы, удивляясь такой невероятной скорости написания.

– Шутите! – радостно засмеялся главред. – Небось уже написанные книги лежат, да? Написали, и в стол! И выдаете потихоньку! Ладно, ладно – ваше дело. Только не затягивайте – как выйдет первая книга, давайте следующую. Надо в планы издательства поставить, надо обработать, сверстать, ну и так далее… Чего я вам рассказываю нашу кухню? Это наши внутренние дела. Итак, какие у вас вопросы? Что-то еще хотите спросить?

– Когда я могу получить деньги?

– Часть – авансом, после подписания договора. Это двадцать процентов от всей суммы. Остальное – после выхода книги в свет. Но, кстати, в вашем случае можем заплатить половину авансом. Вы перспективный автор, вы нам нужны! И можете рассчитывать на особое отношение! Кстати, как только выйдет книга, можете вступить в Союз писателей. Тогда вы будете официальным писателем, и вам не нужно будет нигде работать – кроме как писать книги. А еще сможете рассчитывать на творческий отпуск в Доме творчества – полностью оплаченный, с питанием, проживанием. Писателей в Советском Союзе ценят и берегут. Так что…

– А квартиру… – усмехнулся я, – квартиру могут дать? Я пока живу у моей… в общем, в чужой квартире живу. Хотелось бы иметь свое жилье.

– Вот как станете членом Союза писателей – тут сразу и заявление на квартиру! В Москве, конечно! А можно получить участок земли под Москвой – дом построите!

Я вдруг задумался – елы-палы, а ведь правда! Можно вообще не один дом построить, да такой, что будет стоить миллионы! В будущем, конечно. Отхапать участки земли в самом лучшем месте Подмосковья, там, где земля миллион долларов за сотку! Вот это вложение! Вот это бизнес!

Хм… а если я сумею изменить историю, то… вложение может быть и не таким уж выгодным. Если Союз сохранится. Думать надо, думать… да черт с ним, с бизнесом! Если я раскручусь здесь как крупный писатель-фантаст, уж наверное не пропаду с голоду! У меня все дурацкие стереотипы: чтобы заработать, чтобы стать богатым, надо обязательно что-то продавать, перепродавать и перепокупать! А ведь можно просто работать и заработать денег! Ну да, для этого нужен талант. Ну так разве в будущем без таланта можно разбогатеть?

Ну да, можно сказать, что разбогатеть можно, что-то сперев, «распилив» бюджетные деньги или получив наследство. Ну так и здесь можно разбогатеть, получив наследство. А чтобы украсть – тоже нужен талант. Криминальный, но талант! Какого у меня, к примеру, нет. У меня другие таланты. Например, я куда целюсь, туда и попадаю. Хм… как-то двусмысленно это прозвучало, вообще-то я про стрельбу из огнестрельного оружия. Хотя и в сексе, честно сказать, не промах.

А еще – я умею сочинять фантастические романы. На вполне приличном уровне, не хуже общепризнанных мастеров. Вот только вылизывать, вычищать текст не люблю, да и времени на то нет – надо ведь гнать, гнать и гнать лошадей, иначе отстанешь, иначе выйдешь из гонки! А если так, как здесь, – вне конкуренции, спокойно, с расстановкой, с гарантированным сбытом своей «продукции» – да боже мой, это же самый настоящий писательский рай! Еще бы Интернет не придумали… совсем было бы хорошо…

В издательстве я провел часа четыре и вышел из него отягощенный десятью тысячами рублей двадцатипятирублевыми купюрами и еще двумя тысячами – по десять рублей. И чувствовал себя абсолютным богачом! В принципе – и был им. За двенадцать тысяч рублей тут можно жить несколько лет.

Договор я подписал, и не один. Два, если быть точным. Один – на уже сданную книгу, второй – на серию из десяти книг. Пришлось придумывать названия книг, которые я обязуюсь написать, но, как и в моем времени, названия не имели никакого значения. Просто потом пишется дополнительное соглашение. И… все. Сроки написания поставили – десять лет, а если я напишу быстрее – то заранее сообщу, и для меня сдвинут очередь в печать.

Рискует, конечно, тезка «настоящего» Махрова, но он профессионал, ему виднее. Учуял успех! Если (когда!) книга завоюет книжный рынок, выйдет на мировой уровень – кто прославится? Кроме писателя, конечно? Ясное дело – главный редактор издательства, распознавший гениального классика фантастической литературы! Обычное дело, чего уж там. Лучше стяжать славу открывателя литературных звезд, чем быть похожим на идиота, который некогда отказал автору «Гарри Поттера» в издании, заявив, что нынешним детям не интересны ведьмы и колдуны. Над тем идиотом до сих пор смеются. А хозяин издательства, конечно же, уволил горе-сотрудника, лишившего его огромной, невероятной прибыли.

В общем, теперь я «в шоколаде», при деньгах. И думаю о том, куда сейчас пойти. В гостиницу «Россия»? Именно в «Россию» направил меня главред, забронировавший одноместный номер. Только вот не хотелось в гостиницу. И вообще никуда не хотелось! Кроме как вернуться домой. К Зинаиде. И я чуть было не отправился в аэропорт (чего трястись на поезде, когда у тебя в карманах целое богатство?!), но вспомнил, что я все-таки мужчина, я должен привезти Зине хоть какой-то подарок. Да, у нее все есть. Да, она сама может купить все, что захочет. Но это МОЙ подарок! А я мужчина! И должен приехать из командировки с подарком! И только так.

А потому я бодро зашагал по тротуару, поглядывая на небо, которое снова затягивало серыми тучами, и по сторонам, разглядывая людей.

