Book: Убийство под аккомпанемент. Маэстро, вы – убийца!



Убийство под аккомпанемент. Маэстро, вы – убийца!

Найо Марш

Убийство под аккомпанемент

Маэстро, вы – убийца!

(сборник)

Ngaio Marsh

SWING, BROTHER, SWING

ARTISTS IN CRIME


Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Aitken Alexander Associates Ltd. и The Van Lear Agency.


Серия «Золотой век английского детектива»


© Ngaio Marsh Ltd, 1938, 1949

© Перевод. А. В. Санин, 2010

© Перевод. А. А. Комаринец, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Убийство под аккомпанемент


Убийство под аккомпанемент. Маэстро, вы – убийца!

Бет, которая о том просила и теперь получает с любовью


Действующие лица

Лорд Пастерн-и-Бэготт

Леди Пастерн-и-Бэготт

Фелиситэ де Суз – ее дочь

Достопочтенный[1]Эдвард Мэнкс – двоюродный кузен лорда Пастерна

Карлайл Уэйн – племянница лорда Пастерна

Мисс Хендерсон – компаньонка-секретарша леди Пастерн


Слуги в особняке на Дьюкс-Гейт:

Спенс

Мисс Паркер

Мэри

Миртл

Гортанз

Уильям Дюпон


Оркестр «Морри Морено и его Мальчики»:

Морри Морено

Хэппи Харт – пианист

Сидни Скелтон – барабанщик

Карлос Ривера – аккордеонист

Цезарь Бонн – управляющий ночным клубом в «Метрономе»

Дэвид Хэн – его секретарь

Найджел Батгейт – журналист «Ивнинг кроникл»

Доктор Оллингтон

Миссис Родерик Аллейн


Уголовно-следственный отдел Нового Скотленд-Ярда:

Старший инспектор Аллейн

Инспектор Фокс

Доктор Кертис

Сержант Бейли – дактилоскопист

Сержант Томпсон – фотограф

Сержанты Гибсон, Маркс, Скотт, Уотсон и Солис


Прочие полицейские, официанты, оркестранты и т. д.

Глава 1

Письма

От леди Пастерн-и-Бэготт

племяннице ее мужа мисс Карлайл Уэйн

3, Дьюкс-Гейт

Итон-плейс

Лондон, ЮЗ1


«Дражайшая Карлайл!

Мне было сообщено – в лишенной логики манере, характерной для высказываний твоего дяди, – о твоем возвращении в Англию. Добро пожаловать домой. Возможно, тебе будет интересно узнать, что я воссоединилась с твоим дядей. Побудила меня целесообразность. Твой дядя намеревается передать поместье Глоучмер государству и потому вернулся на Дьюкс-Гейт, где, как ты, вероятно, слышала, я живу вот уже пять лет. В послевоенные годы мне пришлось жить под его крышей с членами одной эзотерической центрально-европейской секты. Твой дядя даровал им – как выразились бы в колониях – право проживания, надеясь, без сомнения, вынудить меня вернуться на Кромвель-роуд или под кров моей сестры Дезирэ, с которой мы ссорились всю жизнь.

Прочие иммигранты-насельники были возвращены в соответствующие страны, но секта осталась. О характере ее можно составить достаточное представление по тому, что они умудрились перенести в бальный зал несколько валунов, что их церемонии начинались в полночь и проводились с антифонными криками, что положения их веры как будто воспрещали пользоваться водой и мылом, равно как и остригать волосы. Полгода назад они отбыли в Центральную Европу (я никогда не осведомлялась, куда именно), и я осталась полноправной хозяйкой особняка. Приказав его вымыть и выскоблить, я приготовилась к безмятежной жизни, но вообрази мое разочарование! Безмятежность оказалась невыносимой. Сдается, я приспособилась к гвалту и столпотворению по ночам. Я привыкла встречать на лестнице личности, более всего подходящие на роль грязных мелких пророков. Я уже не могла выносить тишину и ненавязчивое присутствие слуг. Коротко говоря, мне стало одиноко. А в одиночестве размышляешь над собственными ошибками. И я задумалась о твоем дяде. Неужели непостижимое способно наскучить? Сомневаюсь. Когда я вышла замуж за твоего дядю (ты, думаю, помнишь, что он тогда был атташе вашего посольства в Париже и частым гостем в доме моих родителей), я уже была вдовой, а потому не jeune fille[2]. Я не требовала рая на земле, но в равной мере не предвидела абсурдных нелепиц. Предполагается, что по прошествии некоторого времени от супруга уже не ожидаешь невозможного. Если он держится осмотрительно, остаешься в неведении. И тем лучше. Можешь примириться. Но твой дядя не знаком с тактом или с осмотрительностью. Напротив, будь налицо интимные связи, о которых я, думается, намекнула, мне немедленно стало бы о них известно. Однако вместо второй или третьей demi monde[3] мне пришлось иметь дело с – в порядке очередности – Цитаделями Армии спасения, приютами для индийских йогов, шабашами для изучения ритуалов вуду, короче – с тысячью и одной пустой и смехотворной навязчивой идеей. С ужасающей виртуозностью твой дядя обращался от учения христодельфийцев к практикованию нудизма. Его выходки, учитывая его почтенный возраст, становились все более возмутительными. Удовольствуйся он тем, что сам разыгрывает шута на потеху толпе, и оставь меня сокрушаться за него, я, вероятно, сумела бы смириться. Но нет, он потребовал моего участия.

Возьмем хотя бы историю с нудизмом. Вообрази, мне, урожденной де Футо, было предложено прогуляться в костюме Евы за лавровыми изгородями посреди Кентской пустоши. В таких обстоятельствах и после такого афронта я оставила твоего дядю в первый раз. Впоследствии и через разные промежутки времени я несколько раз возвращалась, но опять и опять меня отталкивали все новые маразматические причуды. Умолчу о его характере, о его страсти закатывать сцены, скажу лишь о его мелких, но угнетающих чудачествах. Последние, увы, стали достоянием гласности.

Тем не менее, моя дорогая Карлайл, как я уже писала, мы снова вместе на Дьюкс-Гейт. Я решила, что тишина стала невыносимой и что мне придется искать квартиру. И едва я приняла такое решение, доставили письмо от твоего дяди. Теперь он как будто заинтересовался музыкой и затесался в оркестр, в котором выступает на ударных инструментах. Он пожелал использовать большой бальный зал для репетиций, коротко говоря, он предлагал воссоединиться со мной на Дьюкс-Гейт. Я привязана к этому дому. Где твой дядя, там и шум, а шум стал для меня необходимостью. Я снизошла до согласия.

Также у меня поселилась Фелиситэ. С сожалением пишу, что она глубоко меня тревожит. Если бы твой дядя хотя бы в какой-то мере сознавал свой долг отчима, он, возможно, оказал бы какое-то влияние. Он же, напротив, игнорирует происходящее или относится снисходительно к привязанности, столь нежелательной, что я, мать, не могу заставить себя писать о ней более подробно. Могу только уповать, дражайшая Карлайл, что ты найдешь время навестить нас. Фелиситэ всегда уважала твои суждения. Серьезнейше надеюсь, что ты приедешь к нам в первый уик-энд следующего месяца. Твой дядя, полагаю, намерен сам тебе написать. Присоединяюсь к его просьбе. Какой отрадой будет снова увидеть тебя, моя милая Карлайл! Мне не терпится поговорить с тобой.

Твоя любящая тетя

Сесиль де Футо леди Пастерн-и-Бэготт».

От лорда Пастерн-и-Бэготт

его племяннице мисс Карлайл Уэйн

3, Дьюкс-Гейт

Итон-плейс

Лондон, ЮЗ1


«Дорогая Лайл!

Слышал, что ты вернулась. Твоя тетя сказала, что просила тебя навестить нас. Приезжай третьего, и мы побалуем тебя музычкой.

Твоя тетя снова живет со мной.

Твой любящий дядя

ДЖОРДЖ».

Выдержка из «Руки помощи», рубрики НФД

в «Гармонии»


«Дорогой НФД!

Мне восемнадцать, и я неофициально обручена. Мой жених безумно ревнив, и его поведение представляется более чем странным и внушает страшную тревогу. Подробности прилагаю в отдельном конверте, поскольку он все-таки может это прочесть, и тогда такое начнется…

Прилагаю также пять шиллингов за особое ответное письмо «Разговор по душам». Пожалуйста, помоги.

ТУТС».

«Несчастное Дитя!

Позволь помочь тебе, если сумею. Помни, я говорю как мужчина, что, возможно, к лучшему, поскольку только мужской ум способен понять то странное самоистязание, что омрачает любовь к тебе твоего жениха и причиняет тебе столько горя. Поверь, есть только один путь. Ты должна проявить терпение. Ты должна доказать свою любовь открытой искренностью. Не уставай заверять его, что его подозрения беспочвенны. Оставайся безмятежной. Продолжай любить его. Испробуй толику подтрунивания, но если это не принесет плодов, перестань поддразнивать. Никогда не давай ему понять, что ты раздражена. Есть натуры столь тонкие и чувствительные, что обращаться с ними следует как с цветами. Им требуется солнце. За ними нужно ухаживать. Иначе их духовный рост прервется. Твой «Разговор по душам» придет к тебе завтра».


Примечание к колонке НФД: НФД напишет вам особое личное письмо, по получении почтовым переводом суммы в пять шиллингов на «Разговор по душам», «Гармония», 5, Мейтерфэмильес-лейн, ВЦ2.

От мисс Карлайл Уэйн мисс Фелиситэ де Суз

Фрайерс-Пардон

Бэнем

Букс


«Дорогая Фэ!

Я получила довольно странное письмо от тети Силь, которая хочет, чтобы я приехала третьего. Что ты затеяла?

С любовью

Лайл».

От достопочтенного Эдварда Мэнкса

мисс Карлайл Уэйн

Харроу-Флэтс

Слоун-сквер

Лондон, ЮЗ1


«Дорогая Лайл!

Кузина Сесиль сказала, ты приглашена на Дьюкс-Гейт на уик-энд, в субботу, третьего. Я заеду за тобой в Бэнем. Ты знаешь, что она хочет женить меня на Фелиситэ? Сам я не слишком этого жажду, и, по счастью, Фелиситэ тоже. Она по уши влюблена в одного сомнительного типа, который играет на аккордеоне в оркестре дяди Джорджа. Надо думать, на горизонте полномасштабный скандал а cause[4], как сказала бы кузина Сесиль, оркестра и в особенности сомнительного типа, которого зовут Карлос как-то там. В нашей семье на полпути не останавливаются. Зачем ты уехала в чужие края? Я приеду около пяти в субботу.

С любовью

Нед».

В рубрике светской хроники «Монограм»


«По слухам, выступление лорда Пастерн-и-Бэготта, ярого сторонника буги-вуги, вскоре можно будет услышать в некоем ресторане «неподалеку от Пиккадилли». Лорд Пастерн-и-Бэготт, который, разумеется, женат на мадам де Суз (урожденной де Футо), с огромным пылом играет на барабанной установке. Он почтит своим участием оркестр, прославившийся такими известными исполнителями, как Карлос Ривера, и выступающий под руководством не кого иного, как непревзойденного Морри Морено, оба из «Метронома». Кстати, на днях очаровательную мисс Фелиситэ (Фэ) де Суз, дочь леди Пастерн-и-Бэготт от первого брака, видели за завтраком a deux[5] в «Тармаке» с достопочтенным Эдвардом Мэнксом, который приходится ей двоюродным кузеном со стороны отчима».

От Карлоса Риверы мисс Фелиситэ де Суз

102, Бедфорд-Мэншнс

Остерли-сквер

Лондон, ЮЗ1


«Слушай, Чаровница!

Ты не можешь так со мной поступать. Я не английский достопочтенный То или лорд Се, чтобы сидеть смирно, пока моя женщина выставляет меня дураком. Нет уж. Со мной все или ничего. Я отпрыск древнего рода. Я не пускаю на мою территорию чужих, и я устал. Я очень и очень устал ждать. Больше я ждать не буду. Ты немедленно объявишь о нашей помолвке, или… финито! Понятно? Адье.

Карлос да Ривера».

Телеграмма от мисс Фелиситэ де Суз

мисс Карлайл Уэйн


«Дорогая всего святого приезжай слишком сложно и странно честное слово приезжай истинный cri de сoeur[6] уйма любви дорогая Фэ».

Телеграмма от мисс Карлайл Уэйн

леди Пастерн-и-Бэготт

«Большое спасибо рада буду приехать шести субботу 3-го Карлайл».



Глава 2

Действующие лица собираются

I

Ровно в одиннадцать часов утра НФД вошел через черный ход в редакцию «Гармонии», расположенную по адресу Мейтерфэмильес-лейн, 5, ВЦ2, и, миновав коридор, поспешно юркнул в собственный отдельный кабинет. На двери белыми буквами значилось «НЕ ВХОДИТЬ, НФД». Он развязал шарф, которым тщательно укрывал рот и нос от тумана, и вместе с фетровой шляпой и пальто повесил его на крючок позади стола. Затем, надев очки с зелеными стеклами, задвинул на двери засов, отчего снаружи табличка на двери сменилась на «ЗАНЯТО».

Газ в камине горел жарко, и от жестяного блюдца с водой, поставленного перед ним, чтобы увлажнять воздух, вился пар. Снаружи окно было залеплено туманом – словно бы желтый полог опустился с той стороны стекла. Шаги прохожих казались совсем близкими, но невнятными, слышались приглушенный кашель и сдавленные голоса, какие и можно ожидать с узкой улочки туманным утром. НФД потер руки и, напевая себе под нос бравурную мелодию, уселся за стол и включил лампу под зеленым абажуром.

«Уютно», – с удовольствием подумал он. Свет играл в зеленых очках на столе – их он заменил на очки для чтения.

– Один, два, застегни сапожок, – пропел НФД пронзительным фальцетом и подтянул к себе проволочную корзинку с нераспечатанными письмами. – Три, четыре, постучи в калитку, – смешно пустил он петуха и вскрыл верхнее.

На стол выпала квитанция о почтовом переводе на пять шиллингов.

«Дорогой НФД!

Мне кажется, я просто должна написать Вам и поблагодарить за отпадный «Разговор по душам», а он, должна признать, потряс меня до глубины души. Вы не могли бы с бо́льшим правом называть себя Наставником, Философом и Другом, правда, не могли бы. Я столько думала о том, что Вы мне написали, и меня мучит страшное любопытство, а какой же Вы в жизни. То есть если Вас увидеть и послушать. Думаю, голос у Вас довольно низкий («Вот идиотка», – пробормотал НФД), и уверена, вы высокого роста. Хотелось бы мне…»


Он нетерпеливо пробежал следующие две страницы и задержался на заключительной части: «Я дико пыталась следовать Вашему совету, но мой молодой человек – это что-то! Не могу не думать, как меня подбодрил бы разговор с вами. То есть не «по душам» разговор, а с глазу на глаз. Но полагаю, это безнадежно запрещено, поэтому сойдет и еще на пятерку «Разговора по душам». С той же размашистостью, с какой бежали по страницам слова, НФД один за другим бросал листки во вторую плетеную корзинку. Ну вот, слава богу, и конец.


«Полагаю, он дико приревновал бы, если бы узнал, что я Вам так запросто написала, но я чувствовала, что просто должна.

С благодарностью Ваша

Тутс».

Подтянув к себе блокнот, НФД с мгновение доброжелательно и рассеянно взирал на залепленное туманом окно, а после взялся за работу. Писал он бегло, вздыхая и бормоча себе под нос.

«Разумеется, я счастлив, – начал он, – что сумел помочь…» Фразы привычно бегло текли из-под его карандаша. «Относитесь к НФД как к дружелюбному призраку… пишите еще, если пожелаете… более обычного заинтересован… всяческой удачи и мое благословение…» Закончив, он приколол почтовую квитанцию к верхнему листу и все вместе переправил в третью корзинку, обозначенную «Разговор по душам».

Следующее письмо было написано твердой рукой на хорошей писчей бумаге. Разглядывая его, НФД склонил голову набок и даже присвистнул сквозь зубы.


«Пишущей Вам исполнилось пятьдесят лет, и недавно она согласилась воссоединиться с мужем, который на год ее старше. Он эксцентричен до умопомешательства, но, разумеется, не подлежит медицинскому освидетельствованию. В настоящее время назревает семейный кризис, в котором он отказывается встать на единственный возможный путь, совместимый с его долгом отчима. Одним словом, моя дочь подумывает о браке, со всех точек зрения, помимо безрассудной влюбленности, катастрофическом. Если требуются дальнейшие подробности, я готова их предоставить, но, думаю, прилагаемые вырезки из газет за шестнадцатилетний период говорят сами за себя. Я не желаю публикации этого сообщения, но прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов, которым, насколько я поняла, оплачивается письмо с личным советом.

Остаюсь и т. д.

Сесиль де Футо Пастерн-и-Бэготт».

Решительно отбросив письмо, НФД перешел к пачке газетных вырезок. «НА ПЭРА АНГЛИИ ПОДАН ИСК ЗА ПОХИЩЕНИЕ ПАДЧЕРИЦЫ», – прочел он. «ПЭР ПРАКТИКУЕТ НУДИЗМ». «СЦЕНА В ЗАЛЕ СУДА МЕЙФЭР». «ОПЯТЬ ЛОРД ПАСТЕРН». «ЛЕДИ ПАСТЕРН-И-БЭГОТТ ПОДАЕТ НА РАЗВОД». «ПЭР ПРОПОВЕДУЕТ СВОБОДНУЮ ЛЮБОВЬ». «ПОРИЦАНИЕ СУДЬИ». «ЛОРД ПАСТЕРН ПОДАЛСЯ В ЙОГИ». «ПЭР БУГИ-ВУГИ». «БЕСКОНЕЧНОЕ РАЗНООБРАЗИЕ».

НФД проглядел колонки под этими заголовками и, раздраженно фыркнув, начал писать воистину быстро. Он все еще был занят этим, когда, глянув на слепое окно, увидел, как из тумана, словно в полупроявленном негативе, выступают очертания чьего-то плеча. За ним последовал белый овал лица, чья-то ладонь распласталась по стеклу, а после сжалась, чтобы дважды стукнуть. Отперев дверь, НФД вернулся за свой стол. Минуту спустя в коридоре раздались шаги кашляющего от прогулки в тумане посетителя.

– Entrez![7] – крикнул НФД раздраженно, и посетитель вошел в комнату.

– Простите, что вам докучаю, – сказал он. – Я решил, что сегодня утром вы будете на месте. Дело в ежемесячной подписке в пользу фонда помощи. Нужна ваша подпись на чеке.

Развернувшись вместе с креслом, НФД молча протянул ему письмо леди Пастерн. Взяв листок, посетитель присвистнул, прочел и расхохотался.

– Вот это да! – вырвалось у него. – Вот это да, право слово!

– И еще вырезки из газет, – сказал НФД, протягивая стопку.

– Она, верно, в жутком состоянии! Но чтобы до такого дошло!

– Будь я проклят, но не понимаю, о чем вы.

– Простите. Конечно, никаких причин нет, но… Вы ответили?

– Колко.

– Можно взглянуть?

– Бога ради. Вот. Дайте мне чек.

Посетитель наклонился над столом, одновременно читая ответное письмо и нашаривая в нагрудном кармане бумажник. Он нашел чек и, не отрывая взгляда от страниц, положил его на стол. Только раз он поднял глаза и уже собрался было заговорить, но НФД был поглощен чеком, поэтому просто дочитал до конца.

– Сильно, – только и сказал он.

– Вот чек, – отозвался НФД.

– Спасибо.

Подпись на чеке была выведена мелкими, жирными и невероятно аккуратными буквами: «Н. Ф. Друг».

– Вам никогда не надоедает? – спросил вдруг гость, указывая на проволочную корзинку.

– Уйма интересного. Уйма разнообразия.

– Однажды вы можете заработать себе на голову чертовские неприятности. Это письмо, к примеру…

– Ха, чепуха, – бодро ответил НФД.

II

– Слушайте, – сказал Морри Морено, оглядывая свой оркестр. – Слушайте, мальчики, я знаю, играет он жутко, но ведь раз от раза все лучше. И будет вам, что с того, что он жутко играет? Сколько раз я вам говорил, важно-то вот что: он Джордж Сеттиньер, маркиз Пастерн-и-Бэготт, а для газет и шумихи – так просто гвоздь сезона. Да у газет и прочих снобов он так нарасхват, что все прочие воротилы из кожи вон лезут, кто первым поставит ему выпивку.

– И что с того? – сердито вопросил барабанщик.

– «Что с того»?! Сам себя спроси что. Слушай, Сид, ты в «Мальчиках» остаешься во-первых, во-вторых и до самого конца. Я плачу тебе по полной, как если бы ты играл по полной.

– Не в том дело, – возразил барабанщик. – А в том, что я буду выглядеть глупо, когда сойду посреди программы на гала-представлении. Я! Прямо тебе говорю, мне это не нравится.

– Ну послушай, Сид, послушай, мой мальчик. Ты ведь в афише, верно? Что я для тебя сделаю? Я же дам тебе собственный сольный номер. Я же вызову тебя к себе, к рампе, чтобы у тебя был звездный час, так ведь? Такого я ни для кого, мой мальчик, не устраивал. Это хорошо, так ведь? А когда перед тобой твой звездный час, стоит ли волноваться, что какому-то старикану захотелось выкладываться в твоем углу? Ну и что, что субботним вечером, так ведь всего полчасика.

– Напоминаю, – вмешался мистер Карлос Ривера, – что ты говоришь о джентльмене, который скоро станет моим тестем.

– Ладненько, ладненько, не кипятись, Карлос, не кипятись, мой мальчик! Вот так, вот так, – лопотал мистер Морено, сверкая своей прославленной улыбкой. – У нас все тип-топ. Все обсуждаемо, Карлос. Да ведь я и сам сказал, что раз от разу он играет все лучше. Он хорошо выступит. Конечно, куда ему до Сида, такое и подумать смешно. Но хорошо выступит.

– Как скажешь, – буркнул пианист. – Но что там про его собственный номер?

Мистер Морено развел руками.

– Ну да, мальчики, ну да, вот как дельце обстоит. У лорда Пастерна появилась мыслишка. Маленькая такая мыслишка по поводу композиции, которую он сочинил.

– «Крутой малый, крутой ствол»? – бросил пианист и тенором пропел лейтмотив. – Тоже мне номер! – добавил он без выражения.

– Ну же, полегче, Хэппи, не заводись. Пустячок, который сочинил его светлость, станет настоящим хитом, когда мы его раскрутим.

– Как скажешь.

– Вот именно. Я сделал оркестровку, и довольно броскую. Теперь слушайте. Его мыслишка, если ее верно подать, ух какая. В своем роде. Похоже, лорд Пастерн забрал себе в голову, что с этой своей музыкальной штучкой далеко пойдет. Сами понимаете. Малость крути за барабанами, малость крути с тарелками и круто разряди шестизарядный.

– Го-о-споди помилуй!!! – лениво протянул барабанщик.

– Идея в том, что ты, Карлос, выходишь к самой рампе и наяриваешь как бешеный. Воздух жжешь. За грань зашкаливаешь.