Я все еще никак не могу привыкнуть к тому, как одеваются люди в этом времени. Мне иногда вдруг кажется, что я нахожусь на съемках некоего сериала о семидесятых годах. Эти женские осенние пальто из какого-то искусственного материала, с крупными пуговицами, эти сапоги на «манной каше» – так забавно, так… мило!

Парни – здоровенные «клеши́», длинные волосы – настоящие модники, ага! Смешные такие… небось кажутся себе такими бунтарями, что только ай-ай! «Весь мир в труху!»

Встретил особо модных парня и девушку – они гордо шли в солнцезащитных очках (в сентябре!), и прямо на стекле, на самом видном месте, на очках красовались нашлепки фирмы-изготовителя! Я уже и забыл, когда видел такую хохму! В детстве, точно. Я тогда не понимал, что это у них там налеплено, мне было все равно, что они там налепили, но почему-то запомнил это зрелище. Уж больно оно было смешно-эпично! Ну как вот смотреть сквозь налепленную бумажку, право слово?! «Фирма́!» Хе-хе-хе…

Видел и людей в потертых джинсах, выступающих в них так, будто это были не тряпочки из хлопка, покрашенные синей краской, а самый дорогой наряд от кутюрье. Но вот это я уже хорошо помню – сам мечтал о фирменных джинсах, а когда купил («Монтана»!), мне казалось, что на меня теперь смотрит вся улица. Это в 2018-м в джинсах ходят и бомжи, и богачи. Здесь же джинсы, и тем более джинсовые костюмы – это признак достатка и «продвинутости».

Зина предлагала купить мне джинсы, и даже джинсовый костюм, но я и постеснялся (дорого ведь!), и как-то… отвык от джинсов, что ли… Для меня они уже давно превратились в рабочую одежду. Уж лучше я нормальные, обычные брюки надену.

Что же ей купить? Хм… кольцо? Я ее размера не знаю… купишь, и будет оно валяться в шкатулке. Ладно, все потом. Сейчас в гостиницу, и тогда уже пойду по городу. Придумаю что-нибудь. Кстати, в ресторан зайду. Какой там у них в Москве самый шикарный? Может, на Останкинскую башню выбраться? В «Седьмое небо»? Интересно, так-то… но ресторан там дерьмовый. Помню, читал о нем. Еда дорогая, невкусная и разогретая. Ее там не готовят – привозят готовую.

Ладно, придумаю, в какой ресторан пойти. Всю жизнь мечтал – вот так пойду по улице, увижу ресторан, и… рраз! Зашел. И посидел – поел, попил. И не думаю о деньгах, которые там оставишь. Я вообще-то не стяжатель, никогда не мечтал разбогатеть ради богатства. Деньги нужны только для того, чтобы о них не думать. Чтобы одеться так, как хочешь, чтобы зайти в любой ресторан, не подсчитывая в уме, хватит ли денег на обед. Чтобы машина была приличная, и не думалось, что буду есть на следующей неделе и хватит ли на это оставшихся денег. Увы, у меня никогда так не получалось. Видимо, не заслужил перед Провидением. Всякая мразь жила и живет, как сыр в масле катается, а такие, как я, тянут лямку и перебиваются от зарплаты до зарплаты. Почему так – я не знаю. Мир этот вовсе даже не справедлив. Но разве это открытие?

Зашел в ювелирный магазин и долго смотрел на разложенные сокровища. Стоили они смешных денег. Ну правда, золотые часы с золотым же браслетом – четыреста рублей! Это что, не смешная цена?! Хотя… если разобраться, за эти деньги обычный гражданин должен был работать два с половиной месяца. Так что не больно-то уж и дешево!

С другой стороны – если взять среднюю зарплату в сто пятьдесят рублей и среднюю зарплату, к примеру – в сорок тысяч в 2018 году, то получается – эти часы с браслетом стоят сто тысяч?! Грамм золота в 2018-м две тысячи рублей (если изделие со штампом), тут золота… хм… грамм сто? Значит, двести тысяч? Никак не соображу. Да ну и ладно – плевать!

Выбрал золотой кулон с синим камешком – вроде как сапфиром, с цепочкой, 585-й пробы. Отдал тысячу рублей. Ну а чего? Какого черта? Один раз живем! Попросил гравера – он был тут же, в магазине – сделать сзади надпись: «Моей боевой подруге – помни!» Глупо, наверное, но больше ничего в голову не пришло. Пусть будет так.

Немного подумал и купил эти чертовы часы! Массивные, с дико массивным золотым браслетом – не покрытие какое-то, а чистое золото! По крайней мере так заверил продавец.

Снял свои обычные часы, надел золотые. Вот теперь я крутой мэн! Только крутые мэны (и пижоны!) ходят при часах в 2018 году. Все остальные – нормальные люди – пользуются сотовыми телефонами, чтобы узнать время.

Осталось еще золотые запонки купить и золотую заколку для галстука. Ну… чтобы стать совсем уж крутым мэном! Но не стал. Не ношу я галстук, и костюм не ношу. Хотя Зина не раз мне говорила, что костюм – это не пижонство, а нормальный облик нормального интеллигентного человека. На что я резонно отвечал, что не являюсь нормальным и не являюсь интеллигентным.

Пообедал я в ресторане «Прага». Честно сказать, без особого удовольствия. Вот если бы тут была Зина, тогда можно было бы спокойно сидеть, ждать, когда приготовят блюда, а потом со вкусом поесть и попить. А чтобы в одиночку тупо сидеть и ждать, когда тебе принесут пожрать? Глупо как-то. Или я совсем уж плебей, ничего не понимаю. Для меня ресторан – это не просто место, в котором человек принимает пищу, ресторан – это некое приключение, это сборы, это прогулка, это предвкушение. А еда… ну да – там еще и едят.

Кстати, когда я заходил в ресторан, швейцар осмотрел меня так, будто сейчас пошлет на хрен – мол, куда лезешь, убогий, нищеброд! Мне стало смешно – я вспомнил комедию «О чем говорят мужчины», эпизод с «дефлопе». В зал – огромный, пафосный, сверкающий – я вошел с широкой улыбкой на устах, чем вызвал недоуменный взгляд метрдотеля, – перед глазами так и стояло лицо великолепного официанта из того эпизода с «дефлопе». «А гренка у нас называется крутон!»

Впрочем, кормили здесь очень недурно, а денег я отдал неожиданно мало – рублей пятнадцать или двадцать. В общем, положил четвертак и ушел довольный и сытый. Швейцару ни хрена ничего не дал – а не фиг смотреть на меня, как Ленин на буржуазию!

И поехал на вокзал. Открыл ячейку камеры хранения, забрал свой чемоданчик и отправился в гостиницу «Россия», решив все-таки переночевать одну ночь в Москве. Билет на самолет куплю на завтра, и вперед!

Билет купил в кассе «Аэрофлота». Десять рублей! Черт побери… это тебе не «Саратовские авиалинии», которые драли с пассажиров три шкуры – шесть тысяч рублей долететь от Саратова до Москвы! Правильно их закрыли, чертовых хапуг. Только бы им деньги драть, а улучшать сервис незачем! И так сойдет!

Гостиница «Россия» была великолепна! Это потом, в девяностые, в ней образуется субкультура тараканов, отличающихся беспредельной наглостью и таким же беспредельным умом. Стоило оставить на столе в номере какую-нибудь еду, тут же из-под телевизора «Голдстар» выскакивала банда усатых хапуг, хватала все, что может уцепиться, и утаскивала на свою базу – во внутренности корейского чуда электроники. Вся эта гостиница в девяностые была внешне монументальная, даже пафосная – коридоры в ковровых дорожках, важные коридорные дамы сидят за столиками и внимательно бдят, как бы в номер не прокралась девушка с пониженной социальной ответственностью, не отстегнув коридорной за право посещения клиента. Фикусы в кадках, пальмы, здоровенный холодильник, заполненный ледяными сифонами с газировкой, широкие лестницы по углам гигантского здания.

И как оказалось – практически ничего не изменилось. Только ковровые дорожки поновее, стены почище и номера посветлее. А может, просто кажется. По контрасту с тем временем. Девяностые годы были такими… черными, что черным, темным казалось и все вокруг – деревья, здания, люди… Грязь, толпы нищих, плохо одетых людей на грязном, заплеванном, замусоренном тротуаре, стены, оклеенные тысячами и тысячами объявлений, в которых можно было легко отследить происходящую катастрофу. Люди искали работу, продавали вещи, искали свое место в жизни и не находили его. Инженеры подрабатывали извозом на своих стареньких машинах, молодняк шел в бандиты, ибо не видел другого пути выбиться в люди (кому оно нужно, это высшее образование!), а те, кто хотел завести ребенка, оставляли эту идею. Потому что просто не прокормить. И настало такое время, когда в стране умирало больше людей, чем рождалось. Народ просто начал вымирать. Даже вспоминать тяжело…

Первое, что я сделал в номере, это налил ванну. Потом сбросил с себя одежду и с наслаждением погрузился в горячую воду. Все-таки после поезда обязательно надо мыться. Вроде бы и не пачкаешься, но кажется, что на коже остается дорожная пыль, будто долго ехал по пыльной сельской дороге на рейсовом автобусе. Неприятное ощущение!

Выбравшись из ванны, вытерся, надел чистое белье, упал на постель и долго лежал, обдумывая произошедшее со мной за этот день. То, что сегодня случилось, иначе как сказкой и не назовешь. Нет, все-таки хорошо быть советским писателем! Только ради этого стоит сохранить Советский Союз! Хе-хе…

А потом неожиданно уснул. Провалился в сон, будто не спал много, очень много дней. И проснулся только утром, когда до самолета оставалось три часа. Больше никуда в городе я не сходил. Да и куда потащишься с такой-то суммой денег? Остановят те же менты, и доказывай, что не сберкассу ограбил. А могут и вообще по башке дать и отобрать все деньги. И по фигу им, что ты писатель и, возможно, даже очень даже крутой. Вот что с писателем Курочкиным сотворили в 1968-м, два года назад – с тем, по книге которого сняли фильм «На войне как на войне» (замечательный фильм, надо сказать!). Курочкин выпил на каком-то торжестве, и на улице его остановил милицейский патруль. Отвели «пьяницу» в пикет и там начали бить. Я не знаю, зачем били, может, сказал им что-то обидное. Только избили так, что он стал инвалидом. Инсульт случился, после чего Курочкин ослеп и даже не мог говорить. Не знаю, наказали ли тех, кто его изувечил, но, даже если наказали, что это изменит? Скорее всего, ничего им за то не было. Отписались, прикрыли зад бумажками. Мол, напал на них. Милиция в этом времени неприкасаема. Ругают, кстати, 2018 год, мол, полиция беспределит. Так вот это полная чушь! Ментов нашего времени прижать – раз плюнуть! Вылетают из органов и садятся – просто со свистом! Не то что здесь…

Быстренько собравшись, выписался из гостиницы и потащился в метро. Нет, все-таки великолепная штука это самое метро! Жаль, что в Саратове нет такого чуда!