Мистер Ривера провел ладонью по волосам.

– Прекрасно. А потом?

– Идея лорда Пастерна в том, что ты звезда, ты публику заводишь, так на аккордеоне наяриваешь, чтобы чертям стало жарко, а на самом пике еще один прожектор высвечивает его. Он же сидит себе за барабанами в ковбойской шляпе, потом вдруг вскакивает, кричит «иппи-и-диии» и разряжает в тебя пистолет, а ты понарошку падаешь…

– Я тебе не акробат…

– Так или иначе, ты падаешь, а его светлость тогда задает жару, а потом мы переключаемся на марш «Похороны селедки» и свингуем во весь дух. Когда закончим, вы, мальчики, или кое-кто из официантов унесете Карлоса, но прежде я положу ему на грудь смешной такой веночек. Ну, – произнес, помолчав, мистер Морено. – Я не говорю, что идея чумовая, но может сработать. Это из рук вон, и потому вроде как неплохо.

– Ты говоришь, – спросил барабанщик, – что мы заканчиваем похоронным маршем? Я не ослышался?

– Сыгранным в манере Морри Морено, Сид, не забывай.

– Именно так он и сказал, мальчики, – вставил пианист. – Мы откланиваемся выносом трупа и приглушенной барабанной дробью. Заходите в «Метроном» на похоронный вечерок.

– Я решительно против, – возвестил вдруг мистер Ривера. Он грациозно встал. Костюм у него был голубино-серый, в довольно широкую розовую полоску, с подложными плечами невероятного размера. Общую картину дополняли бронзовый загар, волосы, которые, зачесанные ото лба и с ушей, лежали тугими набриолиненными барашками, безупречные зубы, крошечные усики и большие глаза навыкате. – Сама идея мне нравится, – продолжал он. – Она меня привлекает. Чуток жутковато, чуток странновато, но в целом что-то есть. Однако предлагаю маленькое изменение. Было бы гораздо лучше, если бы по завершении соло лорда Пастерна я выхватил пушку и застрелил его. Тогда его вынесут, а я всем покажу, что такое аккордеон. Так будет намного лучше.

– Послушай, Карлос…

– Повторяю, гораздо лучше.

Пианист подчеркнуто рассмеялся, и остальные хмыкнули.

– Предложи это лорду Пастерну, – посоветовал барабанщик. – Он же твой, черт побери, будущий тесть. Предложи, и посмотрим, что получится.

– Думаю, нам лучше сделать, как он говорит, Карлос, – сказал мистер Морено. – Правда лучше.

Мужчины стояли почти нос к носу. Выражение сердечности на лице мистера Морено было настолько привычным, что словно бы давно к нему приросло. Он вполне сошел бы за ловко сработанную куклу чревовещателя с бледным резиновым лицом, которое постоянно и непроизвольно складывалось в плутоватую гримасу. Невыразительные глазки с большими блеклыми радужками и огромными зрачками казались нарисованными. Куда бы он ни шел, когда бы ни открывал рот, его губы раздвигались, открывая зубы. Две глубокие бороздки прочертили пухлые щеки, кожа в уголках глаз собиралась складочками. Так час за часом он улыбался парам, которые медленно кружили мимо его пюпитра, улыбался и кланялся, и размахивал дирижерской палочкой, и снова раскачивался и улыбался. От таких усилий он обильно потел и иногда протирал лицо снежно-белым платком. А позади него каждый вечер его «Мальчики», облаченные в мягкие рубашки и подбитые ватином смокинги со стальными пуговицами-шипами и серебристыми клепками, напрягали мышцы и надували легкие, повинуясь нервическому подергиванию прославленной миниатюрной дирижерской палочки из черного дерева с хромированным кончиком, подаренной Морри одной титулованной дамой. «Мальчики Морри» вообще обильно использовали в «Метрономе» хром. Им поблескивали их инструменты, они носили наручные часы на хромовых браслетах, название оркестра сияло хромовыми буквами на рояле, выкрашенном алюминиевой краской, чтобы походило на хром. Над головами у «Мальчиков» гигантский метроном, подсвеченный разноцветными лампочками, мерно раскачивал свою огроменную стрелку с хромовым наконечником. «Хай-ди-хо-ди-о, – постанывал мистер Морено. – Гумп-глумп, джидди-идди, ходи-о-до». За это и за то, как он улыбался и раскланивался и управлялся со своим оркестром, правление «Метронома» платило ему сто фунтов в неделю, а уже из этой суммы он платил своим «Мальчикам». Его и «Мальчиков» – в расширенном составе – приглашали на благотворительные балы и иногда на частные танцевальные вечеринки. «Отличная вышла вечеринка, – говорили тогда, – был и Морри Морено, и все такое!» В своем пруду он был крупной рыбой.

И «Мальчики» у него были не мелкая рыбешка, все как один профессионалы. Он подбирал их, не жалея трудов, а критерием служило умение поднимать омерзительный и исключительно сложный гвалт, известный как «Манера Морри Морено». Они выбирались за сексуальную привлекательность и выносливость. Морри говорил: «Чем больше нравишься, тем больше должен выдавать на-гора». Кое-каких музыкантов он мог бы заменить без больших проблем: второго и третьего саксофониста например, а еще малого за контрабасом, но пианист Хэппи Харт, барабанщик Сид Скелтон и аккордеонист Карлос Ривера были, как выражался Морри, «сливки, пальчики оближешь». И Морри снедала постоянная тревога, что вдруг, еще до того, как публика пресытится Сидом или Карлосом, один из них или все разом могут озлиться или еще чего и уйти от него в «Короли свинга», к «Парням Перси» или к «Бони Фэннегену и его весельчакам». А потому со своими «сливками» он всегда обходился осторожно.

Вот и сейчас он осторожничал с Карлосом Риверой. Карлос был ох как хорош. Его аккордеон заводил публику, а когда объявят о его помолвке с Фелиситэ де Суз, это станет крутым трамплином для «Морри и Мальчиков». Таких, как Карлос, еще поискать.

– Будет тебе, Карлос, – лихорадочно уговаривал Морри. – Слушай, у меня есть идея. Ха! Как тебе это? Пусть-ка его светлость стреляет в тебя, как хотел, да только промажет. Понимаешь? Он делает удивленное лицо, опять в тебя целится, опять стреляет, и так несколько раз подряд, а ты в ус не дуешь, наяриваешь свое крутое соло, и всякий раз, когда он стреляет, кто-то другой из «Мальчиков» делает вид, что убит, и выдает фальшивую ноту. Ха! Скажем, каждая следующая будет пониже да потише, а? А ты только улыбаешься и раскланиваешься сардонически, а сам жив-здоровехонек? Как насчет такого, мальчики?

– Н-у-у, – критически протянули «Мальчики».

– Такое возможно, – снизошел мистер Ривера.

– А вдруг он так разойдется, что сам себя застрелит и его унесут с венком на груди?

– Если кто-то другой прежде до него не доберется, – буркнул барабанщик.

– Или он отдаст мне пушку, и я в него выстрелю, но в обойме будет пусто, а он тогда пусть играет свой номер, после чего упадет в обморок и его вынесут.

– Повторяю, – сказал Ривера, – тут мне видится шанс. Нам незачем ссориться по такому поводу. Возможно, я сам поговорю с лордом Пастерном.

– Отлично! – воскликнул Морри и поднял крохотную дирижерскую палочку. – Просто прекрасно. Давайте, мальчики. Чего мы ждем? У нас репетиция или что? Где этот новый номер? Отлично! По счету… Все счастливы? Чудненько. Поехали.



III

– Карлайл Уэйн, – говорил Эдвард Мэнкс, – было тридцать лет, но она сохранила что-то от сорванца-подростка – не в речи, разумеется, которая была безмятежной и уверенной, но во внешности и манерах. Движения у нее были быстрые, пожалуй, мальчишеские, но плавные. У нее были длинные ноги, тонкие кисти и красивое худое лицо. Одежда выбиралась разумно-мудро и носилась элегантно, но к туалетам она не прилагала особых стараний и казалась хорошо одетой скорее волей случая, чем длительных размышлений. Она любила путешествовать, но ненавидела осматривать достопримечательности и сохраняла воспоминания о незначительных мелочах отчетливые, как карандашные наброски: официант, группа матросов, женщина в книжном киоске. Названия улиц или даже городов, где были подмечены эти лица, зачастую забывались, по-настоящему ее интересовали только люди. На людей у нее был глаз острый, как игла, и она была весьма терпимой.

– Ее дальний кузен, достопочтенный Эдвард Мэнкс, – прервала Карлайл, – подвизался театральным критиком. Ему было тридцать семь, и внешность он имел романтическую, но не чрезмерно. Его профессиональная репутация задиры и грубияна усердно взращивалась, поскольку, хотя он и был обременен буйным темпераментом, по натуре своей был обходительного нрава.

– Ух ты! – отозвался Эдвард Мэнкс, поворачивая на Аксбридж-роуд.

– Он был немного сноб, но достаточно находчив, чтобы скрывать это обстоятельство под маской социальной неразборчивости. Он был холост…

– …поскольку питал глубокое недоверие к тем женщинам, которые открыто им восхищались…

– …и страх, что его отвергнут те, в ком он был не вполне уверен.

– А ты и впрямь остра, как игла, знаешь ли, – смутился Мэнкс.

– Возможно, как раз поэтому я тоже осталась незамужней.

– Ничуть не удивлен. И тем не менее часто задаюсь вопросом…

– Меня неизменно тянет к возмутительным типам.

– Слушай, Лайл, сколько нам было, когда мы придумали эту игру?

– Рассказывать бульварные повести? Не в том поезде, когда возвращались с первых каникул у дяди Джорджа? Он тогда еще не был женат, значит, больше шестнадцати лет назад. Фелиситэ было только два, когда тетя Сесиль за него вышла, а сейчас ей восемнадцать.

– Выходит, тогда. Помню, ты начала, сказав: «Жил-был очень самодовольный, вздорный мальчишка по имени Эдвард Мэнкс. Его престарелый кузен, престранный пэр…»

– Даже в те дни дядя Джордж был лучшей темой, верно?

– Господи, да! А помнишь…

Они стали пересказывать друг другу памятные обоим смешные случаи с лордом Пастерн-и-Бэготтом. Они вспоминали его первую чудовищную ссору с супругой, внушительной француженкой большого самообладания, вышедшей за него вдовой с маленькой дочкой. Тогда, через три года после женитьбы, лорд Пастерн сделался приверженцем секты, практиковавшей крещение через полное погружение. Он хотел перекрестить падчерицу этим методом в застойной и заселенной угрями речушке, вяло протекавшей через его загородное поместье. Когда жена отказалась, он около месяца дулся, а затем, никого не предупредив, отплыл в Индию, где немедленно пал жертвой какой-то разновидности йоги, требовавшей самого болезненного и мучительного аскетизма. В Англию он вернулся, громогласно провозглашая, что все в мире есть иллюзия, а после тайком проник в детскую падчерицы, где попытался сложить младенческие членики в эзотеричные асаны, одновременно побуждая ребенка созерцать собственный пуп и произносить «Ом». Осмелившаяся возражать няня была уволена лордом Пастерном и возвращена на место его супругой. Последовала ужасающая ссора.

– Знаешь, а моя мама там была, – сказала Карлайл. – Предполагалось, что она любимая сестра дяди Джорджа, но она ничего не могла поделать. Пока они с тетей Сесиль и няней держали возмущенный совет в будуаре, дядя Джордж по лестнице для слуг выбрался из дома с Фелиситэ на руках и отвез ее на своей машине за тридцать миль в какой-то пансион йогов. Маме с тетей Сесиль пришлось обратиться в полицию, чтобы их разыскать. Тетя Сесиль предъявила обвинение в похищении.

– Тогда кузен Джордж впервые попал в газетные заголовки, – заметил Эдвард.

– Во второй раз это была колония нудистов.

– Верно. А третий едва не привел к разводу.

– Меня тогда тут не было, – отозвалась Карлайл.

– Ты вечно куда-то уезжаешь. Посмотри на меня – усердный журналист, которому следовало бы вечно путешествовать по дальним странам, а уезжаешь как раз ты. Помнишь, кузен Джордж увлекся доктриной свободной любви и пригласил в Глочмер несколько довольно странных женщин. Кузина Сесиль тут же отбыла с Фелиситэ, которой тогда уже исполнилось двенадцать, на Дьюкс-Гейт и подала на развод. Но, как выяснилось, любовь кузена Джорджа свободна лишь в том смысле, что он бесплатно читал бесчисленные лекции своим гостям, а после приказывал идти с миром и жить, руководствуясь ими. Поэтому дело о разводе провалилось, но не раньше, чем адвокаты и судьи насладились целой оргией острот, а пресса не выбилась из сил.

– А тебе не кажется, Нед, – спросила вдруг Карлайл, – что это наследственное?

– Его чудачества? Нет, все остальные Сеттиньеры как будто более-менее в здравом уме. Нет, мне думается, кузен Джордж просто фигляр. Эдакий монстр в самом милом смысле слова.

– Ты меня утешил. В конце концов, я его единокровная племянница, если можно так выразиться. Ты-то только по боковой, по женской линии.

– Это снобистский укол, дорогая?

– Хорошо бы ты просветил меня о нынешнем положении дел. Я получила несколько очень странных писем и телеграмм. Что затеяла Фелиситэ? Ты собираешься на ней жениться?

– Да будь я проклят! – с некоторым жаром отозвался Эдвард. – Это все кузина Сесиль выдумала. Когда у меня из-под носа увели квартиру, она предложила мне поселиться в Дьюкс-Гейт. Я жил там три недели, пока не нашел новую, и, разумеется, иногда водил Фэ в ресторан или потанцевать. Но теперь сдается, что приглашение было частью заговора, глубоко продуманного плана кузины Сесиль. Право же, она чересчур француженка, если понимаешь, о чем я. Она затеяла переговоры на высшем уровне с моей маман и говорила про dot[8] Фелиситэ и как желанно, чтобы старые семьи выстояли. Все было ужасно по-прустовски. Моя мама, которая родилась в колониях и вообще не слишком любит Фелиситэ, не потеряла головы и до последней секунды сохраняла неприступное величие знати, а потом вдруг обронила вскользь, что никогда не вмешивалась в мои дела и ничуть не удивится, если я женюсь на секретарше общества «Сплоченных связей с Советским Союзом».

– Тетя Силь была потрясена?

– Она пропустила это мимо ушей как шутку в дурном вкусе.

– А как насчет самой Фэ?

– Ах, она вне себя из-за своего молодого человека. А он, позволь тебе заметить, пожалуй, самый гадкий образчик фальши, какой вообще можно встретить. Он искрится с ног до головы, и зовут его Карлос Ривера.

– Не надо быть таким зашоренным.

– Конечно-конечно, но погоди, пока его не увидишь. Он сильно упирает на ревность и называет себя отпрыском благородного испано-американского семейства. Я ни слову не верю, и, думаю, у Фелиситэ тоже зародились сомнения.

– Ты, кажется, писал, что он играет на аккордеоне?

– В «Метрономе», в джаз-банде Морри Морено. Он выходит в свет прожектора и раскачивается. Кузен Джордж собирается заплатить Морри баснословную сумму, чтобы тот позволил ему, кузену Джорджу, играть на барабанах. Так Фелиситэ и познакомилась с Карлосом.

– Она правда в него влюблена?

– По ее словам, безумно, но ей начинает приедаться его ревность. Из-за выступлений он сам с ней танцевать не может. Когда она приходит в «Метроном» с кем-то другим, он испепеляет их взглядами поверх аккордеона и корчит им рожи во время сольного номера. Если она ходит танцевать в другие клубы, он узнает от других музыкантов. Похоже, они довольно тесная корпорация. Разумеется, как дочь кузена Джорджа, она привыкла к сценам, и тем не менее это начинает чуток действовать ей на нервы. Похоже, после переговоров с моей мамой кузина Сесиль спросила Фелиситэ, как она думает, может ли она меня полюбить, а Фелиситэ тут же мне позвонила спросить, не затеваю ли я какую глупость, и пригласила с собой на ленч. Покормили нас в «Тармаке» недурно, но какой-то идиот написал про нас в газете. Карлос прочел и за старое взялся с непревзойденным пылом. Он говорил про ножи и про то, что делает его семья со своими женщинами, когда те проявляют непостоянство.

– Фэ просто идиотка, – сказала, помолчав, Карлайл.

– Еще какая, моя милая Лайл, еще какая.

IV

Дом № 3 по Дьюкс-Гейт, Итон-плейс, был приятным георгианским строением элегантных, хотя и сдержанных пропорций. Фасад его производил впечатление замкнутости, что несколько смягчали полукруглое окно веером над крыльцом, несколько утопленных желобчатых арок и прекрасные двери. Само собой напрашивалось предположение, что это городской дом безмятежного богатого семейства, которое в предвоенную эпоху поселялось здесь в соответствующие месяцы и пунктуально оставляло его на попечение слуг под конец лета и в охотничий сезон. Дом ведущих размеренную жизнь, неторопливо праздных и ничем не примечательных людей, сказал бы кое-кто.

Эдвард Мэнкс высадил возле него кузину, передав ее багаж дворецкому в летах и напомнив, что они увидятся за обедом. Войдя в вестибюль, Карлайл с удовольствием заметила, что тут ничего не изменилось.

– Ее светлость в гостиной, мисс, – сообщил дворецкий. – Предпочитаете…

– Я пойду прямо туда, Спенс.

– Спасибо, мисс. Вы в желтой комнате, мисс. Я распоряжусь поднять туда багаж.

Карлайл последовала за ним в гостиную на втором этаже. Когда они поднялись на площадку, из-за дверей слева раздался ужасающий гвалт. После череды омерзительных диссонансных фраз саксофон зашелся протяжным воем, взвизгнул свисток, ударили тарелки.

– Радио наконец, Спенс?! – удивленно воскликнула, чтобы перекрыть какофонию, Карлайл. – Я думала, радиоприемники запрещены.

– Это оркестр его светлости, мисс. Они репетируют в бальном зале.

– Оркестр, – пробормотала Карлайл. – Я и забыла. Господи милосердный!

– Мисс Уэйн, миледи, – произнес на пороге Спенс.

Навстречу им в дальнем конце длинной комнаты поднялась леди Пастерн-и-Бэготт. Ей было пятьдесят лет, и для француженки она была высокой. Фигура ее отличалась внушительностью, волосы были несгибаемо уложены, платье достойно восхищения. Создавалось впечатление, что она заключена в призрачную, плотно прилегающую пленку, которая покрывала как ее одежду, так и волосы и не позволяла даже пылинке коснуться поверхности. В голосе слышался металл. Говорить она предпочитала с безупречной дикцией и сбалансированными фразами иностранки, которая прекрасно владеет английским, но его не любит.

– Моя дорогая Карлайл, – решительно сказала она и аккуратно клюнула племянницу в обе щеки.

– Дорогая тетя Силь! Как я рада вас видеть.

– Очаровательно, что ты приехала.

Карлайл подумала, что поздоровались они как персонажи в несколько устарелой комедии, но взаимное удовольствие однако было неподдельным. Они питали взаимную приязнь, извлекали непринужденное удовольствие из общества друг друга. «Что мне нравится в тете Сесиль, – сказала Карлайл Эдварду, – так это ее твердое нежелание позволять чему-либо выбить ее из колеи». В ответ он напомнил ей про редкие приступы ярости леди Пастерн, а Карлайл возразила, что эти вспышки служат своего рода выпускными клапанами и, вероятно, не раз спасали ее тетю от причинения того или иного физического ущерба лорду Пастерну.

Дамы сели у большого окна. Карлайл, пунктуально подавая ответы на вопросы и замечания в затеянном леди Пастерн разговоре, с удовольствием скользила глазами по неброской лепнине и филенкам красивых пропорций, по стульям, столам и шкафчикам, которые, хотя и соответствовали в точности той или иной эпохе, благодаря долгому соседству складывались в приятную гармонию.

– Мне всегда нравилась эта комната, – сказала она теперь. – Приятно, что вы ее не изменили.

– Я ее защищала, – сказала леди Пастерн, – от самых яростных атак твоего дяди.

«Ага, – подумала Карлайл, – со вступлением покончено. Сейчас начнется».

– Твой дядя, – продолжала леди Пастерн, – за последние шестнадцать лет периодически пытался поместить сюда молитвенные колеса, латунных будд, тотемный столб и худшие эксцессы сюрреализма. Я выстояла и одержала верх. Однажды я велела расплавить серебряное изображение какого-то ацтекского божества. Твой дядя приобрел его в Мехико. Помимо его отвратительного вида, у меня были все причины полагать, что оно подделка.

– Дядя Джордж не меняется, – пробормотала Карлайл.

– Правильнее было бы сказать, дорогое дитя, что он постоянен в своем непостоянстве. – Леди Пастерн сделала внезапный и неопределенный жест. – Нелепо даже пытаться его понять, – добавила она твердо, – а жить с ним решительно невозможно. Если отвлечься от нескольких незначительных формальностей – чистой воды помешанный. Увы, медицинскому освидетельствованию он не подлежит. Будь он болен и имей я на руках диагноз, уж я бы знала, что делать.

– Ах тетушка!

– Повторяю, Карлайл, я бы знала, что делать. Не пойми меня неправильно. Сама я смирилась. Я оделась броней. Я способна терпеть вечные унижения. Я умею пожимать плечами при виде его возмутительного фиглярства. Но когда затронута моя дочь, – сказала, выпячивая бюст, леди Пастерн, – об уступчивости не может быть и речи. Я ставлю на своем. Я иду в бой.

– А что именно затеял дядя Джордж?

– В том, что касается Фелиситэ, он замышляет катастрофу. Не смею надеяться, что тебе неизвестно о ее романе.

– Но…

– По всей очевидности, известно. Профессиональный джазмен, который, как ты, без сомнения, услышала, войдя в дом, сейчас находится по приглашению твоего дяди в бальном зале. Почти наверное Фелиситэ слушает, как он играет. Крайне неподходящий молодой человек, чья вульгарность… – Леди Пастерн осеклась, губы у нее дрожали. – Я видела их вместе в театре, – сказала она. – Это выходит за рамки всего мыслимого… Невозможно даже пытаться описать. Я в отчаянии.

– Мне так жаль, тетя Силь, – смущенно шепнула Карлайл.

– Я знала, что могу рассчитывать на твое сочувствие, милая девочка. Надеюсь, что могу заручиться и твоей помощью. Фелиситэ тебя любит и тобой восхищается. Разумеется, она тебе доверится.

– Но, тетя Силь…

Где-то в недрах дома загомонили голоса.

– Музыканты уходят, – поспешно сказала леди Пастерн. – Так называемая репетиция окончена. Еще минута, и появятся твой дядя и Фелиситэ. Карлайл, могу я заклинать тебя…

– По-моему… – с сомнением начала Карлайл и, услышав на площадке голос дяди, нервно встала.

Леди Пастерн с гримасой глубочайшей многозначительности положила руку на локоть племянницы. Карлайл почувствовала, как к горлу у нее подкатывает истерический смешок. Дверь открылась, и в комнату бойко вошел лорд Пастерн-и-Бэготт.