Домой. Скорее домой! Первый шаг сделан, посмотрим, во что это выльется…

***

Здесь странный запах. Пахнет… властью и всезнанием.

И немного – дорогим табаком и «Шипром». Потому что работник Комитета государственной безопасности должен быть чисто выбрит, а что лучше дезинфицирует после бритья, чем старый добрый «Шипр»?

А еще – здесь тишина. Ковровые дорожки гасят звук шагов, которые могли бы потревожить тех, кто решает судьбы миллионов людей. Сбить их с мысли. С государственной мысли.

На дверях кабинетов нет табличек – только номера. Кому надо, он и так знает, куда идти. А если не знает – здесь ему делать нечего. Впрочем, он и так не прошел бы дальше поста у входа в это здание, которое в народе называют «Серый дом». До революции здесь находилось страховое общество, после революции – ВЧК. И тюрьма. И, по слухам, которые ни подтверждают, ни опровергают работники КГБ, в этой тюрьме во времена оны регулярно проводились расстрелы заключенных. Что вполне вероятно – если есть особая внутренняя тюрьма, так почему не производить в ней расстрелы? Зачем для этого везти заключенных куда-то далеко? Потом только забросили трупы в грузовик да и отвезли на городское кладбище, где уже подготовлены номерные могилы. «И никто не узнает, где могилка моя!»

Не узнает. Как не узнает многого из того, что делало и делает КГБ. Да и незачем простому человеку знать, что делается и как делается для его же вящего блага. В некоторых случаях он может категорически не поверить, что вот ЭТО сделано для его блага.

Во времена сильной власти, когда страной железной рукой правил Вождь, эта служба, называвшаяся тогда НКВД, работала под строжайшим надзором вождя всех народов. Сейчас, когда власть генсека была не такой жесткой, когда правил страной добродушный, достаточно мягкотелый (в сравнении со своими предшественниками) человек, КГБ набрал большую силу. И хотел еще большей власти! Силовики всегда стремятся прийти к власти – ее много не бывает. Как, впрочем, и денег.

В кабинете сидели начальники отделов и Сам. Он работал на этом посту третий год, назначенный Брежневым, у которого, как говорили осведомленные в том лица (например, бывший председатель КГБ Семичастный), был на Андропова какой-то мощный компромат, который якобы, как думал Брежнев, позволит управлять председателем Комитета так, как нужно генсеку. Увы, как показало время, Брежневу не хватило мудрости, или же сам Андропов оказался очень умен. И сумел переиграть стареющего генсека. В любом случае – в конце концов Брежнев умер, доживая свои последние дни мало на что способным маразматиком, с мозгом, убитым транквилизаторами, Андропов же занял его место.

И тут же начал с перемен. Даже с такой маленькой перемены, как разрешение (и даже требование!) телевизионщикам сделать новогодний голубой огонек более живым, веселым, максимально приближенным к уровню западных шоу.

Многие теперь вспоминают Андропова как реформатора, который, увы, не успел закончить свои свежие, так необходимые стране реформы. Мол, если бы он пожил еще хотя бы лет десять – страна рванула бы вперед невиданными темпами! Но здравомыслящие историки останавливают горячих мечтателей, говоря: «Вспомните, а кто привел к власти Горбачева? А кто остановил разработку противоспутникового оружия, рассчитывая на то, что США, в знак благодарности, откажутся от своей программы СОИ? А кто был одним из главных разработчиков вторжения СССР в Афганистан, где страна потеряла тысячи молодых, перспективных, так нужных ей парней! И потеряла много, очень много денег – и не только на ведение боевых действий. Еще – в результате санкций, введенных против «империи зла» «прогрессивным человечеством».

Никто не знает, каким человеком был Андропов, и заблуждался, ошибался ли он потому, что был недостаточно компетентен для своей должности, или же это была целенаправленная работа против своей страны.

Никто и никогда теперь этого не узнает. Даже если он был агентом влияния – что это меняет? И кто это может изменить?

Кроме человека, письмо которого лежало сейчас перед председателем Комитета государственной безопасности Юрием Владимировичем Андроповым, уроженцем Ставропольского края, земляком будущего и единственного Президента СССР. Проклинаемого и ненавидимого в народе. Человека, который подхватил эстафетную палочку из рук своего покровителя и донес ее до самого конца великой страны. Им же подло преданной и разваленной.

– Доложите, товарищ Цвигун… – Голос председателя был негромким, спокойным, но исполненным настоящей силы, силы огромного государства, перед мощью которого трепетал весь мир.

– Письмо пришло обычной почтой. Дежурный сотрудник распаковал конверт с применением стандартных мер безопасности, согласно ведомственной инструкции. Внутри его оказался еще один конверт, на котором было напечатано: «Юрию Владимировичу Андропову» и рядом вот этот стишок. Вы видите, Юрий Владимирович, какой стишок. Сотрудник не стал распечатывать письмо, сообщил о нем по инстанции. Вы, Юрий Владимирович, отдали распоряжение вскрыть с применением особых мер безопасности, что совершенно справедливо, так как враг не дремлет, и…

– Пожалуйста, конкретнее, – Андропов не повысил голоса, но в нем явно промелькнула нотка раздражения. Он не любил пафоса и бесполезной болтовни.