Глава 3

Предобеденное

I

Он был низеньким, не большое пяти футов семи дюймов, но такого компактного сложения, что не создавалось впечатления малорослости. Все в нем было щеголеватым, хотя и неброским: одежда, бутоньерка в петлице, тщательно зачесанные на уши волосы. Светло-серые с розоватым белком глаза смотрели проницательно и остро. Нижняя губа чуть выпирала вперед, а на скулах играли два четко очерченных пятна старческого румянца. Он живо вошел в комнату, наградил тремя быстрыми поцелуями племянницу и обратился к жене:

– Кто обедает?

– Мы с тобой, Фелиситэ, Карлайл, разумеется, и Эдвард Мэнкс. И я пригласила присоединиться к нам сегодня мисс Хендерсон.

– Плюс еще двое. Я пригласил Морено и Риверу.

– Это совершенно невозможно, Джордж, – спокойно ответила леди Пастерн.

– Почему?

– Помимо прочих соображений, которые я не удостою даже перечислением, для двух дополнительных гостей не хватит еды.

– Скажи, пусть откроют консервы.

– Я не могу принять этих лиц за обедом.

Лорд Пастерн свирепо ухмыльнулся.

– Прекрасно, Ривера поведет Фелиситэ в ресторан, а Морено останется с нами. Получится то же число обедающих, что и раньше. Как поживаешь, Лайл?

– Прекрасно, дядя Джордж.

– Фелиситэ не будет обедать вне дома с этой личностью, Джордж. Я этого не допущу.

– Ты не можешь им помешать.

– Фелиситэ учтет мои пожелания.

– Не будь идиоткой, – отрезал лорд Пастерн. – Ты на тридцать лет отстала от времени, моя дорогая. Дай девчонке волю, а на ноги она сама встанет. – Он помолчал, явно упиваясь придуманным афоризмом. – А ты ведешь себя так, что они рано или поздно от тебя сбегут. Кстати, лично я против такого не возражаю.

– Ты впал в маразм, Джордж?

– Половина женщин Лондона душу бы продали, лишь бы очутиться на месте Фелиситэ.

– Мексиканский оркестрант.

– Отлично устроившийся молодчик. Разбавит твою старую кровь. Это ведь Шекспир, так, Лайл? Насколько я понимаю, он из прекрасной испанской семьи. Идальго или что-то в таком роде, – добавил он неопределенно. – Малый из приличной семьи случайно оказался музыкантом, а ты его за это осуждаешь. Просто тошнит от такого снобизма. – Он повернулся к племяннице: – Я всерьез подумываю отказаться от титула, Лайл.

– Джордж!

– Относительно обеда, Силь. Ты можешь раздобыть для них чего-нибудь съестного или нет? Говори же.

Плечи леди Пастерн передернулись и поднялись. Она глянула на Карлайл, которой почудилось, что во взгляде тетушки блеснула хитрость.

– Прекрасно, Джордж, – изрекла леди Пастерн. – Я поговорю со слугами. Я поговорю с Дюпоном. Очень хорошо.

Лорд Пастерн ответил жене крайне подозрительным взглядом.

– Рад тебя видеть, Лайл, – сказал он, садясь. – Чем занималась?

– Работа в Греции. В фонде помощи голодающим.

– Если бы люди понимали основы диетологии, никакого голода вообще не было бы, – мрачно бросил лорд Пастерн. – Любишь музыку?

Карлайл ответила осторожно и вдруг поняла, что тетушка – напряженным взглядом и поднятием бровей – пытается сообщить ей нечто важное.

– А я всерьез ею увлекся, – продолжал лорд Пастерн. – Свинг. Буги-вуги. Джайв. Нахожу, что как раз это не дает мне закиснуть. – Он застучал каблуками по ковру, захлопал в ладоши и гнусавым фальцетом затянул: – Бай-бай, бэйби. Пока, не горюй. Бай-бай, о бэйби, бай.

Открылась дверь, и вошла Фелиситэ де Суз, поразительно красивая молодая женщина с большими темными глазами, широким ртом и таким выражением тонкого лица, мол, сам черт ей не брат.

– Дорогая! – воскликнула она. – Ты просто рай во плоти! – Она с пылом расцеловала Карлайл.

Лорд Пастерн все еще хлопал и напевал. Подхватив мотив, падчерица понемногу начала вести, потом, вытянув палец и им размахивая, стала дирижировать. Они улыбнулись друг другу.

– У тебя очень даже мило получается, Джордж, – сказала она.

Карлайл задумалась, а какое впечатление сложилось бы у нее, будь она совершенно чужой в этом доме. Заявила бы она, как леди Пастерн, что ее дядя эксцентричен до умопомешательства? «Нет, – подумала она, – скорее всего нет. В нем есть какое-то пугающее здравомыслие. Он переполнен энергией, он говорит именно то, что думает, и делает именно то, что хочет делать. Но он – как карикатура на себя самого и не заглядывает дальше следующей минуты и ничего не делает наполовину. Впрочем, – размышляла Карлайл, – кому из нас не хотелось однажды сыграть на большом барабане?»

С жаром, показавшимся Карлайл неубедительным, Фелиситэ бросилась на софу подле матери.

– Ангел! – воскликнула она экспансивно. – Не будь такой гранд-дамой. Мы с Джорджем веселимся!

Выпростав руку, леди Пастерн встала.

– Мне нужно переговорить с Дюпоном.

– Позвони, пусть придет Спенс, – сказал ее муж. – Зачем тебе самой заходить на территорию слуг.

С превеликой холодностью леди Пастерн указала, что при нынешней нехватке продуктов те, кто желает сохранить услуги и добрую волю повара, не посылает ему в семь вечера записку о том, что к обеду будут еще двое. И вообще, вне зависимости от ее великого такта Дюпон скорее всего уволится.

– Он накормит нас обычным обедом, – возразил ее супруг. – Три перемены блюд от мсье Дюпона!

– Очень остроумно, – холодно ответила леди Пастерн. И на том удалилась.

– Джордж! – начала Фелиситэ. – Ты победил?

– Чертовски хотелось бы так думать! В жизни не слышал ничего нелепей. Попробуй пригласить на обед пару человек, и твоя мама разыгрывает из себя леди Макбет. Пойду приму ванну.

Когда он ушел, Фелиситэ с широким беспомощным жестом обратилась к Карлайл:

– Ну и жизнь, милочка! Каждую минуту пляшешь на краю вулкана, никогда не зная, будет ли извержение! Полагаю, ты уже все про меня слышала?

– Кое-что.

– Он безумно привлекателен.

– В каком смысле?

Фелиситэ с улыбкой тряхнула головой.

– От него со мной такое творится, ты, моя дорогая Лайл, даже вообразить себе не сможешь.

– Он, случаем, не ловелас, ну, из тех, что прыгают с цветка на цветок?

– Да прыгай он хоть как мячик в пинг-понге, а я и глазом не моргну. Для меня он просто рай, нет, самый настоящий рай.

– Ну же, Фэ, – пожурила Карлайл. – Все это я уже слышала. Где тут подвох?

Фелиситэ глянула на нее косо.

– О чем ты? Какой подвох?

– В твоих молодых людях всегда есть подвох, дорогая, когда ты ими так бредишь.

Встав, Фелиситэ медленно двинулась в обход комнаты. Закурив сигарету, она играла ею меж пальцами, обхватив при этом ладонью левой руки локоть правой. К тому же сама ее манера сделалась вдруг отстраненной.

– Когда англичане говорят «ловелас», – свысока пояснила она, – то неизменно подразумевают человека, в ком больше шарма и меньше gaucherie[9], чем в среднем англичанине.

– Не могу с тобой не согласиться, но продолжай.

– Конечно, я с самого начала знала, что мама станет дьявольски упираться, – высокомерно заявила Фелиситэ. – C’la va sans dire[10]. И не отрицаю, Карлос чуточку сложен. Слова «это сущий ад, но того стоит» довольно точно описывают ситуацию на данный момент. Но я этого боюсь, правда-правда. Как мне кажется.

– А мне нет.

– Да нет же. – Фелиситэ яростно затрясла головой. – Я обожаю скандалы. Я выросла на скандалах. Вспомни Джорджа. Знаешь, если честно, то, думаю, с Джорджем у меня больше общего, чем было бы с моим родным отцом. По всем рассказам, папа был чересчур range[11].

– Тебе и самой чуточка упорядоченности не помешала бы, старушка. А в чем Карлос сложный?

– Ох, он ревнив, как любовник из испанского романа.

– Не читала ни одного испанского романа, если не брать в расчет «Дон Кихота», и, уверена, ты тоже. Что он делает?

– О господи, все. Приходит в ярость и в отчаяние, посылает ужасные письма специальной почтой. Вот и сегодня я получила сущий бред a cause de[12]… ну, a cause de на самом-то деле сущего пустяка.

Замолчав, она глубоко затянулась. Карлайл вспомнились сердечные излияния, которые обрушивала на нее по секрету Фелиситэ в те времена, когда училась в монастырской школе, по поводу, как она выражалась, «своих завихрений». Был учитель музыки, который, по счастью, отверг Фелиситэ, и студент-медик, который не отверг. Были братья других девочек и актер, которого она попыталась подстеречь на благотворительном утреннике. Был мужчина-медиум, которого нанял лорд Пастерн в свой спиритуалистический период, и прохиндей-диетолог. Собравшись с духом, Карлайл выслушала нынешнее излияние. По всему выходило: назревает крупный скандал – crise[13], как выразилась Фелиситэ. Она чаще матери вворачивала французские словечки и любила в своих страшных горестях и бедах винить буйный галльский темперамент.

– …на самом деле, – говорила Фелиситэ, – я даже улыбки ни одной живой душе не бросила, а он уже хватает меня за руки и награждает самым вопиющим взглядом, который начинается у подошв и поднимается к твоему лицу, а после отправляется в обратный путь. И дышит громко, сама знаешь как, – так и пыхтит носом. Не буду отрицать, в первый раз было довольно забавно. Но когда он прослышал про старину Эдварда, мне стало – и до сих пор, надо сказать, остается – не до шуток. И в дополнение ко всему crise.

– Как, еще один кризис? Но какой? Ты не объяснила…

Впервые вид у Фелиситэ сделался чуточку смущенный.

– Он нашел письмо, – выдавила она. – В моей сумочке. Вчера.

– Не хочешь же ты сказать, что он рылся в твоей сумочке? И бога ради, какое письмо? Ну же, Фэ!

– Не сомневаюсь, тебе этого не понять, – высокомерно ответила Фелиситэ. – У нас был ленч, а у него кончились сигареты. Я отошла припудриться и сказала, пусть возьмет в моем портсигаре. Письмо зацепилось за портсигар, когда он его доставал.

– А он… не важно, что за письмо?

– Знаю, ты сейчас скажешь, что я сошла с ума. Это был черновик письма, которое я послала кое-кому. В нем немного говорилось о Карлосе. Когда я увидела у него в руке письмо, я была жутко потрясена. Я сказала что-то вроде: «Эй, тебе нельзя его читать», и тогда Карлос, разумеется, тут же его вскрыл. Он сказал: «Так».

– Что «так»?

– Само по себе «так». С ним такое бывает. Он латиноамериканец.

– Я думала такое «так» у немцев.

– Какая разница, меня оно все равно пугает. Я занервничала, начала лепетать, попыталась свести все к шутке, но он сказал, что либо может мне доверять, либо нет, а если может, то почему я не разрешаю ему прочесть письмо? Я совершенно потеряла голову и выхватила письмо, а он зашипел. Мы были в ресторане.

– Господи боже!

– Ну да, знаю. Очевидно, он собирался поднять ужасный шум. И в результате самым лучшим, единственным выходом показалось отдать ему письмо. Я дала ему письмо с одним условием, что он не станет его читать, пока мы не вернемся в машину. Дорога домой была чудовищной. Просто чудовищной.

– Но можно спросить, что было в письме и кому оно было адресовано? Ты сбиваешь меня с толку, Фэ.

Последовало долгое неловкое молчание. Фелиситэ закурила новую сигарету.

– Ну же, – подстегнула наконец Карлайл.

– Так уж вышло, – надменно объявила Фелиситэ, – что оно было обращено к мужчине, которого я на самом деле не знаю и у которого я просила совета о нас с Карлосом. Профессионального совета.

– О чем ты! Он священник? Или юрист?

– Не думаю. Он написал мне премиленькое письмо, и мое было ответом на то, с благодарностью. Карлос, конечно же, решил, что я писала Эдварду. А самым худшим, с точки зрения Карлоса, было то место… со словами: «Полагаю, он дико приревновал бы, если бы узнал, что я вам так запросто написала…» Едва он это прочел, как прямо-таки ходуном заходил. Он…

Губы у Фелиситэ задрожали. Отвернувшись, она тоненьким голосом затараторила:

– Он ревел и бушевал и ничего не желал слушать. Это было убийственно. Ты и представить себе не можешь, каково это было. Он сказал, что я немедленно должна объявить о нашей помолвке. Он сказал, а не то он… Он сказал, что уедет и всему положит конец. Он дал мне неделю. У меня есть время до следующего вторника. Не больше. Я должна объявить о ней до следующего вторника.

– А ты не хочешь? – мягко спросила Карлайл. Увидев, как дрогнули плечи Фелиситэ, она подошла к ней. – В этом дело, Фэ?

Голос Фелиситэ дрогнул и надломился, она запустила руки в волосы.

– Не знаю я, чего хочу, – зарыдала она. – Лайл, я в такой переплет попала, так запуталась. Мне ужасно страшно, Лайл. Все так чертовски ужасно, Лайл. Мне страшно.

II

На протяжении военных лет и их изматывающих последствий леди Пастерн сохраняла неизменную церемонность. Ее редкие званые обеды по этой причине приобрели аромат ушедшей эпохи. И тем более потому, что, совершив подвиг превосходной хозяйственной стратегии, она исхитрилась сохранить в доме на Дьюкс-Гейт штат обученной прислуги, пусть и несколько сократившийся. Надевая вечернее платье, бывшее в моде шесть лет назад, Карлайл размышляла, что если нехватка продуктов не отступит, ее тетя вскоре по праву будет относиться к тому же классу, что и легендарный русский аристократ, который с полнейшей невозмутимостью занимал почетное место за бесконечным банкетом из сухой корки и воды.

Она рассталась с Фелиситэ, которая все еще тряслась и бессвязно лепетала, на лестничной площадке.

– Ты увидишь его за обедом, – всхлипнула Фелиситэ. – Увидишь, о чем я говорю. – И с толикой вызова добавила: – И все равно, мне плевать, кто что думает. Если у меня беда и неразбериха, то самая упоительная на свете. А если я захочу из нее выпутаться, то не по тем причинам, какие мне навязывают. Это только потому, что… О боже, ну и история!

На том Фелиситэ ушла в свою комнату и хлопнула за собой дверью. Совершенно очевидно, размышляла Карлайл, закончив накладывать макияж и закуривая сигарету, что несчастная девчонка вне себя от переживаний, а сама она, Карлайл, на целый уик-энд превратится в своего рода буфер между Фелиситэ, ее матерью и ее отчимом. «Самое худшее, – раздраженно думала Карлайл, – что я их люблю и в конечном счете ввяжусь в серьезную ссору со всеми тремя разом».

Она спустилась в гостиную. Никого там не застав, она рассеянно прошла через площадку и, толкнув величественные двойные двери, заглянула в бальный зал.

Позолоченные стулья и музыкальные пюпитры стояли полукругом, как островок среди блеска начищенного паркета, перед ними высился рояль. На его опущенной крышке в сюрреалистическом несообразии были разбросаны несколько зонтов от дождя и от солнца. Подойдя ближе, она узнала среди них черно-белый, очень парижский зонт, с которым ее тетушка десять лет назад произвела фурор в Аскоте. Зонт, как ей помнилось, стал гвоздем туалетов в Королевской ложе, и его много фотографировали. Его преподнес леди Пастерн некий индийский посланник по случаю ее первого замужества, и с тех пор она его очень и очень берегла. Ручка была сделала в форме птичьей головы с рубиновыми глазками. Из этой головы уходило к спицам древко, чудовищно тонкое, многоступенчатое и обвитое платиновой проволокой. Пружинная застежка, открывающая и закрывающая зонт, и полая вставка, к которой она крепилась, были усеяны драгоценными камнями, что было довольно неудобно и в свое время погубило немало перчаток. Когда Фелиситэ была маленькой, ей иногда позволяли откручивать птичью голову и секцию с застежкой, что по какой-то причине неизменно доставляло ей огромное удовольствие. Взяв зонт, Карлайл его открыла и тут же поскорее закрыла снова, посмеявшись над собственной суеверностью. На табурете у рояля высилась стопа нотных листов, а по верхнему бежали сравнительно разборчивые каракули – программа концерта.

«Выступление в зале, – прочла она. – (1) Старые мелодии в новой обработке. (2) Скелтон. (3) Сэндра. (4) Крутой малый».

На дальнем конце полукруга стульев и чуть в стороне размещалась барабанная установка: большие барабаны, тамбурин, литавры, маракасы и кокосовые орехи. Карлайл осторожно тронула ногой педаль и нервно отпрыгнула, когда грохнула пара тарелок. «Забавно было бы, – подумала она, – сесть и ка-а-ак вдарить. Интересно, каков дядя Джордж в деле!»

Она огляделась. Здесь состоялся бал по случаю ее первого выхода в свет, для этого бала ее родители сняли дом Пастернов. Как далеки теперь те довоенные годы! Карлайл заново населила призраками воспоминаний голую комнату и вновь ощутила до странности беззаботное веселье той ночи. Она чувствовала, как шнурок программки махрится под нервным давлением пальцев в перчатке. Она увидела написанные на программке имена и заново мысленно их перечитала – убористый шрифт списка погибших. Крестик напротив танцев до ужина был для Эдварда. «Я не одобряю, – сказал он тогда, точными движениями ведя ее в танце и говоря так беспечно, что она, как всегда, засомневалась в его намерениях. – Зачем нам так красоваться, да и вообще все…» «Если тебе не весело…» «Да нет же, весело». И он завел один из их «романцев»: «В величественном бальном зале на Дьюкс-Гейт, в лондонском доме лорда Пастерна-и-Бэготта, среди звуков музыки и запаха оранжерейных цветов…» А она вмешалась: «Юный Эдвард Мэнкс увлек свою кузину в водоворот танца». «Как чудесно», – думала она. Действительно было чудесно. Последний танец тоже достался Эдварду, и она испытывала разом усталость и радостное возбуждение, двигалась, словно парила в облаках, нет-нет, взаправду парила. «Доброй ночи, доброй ночи, было великолепно». Позднее, когда часы пробили четыре, наверху, в кровати, голова кружится от усталости, опьянение благодарностью ко всему миру за свое полнейшее счастье…

«Такая юная, – думала Карлайл, глядя на паркет и стены бального зала, – и такая далекая. Призрак Розы», – думала она, и музыкальная фраза вздохом положила конец воспоминаниям.

Ощущение того бала не повторилось, продолжения не последовало. Снова балы, где танцы распланированы заранее, роман-другой и письма от Эдварда, который уехал делать специальные репортажи из России. А потом война.

Отвернувшись, она снова перешла площадку, чтобы попасть в гостиную. Все еще никого. «Если не поговорю скоро с кем-нибудь, – думала Карлайл, – совсем впаду в уныние». Она нашла стопку иллюстрированных журналов и развернула их, думая, с чего бы фотографии людей, которые едят, танцуют или смотрят на что-то, чего на картинке нет, должны привлекать внимание.

«Леди Дартмур и мистер Джереми Триндл шутят на премьере «Все меньше и дороже»», «Мисс Пенелопа Сэнтон-Кларк серьезного мнения о ситуации в Сэндтауне. С ней внимательно рассматривает программу скачек капитан Энтони Барр-Барр». «В «Тармаке»: мисс Фелиситэ де Суз за серьезной беседой с мистером Эдвардом Мэнксом». «Неудивительно, – подумала Карлайл, – что тетя Сесиль считает, что они могли бы стать хорошей парой» – и отложила журнал подальше. На коленях у нее остался один последний: глянцевое издание, на обложке которого были изображены вершина холма, щедро усеянная цветами, и молодые люди примечательно цветущей комплекции, с самой что ни на есть радостью и благополучием взирающие на что-то неразличимое в оскорбительно голубом небе. Наверху обложки курсивом выгнулось название – «Гармония».

Карлайл перевернула несколько страниц. Вот ежемесячная рецензия Эдварда на прошедшие спектакли – едкая и проницательная, слишком уж хороша для такого дурацкого дешевого издания. Он говорил, что там очень хорошо платят. Вот статья о генетике «Консультанта «Гармонии»», после – сверхэмоциональный подвал о помощи голодающим, эту заметку Карлайл, сама в некотором роде эксперт, проглядела неодобрительно. Далее статья: «Жить лучась», которую она поскорее перелистнула, передернувшись. Потом статья на разворот, озаглавленная: «Преступление – дело выгодное», отличающаяся крайне цветистым слогом, но и исключительно прямолинейное и основанное на фактическом материале обвинение в адрес торговцев наркотиками. В статье откровенно и без экивоков приводились названия двух латиноамериканских фирм с обширными связями в Великобритании. Заметка редакции агрессивно призывала читателей поделиться сведениями, обещая полную защиту информаторам. А еще прямо-таки напрашивалась на иск о клевете и обещала продолжение.

После шло несколько страниц о выходках и нарядах знаменитостей, а потом на центральном развороте Карлайл увидела заголовок на всю полосу:

«РУКА ПОМОЩИ»

Спроси у НФД

(Наставник, Философ, Друг)

Карлайл проглядела текст. Тут приводились письма молодых женщин, просивших совета относительно помолвки и ухажеров, и молодых людей, искавших наставлений в выборе жен и работы. Вот замужняя женщина как будто была готова последовать указаниям неизвестного мудреца в деле исключительно личного свойства, а далее вдовец умолял эксперта о совете в вопросе о втором браке – с женщиной двадцатью годами его моложе. Карлайл уже собиралась перелистнуть страницу, когда ее взгляд привлекла фраза: «Мне восемнадцать, и я неофициально обручена. Мой жених безумно ревнив, и его поведение…»

Она прочитала до конца. Стиль был до крайности знакомым. И у журнала был такой вид, словно его часто открывали на этом развороте. В желобок между страницами забился пепел. Неужели Фелиситэ?.. Но подпись «Тутс»! Могла ли Фелиситэ подписаться таким кошмарным псевдонимом? А если ее неизвестный корреспондент… Карлайл терялась в лабиринте догадок, от которых ее оторвал слабый звук: металлический щелчок. Она подняла глаза. Никто в комнату не вошел. Звук повторился, и она сообразила, что доносится он из кабинета дяди, небольшой комнаты, в которую вела дверь в дальнем конце гостиной. Увидев, что дверь приоткрыта, а свет горит, она вспомнила про неизменную привычку лорда Пастерна полчаса сидеть в кабинете перед обедом, медитируя над той очередной одержимостью, какая им владела в данный момент, и что он всегда любил, когда она к нему заходила.

Пройдя по длинному густому ковру, она заглянула в приоткрытую дверь.

Лорд Пастерн сидел у камина. В руках у него был револьвер, который он сосредоточенно заряжал.

III

Несколько мгновений Карлайл медлила. Потом голосом, который ей самой показался чуточку визгливым, спросила:

– Что это ты задумал, дядя Джордж?

Он вздрогнул, и револьвер выскользнул у него из рук и едва не упал.

– Привет, – сказал он, перехватывая поудобнее револьвер. – Я думал, ты про меня забыла.

Войдя, она села подле него.

– Ты готовишься к нападению взломщиков?

– Нет. – Он наградил ее взглядом, который Эдвард как-то назвал плотоядным, и добавил: – Хотя можно и так сказать. Я готовлюсь к моему великому выходу. – Он дернул рукой в сторону столика у своего локтя. Карлайл увидела на блестящей столешнице несколько патронов. – Как раз собираюсь вынуть пули, – объяснил лорд Пастерн, – чтобы холостые были. Люблю сам обо всем позаботиться.

– Но что это за великий выход?

– Увидишь сегодня вечером. Вы с Фелиситэ приглашены. Хорошо бы получилась вечеринка. Кто твой избранник?

– У меня его нет.

– Почему?

– Спроси себя.

– Слишком уж ты сдержанна, деточка. Не удивлюсь, если у тебя одна из тех штук… Эдип и все такое. Я залез, знаешь ли, в психологию, когда интересовался совместимостью в браке.

Вставив в глаз монокль, лорд Пастерн пошел к письменному столу, где начал рыться в ящиках.

– А что сегодня намечается?

– Особый, расширенный гала-концерт в «Метрономе». Я играю. Выступление в зале в одиннадцать часов. Мое первое появление на публике. Морри меня нанял. Очень мило с его стороны, правда? Ты получишь удовольствие, Лайл.

Он вернулся с ящиком, доверху полным самыми странными предметами: тут были куски проволоки, лобзик, бритвенные лезвия, огарки, столярные ножи, старые фотографии, детали электромотора, тюбик замазки, какие-то мелкие инструменты и огромное количество шпатлевки в вощеной бумаге. Карлайл прекрасно помнила этот ящик. Его содержимое служило ей утешением в дождливые дни детских визитов. Из всякой всячины в нем лорд Пастерн, который был очень сноровист в таких мелочах, умел мастерить кукол, мухоловки и крошечные кораблики.

– Думаю, – сказала она, – мне почти все в твоей коллекции знакомо.

– Вот этот револьвер мне подарил твой папа, – заметил лорд Пастерн. – Он один из пары. Твой папа заказал их своему оружейнику, чтобы к ним подходили особые патроны. Терпеть не мог перезаряжать после каждого выстрела, как делаешь с тирными пистолетами, сама понимаешь. Они обошлись ему в круглую сумму, знаешь ли. Мы с ним всегда стреляли. Однажды он вырезал свои инициалы на рукояти вот этого. Мы едва не разругались из-за того, какой лучше стреляет, и решили вопрос стрельбой. Вот посмотри.

Она осторожно взяла револьвер.

– Ничего не вижу.

– Тут где-то есть лупа. Посмотри под предохранителем.

Порывшись в ящике, Карлайл нашла линзу.

– Надо же, – протянула она. – И правда, инициалы.

С.Д.У.

– Мы были отличными стрелками. Всю пару он завещал мне. Второй лежит в футляре где-то в столе.

Достав пинцет, лорд Пастерн взял один патрон.

– Так-так, молодого человека у тебя нет, – продолжал он, возвращаясь к прежней теме. – Тогда позовем Неда Мэнкса. Это порадует твою тетю. Нет смысла звать кого-то еще для Фэ. Карлос подойдет.

– Дядя Джордж, – рискнула спросить Карлайл, пока он возился со своей задачей, – ты одобряешь Карлоса? Правда?

Лорд Пастерн хмыкнул и забормотал невнятно. Она уловила обрывки фраз: «…идти собственным путем… своя судьба… неправильно браться за дело».

– Он чертовски хороший аккордеонист, – сказал он вдруг громко и несколько туманно добавил: – Лучше бы они предоставили все мне.

– Что он собой представляет?

– Увидишь через минуту. Я знаю, что делаю, – сказал лорд Пастерн, закручивая конец патрона, из которого извлек пулю.

– Тогда ты, кажется, единственный. Он ревнив?

– Слишком долго ей потакали. Это ее приструнит, да оно и к лучшему.

– А ты не слишком много делаешь холостых патронов? – безо всякой цели спросила Карлайл.

– Мне нравится их делать. Никогда не знаешь наперед, как обернется. Скорее всего, меня уйму раз попросят повторить мой номер. Надо заранее подготовиться.

Подняв глаза, он увидел журнал, который Карлайл все еще держала в руках.

– Так и думал, что подобное тебе по вкусу. – Лорд Пастерн ухмыльнулся.

– Выписываешь, милый?

– Твоя тетя выписывает. Там уйма всего полезного. Они не боятся говорить, что думают. Видела их статью про торговлю наркотиками? И факты приводят, и имена, а если кому не нравится, пусть заткнется. Полиция, – неопределенно добавил лорд Пастерн, – ни на что не годна. Напыщенные неумехи. Узколобые посредственности. А Нед, – добавил он, – пишет рецензии.

– Может, он и НФД заодно, – весело отозвалась Карлайл.

– Мозги у парня есть. – Лорд Пастерн так пугающе хмыкнул, что Карлайл подпрыгнула от неожиданности. – Уйма здравого смысла у этого малого.

– Дядя Джордж, – внезапно вопросила Карлайл, – ты, случайно, не знаешь, Фэ когда-нибудь обращалась к НФД?

– Знал бы, ни словечком не обмолвился, дорогая. А как иначе?

Карлайл покраснела.

– Нет, конечно, не обмолвился бы, если бы она сказала тебе по секрету. Вот только Фэ обычно не способна держать что-то при себе.

– Так спроси ее. Она могла и похуже чего выкинуть.

Лорд Пастерн уронил две извлеченные пули в корзину для бумаг и вернулся к столу.

– Я тут сам пописывал, – сказал он. – Посмотри, Карлайл.

Он протянул племяннице нотный лист. Мелодия была записана со множеством помарок, а ниже нотных линеек шли слова. «Крутой малый, – прочла Карлайл. – Жесток наш малый? Наш крутой малый со своим акко-о-орде-о-о-оном? Стреляет как играет и всех побивает. Стреляет как играет, а стреляет, чтоб убить. Хайд-о-хай. Йи-ип. Ходе-ить. Йи-ипп. Стреляй, малый, стреляй, с тобой мы сочте-е-емся. Крутой малый, крутой у нас он и его аккордео-о-он. Бу-бу-бу».

– Умно, а? – самодовольно спросил лорд Пастерн.

– Поразительно, – пробормотала Карлайл и была избавлена от необходимости дальнейших комментариев голосами в гостиной.

– Это «Мальчики», – бодро сказал лорд Пастерн. – Идем.

«Мальчики» были в рабочих смокингах – заметное одеяние, похожее на униформу, поскольку смокинги были двубортными, с хромовыми пуговицами и серебряными заклепками и отворотами. Сильно обуженные рукава позволяли увидеть значительную часть манжеты. Более высокий из двух мужчина, чью бледность только подчеркивали одутловатость и полнота, завидев хозяина, просиял и бросился к нему.

– Так-так-так! – кричал. – Только посмотрите, кто у нас тут!

Но внимание Карлайл было приковано к его спутнику. В голове у нее вихрем закружили воспоминания об экспертах по части танго, о киношных псевдозвездах с мундштуками и в двухцветных туфлях, о затянутых в корсеты женщинах, упорно ковыляющих по танцзалам в цепкой хватке мужчин намного их моложе…

– …и мистер Ривера… – говорил тем временем ее дядя.

Карлайл высвободила руку из медвежьей хватки мистера Морено, и тут же ей поклонился мистер Ривера.

– Мисс Уэйн, – произнес молодой человек Фелиситэ, Карлос.

Распрямился он изящно и наградил ее взглядом автоматического восхищения.

– Очень мил, – объявил мистер Морри Морено, указывая на маленькое полотно Фрагонара над каминной полкой. – Боже ты мой, он прекрасен, Карлос. Изыскан.

– В гасиенде моего отца, – изрек мистер Ривера, – есть картина, которая живо встает перед мысленным взором при виде этой. Упоминаемая мной картина – портрет одного моего предка по отцовской линии. Это оригинал, настоящий Гойя. – И пока Карлайл недоумевала, как картина Фрагонара могла напомнить мистеру Ривере о Гойе, он повернулся к Карлайл: – Вы, конечно же, бывали в Аргентине, мисс Уэйн?

– Нет, – сказала Карлайл.

– О, вы непременно должны поехать. Она покажется вам ужасно привлекательной. Кстати, гостям бывает трудновато увидеть нас изнутри, такими, какие мы есть. Испанские семьи очень закрытый круг.

– О!

– О да. Одна моя тетя, дона Изабелла да Мануэлос-Ривера, говаривала, что наша – это единственная уцелевшая аристократия. – Подавшись к лорду Пастерну, он музыкально рассмеялся. – Но конечно же, она не бывала в одном очаровательном доме на Дьюкс-Гейт, в Лондоне.

– Что? Я прослушал, – рассеянно отозвался лорд Пастерн. – Ах да, Морено, по поводу сегодняшнего вечера…

– Сегодняшний вечер, – прервал, улыбаясь от уха до уха мистер Морено, – у нас в кармане. Они на уши встанут, лорд Пастерн. Не волнуйтесь нисколечко из-за сегодняшнего вечера. Все будет чудненько. Вы, разумеется, придете, мисс Уэйн?

– Ни за что не пропущу, – пробормотала Карлайл, не зная, куда деваться от такого чересчур уж рьяного внимания.

– О стволе я позаботился, – живо сказал ее дядя. – Пять обойм холостых, понимаете ли. Что касается зонтов…

– Вы любите музыку, мисс Уэйн? – спросил Карлос и всем телом подался к ней. – В полночь, когда в воздухе витает аромат магнолии… О, чудесные ночи музыки. Конечно, вам покажется странным, что я… – пожав плечами, он понизил голос, – играю в танцевальном оркестре. В таком чудовищном костюме! Здесь, в Лондоне! Ужасно, верно?

– Не понимаю, что тут ужасного.

– Полагаю, – вздохнул мистер Ривера, – я, что у вас называется, сноб. Бывают времена, когда мне это кажется почти невыносимым. Но мне нельзя так говорить. – Он глянул на мистера Морено, с головой погрузившегося в беседу с их хозяином. – Золотое сердце, – шепнул он. – Джентльмен от природы. Мне не стоит жаловаться. Какими серьезными мы вдруг заделались, – добавил он игриво. – Не прошло и двух минут с нашей встречи, а я уже вам доверился. Вы simpatico[14], мисс Уэйн. Но конечно же, вам говорили это раньше.

– Никогда, – твердо отрезала Карлайл и обрадовалась, увидев, как входит Эдвард Мэнкс.

– Привет, Нед, – подмигнул ему лорд Пастерн. – Рад тебя видеть. Ты знаком…

Карлайл услышала, как мистер Ривера втянул в себя воздух с внушительным шипением. Мэнкс, махнув мистеру Морено, подошел с приятной улыбкой и протянутой рукой.

– Мы не встречались, мистер Ривера, – сказал он, – но по крайней мере я один из ваших поклонников в «Метрономе». Будь что-то способно научить меня танцевать, уверен, это был бы ваш аккордеон.

– Рад познакомиться, – процедил мистер Ривера и повернулся спиной. – Я говорил, мисс Уэйн, – продолжал он, – что всей душой верю в первые впечатления. Едва нас представили…

Карлайл посмотрела мимо него на Мэнкса, который застыл как вкопанный. При первой же возможности она обошла мистера Риверу и встала с ним рядом.

Мистер Ривера удалился к камину, перед которым встал с отстраненным видом, напевая себе под нос. И тут же его взял в оборот лорд Пастерн. Мистер Морено присоединился к ним со всеми проявлениями ошеломляющей сердечности.

– Относительно моего номера, Карлос. Я говорил Морри…

– Изо всех чертовски грубых… – забормотал Мэнкс.

Взяв под руку, Карлайл его увела.

– Он просто ужасен, Нед. Фелиситэ, наверное, выжила из ума, – поспешно шепнула она.

– Если кузен Джордж считает, что я буду стоять и смотреть, как меня оскорбляет чертов даго в карнавальном костюме…

– Бога ради, не впадай в ярость. Лучше посмейся.

– Ха-ха-ха…

– Так-то лучше.

– Он, скорее всего, плеснет мне в лицо шерри. Какого дьявола я спрашивал, будет ли он. О чем только думает кузина Сесиль?

– Это все дядя Джордж… замолчи. Идут дамы.

По пятам за леди Пастерн, облаченной во все черное, следовала Фелиситэ. Взаимные представления хозяйка дома стерпела с ужасающей вежливостью. Мистер Морено удвоил сердечность. Мистер Ривера имел вид человека, который расцветает лишь в присутствии великих мира сего.

– Я так рад, что мне наконец выпала честь быть представленным, – начал он. – Я столько слышал от Фелиситэ о ее матушке. И мне кажется, у нас, возможно, найдется немало общих друзей. Возможно, леди Пастерн, вы помните одного моего дядю, который, думаю, много лет назад занимал какой-то пост в нашем посольстве в Париже. Сеньор Алонза да Мануэлос-Ривера.

Леди Пастерн взирала на него безо всякого выражения.

– Не помню, – холодно ответствовала она.

– В конце концов, это было так давно, – галантно продолжил он, на что леди Пастерн бросила на него изумленный взгляд и отошла к Мэнксу.

– Дорогой Эдвард, – сказала она, подставляя щеку. – Мы так редко тебя видим. Это такая радость.

– Спасибо, кузина Сесиль. И для меня тоже.

– Мне бы хотелось с тобой посоветоваться. Ты ведь простишь нас, Джордж? Мне очень хочется знать мнение Эдварда о моей petit-point[15].

– Оставьте меня наедине, – похвалялся Мэнкс, – с petit-point.

Взяв под руку, леди Пастерн увела его к рабочему столику. Карлайл увидела, как Фелиситэ направилась к Ривере. Очевидно, она вполне держала себя в руках: приветствие ее было довольно официальным, зато к Морено и своему отчиму она повернулась от Риверы с видом самым что ни на есть заговорщицким.

– Кто готов со мной поспорить, что я не смогу угадать, о чем вы, умники, разговаривали?

Мистер Морено немедленно сделался сама веселость.

– Ах, мисс де Суз, вы слишком уж нам осложнили пари. Боюсь, вы чересчур много о нас знаете. Разве нет, лорд Пастерн?

– Меня беспокоят зонтики, – капризно гнул свое лорд Пастерн, и Морено и Фелиситэ заговорили разом.

Карлайл пыталась составить хотя бы какое-то мнение о Ривере, и никак не могла. Он влюблен в Фелиситэ? Если да, то была ли его ревность к Мэнксу искренней, а потому пугающей страстью? Или же он авантюрист до мозга костей? Неужели возможно, что он взаправду тот, за кого себя выдает? Неужели возможно, чтобы кто-то был настолько фальшивым, как мистер Ривера? И мыслимо ли подумать, что манеры отпрысков знатных испано-американских родов так сильно отдавали голливудскими стереотипами? У нее разыгралось воображение или его оливковые щеки действительно стали чуточку бледнее, когда он стоял и смотрел на Фелиситэ? Слабый тик, мельчайшее подергивание мышцы у него под левым глазом взаправду непроизвольное или, как остальное в нем, наигрыш? И пока догадки одна за другой проносились и роились у нее в голове, к ней подошел мистер Ривера собственной персоной.

– Ах, вы так серьезны! – воскликнул он. – Хотелось бы знать почему. В моей стране есть поговорка: «Женщина бывает серьезной по одной из двух причин: она вот-вот влюбится или она уже влюблена без надежды на взаимность». А поскольку второе немыслимо, я спрашиваю себя: кому эта милая леди вот-вот отдаст свое сердце?

Карлайл подумала: «А мне интересно, не на эту ли фразу клюнула Фелиситэ?» – но вслух сказала:

– Боюсь, ваша пословица за пределами Южной Америки неприменима.

Он рассмеялся, словно она произнесла гениальную остроту, и запротестовал, мол, ему лучше знать, честное слово, лучше. Карлайл поймала обращенный на них бесцветный взгляд Фелиситэ и, быстро повернувшись, удивилась точно такому же выражению на лице Эдварда Мэнкса. Ее охватывала все более острая неловкость. От мистера Риверы было никак не избавиться. Его лесть и лукавое подшучивание набирали обороты с прямо-таки непристойным напором. Он восхищался платьем Карлайл, ее скромными драгоценностями, ее прической. Самое безобидное его замечание было произнесено в такой убийственной манере, что тут же приобрело оттенок непристойного комплимента. Смущение перед такими эксцессами быстро уступило место раздражению, когда она увидела, что, расточая ей множество растапливающих душу взглядов, мистер Ривера одновременно внимательно следил за Фелиситэ. «Будь я проклята, – подумала Карлайл, – если позволю, чтобы ему сошла с рук эта пакость». Выбрав подходящий момент, она улизнула к тете, которая увела Эдварда Мэнкса в дальний конец комнаты, где шептала анафемы прочим своим гостям. Когда Карлайл подошла, Эдвард как раз пустился в неловкие протесты.

– …но, кузина Сесиль, честно говоря, думаю, я мало что могу поделать. Я хотел сказать… А, это ты, Лайл, наслаждалась оргией латиноамериканских словесных ласк?

– Не слишком, – ответила Карлайл, склоняясь над тетиной вышивкой. – Какое чудо! Как вам такое удается?

– Я подарю тебе ее на вечернюю сумочку. Я говорила Эдварду, что сдаюсь на его милость и, – добавила штормовым шепотом леди Пастерн, – твою, моя дорогая девочка. – Она повыше подняла вышивку, словно чтобы ее рассмотреть, и они заметили, как ее пальцы бесцельно шарят по стежкам.

– Вы же оба видите эту отталкивающую личность. Заклинаю вас… – Ее голос прервался. – Смотрите, – шепнула она, – вот сейчас смотрите. Посмотрите на него.

Карлайл и Эдвард тайком взглянули на мистера Риверу, который как раз вставлял сигарету в нефритовый мундштук. Он поймал взгляд Карлайл, но не улыбнулся, а залоснился под взглядами, словно бы от высочайшей похвалы. Его глаза расширились. «Где-то он вычитал, – подумала она, – про джентльменов, которые умеют раздевать дам взглядом». Она услышала, как Мэнкс вполголоса выругался, и с удивлением отметила, что сама довольна этим обстоятельством. Мистер Ривера направился к ней.

– О господи! – пробормотал Мэнкс.

– А вот и Хенди, – громко возвестила леди Пастерн. – Она с нами обедает. Я совсем забыла.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и внутрь тихонько вошла просто одетая женщина.

– Хенди! – эхом откликнулась Карлайл. – Я забыла про Хенди. – И поспешно направилась к ней.

Глава 4

За обедом и после него

I

Мисс Хендерсон была гувернанткой Фелиситэ и осталась в семье после того, как девочка выросла, заняв пост на полпути между компаньонкой и секретарем Фелиситэ и ее матери разом. Карлайл называла ее контролером дома и знала, что множество раз та совершала буквально невозможные подвиги, подразумеваемые этим титулом. Это была седоватая женщина лет сорока пяти, приятной, но ничем не примечательной наружности и с безмятежным голосом. Карлайл, которая ее любила, часто удивлялась ее верности этому бурному семейству. Для леди Пастерн, которая всех людей разносила по аккуратному ранжиру, мисс Хендерсон была, без сомнения, служащей с большим тактом и прекрасными манерами, чье присутствие на Дьюкс-Гейт необходимо для ее собственного душевного спокойствия. Мисс Хендерсон занимала собственные комнаты на верхнем этаже, где обычно принимала пищу в одиночестве. Однако иногда ее приглашали на ленч или обед с семьей – либо потому, что не явилась какая-нибудь гостья, либо потому, что хозяйка дома полагала уместным время от времени таким образом подчеркнуть ее положение. Она редко выходила из дома, и если имела интересы или связи вне его, то Карлайл о них ничего не слышала. Она прекрасно приспособилась к своей изоляции, и если ее когда-либо терзало одиночество, никоим образом не давала этого понять. Карлайл полагала, что мисс Хендерсон имеет влияние на Фелиситэ больше кого-либо другого, и теперь ей показалось странным, что леди Пастерн не упомянула о ней сразу же как о возможном заслоне против мистера Риверы. Впрочем, семья не часто вспоминала про Хенди, если только не могла найти ей для чего-нибудь применения. «Да и я тоже, – виновато подумала Карлайл, – хотя и так ее люблю, забыла о ней справиться». И из-за этого упущения тем теплее ее приветствовала:

– Как я вам рада, Хенди! Сколько мы не виделись? Четыре года?

– Думаю, чуть больше трех.

Как это похоже на Хенди! Она во всем была незаметно аккуратной и точной.

– Ты ничуть не изменилась, – сказала Карлайл, нервно сознавая, что прямо у нее за спиной маячит мистер Ривера.

Леди Пастерн ледяным тоном их представила. Мистер Морено кланялся и бросал улыбки с коврика у камина, а мистер Ривера, стоя рядом с Карлайл, произнес:

– Ну да, конечно, мисс Хендерсон, – и вполне мог бы добавить: «Гувернантка, я полагаю».

Мисс Хендерсон сдержанно поклонилась, и Спенс объявил, что обед подан.

Общество расселось за круглым столом – озерцо света в полной теней столовой. Карлайл оказалась между своим дядей и Риверой. Напротив нее, между Эдвардом и Морено, сидела Фелиситэ. Леди Пастерн, справа от Риверы, сперва сносила его реплики с ужасающей любезностью – вероятно, подумала Карлайл, чтобы дать Эдварду Мэнксу, другому своему соседу, свободу рук с Фелиситэ. Но поскольку мистер Морено совершенно игнорировал мисс Хендерсон, сидевшую справа от него, а всю свою искрометность обратил на все ту же Фелиситэ, этот маневр оказался недейственным. Через несколько минут леди Пастерн завела с Эдвардом разговор, показавшийся Карлайл весьма зловещим. Она улавливала лишь обрывки, поскольку Ривера возобновил свою тактику нахрапа и блеска. Подход у него был очень простой. Он почти спиной повернулся к леди Пастерн, наклонился к Карлайл так близко, что ей видны стали поры его кожи, заглянул ей в глаза и – со множеством инсинуаций – противоречил всему, что бы она ни сказала. Об убежище в разговоре с дядей нечего было и мечтать, поскольку лорд Пастерн погрузился в раздумья, из которых выныривал время от времени, лишь чтобы бросить замечание невпопад, ни к кому, в сущности, не обращаясь, а на еду набрасывался со свирепым пылом, уходившим корнями в его период «Назад к природе». Застольные манеры у него были вопиюще и намеренно омерзительные. Он жевал с открытым ртом, оглядываясь вокруг, точно хищник, у которого грозят отобрать добычу, к тому же жевал, не переставая говорить. Спенсу и слуге, который ему помогал, а также мисс Хендерсон, которая приняла изоляцию с обычной своей сдержанностью, беседа, вероятно, напоминала диалог из сюрреалистической радиопостановки.