Цвигун кивнул головой, подтверждая, что принял к сведению замечание начальника, и продолжил:

– Конверт был вскрыт – аккуратно, чтобы не повредить клеевой состав и содержимое. Внутри был лист писчей бумаги, на котором с помощью пишущей машинки «Эрика» написано то, что мы теперь видим перед собой. Подпись: «Шаман». Мы провели исследования, которые по большому счету ничего не дали. Отпечатков пальцев на конверте и на бумаге нет. Конверты стандартные, которые продаются в каждом киоске и на почте. Опущены письма были в один из ящиков отделения на Павелецком вокзале. В общем-то, все, что я могу доложить.

– Откуда этот… Шаман знает такие подробности?! – Андропов чуть повысил голос, и в его случае такое повышение было равносильно тому, как если бы немного менее сдержанный человек завопил дурным голосом. – Откуда он знает, кто такая Мэйси? Откуда он знает, что Поляков был в то время резидентом? Откуда?! Это могут знать только высшие руководители! И то не все! Каковы версии? У вас вообще есть какие-то версии того, кто такой Шаман и откуда он получил сверхсекретные сведения?

Цвигун слегка поджал губы, явно волнуясь, но голосом этого никак не показал. Голос его был спокоен и размерен, в подражание своему начальнику, и только сильнее прорезался украинский акцент, проявлявшийся в минуты волнения.

– Мы рассмотрели все возможные версии, даже такую фантастическую версию, как проявление экстрасенсорных способностей. На что сам автор письма указывает весьма недвусмысленно. Я напомню, у нас давно уже ведутся исследования на тему использования экстрасенсов в целях обеспечения безопасности государства. Но… способности этих людей пока что не нашли научного подтверждения. Хотя никто не оспаривает тот факт, что у отдельных индивидуумов способности все же могут проявиться.

– То есть в стране появился экстрасенс, который может спокойно узнавать государственные тайны высшей секретности? И мы до сих пор об этом ничего не знаем? Очень интересно!

Тон Андропова стал саркастическим и едким. Цвигун нахмурился, вздохнул:

– Получается так, Юрий Владимирович. Этими же способностями можно объяснить тот факт, что он предсказал будущее нападение на экипаж самолета – отца и сына Бразинскасов. Он провидит будущее. Такие провидцы, в принципе, в обозримом прошлом случались, и не раз. Святые старцы, юродивые…

– Ну что вы мне тут разводите религиозный дурман? – теперь Андропов был жесток, как кузнечный молот. – Святые старцы, понимаете ли! У вас есть НАСТОЯЩИЕ, реальные версии, откуда этот Шаман мог знать о назначении Полякова куратором китайского направления? Или о том, что мы считали пару наших нелегалов предателями, выдавшими Мэйси? И откуда он вообще знает ее судьбу? Знает, что она покончила с собой, выпрыгнув из окна отеля?! МЫ этого не знаем, а ОН знает! Ладно. Вы не знаете. А что со вторым письмом? С тем, что направлено Леониду Ильичу?

– Содержание почти что один в один, только на конверте надпись другая. Вы видите, Юрий Владимирович…

– «Леонид Ильич! Не позволяйте им травить вас транквилизаторами!» – Андропов осуждающе покачал головой. – Кому травить? Кому – «им»? Еще версии по поводу происхождения Шамана есть?

– Скорее всего, он из провинции, приехал в Москву специально, чтобы не обнаружить место своего проживания. Но здесь он допустил ошибку – на Павелецкий прибывают поезда с определенного направления, и можно, зная время выемки писем, определить, на каком поезде Шаман приехал. Хотя это и может быть хитрым ходом – специально опустить письмо там, где он его опустил, чтобы подумали, что живет Шаман где-нибудь в Воронеже или Саратове.

– Или в Челябинске, – констатировал Андропов. – Ничего нам это не дает! По Бразинскасам работали? И что предлагаете делать с Поляковым?

– Бразинскасы под наблюдением. Мы будем вести их до самой посадки на указанный Шаманом рейс, и дальше – пока они не начнут активных действий. Все предосторожности приняты, персонал самолета – кроме пилотов – будет заменен на наших оперативников.

– Зачем так сложно? Шаман указал, что в самолет преступники проникнут, имея у себя обрез охотничьего ружья. Задержать на выходе из аэропорта, и все! – Второй заместитель председателя, Цинев, контролирующий 9-е управление КГБ, терпеть не мог своего коллегу Цвигуна и при каждом удобном случае вставлял ему палки в колеса. Вот и сейчас он постарался перехватить инициативу и показать Цвигуна недалеким болваном, играющим в свои глупые игрушки.

– Это идея Юрия Владимировича, – холодно пояснил Цвигун. – Мы хотим посмотреть, насколько сценарий, описанный Шаманом, совпадает с тем, что произойдет… или не произойдет на самом деле. И от этого зависит решение по Полякову. Если это наговор… ну, тут понятно. В любом случае мы будем отрабатывать Полякова по полной. И если все так, как сказано в письме, я Полякову не завидую.

Андропов снова вчитался в письмо и недовольно помотал головой:

– Почему он решил дублировать письмо? Почему не ограничился отправкой к нам? Можете мотивировать его действия? Психологический портрет Шамана уже есть?

– Мало данных, – Цвигун подумал и добавил: – Единственное, что выудили из этой информации, это то, что писал человек образованный, умеющий складывать слова, грамотный, хотя с запятыми у него беда. Где-то пропускает, а где-то ставит лишние. Но в любом случае – писать он точно умеет. Печатает не очень уверенно – пробивка отдельных букв не очень четкая. То есть не профессионал. А что касается дублирования – тут все ясно. Он нам не доверяет. Если мы не сумели распознать предателя в нашем резиденте – где гарантия, что в нашем руководстве не нашлись и другие предатели.