– …мы подумали, Эдвард, какая хорошая вышла ваша фотография с Фелиситэ в «Тармаке». Она получила такое удовольствие, что ты вывел ее в свет…

– …но я совсем немузыкальна…

– …вы не должны так говорить. Вы сама музыка. Ваши глаза полны музыки, ваш голос…

– …а вот это весьма удачная мыслишка, мисс де Суз. Надо бы выпустить вас с «Мальчиками»…

– …значит, договорились, мой милый Эдвард.

– …спасибо, кузина Сесиль, но…

– …вы с Фелиситэ всегда столько всего делали вместе, верно? Только вчера мы смеялись, перебирая старые фотографии. Помнишь, как в Глочмере…

– Си, где мое сомбреро?

– …с этим платьем вы должны носить цветы. Каскад орхидей. Вот тут. Позвольте я вам покажу…

– …прошу прощения, тетя Сесиль, боюсь, я не расслышал, что вы сказали…

– Дядя Джордж, вам пора со мной поговорить…

– Э?.. Извини, Лайл, я задумался, где мое сомбреро…

– Лорд Пастерн так добр, что не отнимает вас у меня. Смотрите. Ваш платок упал.

– Проклятие!

– Эдвард!

– Прошу прощения, кузина Сесиль, не знаю, что на меня нашло.

– Карлос.

– …в моей стране, мисс Уэйн… Нет, я не могу звать вас мисс Уэйн. Кар-р-р-лайл! Какое странное имя. Странное и пленительное.

– Карлос!

– Извините. Вы что-то сказали?

– Относительно зонтиков, Морри.

– Да, сказала.

– Тысяча извинений, я разговаривал с Кар-р-рлайл.

– Я заказал стол на троих, Фэ. Для тебя, Карлайл и Неда. Не опаздывайте.

– Сегодня играть я буду для вас.

– Я тоже иду, Джордж.

– Что?!

– Будь добр, позвони, чтобы стол приготовили на четверых.

– Маман! Я думала…

– Тебе это не понравится, Си.

– Я твердо решила пойти.

– Проклятие, будешь сидеть и есть меня глазами, так что я стану нервничать.

– Вздор, Джордж, – бодро возразила леди Пастерн. – Будь добр изменить заказ.

Супруг воззрился на нее в ярости, явно прикидывая, не устроить ли словесное побоище, но передумал и учинил неожиданное нападение на Риверу.

– Относительно того, как тебя вынесут, Карлос, – сказал он многозначительно, – жаль, что меня не смогут вынести тоже. Почему бригада с носилками не может вернуться за мной?

– Будет, будет, будет! – поспешно вмешался мистер Морено. – Мы же обо всем договорились, лорд Пастерн, так ведь? Играем по первому варианту. Вы стреляете в Карлоса. Карлос падает. Карлоса уносят. Вам достается шоу. Великое завершение. Конец. Ну пожалуйста, не надо меня сбивать. Все ведь хорошо и улажено. Отлично. Ведь мы договорились, правда?

– Да, так было решено, – благородно снизошел мистер Ривера. – Со своей стороны я, пожалуй, в некоторых сомнениях. В иных обстоятельствах я, несомненно, настоял бы на втором варианте. В меня стреляют, но я не падаю. Лорд Пастерн промахивается. Убиты другие. Морри стреляет в лорда Пастерна, и ничего не происходит. Лорд Пастерн играет, падает в обморок, его выносят. Я заканчиваю концерт. На этом варианте при прочих обстоятельствах я бы настаивал. – Он сделал своего рода общий поклон, охватив им лорда Пастерна, Фелиситэ, Карлайл и леди Пастерн. – Но в таких исключительных и крайне очаровательных обстоятельствах я уступаю. Я убит. Я падаю. Возможно, я поранюсь. Не важно.

Морено ел его глазами.

– Старый добрый Карлос, – буркнул он неловко.

– И все равно не понимаю, почему и меня тоже нельзя унести, – капризно гнул свое лорд Пастерн.

Карлайл услышала, как мистер Морено прошептал себе под нос:

– Господи помилуй!

– Нет, нет, нет! – громко заявил Ривера. – Если не принимать второй вариант полностью, будем выступать с первым, как репетировали. Вопрос улажен.

– Карлайл, – сказала леди Пастерн, вставая, – не пройти ли нам?..

Она увела дам в гостиную.

II

Фелиситэ была озадачена, обижена, смущена. Она беспокойно расхаживала по комнате, поглядывая то на мать, то на Карлайл. Леди Пастерн не обращала на дочь внимания. Она расспрашивала Карлайл, как той понравилось в Греции, и с полнейшей невозмутимостью выслушивала ее несколько рассеянные ответы. Мисс Хендерсон, взявшая шкатулку с вышивальными нитками леди Пастерн, разбирала их неторопливыми и мягкими движениями и, казалось, с интересом слушала.

Внезапно Фелиситэ взорвалась:

– Не вижу ничего смешного в том, что все мы ведем себя так, словно у нас к обеду был архиепископ Кентерберийский. Если вам, всем вам, есть что сказать о Карлосе, я была бы вам очень признательна, если вы выскажетесь прямо.

Руки мисс Хендерсон на мгновение замерли, она подняла глаза на Фелиситэ, потом снова вернулась к своему занятию. Леди Пастерн, томно скрестив лодыжки и запястья, чуть повела плечами.

– На мой взгляд, моя дорогая девочка, сейчас неподходящая тема для какой-либо дискуссии по данному вопросу.

– Почему? – взвилась Фелиситэ.

– Воспоследует сцена, а в данных обстоятельствах, – сказала леди Пастерн с видом полнейшего благоразумия, – на сцену нет времени.

– Если ты думаешь, что сейчас придут мужчины, маман, так нет. Джордж условился еще раз пройти программу в бальном зале.

Вошел слуга и собрал кофейные чашки. Леди Пастерн беседовала с Карлайл, пока за ним не закрылась дверь.

– Поэтому повторяю, – громко сказала Фелиситэ, – я хочу услышать, маман, что ты имеешь против Карлоса.

Леди Пастерн приподняла бровь и опять повела плечом. Ее дочь топнула ногой:

– Тысяча чертей!

– Фелиситэ! – воскликнула мисс Хендерсон. Это не прозвучало ни упреком, ни предостережением. Имя сорвалось и упало нейтральным комментарием. Крепко держа большим и указательным пальцами вышивальное шильце, она безмятежно его рассматривала.

Фелиситэ раздраженно встрепенулась.

– Вы думаете, – с жаром заявила она, – что любой проявит себя с наилучшей стороны в незнакомом доме, где хозяйка смотрит на него так, словно от него дурно пахнет.

– Если уж на то пошло, дорогая девочка, от него действительно пахнет. И запах довольно тяжелый, если не сказать большего, – задумчиво добавила леди Пастерн.

Из бального зала донеслась короткая и раскатистая дробь, завершившаяся бряцанием тарелок и громким хлопком как от выстрела. Карлайл нервно подпрыгнула. Шильце выпало из пальцев мисс Хендерсон на ковер. Невзирая на возбуждение, Фелиситэ нагнулась его подобрать, явив тем самым несомненное свидетельство эффективности воспитания своей гувернантки.

– Это твой дядя всего лишь, – пояснила для Карлайл леди Пастерн.

– Мне следует пойти прямо туда и извиниться перед Карлосом за то, как гадко с ним обращались, – бушевала Фелиситэ, но в ее голос вкралась нотка неуверенности, и она обиженно посмотрела на Карлайл.

– Если кому-то и причитаются извинения, – возразила ее мать, – то как раз Карлайл. Извини, дорогая, что тебе пришлось претерпеть эти… – она сделала брезгливый жест, – эти поистине невыносимые знаки внимания.

– Господи боже, тетя Силь, – начала в остром смущении Карлайл, но спасла ее Фелиситэ, которая разразилась слезами и выбежала вон из комнаты.

– Наверное… – Мисс Хендерсон встала.

– Да, пожалуйста, пойдите к ней.

Но не успела мисс Хендерсон подойти к двери, которую Фелиситэ оставила открытой, как в коридоре раздался голос Риверы.

– В чем дело? – отчетливо произнес он, а Фелиситэ, задыхаясь, ответила:

– Мне надо с тобой поговорить.

– Ну разумеется, если хочешь.

– Тогда сюда.

Голоса стихли и снова неотчетливо зазвучали в кабинете. Дверь между кабинетом и гостиной с грохотом захлопнулась с той стороны.

– Думаю, их лучше оставить в покое, – сказала леди Пастерн.

– Если я пойду в свою комнату, она, когда все закончится, возможно, поднимется ко мне.

– Тогда идите, – безотрадно согласилась леди Пастерн. – Спасибо, мисс Хендерсон.

– Что вы затеяли, тетя? – спросила Карлайл, когда мисс Хендерсон вышла.

Чуть отвернувшись, чтобы пламя камина не дышало ей в лицо, леди Пастерн объяснила твердо:

– Я приняла решение. Полагаю, избранная мной линия поведения в этом вопросе была ошибочной. Предвидя мое неизбежное сопротивление, Фелиситэ встретила эту личность в его собственном окружении и, как, думаю, сказала бы ты, утратила перспективу. Трудно поверить, что она не одумается теперь, когда видела его в нашем доме и могла наблюдать его чудовищные выходки, его нескончаемую вульгарность. Уже очевидно, что она заколебалась. Я не устаю напоминать себе, что, в конце концов, она де Футо и де Суз. Разве я не права?

– Это заезженный трюк, дорогая тетя. И не всегда срабатывает.

– Но сейчас срабатывает. – Леди Пастерн поджала губы. – К примеру, она увидела его рядом с милым Эдвардом, к которому всегда была привязана. О твоем дяде как желанном контрасте ничего не могу сказать, но по крайней мере его костюм не выходит за рамки приличий. И хотя я глубоко негодую, милое дитя, что ты в моем доме вынуждена терпеть знаки внимания этого животного, это, безусловно, произвело должное – и к тому же неприятное – впечатление на Фелиситэ.

– Вот именно неприятное, – отозвалась, розовея, Карлайл. – Но, тетя Сесиль, он ведь повел себя так со мной, чтобы сыграть гадкую шутку с Фелиситэ, приструнить ее и заставить образумиться.

Леди Пастерн на мгновение прикрыла глаза. Карлайл вспомнилось, что такова у нее обычная реакция на сленг.

– И боюсь, – добавила она, – Фэ на нее клюнула.

– У Фелиситэ она может вызвать только отвращение.

– Не удивлюсь, если она откажется пойти сегодня в «Метроном».

– На это я и надеюсь. Но боюсь, она пойдет. Думаю, она не уступит так легко. – Леди Пастерн встала. – Что бы ни случилось, я разорву этот роман. Ты меня слышала, Карлайл? Я положу ему конец.

За дверью в дальнем конце комнаты голос Фелиситэ взвился пронзительным крещендо, но слова остались неразборчивы.

– Они уже ссорятся, – удовлетворенно сказала леди Пастерн.

III

Эдвард Мэнкс сидел с бокалом портвейна в руке, на столе остывала чашка кофе, а его мысли бродили кругами, все расширяющимися от освещенного свечами стола. Он смутно подметил, что Морено и Ривера подсели к лорду Пастерну. Голос Морено, громкий, но как будто дряблый, тянул и мял фразу за фразой.

– Ну да, конечно. Не волнуйтесь, все у нас в кармане. Они просто со стульев попадают. Ладненько, пройдемся еще раз. Будет.

Лорд Пастерн ерзал, запинался, хмыкал, жаловался. Ривера, откинувшись на спинку стула, молча вертел в руке бокал. Мэнкс, отметивший, как часто в него доливали, задумался, а не набрался ли аккордеонист.

Так они и сидели в клубах сигарного дыма, освещенные свечами, – несуразная группа. Он увидел их как три диссонантные несовместные фигуры в центре невыносимой композиции. «Морено, – сказал он самому себе, – торговец весельем. Весельем!» Каким модным, размышлял он, это слово было до войны. Будем веселы, говорили все кругом и, мрачно обняв друг друга, топали и шаркали, пока такие, как Морри Морено, издавали шумные звуки и улыбались за них. Они нарекали детей «Гей»[16], пересыпали этим словечком беспечные комедии и навязчивые, гнетущие шлягеры. «Веселье! – бормотал про себя раздраженный и сердитый Эдвард. – Слово, может, и ничего, но чувство, пока его испытываешь, названия не имеет. Вот кузен Джордж, который, нет сомнений, чуточку не в себе, сидит как рупор своего класса между торговцем буги-вуги и хамом. А Фэ выкамаривает в адском кругу, в то время как кузина Сесиль торжественно раскачивается наперекор ритму. Во внешнем кругу – хотелось бы надеяться, что поневоле – Лайл, а вот я, трезвый как черт, на периметре». Подняв глаза, он увидел, что Ривера на него смотрит, но не прямо, а краешком глаза. «Глумится, – подумал Эдвард, – как инфернальная карикатура на себя самого».

– Встряхнись, Нед, – улыбнулся ему лорд Пастерн. – Надулся как сыч, ни словечка от тебя не слышно. Надо вылезать из скорлупы. Чуток веселья, что скажешь?

– Как пожелаете, сэр, – отсалютовал Эдвард и, подобрав выпавшую из вазы посреди стола белую гвоздику, продел цветок себе в петлицу. – Безупречное веселье, а?

С визгливым смешком лорд Пастерн повернулся к Морено.

– Ну, Морри, если все, как вы говорите, я закажу такси на четверть одиннадцатого. Как по-вашему, найдете, чем себя занять до тех пор? – Он подтолкнул к Морено графин.

– Конечно-конечно, – отозвался Морено. – Нет-нет, спасибочки, больше не надо. Отличное вино, право слово, но мне надо быть пай-мальчиком.

Эдвард пододвинул портвейн Ривере, который, улыбнувшись чуть шире, налил себе еще.

– Покажу вам револьвер и холостые, когда пойдем, – сказал лорд Пастерн. – Они в кабинете. – Он капризно глянул на Риверу, который медленно пододвигал к себе стакан. Лорд Пастерн не любил, когда его заставляют ждать. – Позаботься о Карлосе, Нед, ладно? Вы не против, Карлос? Я хочу показать Морри холостые. Пошли, Морри.

Мэнкс открыл перед кузеном дверь и вернулся к столу. Сев, он стал ждать, что Ривера сделает первый ход. Вошел Спенс, помедлил и снова удалился. Последовало долгое молчание.

Наконец Ривера вытянул ноги и, подняв повыше бокал, посмотрел на свет портвейн.

– Я человек, – сказал он, – который любит переходить к сути. Вы кузен Фелиситэ, да?

– Нет.

– Нет?

– Я в родстве с ее отчимом.

– Она называла вас кузеном.

– Простоты ради.

– Полагаю, вы к ней привязаны?

Эдвард молчал три секунды, потом сказал:

– Почему нет?

– Это неудивительно. – Ривера залпом выпил половину налитого. – Карлайл тоже называет вас кузеном. И тоже простоты ради?

Эдвард отодвинулся вместе со стулом.

– Боюсь, не понимаю, в чем суть.

– Суть? Ах, ну да. Я человек, – повторил Ривера, – который любит переходить к сути. А еще я человек, которому не нравится, когда его принимают холодно или… как это говорится… когда его водят за нос. А в этом доме, я нахожу, меня принимали весьма холодно… неприветливо, да… Это мне неприятно. В то же время я знакомлюсь с леди, которая мне не неприятна. Совершенно напротив. Я заинтересован. Я тактично осведомляюсь. Например, я спрашиваю, в каких отношениях означенная дама состоит с моим хозяином, почему бы и нет?

– Потому что ваш вопрос крайне оскорбителен, – отрезал Эдвард и подумал: «Боже, кажется, я выхожу из себя!»

Как бы подводя итог, Ривера махнул рукой и опрокинул бокал на пол.

– В моей стране, – с нажимом сказал он, – подобные слова не употребляют, не ожидая продолжения.

– Да возвращайтесь к себе в страну, бога ради.

Ривера вцепился в спинку стула и облизнул губы. И внезапно пронзительно рыгнул. Эдвард рассмеялся. Нетвердым шагом Ривера направился к нему, подошел совсем близко, но тут помедлил и поднял руку, щегольски сжав большой и средний пальцы. Он протягивал руку, пока она не оказалась у самого носа Эдварда, а тогда без особого успеха попытался щелкнуть пальцами.

– Сволочь, – осторожно сказал он. Из отдаленного бального зала раздался раскат барабанной дроби, за ним – лязг тарелок и оглушительный хлопок.

– Не будьте ослом, Ривера, – сказал Эдвард.

– Я буду смеяться над вами, пока блевать не начну.

– Да хоть до комы досмейтесь, если хотите.

Ривера положил ладонь себе на талию.

– В моей стране ответом на такой афронт был бы удар ножом, – заявил он.

– Исчезните, не то ответом будет пинок под зад, – отозвался Эдвард. – А если станете еще беспокоить мисс Уэйн, я основательно вас вздую.

– Ага! – вскричал Ривера. – Так, значит, не Фелиситэ, а кузина. Очаровательная маленькая Карлайл. И мне говорят руки прочь, ха? Нет, нет, мой друг. – Он попятился к двери. – Нет, нет, нет, нет.

– Убирайтесь.

Ривера рассмеялся с большой виртуозностью и хвастливо вышел в коридор. Дверь он оставил открытой. Эдвард услышал его голос на площадке:

– В чем дело? – и после паузы: – Ну разумеется, если хочешь.

Хлопнула дверь.

Эдвард в нерешительности обошел вокруг стола. Потом побрел к буфету и провел рукой по волосам.

– Невероятно, – пробормотал он. – Экстраординарно. Никогда бы не подумал.

Заметив, что рука у него дрожит, он налил себе солидную порцию виски. «Наверное, – думал он, – так было всегда, а я просто не распознал».

Вошли Спенс с помощником.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Спенс. – Я думал джентльмены ушли.

– Все в порядке, Спенс. Убирайте, если хотите. Не обращайте на меня внимания.

– Вы нездоровы, мистер Эдвард?

– Думаю, у меня все в порядке. Мне преподнесли большой сюрприз.

– Вот как, сэр? Надеюсь, приятный.

– Чудесный, Спенс. Чудесный.

IV

– Вот смотрите, – самодовольно изрек лорд Пастерн. – Пять холостых патронов и к ним пять запасных. Ловко, а?

– По мне, так просто замечательно, – залебезил Морено, возвращая холостые патроны. – Но откуда мне знать, что к чему.

Переломив револьвер, лорд Пастерн начал его заряжать.

– Попробуем-ка, – предложил он.

– Бога ради, лорд Пастерн, только не тут.

– В бальном зале.

– Мы немного встревожим леди, разве нет?

– Ну и что? – невинно переспросил лорд Пастерн и, щелчком закрыв револьвер, задвинул на место ящик стола. – Не могу тратить время, убирая эти штуки. Вы идите в бальный зал. А мне еще кое-что надо сделать. Буду с вами через минуту.

Морри послушно ушел в бальный зал, где бесцельно бродил, вздыхая, зевая и поглядывая на дверь.

Наконец вошел с озабоченным видом хозяин.

– Где Карлос? – вопросил он.

– Думаю, все еще в столовой, – с громким смешком ответил Морено. – Отличный портвейн вы нам выставили, знаете ли, лорд Пастерн.

– Надеюсь, он не ударит ему в голову. Не хотелось бы, чтобы он напортачил на концерте.

– Он пить умеет.

Лорд Пастерн бросил револьвер на пол возле барабанов. Морено тревожно подобрался.

– Давно хотел спросить, – сказал, садясь за барабаны, лорд Пастерн, – вы поговорили с Сидни Скелтоном?

Морено расплылся в улыбке.

– Пока еще руки не дошли… – начал он, но лорд Пастерн его оборвал:

– Если сами не хотите говорить, я ему скажу.

– Нет-нет! – поспешно воскликнул Морено. – Нет. Думаю, это будет не вполне желательно, если понимаете, о чем я, лорд Пастерн. – Он озабоченно уставился на хозяина дома, который отвернулся к роялю и раздражительно вертел черно-белый зонт от солнца. Морено продолжил: – Я хотел сказать, Сид тот еще фрукт. Очень темпераментный, если понимаете, о чем я. Огонь, ну чистый огонь. С ним очень трудно иметь дело. С Сидом всегда надо выбирать момент, если понимаете, о чем я.

– Нечего раз за разом спрашивать, понимаю ли я вещи, простые, как шнурки от ботинок, – раздраженно бросил в ответ лорд Пастерн. – Вы считаете, что я хорош на барабанах, вы сами так сказали.

– Конечно, конечно.

– Вы сказали, что если бы я избрал их моей профессией, то был бы одним из лучших. Вы сказали, ваш оркестр гордился бы, поступи я к вам. Сказали, значит, сказали. Я собираюсь сделать это моей профессией и готов на полную ставку войти в ваш оркестр. С этим все ясно. Теперь известите Скелтона и увольте его. Проще простого.

– Да, но…

– Он же без труда найдет работу в другом оркестре, так ведь?

– Да. Конечно. Без труда. Но…

– Вот и ладно, – сказал, подводя черту, лорд Пастерн. Открутив ручку зонтика, он завозился со следующей секцией. – Черно-белый зонт разбирается, – пояснил он. – Умно придумано, а? Французский.

– Послушайте! – обворожительно начал Морено и положил мягкую белую руку на плечо лорда Пастерна. – Я буду совершенно откровенен, милорд. Кому, как не вам, знать. Наше ремесло – мирок жестокий, если вы пони… Я хотел сказать, мне нужно очень и очень обдумать подобное предложение, так ведь?

– Вы говорили, что вам очень бы хотелось, чтобы я играл постоянно, – напомнил ему лорд Пастерн. Говорил он не без грубости, но довольно рассеянно, более занятый зонтом, от которого уже открутил маленькую секцию на верхнем конце ручки. Морри мог только зачарованно наблюдать, как он, взяв револьвер, с бесцельной сосредоточенностью мальчишки, затеявшего шалость, заталкивает эту секцию до половины в дуло, придерживая при этом большим пальцем застежку, обычно не позволявшую открыться зонту. – Надо же, влезает.

– Эй! – не выдержал Морено. – Пушка заряжена?

– Разумеется, – буркнул лорд Пастерн. Положив куски зонта на рояль, он поднял глаза. – Вы говорили об этом мне и Ривере, – добавил он, в обыкновенной своей манере используя трюк Хотспера[17] возвращаться не к последней и даже не к предпоследней, а к четвертой с конца реплике.

– Знаю, знаю, – залопотал Морено, улыбаясь, насколько позволяли уши, – но послушайте! Я намерен сказать напрямик…

– А с чего бы вам говорить иначе!

– Ну тогда… Вы очень увлечены, и вы с душой играете, конечно же, вы хорошо играете. Но, простите за откровенность, надолго ли вашей увлеченности хватит? Вот, к чему я клоню, лорд Пастерн. А что, если будем говорить напрямик, вы завтра сдохнете?

– Мне пятьдесят пять, и я здоров как бык.

– Я хотел сказать, что если вы утратите интерес. Что? – страстно вопросил мистер Морено. – Что мне тогда делать?

– Я совершенно ясно дал вам понять…

– Да, но…

– Вы называете меня лгуном, чертова вы образина?! – заорал лорд Пастерн, и на скулах у него вспыхнули два ярко-алых пятна. Грохнув разобранным зонтиком о рояль, он всем телом повернулся к дирижеру, который тут же начал заикаться.

– Будет вам, будет, лорд Пастерн, охолоните, я… мне очень сегодня нервозно. Я в таком расстройстве. Не вводите меня в возбуждение.

Лорд Пастерн оскалился.

– Вы дурак, – сказал он. – Я за вами следил. – Он задумался на секунду и как будто принял решение. – Читали когда-нибудь журнал «Гармония»?

Морри дернулся как ошпаренный.

– Ну да. Но почему… В толк не возьму, к чему вы его упоминаете, лорд Пастерн.

– Я почти уже готов написать в этот журнальчик. Знаю одного малого в их редакции. – Он погрузился было в мрачное раздумье, присвистнул сквозь зубы и вдруг рявкнул: – Если не поговорите со Скелтоном сегодня вечером, я сам с ним поговорю.

– Хорошо-хорошо, у нас будет разговорчик с Сидом. Хорошо.

Лорд Пастерн смотрел на него в упор.

– Вам бы лучше сегодня взять себя в руки, – сказал он, а после взял палочки и без лишней суеты выбил оглушительное крещендо, ударил в тарелки и, подхватив с пола револьвер, прицелился в Морено и выстрелил. Хлопок безумным эхом раскатился по пустому бальному залу. Рояль, тарелки и двойной барабан протестующие загудели, а Морено, белый как мел, отскочил на пару шагов.

– Будь я проклят! – рявкнул он, по нему градом покатился пот.

Очаровательно рассмеявшись, лорд Пастерн положил револьвер на рояль.

– Хорошо получилось, правда? Давайте просто пройдемся по программе. Сначала «Старые мелодии в новой обработке», «Лед сегодня есть?», «У меня есть все», «Продавец арахиса» и «Человек с зонтом». Чертовски удачная мысль мне пришла про зонты.

Обшарив взглядом скопление зонтов на рояле, Морено кивнул.

– Черная с белым французская штуковина – моей жены. Она не знает, что я его взял. Скрутите его назад и спрячьте среди остальных, ладно? Мы вынесем их, когда она отвернется.

Морено завозился с зонтами, а лорд Пастерн продолжил:

– После зонтов – номер Скелтона. На мой взгляд, он скучноват. Потом Сэндра споет свои песенки, а после… – он говорил с напускной беспечностью, – после вы скажете пару слов, чтобы меня представить публике, верно?

– Совершенно.

– Да-да. Что-то в том плане, мол, я случайно показал вам кое-что мной написанное, сами понимаете, и вы были совершенно очарованы, а я решил, что моя стезя в этом направлении и все такое. Ну?

– Абсолютно.

– Тогда я выхожу, и мы играем песню с начала и до конца, потом свингуем ее, потом стрельба, а потом, боже ты мой, мое соло. Вот так.

Лорд Пастерн снова взялся за палочки, с мгновение подержал их над барабанами и как будто погрузился в транс.

– И все-таки я не уверен. Может, второй вариант был бы лучше? – задумчиво протянул он.

– Послушайте! Послушайте! – запаниковал Морри.

– Не рвите на себе волосы, – рассеянно отмахнулся лорд Пастерн. – Я думаю. – Он действительно как будто задумался, а потом с криком «Сомбреро!» бросился вон из комнаты.

Морри Морено отер лоб платком и, опустившись на табурет, закрыл лицо руками.

По прошествии значительного времени двери бального зала открылись, и вошел Ривера. Морено поднял глаза на него.

– Как делишки, Карлос? – спросил он страдальчески.

– Не слишком хороши. – Разглаживая указательным пальцем усы, Ривера деревянно подошел к роялю. – Я поссорился с Фелиситэ.

– Ты сам напрашивался, я не прав? Твое ухлестывание за мисс Уэйн…

– Женщинам полезно дать понять, что в любой момент им найдется замена. Они тогда нервничают, и со временем – опля! – они покорны.

– И получилось?

– Пока, возможно, нет. Я на нее сердит. – Он сделал напыщенный и неистовый жест. – На всех них! Со мной обращались как с собакой. Я Карлос да…

– Послушай, – сказал ему Морри, – сейчас мне твой темперамент не по плечу, старина. Я сам едва с ума не схожу от беспокойства. Мне просто не по плечу. Дернул же меня черт связаться со старым дурнем. Боже, какой у меня бардак! Дай сигарету, Карлос.

– Прости. У меня нет.

– Я просил тебя купить мне сигарет! – Голос Морено сорвался на визг.

– Это было бы не к месту. Ты слишком много куришь.

– Поди к черту.

– Повсюду, – заорал Ривера, – со мной обращаются без уважения! Повсюду меня оскорбляют! – По-бычьи наклонив голову, он надвинулся на Морено. – С меня хватит. Я слишком много усмирял себя. Я человек скорых решений. Не стану я больше унижать себя, играя в обычном танцевальном оркестре…

– Будет тебе, будет, будет!

– А потому я увольняюсь.

– У тебя контракт. Послушай, старина…

– Я плюю на твой контракт. Не хочу больше быть твоим мальчиком на побегушках. «Принеси мне сигарет». Ба!

– Послушай, старина… я… я подниму тебе жалованье… – Голос дирижера прервался.

Ривера глянул на него и растянул губы в улыбке:

– Правда? На сколько? Скажем, на пять фунтов?

– Имей сердце, Карлос.

– Или, к примеру, тебе вдруг захочется выплатить мне пять сотен задатка…

– Ты с ума сошел! Бога ради, Карлос… Честно, у меня нет таких денег.

– Тогда, – величественно изрек Ривера, – поищи себе других, пусть они тебе за сигаретами ходят. С меня… хватит… финито.

– И что со мной будет? – громко взвыл Морри. – Со мой-то что будет?

Ривера с улыбкой отошел. Красноречиво изображая безразличие, он осмотрел свое отражение в зеркальной стене и поправил галстук.

– Ты окажешься в крайне бедственном положении, мой друг, – изрек он. – Ты не сможешь меня заменить. Я совершенно незаменим. – Внимательно рассматривая свои усы, он мельком уловил отражение Морено. – Не гляди так кисло, – сказал он, – ты исключительно безобразен, когда делаешь такое лицо. Просто отвратителен.

– Это нарушение контракта. Я могу… – Морри облизнул губы. – Есть закон… Предположим…

Ривера круто повернулся.

– Закон? – переспросил он. – Премного тебе обязан. Разумеется, всегда можно прибегнуть к закону. Несомненно, это мудрый шаг для руководителя оркестра. Я нахожу предположение забавным. Я повеселюсь, повторяя его дамам, которые так любезно тебе улыбаются и настойчиво просят исполнить их любимые номера. Когда я перестану играть в твоем оркестре, их улыбки погаснут, а свои любимые номера они будут просить у других.

– Ты такого не сделаешь, Карлос.

– Позволь тебе сказать, мой милый Морри, что если закон и будет привлечен, то к нему обращусь я сам.

– Да будь ты проклят! – в бешенстве крикнул Морено.

– Из-за чего переполох? – спросил лорд Пастерн, который вошел незамеченным. Голову его украшало сомбреро с широкими полями, а ремешок подпирал двойной подбородок. – Я решил, что в нем буду выступать. Подходит к стрельбе, как по-вашему? Йи-пп-и-и!

V

После ухода Риверы Фелиситэ осталась сидеть в кабинете, зажав ладони между коленями и стараясь поскорее навеки похоронить воспоминания о недавней сцене. Она бесцельно смотрела вокруг: на мелкие предметы в открытом ящике у ее локтя, на пишущую машинку, на знакомые картинки на стенах, на безделушки и книги. В горле у нее пересохло. Ее переполняли отвращение и иссушающая ненависть. Она пылко желала избавиться от всяческих воспоминаний о Ривере и тем самым унизить его и ранить. Она так долго сидела неподвижно, что когда наконец шевельнулась, то обнаружила, что правая нога у нее затекла, а ступню покалывает. Деревянно и осторожно поднявшись, она услышала, как кто-то перешел площадку, миновал кабинет и вошел в гостиную.

«Пойду к Хенди, – решила она. – Попрошу Хенди сказать всем, что не поеду в «Метроном».

Она вышла на площадку. Где-то этажом выше ее отчим кричал:

– Мое сомбреро, дуралей… его кто-то взял. Вот и все. Кто-то его стащил.

Из двери в гостиную вышел Спенс с конвертом на подносе.

– Это вам, мисс, – сказал он. – Было оставлено на столике в вестибюле. Мне очень жаль, что его не заметили раньше.

Она взяла. Адрес был отпечатан на машинке. Выше, в углу конверта, значилось крупными буками «Срочно», а ниже – «Курьером». Вернувшись в кабинет, Фелиситэ вскрыла конверт.

Три минуты спустя дверь в комнату мисс Хендерсон с шумом распахнулась, и, подняв глаза от книги, она увидела на пороге сияющую Фелиситэ.

– Хенди! Хенди! Пойдем, помоги мне одеться. Хенди, милая, пойдем, сделай меня красивой. Случилось кое-что волшебное. Хенди, милая, это будет сногсшибательная вечеринка!

Глава 5

Венок для Риверы

I

На темно-синем фоне стрелка гигантского метронома раз за разом повторяла свой бессмысленный и постоянный жест. По контуру стрелку украшали миниатюрные лампочки, и тем завсегдатаям, кто чуток перебрал, чудилось, что она оставляет за собой волну призрачного света. Стрелка была закреплена на стене, нависающей над просторной раковиной алькова, где помещался оркестр. Изобретательный молодой человек, ведавший декором, так спроектировал этот альков, что сцена казалась выступом на металлической каркасной башне метронома. Острие стрелки проходило туда-сюда над головами музыкантов по сводящей с ума повторяющейся дуге, указывая на каждого по очереди и как бы подчеркивая производимый ими шум. Самому изобретательному дизайнеру замысел представлялся «забавным», но было решено, что иногда полезно выключать механизм, а тогда стрелка указывала прямо вниз. Прямо под ее лампочки старался встать либо Морри Морено, либо тот из музыкантов, кому выпадал сольный номер.

На полукруглом возвышении сцены в настоящий момент пристроились семеро музыкантов танцевального оркестра, которые дули, драли или били свои инструменты. Такие оркестры давали «расширенные концерты», шедшие в «Метрономе» с обеденного времени до одиннадцати часов вечера. Этот известен под названием «Дживстер», и не так хорошо оплачивался, и имел не столь упроченное положение, репутацию и связи, как «Морри Морено и Мальчики». Но разумеется, это был хороший оркестр, тщательно выбранный Цезарем Бонном, управляющим и maître de cafe[18], а заодно крупным акционером «Метронома».

Сам Цезарь, лощеный, неизмеримо элегантный, в полном цвету тщательно отмеряемой сердечности, перешел, чуть покачивая бедрами, из вестибюля в ресторан, где осмотрел своих гостей. Он шаловливо поклонился, увидев, как метрдотель провожает группку из пяти человек к накрытому для них столу.

– А, Цезарь, добрый вечер, – улыбнулся лорд Пастерн. – Привел семью, как видите.

Цезарь сделал красивый жест.

– Великий день для «Метронома», миледи. Гала из гал.

– Не сомневаюсь, – ответила ее светлость.

Она указала кому куда сесть и сама, расправив плечи и выпятив бюст, заняла место лицом к танцполу, спиной к стене. Она подняла лорнетку. Цезарь и метрдотель застыли в полупоклоне. Лорд Пастерн заказал рейнское.

– Мы сидим слишком близко, Джордж! – крикнула леди Пастерн, перекрывая «Дживстеров», которые как раз вошли в самый раж. И действительно, их стол был притиснут к ступенькам лестницы, ведущей на платформу, к тому же у самой барабанной установки. Фелиситэ могла бы даже коснуться ноги барабанщика.

– Я специально просил, чтобы его сюда поставили! – заорал в ответ лорд Пастерн. – Знал, что ты захочешь вблизи на меня посмотреть.

Карлайл, сидевшая между дядюшкой и Эдвардом Мэнксом, нервно стискивала сумочку и недоумевала: а вдруг тут все немного помешались? Что, например, нашло на Фе-лиситэ? Почему, всякий раз глядя на Эдварда, она краснеет? Почему она смотрит на него так часто и исподволь, как изумленная и – да! – по уши влюбленная школьница? И почему на лестничной площадке в Дьюкс-Гейт после некой омерзительной сцены с Риверой (Карлайл опустила ставень на воспоминание) Нед повел себя так бурно? И в конце концов, почему сама она так счастлива посреди запутанного и неприятного кризиса?

Эдвард Мэнкс, сидевший между Фелиситэ и Карлайл, тоже был сбит с толку. Столько всего свалилось на него этим вечером. Он поссорился с Риверой в столовой. Он сделал поразительное открытие. Позднее (и не в пример Карлайл, воспоминание принесло ему немалое удовлетворение) он вышел на площадку как раз в тот момент, когда Ривера предпринимал усиленные попытки обнять Карлайл, и очень сильно съездил ему по левому уху. Пока они, все трое, еще буравили друг друга взглядами, появилась с письмом в руках Фелиситэ. Едва бросив взгляд на Эдварда, она сперва побледнела под макияжем, потом сделалась красной как рак и убежала наверх. С тех пор она вела себя престраннейшим образом. Она все пыталась поймать его взгляд и всякий раз, когда ей это удавалось, улыбалась и краснела. Однажды она издала безумный смешок. Тряхнув головой, Эдвард пригласил леди Пастерн танцевать. Ее светлость снизошла до согласия. Встав и положив правую руку ей на бронированную талию, он осторожно повел ее в зал. Танцевать с кузиной Сесиль всегда было чуточку пугающим предприятием.

– Если что-то способно возместить мне унижение в этой прискорбной истории, мой дорогой мальчик, – произнесла она, когда они оказались как можно дальше от оркестра, – то это перемена, какую твое присутствие произвело в Фелиситэ.

– Правда? – нервно спросил Эдвард.

– Несомненно. С самого ее детства ты оказывал глубокое влияние.

– Но, кузина Сесиль… – в крайнем смущении начал Эдвард, но в этот момент оркестр, который уже какое-то время довольствовался обрывочными уханьями и хмыканьями, внезапно перешел к вычурному гвалту. Эдварду пришлось замолчать.

Склонив голову, лорд Пастерн созерцал оркестр с критично-покровительственной миной.

– А они не так плохи, знаете ли, – сказал он, – правда, им задора не хватает. Вот увидишь, как мы будем выступать, Лайл. А?

– Знаю, – подбодрила его Карлайл. В это мгновение его наивность ее тронула. Она была склонна похвалить его, как хвалят ребенка. Ее взгляд следовал за Эдвардом, который сейчас осторожно вел леди Пастерн в танце мимо сцены. Карлайл посмотрела, как они кружат мимо, а заодно поймала взгляд мужчины, сидевшего за соседним столиком. Это был аскетичной внешности человек с брезгливым ртом и красивой формы головой. С ним за столом темноволосая, коротко стриженная женщина. Сидели они как старые добрые друзья. «Приятная пара», – подумала Карлайл. Она испытывала беспричинное оживление и была благодушно расположена ко всему миру и потому импульсивно повернулась к Фелиситэ. А тогда обнаружила, что Фелиситэ тоже наблюдает за Эдвардом и со все тем же необъяснимым обожанием.

– В чем дело, Фэ? – тихонько спросила она. – Что случилось?

Не меняя направления взгляда, Фелиситэ изрекла:

– Нечто поразительное, милочка, сногсшибательное, милая. Я совершенно boulversee[19], но я в раю.

После двух кругов Эдвард с леди Пастерн остановились у столика, где леди Пастерн вернулась на свое место. Эдвард скользнул между Карлайл и Фелиситэ. Подавшись к нему, Фелиситэ вынула белую гвоздику у него из петлицы.

– Никого больше с белой гвоздикой тут нет, – тихо сказала она.

– О, я очень vieux jeu[20] в моих привычках, – усмехнулся Эдвард.

– Потанцуем?

– Да, конечно.

– Хочешь танцевать, Си? – спросил лорд Пастерн.

– Нет, спасибо, Джордж.

– Не против, если мы с Лайл поспотыкаемся чуток? Времени без четверти одиннадцать. Через пять минут мне надо идти к «Мальчикам». Пошли, Лайл.

Танцуя с дядей Джорджем, подумала Карлайл, надо держать ухо востро. У него было прекрасное чувство ритма и безмерный пыл. Не придерживаясь условностей, он импровизировал фигуры танца по наитию свыше, просто чуть сжимая руку на талии партнерши в указание все новых вариаций и эксцентричностей. Она заметила, что прочие танцующие пары смотрят на них с живостью большей, чем обычно свойственно лицам британских кутил.

– Ты джиттер-буг танцуешь? – спросил его светлость.

– Нет, милый.

– Жаль. Здесь себя считают слишком для него благородными. Тошнотворные снобы в общем и целом. Знаешь, Лайл, я тебе говорил, что серьезно подумываю отказаться от титула?

Он неистово ее крутанул. В дальнем конце зала она мельком увидела кузена с партнершей. Нед находился к ней спиной. Фелиситэ смотрела ему в глаза. Ее рука гладила его плечо. Он наклонил голову.

– Вернемся к тете Сесиль, ладно? – безжизненно предложила Карлайл.

II

Морри Морено повесил пальто на гвоздь и сел, не проявив особого энтузиазма, за маленький столик в задней комнате позади офиса. Барабанщик Сид Скелтон достал колоду карт и глянул на часы.

– Без четверти, – вздохнул. – Время перекинуться.

Он бросил две покерные сдачи. Морри и Скелтон играли в покер почти каждый вечер примерно в это же время. Оставив «Мальчиков» в гримерной позади сцены, они уходили в офис. Там перекидывались словцом с Цезарем или Дэвидом Хэном, его секретарем, а после удалялись во внутреннюю комнату для игры. Это стало приятной прелюдией к долгой рабочей ночи.

– Слышал, ты обедаешь теперь в высшем обществе, – ядовито уколол Скелтон.

Морри автоматически улыбнулся и дрожащими руками взял свои карты.

Они играли, почти не прерывая молчания. Раз или два Скелтон пробовал завязать разговор, но без успеха.

– В чем проблема? – процедил он наконец раздраженно. – Откуда великая немота?

Морри вертел в руках карты.

– Я разбит в пух и прах, Сид.

– Да, боже ты мой? В чем трагедия на сей раз?

– Во всем. Если так будет продолжаться, я сломаюсь. Честно, развалюсь на части.

– Сам же себе и накликал. Я тебя предупреждал. Ты ужасно выглядишь.

– А как я себя чувствую! Слушай, Сид, по поводу сегодняшнего выступления. По поводу его светлости. Это была большая ошибка.

– Я и это мог бы тебе сказать. И говорил.

– Я знаю. Знаю. Но зал-то набит под завязку, Сид.

– Это дешевая популярность. Ни больше ни меньше, и ты это знаешь. Пресмыкаешься перед старым дуралеем только потому, что у него есть титул.

– Он не так уж и плох. Как музыкант.

– Он ужасен, – коротко ответил Скелтон.

– Я знаю, его номер идиотский, состоит из сплошных банальностей, но как-нибудь проскочит. Не в этом дело, старина, а в нем самом. Честно, Сид, мне кажется, он псих. – Морри бросил карты на стол картинками вниз. – Он так на нервы мне действует, даже руки дрожат… Слушай, Сид, он… он ничего тебе не говорил?

– О чем?

– Значит, не говорил. Ладненько. Отлично. Если заговорит, не обращай внимания, старина.

Скелтон откинулся на спинку стула.

– На что ты, черт побери, намекаешь? – спросил он.

– Ну вот, теперь ты меня не нервируй, – взмолился Морри. – Сам знаешь, как у меня нервы могут расходиться. Просто ему втемяшилась дурацкая идея. Вот увидишь, я его живо пресеку. – Он замолчал, а Скелтон сказал зловеще:

– Случаем, не про то, чтобы повторить сегодняшнее фиаско?

– По-своему да, Сид. Право слово, просто смех.

– Так теперь ты пойми. – Скелтон подался через стол. – Один раз я уступил. Сегодня. Так сказать, отошел в сторону, чтобы сделать тебе одолжение, но мне это не нравится, и больше я этого делать не буду. Более того, у меня появилось неприятное чувство, что я сам себе жизнь порчу, выступая с оркестром, который гонится за дешевыми сенсациями. Ты меня знаешь. Нрав у меня суровый, и решения я принимаю быстро. Есть и другие оркестры.

– Будет, будет, будет! Сид, Сид, Сид! Остынь, – залепетал Морри. – Забудь, старина. Я и упоминать бы не стал, только вот он все твердит, мол, сам хочет с тобой… говорит, что хочет с тобой побеседовать.

– Черт побери! – Скелтон уставился на него во все глаза. – Ты, случаем, не намекаешь, что этот старый идиот возомнил, будто сможет занять мое место? И у тебя хватило треклятой…

– Бога ради, Сид! Слушай, Сид, я же сказал, что идея дурацкая. Остынь, все будет хорошо. Я не виноват, Сид. Ну право слово, ты должен понимать, что не я виноват.

– А кто тогда?

– Карлос. – Морри понизил голос до шепота. – Ну же, остынь. Он за стеной, выпивает с Цезарем. Это все Карлос. Это он надоумил старикана. Он хочет подластиться к нему, так как девчонка никак не решится, а ему нужно, чтобы старикан ее подтолкнул. Это все Карлос, Сид. Это он ему напел, дескать, он гений.

Скелтон кратко и непечатно высказал, что думает о Ривере. Морри же нервно глянул на дверь.

– Все, с меня хватит! – Скелтон встал. – Уж я-то с Карлосом поговорю.

Морри ухватил его за рукав.

– Нет, Сид, только не сейчас. Только не перед выступлением. И говори тише, Сид, будь другом. Он ведь рядом. Сам знаешь, каков он. Он уже устроил сегодня сцену. Вот черт! – крикнул Морри, вскакивая на ноги. – Я едва не забыл! Он хочет, чтобы в новом номере мы все-таки выступали по второму варианту. И взбредет же в голову! Сначала так, потом хочу как у тебя. Он до того меня довел, что я, похоже, должен изображать маэстро, дающего два номера разом. Бог знает, его светлости это не понравится. Нужно сказать «Мальчикам». А я едва не забыл, так с вами разнервничался. Да, и ты еще не слышал, отчего я на самом деле так дергаюсь. Ты знаешь, какой я. Все из-за пушки. Это такая чертова штуковина, Сид, и его светлость сам делал холостые патроны, и, боже ты мой, я весь на нервах. С него станется натолкать в барабан вместе с холостыми настоящих. Они все вперемешку валялись у него в чертовом ящике. А ведь он, старина, взаправду целится в Карлоса и взаправду стреляет. Ничего, да?