– Генеральный очень недоволен и требует принять меры, – мрачно сообщил Андропов. – Вы понимаете, насколько мы сейчас сидим в луже?! И какие будут предложения? Как нам найти этого Шамана?

– Путь только один. – Цвигун помолчал секунды три, то ли в самом деле задумавшись, то ли держа паузу ради придания своим словам дополнительного веса. – Необходимо выполнять то, что он от нас хочет. Идти с ним на контакт. Затягивать его в переговоры. Получать от него как можно больше информации. Чем больше информации, тем больше вероятность ошибки. Где-нибудь он все равно допустит ошибку, и тогда мы его найдем.

– И что тогда? – Очки Андропова блеснули, глаза чуть прищурились. – Давайте рассмотрим и этот вариант. Вот, к примеру, мы его нашли. Дальше что?

– Будем использовать! – вмешался Цинев. – В письме сказано, что Шаман располагает гораздо более обширной информацией, которую он будет нам давать после того, как мы убедимся в ее правильности. Но всегда будет дублировать и для Генерального. Мы возьмем его и заставим работать на Комитет. Только нужно еще взять!

– Подытожим, – Андропов придвинул к себе оба листка, посмотрел. – Чем отличаются эти письма? Приписками личного характера. Одна, предназначенная для меня, понятна. Это мои стихи, и тем самым Шаман показал, что ему доступна информация с самого верха. А еще – намекнул, что многое знает обо мне лично. И сделано это для того, чтобы письмо рассмотрели быстрее, и еще – чтобы его не вскрывали те, кому не положено это делать. Письмо для Леонида Ильича со странной надписью. Генеральный не принимает никаких транквилизаторов! Но…

– Но, возможно, будет принимать! – закончил Цвигун, на которого воззрился замолчавший Андропов. – А значит, Шаман может видеть будущее! Что тоже укладывается в теорию об экстрасенсе, решившем помочь стране! Вот только одного не понимаю: если ты решил помочь, так почему не обратиться напрямую? И помогать – как все мы, работать для родины! Что это за игры?!

– Да потому что боится тебя, – усмехнулся Цинев. – Загонишь его в лабораторию и начнешь разбирать по винтикам! И не выпустишь, пока не помрет.

– Я думаю, все из-за его недоверия к нам, – медленно, веско подытожил Андропов. – Согласен с тем, что мы должны с ним играть и затягивать в переговоры. И выполнять все, что он скажет, – до поры до времени. И доказать, что с нами можно иметь дело. Вы представляете, товарищи, какое оружие может из себя представлять этот человек? Нужно сказать спасибо, что он обратился к нам, а не к американцам, что он наш, советский человек, болеющий за свою родину. Что он в этих письмах и указал. Что он там пишет? Разместить в газете «Известия» заметку о шаманах-провидцах? М-да… несерьезно, конечно, но… раз он так хочет, пусть так и будет. Плохо, что нет обратной связи. Подумайте, как сделать так, чтобы он не боялся связываться, не опасался разоблачения? И чтобы в любой момент его можно было взять – если понадобится…

Эпилог

Мужчина в форме капитана Советской армии подал стюардессе пакет и что-то сказал. Она внимательно посмотрела на него, пошла в сторону кабины. Мужчина нахмурился, вскочил и крикнул:

– Стоять! Не двигаться! Советская власть на этом самолете закончилась!

Стюардесса, миленькая курносая девчонка, рванулась вперед, к кабине, закричала:

– Нападение! Это нападение!

«Капитан» выхватил обрез, который прятал где-то внизу, похоже, что под форменным плащом, лежащим на сиденье, обрез поднялся, выцеливая спину девушки, и грянул выстрел. Подростка, который сидел рядом с угонщиком, забрызгало кровью, мозгами и кусочками кости из черепной коробки. Голова «капитана» буквально разлетелась, взорвалась изнутри под воздействием девятимиллиметровой пули, пущенной сзади, в затылок.

Подросток отчаянно завизжал, глядя на падающее тело, вскочил, и в руке его вдруг оказался пистолет. Грянул выстрел, следом за ним еще один – буквально через полсекунды, и тело четырнадцатилетного подростка отбросило к стенке. Тяжелая пуля выбила из него дух так, как если бы кто-то врезал ему в грудь полупудовой кувалдой. Грудина была смята, и хотя мальчишка был еще жив, но становилось ясно – это ненадолго.

Молодой мужчина, убивший «капитана», встал, оглянулся назад, в салон, туда, где визжали женщины и матерились мужчины, призывно поднял руку и громко, четко объявил:

– Товарищи! Нами, сотрудниками КГБ, только что были обезврежены опасные преступники, собиравшиеся угнать самолет за границу! Прошу сохранять спокойствие! Самолет сейчас совершит посадку в аэропорте отправления, вас опросят по факту случившегося, и вы сможете продолжить свой путь! Ничего опасного больше не произойдет! Спасибо за внимание!

Он сел, поморщившись, и его сосед справа, тот, что уложил мальчишку, участливо спросил:

– Как ты? Сильно зацепил?

– Сам виноват… – скривившись, процедил сквозь зубы капитан Малеев. – Подставился! Но откуда я знал, что у мальчишки может быть пистолет, что он будет таким шустрым?

– Вообще-то нас предупредили, что вооружены оба… – пожал плечами второй, капитан Суровин, – продержишься до посадки?

– Продержусь. В плече засела, сука! Чуть бы правее, и… капец. Какого хрена их не взяли на входе?! В аэропорте?! Какой дебил это придумал?!