– А мне что за дело, если он его грохнет? – свирепо буркнул Скелтон.

– Не говори так, Сид, – раздраженно зашептал Морри. – Жуткая ситуация. Я надеялся, ты меня выручишь, Сид.

– Почему бы тебе не осмотреть заранее пушку?

– Мне? А что я пойму? И он меня к ней не подпустит. Прямо тебе говорю, мне и подходить к нему боязно, вдруг он начнет на меня орать.

Повисло долгое молчание, наконец Скелтон спросил:

– Ты про пушку не выдумал?

– А что, по мне скажешь, я шучу?

– Без восьми минут одиннадцать. Нам лучше пойти к ребятам. Если представится случай, я попрошу его показать патроны.

– Отлично, Сид. Было бы так здорово. – Морри промокнул лоб. – Просто чудесно было бы. Ты настоящий друг, Сид. Ну же. Пошли.

– А вот другое дельце я не спущу, – вскинулся вдруг Скелтон. – Хватит с меня мистера Карлоса Риверы. Он еще кое-что узнает, и очень скоро. Пошли.

Они вышли в главный офис. Ривера, сидевший с мистером Цезарем Бонном, оставил их без внимания. Морри глянул на него робко.

– Как раз иду договариваться к «Мальчикам», старина, – сказал он. – Ты войдешь через заднюю дверь, ладно?

– Прочему бы нет? – ядовито спросил Ривера. – Я всегда оттуда выхожу. Я выступаю, как репетировали. Естественно.

– Верно. Естественно. Прости мои придирки. Пошли, Сид.

Цезарь встал.

– Уже пора? Тогда я, пожалуй, пойду осчастливлю нашего нового музыканта.

Он первым прошел в вестибюль, по которому еще тек поток припозднившихся гостей. Тут они встретили Фелиситэ, Карлайл и Эдварда.

– Мы идем пожелать Джорджу удачи, – сказала Фелиситэ. – Привет, Сид. Очень мило с твоей стороны, что ты позволил ему сыграть. Пошли.

Все разом вошли в комнату оркестра, которая располагалась сразу за сценой и дверь из которой вела в альков для оркестра. Здесь они застали музыкантов с их инструментами.

– Слушайте сюда, мальчики. Играем по второму варианту. Дирижеру все равно. Карлосу не нравится идея с падением. Он боится неловко упасть и ушибиться, оттого что будет держать инструмент.

– Эй! – крикнул лорд Пастерн.

– Вы же сами того хотели, лорд Пастерн, верно? – лопотал Морри. – Все отличненько, правда? Лучше и быть не может.

– Я падаю в обморок, и меня уносят?

– Именно-именно. Второй вариант. Я уговорил Карлоса. Все довольны? Отлично.

«Мальчики» начали настраивать инструменты. Комнату заполнили различные шумы, но все с оттенком предвкушения. Двойной барабан гудел и бормотал.

Беспечным шагом к лорду Пастерну подошел Скелтон.

– Не мог не прийти и не пожелать удачи новой сенсации, – сказал он, глядя на него в упор.

– Спасибочки.

– Великий вечер, – пробормотал Цезарь Бонн. – Его надолго запомнят.

– Револьвер будет заряжен? – спросил Скелтон и неприятно рассмеялся.

Револьвер вместе с сомбреро лежал возле барабанов. Лорд Пастерн его взял, и Скелтон тут же поднял руки над головой.

– Заранее во всем сознаюсь, – сказал он. – Так он заряжен?

– Холостыми.

– Вот те на! – Скелтон громко рассмеялся. – Надеюсь, они и вправду холостые.

– Джордж сам их изготовил, – вмешалась Фелиситэ.

Опустив правую руку, Скелтон протянул ее лорду Пастерну, и тот вложил в нее револьвер.

На некотором расстоянии Морри с шумом выдохнул. Переломив ствол, Скелтон поддел ногтем край патрона и его вытащил.

– Отличная работа, лорд Пастерн. – Он крутанул барабан, доставая и убирая один за другим все патроны. – Воистину отличная работа, – повторил он.

Явно довольный, лорд Пастерн пустился рассказывать историю револьвера, своих собственных отличий меткого стрелка и обстоятельств, при которых деверь презентовал ему оружие. Указал он и на инициалы, нацарапанные на рукояти. Скелтон напоказ прищурился, заглядывая в дуло, щелчком закрыл револьвер и вернул его лорду Пастерну. Повернувшись, он посмотрел на Морри.

– Путем, – подтвердил он, потом осведомился: – Чего мы ждем?

И тут же стал подтягивать и подвинчивать что-то в своих барабанах.

– Удачи новому номеру, – сказал он, и барабаны завибрировали.

– Спасибо, Сид, – отозвался Морри.

Запустив пальцы в кармашки жилета, он обеспокоенно оглядел собравшихся. Он пошарил в одном кармане, потом в другом. Пот мелкими каплями проступил у него над бровями.

– В чем дело, дружок? – спросил Хэппи Харт.

– Не могу найти таблетку.

Он начал выворачивать карманы, выдергивая подкладку.

– Я без нее на части развалюсь. Боже, я же знаю, у меня где-то есть одна!

Дверь, ведущая в ресторан, открылась, и с инструментами вошли «Дживстеры». Они поулыбались «Мальчикам Морри» и косо глядели на лорда Пастерна. Комната наполнилась набриолиненными головами, черными фигурами и причудливыми очертаниями саксофонов, контрабасов, аккордеонов и барабанов.

– Нам пора убираться, а, Фэ? – спросил Эдвард. – Пошли, Лайл. Удачи, кузен Джордж.

– Удачи.

– Удачи.

Они вышли. Морри все еще обшаривал карманы. Остальные нервно за ним наблюдали.

– Не стоило тебе до такого себя доводить, – сказал Скелтон.

Лорд Пастерн с видом обвинителя на суде ткнул в Морри пальцем:

– Теперь до вас, возможно, дойдет ценность того, о чем я вам говорил, – предостерег он Морри.

Тот бросил на него полный ненависти взгляд.

– Господи милосердный, старина! Нам на сцену надо, – вмешался Хэппи Харт.

– Я должен ее принять. Меня всего трясет. Я не могу смотреть. Один из вас…

– Да что же это такое?! – вскричал в крайнем раздражении лорд Пастерн. Он бросился к Морри.

– Просто таблетка, – сказал Морри. – Я всегда ее принимаю. От нервов.

– Плевать на таблетку! – обвиняюще взревел лорд Пастерн.

– Бога ради, я должен ее принять, черт побери.

– Поднимите руки.

С безжалостной деловитостью лорд Пастерн начал обыскивать Морри. Он всего его охлопал, вывернул все карманы, от чего к его ногам выпали самые разные предметы. Он открыл его портсигар и бумажник и изучил их содержимое. Он охлопывал, ощупывал и тыкал. Морри хихикал.

– Я боюсь щекотки, – глупо сказал он.

Наконец лорд Пастерн выдернул из нагрудного кармана Морри носовой платок. А из него выкатился маленький белый предмет. Морри его подхватил, рывком поднес руку ко рту и проглотил.

– Больше спасибо. Все готово, мальчики? Пошли.

По одному они начали выходить. В зале лампы на стенах выключили. Светились лишь розовые лампочки на столах. Скрытый в потолке алькова прожектор залил янтарем поблескивающие ступени; ресторан превратился в подводную пещеру смутных овалов лиц, блеска драгоценностей и красочных пятен букетов. В этой пещере рядами сновали официанты. Над столами плавал облачками сигаретный дым. Если смотреть из ресторана, сцена романтично светилась в своем алькове. Музыканты и их инструменты казались резко очерченными и лощеными. Стрелка гигантского метронома над ними недвижимо указывала в пол. «Мальчики», улыбаясь, точно от великой радости, расселись. Официанты внесли зонты, сомбреро, барабаны и прочие причиндалы барабанщика.

В комнате музыкантов лорд Пастерн, стоя подле Морри, вертел револьвер, насвистывал себе под нос и искоса поглядывал на дверь. Позади барабанов ему видны были тускло белеющие лица жены, падчерицы, племянницы и кузена. Лицо Фелиситэ было наклонено к лицу Эдварда Мэнкса. Лорд Пастерн внезапно издал визгливый смешок.

Морри Морено бросил на него раздраженный взгляд и, совершив положенный ритуал – проведя рукой по голове, поправив жилетку и нацепив улыбку чревовещателя, – вышел на сцену. «Мальчики» сопроводили его выход своей коронной мелодией. По залу пробежала россыпь аплодисментов. Морри улыбнулся, поклонился, повернулся и резкими, нервическими движениями, характерной – и подчеркнутой – особенностью «манеры Морри Морено», начал дирижировать.

Сид Скелтон чуть подпрыгивал на своем табурете. Его ноги двигались по полу, не выстукивая, но сжимаясь, поджимаясь и расслабляясь в постоянном ритме и наперекор всем точным и нелогичным синкопам, которые он выдавал. Четверо саксофонистов раскачивались в унисон, и без того похожие лица у них сделались вдруг совсем одинаковыми из-за сложенных трубочкой губ и надутых щек. Едва у них выпадала передышка, они расплывались улыбками. Оркестр играл знакомые Карлайл мелодии, очень старые мелодии. Поначалу они были узнаваемы, но быстро отправились в джунгли забвения благодаря какофонии, известной как «манера Морри Морено». «В свинг-оркестре полагается играть неграм, – думала Карлайл. – Есть какая-то неправильность в том, что здесь музыканты не негры».

Тут трое из них, выйдя широким шагом к краю сцены, сдвинули головы и запели, раскачиваясь в унисон. Они корчили невыразимые гримасы. «Ара-ахи-ис», – завывали они. Но они не дали песенке про арахис, которая Карлайл, пожалуй, даже нравилась, говорить самой за себя. Они выворачивали ее и корежили, а после, сияя, вернулись к своим инструментам. Потом был номер «Человек с зонтом». Вкусы у Карлайл были простые, и незатейливая монотонность мелодии показалась ей приятной. Один раз ее так и сыграли – тихо и монотонно. Свет рампы поблек, и ярчайший луч нашел пианиста. Тот играл соло и сам же пел. Недурно, подумала Карлайл, можно даже найти удовольствие. Но наивную мелодию прорезал вдруг пронзительный визг. Прожектор сместился к двери в дальнем конце ресторана. Там стоял Карлос Ривера, его руки рвали клавиши аккордеона. Пройдя между столами, он поднялся по ступеням на сцену. Морри повернулся к Ривере и едва шевельнул палочкой. Кожа и мышцы у него словно бы жили собственной жизнью, трясясь на костях черепа. Вот она – его «манера»: Ривера, без аккомпанемента, выжимал из несчастного аккордеона струйки, порывы и стоны. Своим инструментом он владел мастерски. Однако смотрел при этом в упор на Карлайл, расширяя глаза и торсом наклоняясь к ней. Производимые им звуки были откровенно похотливыми, подумалось Эдварду Мэнксу. Чудовищно и нелепо, что люди в вечерних туалетах развлекаются в ресторане, пока Ривера обрушивает на Карлайл свою непристойную виртуозность.

Но луч перешел на середину сцены, теперь играл один только барабанщик, а контрабасист хлопал по своему инструменту. Остальные музыканты один за другим проходили в луче, крутя в руках наподобие колес открытые зонты.

Номер был старый, а исполнили они его, подумала Карлайл, преглупо. Они недотянули. В это сравнительное затишье леди Пастерн внятно произнесла:

– Это мой аскотский зонт, Фелиситэ.

– Да, маман, кажется, да.

– Твой отчим не имел никакого права. Это свадебный подарок, и очень ценный. Рукоять украшена драгоценными камнями.

– Не важно.

– Я категорически и решительно возражаю.

– У него с ним проблемы. Смотри, они перестали крутить зонтами.

Все музыканты вернулись на свои места. Шум взвился, зашелся в непредвиденном вое и стих. Инструменты умолкли.

Морри улыбался и кланялся, кланялся и улыбался. Ривера смотрел на Карлайл. Тем временем из боковой двери вышла молодая женщина в красивом платье и с волосами как серебристые водоросли и остановилась в луче прожектора, вертя в руках отрез алого шифона. Воззрившись на аудиторию с видом добровольной жертвы, она очень серьезно застенала:

– Йей-о ни-о, это просто летняя молния.

Эдвард и Карлайл оба сочли ее отвратительной.

Потом Сид Скелтон и саксофонист сыграли дуэт, эдакий tour de force[21] акробатики, и тем заслужили немалые аплодисменты.

Когда они стихли, Скелтон раскланялся и с видом обиженно-снисходительным ушел в комнату оркестрантов.

В последовавшей затем паузе Морри подступил к самой лестнице сцены. Улыбка у него сделалась еще более широкой и располагающей. Слабым голосом он сказал, что хочет поблагодарить всех за чудный прием, оказанный его «Мальчикам» и что должен сделать небольшое объявление. По его скромному мнению, присутствующие, едва узна́ют, что их ждет, сами призна́ют, что это очень, очень особый случай. (Леди Пастерн сдавленно зашипела.) Несколько недель назад, продолжал Морри, ему выпала честь услышать чудесное выступление на барабанах выдающегося… ну, он не рискнет назвать его дилетантом. Он уговорил этого удивительного музыканта выступить сегодня с «Мальчиками» и в дополнение… предлагаемая сегодня публике композиция вышла из-под пера… самого музыканта. Морри отступил на шаг и, огласив перечень имен и титулов лорда Пастерна, выжидательно посмотрел на дверь на задах алькова.

Карлайл, как все прочие – близкие и дальние – родственники лорда Пастерна, часто испытывала острое смущение по его вине. Сегодня она вновь ожидала сполна ощутить слишком уж знакомую волну стеснения. Однако когда он вышел через дверь и очутился на сцене такой порозовевший и с такой нервной улыбкой, ее внезапно охватило сочувствие. Глупо, тщетно и бесконечно трогательно, что он собирается именно таким образом выставить себя дураком. Просто брало за душу.

Подойдя к барабанам, он отвесил вежливый полупоклон и с тревожным видом занял свое место. Они видели, как он тайком кладет револьвер на сцену у стула Фелиситэ и прикрывает его сомбреро. Указав в его сторону дирижерской палочкой, Морри объявил:

– Дамы и господа, «Крутой малый, крутой ствол»!

Он отстучал начальные такты, и оркестр грянул.

«По сути, мало чем отличается от всего, что мы сегодня уже слышали», – думала Карлайл. Лорд Пастерн барабанил и гремел приблизительно так же, как Сид Скелтон. Слова, когда снова вышло трио певцов, звучали не глупее слов прочих песен. Мелодия была запоминающейся, к тому же довольно заразительной. «Но каким же ранимым он кажется среди этих железяк!» – невольно подумала Карлайл.

Эдвард же думал: «Вот он, легкая добыча для любого сатирика, которому претит нынешнее общество. Из этого можно сварганить карикатуру или притчу. Нет, скорее карикатуру. Кузен Джордж наяривает под указку дирижерской палочки Морри, а на заднем плане череда вырванных из привычного окружения лиц. Метроном символизирует Время… перст насмешки… делает неприличный жест обществу. Конечно, прямолинейно, – отмахнулся он от такой мысли, – фальшиво, как раз потому, что отчасти истинно». И он повернулся смотреть на Карлайл.

Фелиситэ думала: «Вот Джорджу хотя бы весело». Ее взгляд скользнул к сомбреро. Она тронула Эдварда за колено и, когда он к ней нагнулся, шепнула ему на ухо:

– Может, стащить у Джорджа револьвер? Я бы могла. Смотри!

Она потянулась к краю сцены и запустила руку под сомбреро.

– Фэ, не надо! – воскликнул он шепотом.

– Ты меня подзуживаешь?

Он яростно затряс головой.

– Бедный Джордж, – сказала Фелиситэ. – Что бы он тогда делал?

Выпростав руку из-под сомбреро, она откинулась на спинку стула, вертя в пальцах белую гвоздику.

«Стоит воткнуть ее в волосы? – думала она. – Будет смотреться глупо и выпадет, но, возможно, мысль неплохая. Ну почему он ничего не скажет?.. Всего одно слово… чтобы дать знать, что мы понимаем друг друга. После такого не можем же мы прикидываться вечно».

Леди Пастерн думала: «Нет конца способности человека унижать себя и других. Он дискредитирует меня и дискредитирует весь свой класс. Одна и та же история. Будут все те же пересуды, все те же дерзости в газетах, все тот же стыд. Однако я правильно поступила, что пришла. Я правильно поступила, что сношу сегодня эту муку. Чутье меня не подвело». Она твердо посмотрела на Риверу, как раз выходившего на середину сцены. «Я от тебя избавилась», – победно подумала она.

Лорд Пастерн думал: «Пока никаких ошибок и сбоев. И-раз, бах, и-два, бах, и-раз бух-бах-дрызг. Раз, два и три с его аккордеоном и подожди его. Просто великолепно. Я и есть этот шум. Смотри-ка. Вон он идет. Хай-ди-дзай. Йиип. Вот он идет. Все получится. Крутой малый со своим аккордео-о-о-оном».

Он бухнул в тарелки, придержал их, чтобы не гудели, и откинулся на табурете.

Ривера вышел в свет прожектора. Остальной оркестр безмолвствовал. Огромная неподвижная стрелка метронома ткнула острием словно бы ему в голову. А он будто впал в экстаз, испытывая одновременно восторг и муки. Он покачивался, и подергивался, и влюбленно пожирал глазами зал. Хотя он ни в коей мере не казался нелепым, все равно был марионеткой собственной музыки. Выступление казалось растянутым крещендо, и когда оно подошло уже к высшей своей точке, он качнулся назад, выгнулся под чудовищным углом, подняв инструмент навстречу угрожающей стрелке. Воющий диссонанс внезапно растворился в диком грохоте, прожектор перескочил на барабаны. Лорд Пастерн в сомбреро встал. Подойдя на расстояние пяти футов к Ривере, он прицелился в него из револьвера и выстрелил.

Аккордеон нелепо взмычал, ноты спускались вниз по гамме. Ривера осел на колени, потом упал. Аккордеон издал последний аккорд и смолк. В то же мгновение, когда был произведен выстрел, тенор-саксофонист сыграл одинокую пронзительную ноту и упал у табурета. Лорд Пастерн, явно ошарашенный, перевел взгляд с распростершегося Риверы на саксофониста, минуту помедлил потом выпустил еще три холостых. Пианист, тромбонист и, наконец, контрабасист каждый по очереди сыграли ноту по нисходящей, и каждый изобразил падение.

Еще на секунду повисла пауза. С весьма озадаченным видом лорд Пастерн вдруг отдал револьвер Морено, который прицелился в него и спустил курок. Затвор щелкнул, но выстрела не последовало. Морено разыграл отвращение и, пожав плечами, переломил револьвер и заглянул внутрь. Тот фонтанчиком выбросил гильзы. Почесав в затылке, Морено уронил револьвер в карман и деловито взмахнул дирижерской палочкой.

– Йипп-ии! – выкрикнул лорд Пастерн.

Оркестр пустился наяривать ураганный шум. Лорд Пастерн метнулся назад и бросился за барабаны. Свет прожектора сосредоточился на нем. Метроном, до сих пор неподвижный, внезапно качнул длинной стрелкой. «Тик-так» – звякал он. Калейдоскопический круговорот разноцветных лампочек мигал и вспыхивал по всей его поверхности и стойке. Лорд Пастерн что есть мочи налегал на барабаны.

– Черт! – выдохнул Эдвард. – При таком темпе он себя прикончит.

Морри Морено извлек откуда-то большой искусственный венок. Промокая глаза носовым платком, он опустился на колени возле Риверы, положил венок ему на грудь и пощупал сердце. Склонив голову, он лихорадочно шарил под венком, потом вдруг поднял взгляд и изумленно посмотрел на барабанную установку, где луч прожектора высветил лорда Пастерна, с экстатической яростью колотящего инструменты. Его соло длилось минуты полторы. За это время подошли четверо официантов с носилками. Морено возбужденно заговорил с ними. Риверу унесли, пока саксофоны издавали гротескные траурные рыдания, а лорд Пастерн, ударив в большой барабан и тут же ослабив натяжение, выдал серию приглушенных стонов.

Метроном звякнул и остановился, загорелся свет, публика щедро аплодировала. Трясущийся, с побелевшими губами Морри указал на лорда Пастерна, который присоединился к нему, блестя потом, в поклоне. Морри сказал что-то неслышное ему и пианисту и вышел, лорд Пастерн двинулся следом. Пианист, контрабасист и три саксофониста заиграли танцевальную мелодию.

– Старый добрый Джордж! – воскликнула Фелиситэ. – На мой взгляд, он был великолепен! Маман, милая, что скажешь? Нед, разве он не рай?

Эдвард ей улыбнулся.

– Он всех поразил, – сказал он и добавил: – Кузина Си, вы не против, если мы с Лайл потанцуем? Ты ведь потанцуешь со мной Лайл, правда?

Карлайл положила руку ему на плечо, и они сделали несколько па, удаляясь от стола. Мимо них скользнул метрдотель и на мгновение задержался возле мужчины за соседним столиком. Мужчина встал, уронил пенсне и с озабоченным лицом прошел мимо Карлайл и Эдварда, направляясь в фойе.

Они танцевали в молчании, уютном и дружеском.

– Как по-твоему, что дальше? – спросил наконец Эдвард. – Он, кажется, уже все перепробовал?

– А на мой взгляд, он был ужасно трогательным и жалким.

– Квинтэссенция глупости. Лайл, у меня не было шанса поговорить с тобой о той истории дома. Наверное, мне не следовало бить малого, учитывая, что творится с Фэ, но правда, это уж было слишком. Мне очень жаль, если я устроил ненужную сцену, но, должен сказать, получил от нее удовольствие. – Когда она промолчала, он добавил: – Ты очень сердишься? Лайл, ты, случайно, не…

– Нет. Совсем нет. Ладно, признаюсь, что сама получила удовлетворение. – Его рука сжала ее. – Я, – добавила она, – стояла на пороге пещеры и охорашивалась.

– Заметила его ухо? Не как капуста деформировано, но явно распухло, и струйка крови. А потом эта невероятная скотина еще имел наглость пялиться на тебя поверх своей гармошки.

– Это все для вида. Чтобы позлить Фэ.

– Я не вполне уверен.

– Если так, то большого успеха он не имел.

– Что ты хочешь этим сказать? – резко спросил Эдвард.

– Она на тебя смотрела, дорогуша.

– Ты хочешь сказать, что Фэ… – Он замер и вдруг покраснел. – Лайл, – начал он, – по поводу Фэ… Случилось нечто очень странное. Это поразительно и… ну… чертовски неловко. Я не могу объяснить, но мне хочется думать, что ты поняла.

Карлайл подняла на него глаза.

– Ты не слишком внятно изъясняешься.