– Тсс! Помалкивай! Приказ был с самого верха. Решить в самолете, и радикально. Наговоришь себе на голову… Девушка, перевязать бы товарища!

– Да-да! – курносенькая стюардесса, которая едва избегла смерти, заторопилась, вместе с Суровиным помогла Малееву подняться, и они повели оперативника к пилотской кабине. Самолет как раз закладывал вираж, троица покачнулась и едва не упала. Малеев злобно просипел сквозь сжатые зубы и грязно выругался, тихо, но вполне отчетливо.

Надя Курченко сделала вид, что ничего не слышала, – больно же человеку, пусть…

***

– Все подтвердилось, товарищ председатель! – Цвигун веско придавил ладонью папку для документов. – Вот здесь фотографии, протокол первого допроса. Поляков надеется на снисхождение и на обмен, потому сразу начал сотрудничать. Изъяли шпионское оборудование, шифры – они хранились в тайниках, в его доме. В мебели и даже в рукоятке спиннинга. Он сдал наших агентов – Мэйси и других нелегалов. Сведения американцам передавал через специальное устройство «Брест» – садился в троллейбус и, когда проезжал мимо посольства, нажимал кнопку. Вся информация, загруженная в устройство, передавалась на приемник, установленный в здании посольства, за две с половиной секунды.

– Зачем?! – Лицо председателя было усталым, серым. Казалось, даже стекла очков потускнели. – Зачем ему это надо было?! Как он вышел на ЦРУ?

– Как и писал Шаман, Поляков якобы сделал это по идейным соображениям. Он хотел, опять же якобы, сохранить мир во всем мире и остановить СССР в экспансии по планете. Он считает, что коммунизм – несбыточная мечта и что нынешние руководители СССР, прикрываясь громкими лозунгами, ведут агрессивную политику в отношении цивилизованных стран. Это слова предателя, почти дословно. Шаман еще писал о том, что тот начал сотрудничать с ЦРУ после того, как похоронил сына. Ранее Поляков послал запрос по инстанции с просьбой выделить четыреста тысяч долларов на лечение сына. Ему было отказано. После этого он решил, что ничего не должен государству, и… вышел на резидента ЦРУ, которому в знак своей искренности назвал фамилии наших шифровщиков посольства. Но тот же Шаман пишет, что версия о том, что Поляков начал мстить за гибель сына, не выдерживает критики, как и версия о том, что он действовал по каким-то идеологическим мотивам. Здесь банальная зависть к коллегам, которых продвигают вместо него, а еще – возможность пощекотать нервы, получить заряд адреналина в кровь. Ему нравилось иметь два лица – добропорядочного гражданина, уважаемого человека, честного, непорочного сотрудника и… шпиона, который отправляет на смерть тех, кто его якобы не уважает, задвигает, портит ему жизнь.

– Насколько я помню, это почти дословно из письма Шамана? – Андропов задумался, слегка поджал губы. – Кстати, вам не кажется, что у Шамана эдакий… хм… писательский стиль? Уж больно гладко он складывает слова в предложения!

– Мы думали над этим, – кивнул Цинев, до того молчавший. – Группа аналитиков изучает стиль всех известных и малоизвестных писателей, живущих в наше время. Но пока работа не дала результата. Мало информации для анализа, мало текста. Как вы верно заметили по поводу Шамана, нужно вовлечь его в переписку, и уже тогда мы, возможно, получим больше нужной информации.

– Хорошо, продолжайте, товарищ Цвигун.

– Итак, на допросе Поляков рассказал практически все то, что абсолютно подтверждает слова Шамана. Выдал он и тайник, сделанный в виде старого кирпича, через который он передавал то, что нельзя было передать специальным прибором.

– Итак, масштаб ущерба, нанесенного нашей стране, уже выяснен?

– Выясняем, товарищ председатель! О результатах доложу в ближайшее время. – Цвигун встал, показывая готовность к действию, и Андропов кивнул:

– Докладывайте ежедневно. И подайте мне ваши предложения по использованию Полякова в игре. Хоть какая-то будет польза… может, успеем накормить американцев дезинформацией. М-да… вы представляете, какой ущерб он мог нанести? Почему вы его не вычислили?!

Цвигун виновато потупился. Ну что он скажет? Что Андропов сам вытащил этого Полякова наверх, защищал от нападок? Что это его, Андропова, вина? Никогда так не скажет. Все прекрасно все понимают, в том числе и Андропов, но только начальник всегда прав. А подчиненный виноват. Так что альтернативы нет. Но Леониду Ильичу все это будет доложено. Пусть знает, что Андропов не такой уж и непогрешимый, если его протеже вытворял ТАКОЕ! Может, Леонид Ильич даже уберет Андропова? И кто тогда его заменит? Верный человек! А кто вернее Цвигуна?

Интересный получается расклад!

***

– Дебилы! – выругался я, бросая газету на стол. – Настоящие дебилы! Ну что творят, а?!

– Что, Миш? – Зинаида оторвалась от разглядывания журнала мод и вопросительно посмотрела на меня. – Чего там вычитал?

– Да о Бразинскасах этих чертовых! Представляешь, они… хм… то есть гэбэшники запустили этих скотов в самолет! И ликвидировали их только тогда, когда эта парочка начала захват! Одного гэбэшника даже ранили! Сынок Бразинскаса, щенок четырнадцати лет – взял и засандалил пулю одному из ослов! Нет, ну ты представляешь?! Зачем?! Почему не арестовать их на земле? А если бы попали в пассажиров? Если бы стюардессу все-таки убили?! Нет – настоящие ослы! Я все-таки ожидал от КГБ большей изобретательности! Видишь, что пишут, – эти двое гэбэшников оказались в самолете СЛУЧАЙНО! Летели в командировку и вдруг видят – опа! Самолет захватывают! Как хорошо, что у них было с собой оружие! Бах! И нет злодеев! Ишаки поганые… ох и напишу я этому черту Андропову! Убирать его нужно на хрен! Полякова проморгали, операции проводят топорно – да что же это такое?! Где, где всемогущий КГБ, кровавый гэбэшный режим?! Детские игры какие-то! Тьфу!

– Не стоит их недооценивать. Дураков везде хватает, в КГБ они тоже есть, ничего не поделаешь. Но эта организация очень, очень сильна! Кстати, правда, ты сам-то как думаешь, почему они устроили это представление со «случайными» сотрудниками?

– Почему? Да рупь за сто, что это борьба за влияние, за власть! Щелоков и Андропов. Теперь Брежневу доложат, что менты пропустили злодеев в самолет, не приняли мер, и только два героя гэбэшника остановили разгул преступности.

– Думаешь, Брежнев не узнает о том, что гэбэшники оказались на месте случайно? Ты же сам послал ему письмо! Как они мотивируют свои действия перед генсеком?

– Скажут, что хотели проверить службу охраны аэропортов. Что негласно проверяли ментов, и оказалось – они ничего не делают, что и доказывается проникновением вооруженных негодяев в самолет. Для того все это и было устроено. Подлость, настоящая подлость!

– Слава богу, никого не зацепило. Забудь! Не нужно их критиковать, они этого очень не любят. Тебе нужно с ними подружиться, показать себя лояльным, своим! Ты пойми – не на войне же! И перед тобой не враг, которого нужно заколоть ножом! Здесь все сложнее, здесь нужно искать компромиссы! Политика!

– Политиканша! Профессорша! – недовольно буркнул я, прекрасно понимая, что Зина абсолютно права. Нечего дразнить гусей…

– Алтайский шаман – загадка природы! – прочитала Зина и расплылась в ехидной улыбке. – Ты – загадка природы! Да еще и алтайский шаман! Ты придумал способ общения? Чтобы не поймали?

– Пока – нет. Думаю. По рации? Как настоящий шпион!

– Кстати, почему бы и нет? – серьезно кивнула Зина. – Ты азбуку Морзе ведь знаешь. Передавать можно шифром. Рацию только где взять? У них брать нельзя, точно выследят, не уйдешь.

– У любителей-коротковолновиков. Можно собрать мощную рацию и выходить в эфир. Изредка выходить. В случае особой срочности. Только, честно сказать, этот случай маловероятен – откуда такая срочность? Письма я так и так буду слать обычным образом – по рации задолбаешься передавать большие объемы информации, так что только письмо. Буду подписывать его: «Шаман».

– А какой адрес поставишь?

– Как и раньше: город Золотой, улица Небесная, строение 1, Шаман. Хе-хе-хе…

– Да ну тебя… шутник! Это же стихи такие, да?

– И песня. Одного исполнителя, который когда-то был хорошим человеком, а потом скурвился. А вот песня все равно хорошая.

– Как у тебя дела с продолжением книги?

– Пишу… ленюсь, но пишу! Как обычно. Книгу к Новому году обещали выпустить в продажу, Махров говорит – до двухсот тысяч тираж подняли, так что будут денежки! Гуляй, рванина! В ресторан пойдем!

– Опять?! Не хочу! Ну их к черту! У меня изжога после их еды! Я лучше тебе пирогов испеку – ешь, толстей!

Я расхохотался, привстал и, нагнувшись, хлопнул Зину по твердому, словно чугунному, заду. Аж звон пошел! Вот же она себя истязает физкультурой – каждый день занятия, занятия, занятия! Железная воля! Для меня старается, точно. Хочет подольше оставаться молодой и крепкой. И я ее понимаю. Сам такой…

Пока все идет просто отлично! Мое прогрессорство… хм… тьфу! Перестал я это слово любить, но как еще скажешь?! В общем, мои усилия по уменьшению количества Зла в мире пока что дают хороший результат. Про Полякова ничего не было, но я уверен – он уже сидит в «Матросской Тишине» и поет, как соловей в клетке. Подкину им еще кучу шпионов, которые еще не шпионы. И расскажу о будущем… слегка так расскажу. Но расскажу! И надо припомнить, какие катастрофы будут в ближайшие месяцы и годы, – про них тоже напишу.

Людей жаль! Если спасу хотя бы сотню тех, кто должен был погибнуть, – уже не зря прожил свою жизнь.

Так что прогрессорствуем, господа-товарищи! Дел – по горло!

***

Очки блеснули, он чуть наклонился, снова вчитался в приписку к письму, которая почему-то была обозначена буквами «ЗЫ». Специалисты уже расшифровали, что это за буквы. Это «постскриптум», по-английски «PS». Почему Шаман написал не «ПС», а «ЗЫ»? Странно, очень странно!

«Юрий Владимирович, а стихи у вас хорошие! Правда хорошие, это не лесть! Не бросайте писать!»

Откуда Шаман знает, что он, Андропов, пишет стихи? И что стихи для него не просто забава? Загадка. Тоже загадка!

Но все загадки имеют отгадки. И Шаман когда-нибудь все расскажет. Это лишь дело времени. И достаточного приложения усилий.


Конец первой книги


home | my bookshelf | | 1970 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 52
Средний рейтинг 3.7 из 5



Оцените эту книгу