– Лайл, милая… Лайл, понимаешь…

Они обошли в танце сцену. Карлайл сказала:

– Вон стоит наш официант и наблюдает за нами. Кажется, он старается поймать твой взгляд.

– К чертям его.

– Да, старается. Вот он идет.

– Наверное, какая-то проклятая газета меня выследила. Да, вам нужен я?

Официант тронул Эдварда за локоть.

– Прошу прощения, сэр. Срочный звонок.

– Спасибо. Пойдем со мной, Лайл. Где телефон?

Помешкав, официант глянул на Карлайл и сказал:

– Если мадам простит, сэр… – Его голос упал до шепота.

– Господи милосердный! – вырвалось у Эдварда. Он взял Карлайл за локоть. – Какие-то проблемы. Кузен Джордж просит, чтобы я пришел к нему. Я отведу тебя за столик, Карлайл.

– Господи помилуй, что он теперь затеял?

– Вернусь, как только смогу. Извинись за меня.

Когда он уходил, Карлайл изумленно заметила, что он очень бледен.

В фойе, которое было почти безлюдно, Эдвард остановил официанта.

– Насколько все скверно? Он сильно поранился?

Тот поднес стиснутые руки к лицу.

– Говорят, он мертв, – сказал официант.

III

Морри Морено сидел теперь за столиком во внутреннем офисе, где до того играл в покер. Проходя через внешнюю комнату, Эдвард слышал шарканье и увещевания, а открыв дверь, увидел потасовку. Сидевшего на корточках Морри поднимали на ноги и тащили через комнату. Он вдруг повис и не сопротивлялся. Сейчас его мягкие руки царапали поверхность столика. Он был растерзан и задыхался, из глаз у него текли слезы, рот раззявился. Позади него стоял Дэвид Хэн и хлопал его по плечу.

– Не надо было тебе этого делать, старина, – сказал он. – Честное слово. Не надо было тебе этого делать.

– Отвяжитесь, – шепнул Морри.

Цезарь Бонн, стискивая руки обычным жестом расстройства, смотрел за спину Эдварду, в главный офис. Там за столом сидел мужчина в пенсне и говорил в телефон, но слов было не разобрать.

– Как это случилось? – спросил Эдвард.

– Сам посмотри, – отозвался лорд Пастерн.

Эдвард пересек комнату.

– Его нельзя трогать. – Цезарь Бонн запнулся. – Прошу прощения, сэр. Извините, но доктор Оллингтон сразу сказал, его нельзя трогать.

– Я не собираюсь его трогать.

Он наклонился. Ривера лежал на полу. Его длинное тело аккуратно вытянулось вдоль дальней стены. У ног лежал комичный венок, а чуть дальше аккордеон. Глаза Риверы пусто смотрели перед собой. Нижняя губа отвисла, открывая зубы. Смокинг на нем был распахнут, а перед мягкой рубашки забрызган красным. Из середины красного пятна на груди нелепо выпирал короткий черный предмет.

– Что это? Похоже на стрелку для дартса.

– Дверь закройте, – сердито зашептал Бонн. Хэн метнулся к двери между комнатами и ее захлопнул. Но Эдвард успел расслышать, как мужчина говорит в телефон:

– В офисе. Конечно, я вас дождусь.

– Это нас прикончит. Мы разорены, – сказал Бонн.

– Все просто сочтут это расследованием после рабочего дня, вот и все, – постарался утешить его Хэн. – Если не будем терять голову.

– Все выплывет. Повторяю, мы разорены.

– Послушайте, мальчики. – Голос Морри вырвался слабым фальцетом. – Послушай, Цезарь. Я не знал, что дело такое скверное. Я не видел. Я не был уверен. Меня ведь тут нельзя винить, правда? Я шепнул мальчикам словцо, мол, что-то стряслось. Ничего бы не изменилось, если бы я поступил иначе, верно, Дейв? У них ведь против меня ничего нет, правда?

– Успокойся, старина.

– Вы поступили правильно, – решительно подтвердил Бонн. – Поступи вы иначе… ну и сцена! Какое фиаско! И безо всякой цели. Нет-нет, вы поступили правильно.

– Да, но, Цезарь, это ужасно… То, как мы продолжили как ни в чем не бывало. Марш «Похороны селедки» и так далее. Я знал, что это дурное предзнаменование. Я так и сказал, когда он заявил, что хочет второй вариант. Все «Мальчики» так говорили! Это ваша была гениальная идея, – он ткнул дрожащим пальцем в лорда Пастерна. – Вы такого нам желали. Видите, до чего это нас довело. Надо же было додуматься – марш «Похороны селедки».

Его губы скривились, он засмеялся, хватая ртом воздух и стуча кулаками по столу.

– Заткнитесь, – раздраженно бросил лорд Пастерн. – Вы дурак.

Дверь открылась, и вошел мужчина в пенсне.

– Из-за чего такой шум? – спросил он и остановился возле Морри. – Если не можете взять себя в руки, мистер Морено, нам придется принять решительные, серьезные меры, чтобы вас заставить. – Он посмотрел на Бонна. – Ему не помешало бы бренди. Можете разыскать таблетку аспирина?

Хэн вышел. Морри рыдал и лопотал что-то невнятное.

– Полиция, – сказал врач, – скоро будет. От меня, конечно, потребуют сделать заявление. – Он посмотрел на Эдварда в упор. – Кто это?

– Я за ним послал, – сказал лорд Пастерн. – Он с моими гостями. Мой кузен, Нед Мэнкс… Доктор Оллингтон.

– Понимаю.

– Я подумал, хорошо бы Нед был рядом, – мечтательно добавил лорд Пастерн.

Доктор Оллингтон снова повернулся к Морри и пощупал ему пульс, потом вдруг глянул на него проницательно:

– А состояние-то у вас неважнецкое, мой друг.

– Я не виноват. Не смотрите на меня так. Боже, меня нельзя считать в ответе.

– Я ничего такого и не предполагал. Бренди вам помогает? Ага, вот оно.

Бренди принес Хэн.

– Вот аспирин, – сказал он. – Сколько? – Он вытряхнул две таблетки. Выхватив у него пузырек, Морри вытряхнул на стол полдюжины. Вмешался доктор Оллингтон и дал ему три. Морри запил их бренди, отер лицо носовым платком и, широко зевнув, передернулся.

Во внешнем офисе раздались голоса. Бонн и Хэн подступили к Морри. Лорд Пастерн расставил пошире ноги и размял плечи. Поза была Эдварду знакома. Обычно она предвещала неприятности. Доктор Оллингтон нацепил пенсне. Морри слабо заскулил.

В дверь постучали. Она открылась, вошел коренастый седеющий мужчина. Одет он был в темное пальто, невыносимо опрятное, жесткое и немодное, а в руке держал котелок. Глаза у него были смышленые и блестящие, и на людей, которых встречал впервые, он смотрел дольше и пристальнее, чем обычно принято. Его цепкий незаинтересованный взгляд по очереди остановился на каждом из мужчин в комнате и на теле Риверы, от которого все отступили. От группки отделился доктор Оллингтон.

– Тут проблемы? – спросил новопришедший. – Вы доктор Оллингтон, сэр? Мои ребята снаружи. Я инспектор Фокс.

Он подошел к телу. Врач последовал за ним, и они постояли бок о бок, внимательно глядя на него. Хмыкнув, Фокс повернулся к остальным.

– А эти джентльмены?

Цезарь Бонн метнулся к нему и быстро затараторил.

– Только фамилии, пожалуйста, – сказал Фокс и достал блокнот. Он записал имена и фамилии, его взгляд задержался на Морри дольше, чем на остальных названных. Полулежа на стуле, Морри рассматривал Фокса. Его смокинг со стальными пуговицами съехал на сторону. Карман оттопырился.

– Прошу прощения, сэр, – обратился к нему Фокс, – вам нехорошо? – Он буквально навис над Морри.

– Я застрелен насмерть, – заскулил Морри.

– Будет вам, если вы только позволите… – Он сделал опрятный и ловкий, незаметный жест и распрямился с револьвером в большой руке в перчатке.

Морри уставился на револьвер, потом дрожащей рукой указал на лорда Пастерна.

– Это не моя пушка, – залопотал он. – Только не подумайте, что она моя. Она его светлости. Он выстрелил в бедного старину Карлоса, и бедный старина Карлос повалился, а не должен был. Так ведь, мальчики? Так ведь, Цезарь? Боже, неужели никто не вступится за меня и не скажет инспектору? Его светлость дал мне эту пушку.

– Не беспокойтесь, – утешил Фокс. – Мы сейчас об этом поговорим. – Он опустил револьвер себе в карман. Его острый взгляд снова прошелся по группке мужчин. – Благодарю вас, джентльмены, – сказал он, открывая дверь. – Нам придется побеспокоить вас еще немного, доктор, но остальных я попрошу подождать вон там, если вы не против.

Все вышли в главный офис. Там уже ждали четверо мужчин. По кивку Фокса трое из них исчезли во внутренней комнате. При себе у них были черные саквояжи и штатив.

– Это доктор Кертис, доктор Оллингтон, – представил врачей Фокс и неспешно расстегнул пальто, а котелок положил на стол. – Не соблаговолят ли оба джентльмена взглянуть? Когда закончите, мы сделаем фотографии, Томпсон.

Один из мужчин стал устанавливать фотокамеру на штатив. Врачи повели себя как пара комиков в шоу: подтянули штанины, опустились на правое колено и оперлись правым локтем о левое колено.

– Я тут ужинал, – пояснил Оллингтон. – Он был уже мертв, когда меня позвали, что произошло примерно через три-пять минут после того, как вот это, – он тронул указательным пальцем пятно на рубашке Риверы, – случилось. Когда я пришел сюда, его уже положили тут у стены. Я произвел поверхностный осмотр и позвонил в Ярд.

– Никто не пытался извлечь орудие убийства? – спросил Кертис и добавил: – Довольно странное, если уж на то пошло.

– Похоже, один из них – лорд Пастерн, кажется – заявил, что его нельзя трогать. Что-то насчет выплеска крови вслед за извлечением… Остальные почти сразу поняли, что он мертв. Как на ваш взгляд, тут налицо глубокое проникновение в правый желудочек? Кстати, я ничего не трогал. Не могу понять, что это.

– Сейчас посмотрим, – сказал доктор Кертис. – Ваш выход, Фокс.

– Ваш выход, Томпсон, – эхом откликнулся Фокс.

Они отошли. Их тени на мгновение появились на стене, когда моргнула вспышка Томпсона. Насвистывая себе под нос, он двигал камеру, мигал вспышкой и щелкал.

– Готово, мистер Фокс, – сказал он наконец.

– Ваша очередь, Дэбс, – распорядился Фокс. – А вы, Бейли, выжмите что возможно из орудия убийства.

Специалист по снятию отпечатков пальцев, темный худощавый мужчина, присел у тела.

– Я хочу получить заявление, что, собственно, произошло. Сможете нам тут пособить, доктор Оллингтон? Что в точности имело место? Насколько я понял, орудие убийства было пущено в ход во время представления.

Опрятно свернув пальто, он пристроил его на спинку стула. Теперь сел, раздвинув колени, поправил очки, раскрыл на столе блокнот.

– Не сочтите за труд, доктор, – сказал он. – Своими словами, как у нас говорится.

Доктор Оллингтон вставил на место монокль, вид у него стал извиняющийся.

– Боюсь, от меня будет не много толку, – начал он. – Честно говоря, меня больше интересовала моя гостья, чем представление. И кстати, мне бы хотелось извиниться перед ней как можно скорее. Она, наверное, недоумевает, куда я, черт побери, подевался.

– Если хотите написать записку, сэр, мы передадим ее с одним из официантов.

– Что? Ах ладно, – раздражительно отозвался доктор Оллингтон.

Записка была вынесена Томпсоном. Через открытую дверь они мельком увидели удрученную группку в главном офисе. Голос лорда Пастерна, выхваченный на середине фразы, произносил визгливо:

– Совершенно неверный подход. Как всегда, все запутывают… – И был оборван закрывшейся дверью.

– Итак, доктор? – безмятежно сказал Фокс.

– О боже, они устроили какое-то идиотское шоу с зонтами и сомбреро. Я разговаривал с моей дамой и не обращал особого внимания, только отметил для себя, что представление довольно скверное, а старый Пастерн выставляет себя идиотом. Вот этот тип, – он с отвращением посмотрел на труп, – вышел из дальнего конца ресторана, по пути извлекая жуткий вой из своей концертины, или как это еще называется, потом раздался громкий хлопок. Тип упал, дирижер уронил на него венок, потом его вынесли. Минуты через три послали за мной.

– Я только запишу ваши слова, если вы не против, – сказал Фокс. Подняв брови и дыша ртом, он писал неспешно. – Вот так, – умиротворенно протянул он. – На каком, по вашему мнению, доктор, расстоянии был от покойного его светлость, когда произвел выстрел?

– Довольно близко. Точно не скажу. В пяти – семи футах. Я правда не могу сказать точнее.

– Вы заметили, сэр, как вел себя покойный сразу после того, как раздался хлопок? Я хочу сказать, вам не показалось, что что-то тут не так?

Доктор Оллингтон нетерпеливо смотрел на дверь.

– Показалось! – повторил он. – Мне ничего вообще не показалось. Я поднял глаза, когда револьвер выстрелил. Думаю, мне пришло в голову, что он очень уж ловко упал. Он вообще выглядел жутковато. Весь этот бриолин и блеск зубов…

– Вы бы сказали… – начал Фокс, но доктор Оллингтон его оборвал:

– Я бы вообще ничего не сказал, инспектор. Я высказал вам мое мнение на тот момент, когда я осматривал беднягу. Строить догадки было бы непрофессионально и глупо. Я просто не смотрел, а потому не помню. Вам лучше поискать кого-то, кто наблюдал за ними и помнит.

Подняв голову, Фокс смотрел теперь за плечо доктора Оллингтона на дверь. Его рука неподвижно застыла над блокнотом. Челюсть у него отвисла. Доктор Оллингтон круто повернулся и очутился лицом к лицу с очень высоким темноволосым мужчиной в вечернем костюме.

– Я наблюдал, – произнес этот человек, – и кажется, я помню. Давайте я попытаюсь, инспектор?

IV

– Боже ты мой! – охнул Фокс, вставая. – Ну спасибо вам, доктор Оллингтон. Велю прислать вам завтра отпечатанное заявление. Не будете ли так добры прочитать его и подписать, если там все верно? И еще, вы нам понадобитесь на дознании.

– Хорошо. Спасибо, – сказал доктор Оллингтон, направляясь к двери, которую открыл новопришедший. – Спасибо, – повторил он. – Надеюсь, у вас получится лучше, чем у меня, а?

– Боюсь, это крайне маловероятно, – отозвался тот вежливо и закрыл за ним дверь. – На вашей улице праздник, Фокс, – сказал он, направляясь к телу.

– Добрый вечер, сэр, – приветствовал его дактилоскопист Бейли и с улыбкой уступил ему место у трупа.

– Будет мне позволено спросить, сэр, – не отступил Фокс, – вы-то как тут очутились?

– Разве я не могу сводить в ресторан собственную жену? Никаких больше пирогов и лимонада! Во всяком случае, для тебя, бедняга, – сказал он, наклоняясь над Риверой. – Вижу, вы еще не вынули эту штуку, Фокс.

– Ее фотографировали и снимали отпечатки. Теперь можно извлекать.

Фокс стал на колени, его рука, обернутая носовым платком, сомкнулась на предмете, выступающем из груди Риверы. Он подергал, попробовал повернуть…

– Крепко засела, – пояснил Фокс.

– Позвольте мне взглянуть?

Фокс отстранился. Аллейн опустился на колени рядом с ним.

– Что же это такое? – сказал он. – Не обычная стрелка для дартса. На верхушке у нее нитка. Ее от чего-то отвинтили. Черная. Взята в серебро. Черное дерево, надо полагать. Либо темная бронза. Что же это, черт побери? Попробуйте еще, Фокс.

Фокс попробовал снова и повернул с рывком. Под влажным чмоканьем рана чуть приоткрылась. Он мерно тянул. С рывком и слабым, но жутким звуком орудие убийства вышло из раны. Положив его на пол, Фокс развернул платок. Бейли прищелкнул языком.

– Вы только посмотрите, – сказал Фокс. – Господи боже, ну и заковыристая штуковина! Это часть рукояти зонтика, которую превратили то ли в стрелку, то ли в арбалетный болт.

– Черно-белый зонт, – сказал его коллега. Фокс быстро поднял глаза, но промолчал. – Вот тут, видите? Застежка. Она не давала стрелке выйти из раны. Изысканная штучка, почти музейная. В застежке крошечные драгоценные камни. И посмотрите.

Он указал длинным пальцем. С одного конца выступала сталь, дюйма на два, широкая у основания и резко сужающаяся к концу.

– Похоже на шило или стилет. Вероятно, изначально оно было утоплено в короткую ручку. Его загнали с одного конца в рукоять зонта и каким-то образом закрепили. Скорее всего пластилином. Или замазкой. Рукоять зонта с этой стороны, как видите, была полой. Вероятно, на нее накручивалась более длинная часть, за ней ручка или еще что, а затем все прикручивалось к другому концу. – Достав блокнот, он быстро набросал рисунок, который показал Фоксу. – Вот так. Престранный получается зонт. Я бы предположил, что французский. Помню, видел такие в ложе в Лонгшампе[22], когда был мальчиком. Центральная спица, на которую все крепится, была такая тонкая, что приходилось вставлять отдельную секцию, чтобы закрепить застежку. Это как раз такая секция. Но к чему, скажите на милость, использовать кусок зонта как кинжал?

– Сделайте еще пару снимков, Томпсон. – Фокс деревянно поднялся и после долгой паузы сказал: – Где вы сидели, мистер Аллейн?

– Рядом с гостями Пастерна. В нескольких ярдах от сцены.

– Ну и повезло же, – только и сказал мистер Фокс.

– Не будьте так уверены, – возразил старший инспектор Аллейн. Сев к столу, он закурил. – Но без сомнения, положение щекотливое, Братец Лис[23]. Я не должен вмешиваться в ваше расследование, сами понимаете.

Фокс издал короткий саркастический звук.

– Разумеется, теперь главный вы, сэр.

– Но хотя бы я могу сделать заявление. Мне лучше с самого начала предостеречь, что по большей части я наблюдал за экстраординарным стариканом Пастерном. Ну и странная же он личность!

– Полагаю, – флегматично сказал Фокс, – вы сейчас скажете, сэр, что были его фэгом[24] в Итоне.

Аллейн улыбнулся этой попытке его поддеть.

– Тогда я, наверное, провел бы остаток жизни в приюте для умалишенных. Нет, я собирался сказать, что, наблюдая за ним, не обращал внимания на остальных. Например, я заметил, что он действительно целился из какого-то револьвера в этого человека и, когда стрелял, был от него не более чем в семи футах.

– Вот это уже больше похоже на дело. – Фокс снова открыл свой блокнот. – Если вы не против, мистер Аллейн? – сурово добавил он.

– Злорадствуете, да? – усмехнулся Аллейн. – Что ж, «Мальчики» выступили с чертовски глупым номером, крутили зонтики от дождя и от солнца, как стайка престарелых хористок, и я заметил, что один, очень вычурная французская штучка из черных с белым кружев, доставляет массу неприятностей – саксофонисту приходилось запускать в него руку по локоть, чтобы он не закрылся.

– Вот как? – Фокс поднял глаза на Томпсона. – Вам следует разыскать зонт.

Томпсон вышел. Подошел с инжектором Бейли и склонился над орудием убийства.

– Наверное, мне следует подробнее описать последний номер, – сказал Аллейн и исполнил обещанное. Его голос звучал неторопливо и размеренно. Вернулся с черно-белым зонтом Томпсон.

– Это точно он, сэр, – сказал он. – Одной секции палки не хватает. Посмотрите сюда. И никакой застежки, которая не давала бы закрыться.

Он положил зонт возле стрелки.

– Неплохо, – одобрил Фокс. – Теперь сделайте снимки.

Еще трижды сфотографировав орудие убийства, Томпсон завернул его в платок и убрал в саквояж Фокса.

– Упакую в защитную пленку, когда закончим, мистер Фокс, – пообещал он, и по кивку Фокса Томпсон и Бейли удалились со своим снаряжением.

– …когда был произведен выстрел, – говорил Аллейн, – он развернулся лицом к лорду Пастерну, к залу стоял вполоборота и спиной к дирижеру. Он выгнулся назад под гротескным углом, инструмент поднят. Он находился прямо под стрелкой метронома, которая не двигалась. После хлопка он развернулся еще больше и чуток выпрямился. Аккордеон, если так называется его инструмент, издал несколько нот по нисходящей и адски замычал. Колени у покойного подкосились, он упал на них, сел на пятки, а потом повалился, но развернулся и рухнул на спину, инструмент прикрывал его от зрителей. В то же время один из музыкантов сделал вид, что в него попала пуля. Я не мог ясно видеть Риверу, потому что луч прожектора перешел на старого Пастерна, который после секундного замешательства расстрелял остальные патроны. Еще трое «Мальчиков» из оркестра комично зашатались, словно он в них попал. Что-то показалось тут не так. У всех был такой вид, будто они точно не знают, что дальше. Однако лорд Пастерн отдал револьвер Морено, а тот прицелился в него и спустил курок. Последний патрон был отстрелян, поэтому раздался только щелчок. С гадливым лицом Морено переломил револьвер, убрал его в карман и сделал красноречивый жест, мол, «С меня довольно, продолжайте», а тогда лорд Пастерн с жаром набросился на барабаны и поднял адский шум. Выглядел он экстраординарно: глаза остекленели, потел, улыбался кривенько и подергивался над барабанами. В пожилом пэре Англии такое не может не напугать, впрочем, он, разумеется, сумасшедший как Мартовский заяц. Мы с Трой пришли в снобистский ужас. Вот тут со сполохами мигающих лампочек включился метроном. Раньше стрелка указывала прямо на Риверу. Официант бросил венок дирижеру, который стал на колени возле Риверы и плюхнул ему на грудь венок. Он пощупал ему сердце, посмотрел на Риверу пристально и, нагнувшись над телом, начал шарить под венком. Затем он повернулся вроде как удивленно к старому Пастерну. Потом сказал что-то типам с носилками. Когда Риверу уносили, венок скрывал его лицо, а аккордеон лежал поперек груди и живота. Морено поговорил с пианистом, потом с лордом Пастерном, и те пошли за ним, когда закончили свой адский грохот. Я почуял неладное, когда увидел, как официант заговаривает с Оллингтоном, а потом уводит одного малого из гостей леди Пастерн. Я долго препирался с самим собой, проиграл спор и пришел сюда. Вот и все. Вы револьвер осмотрели?

– Забрал его у Морено. Он у меня в кармане. – Надев перчатку, Фокс достал револьвер и положил его на стол. – Марка неизвестна, – сказал он.

– Вероятно, использовался для стрельбы по мишеням, – пробормотал Аллейн. Рядом он положил стрелку. – А ведь она подходит, Фокс. Вы заметили?

– Мы не слишком продвинулись.

– Конечно, нет.

– Я не вполне понимаю, какую линию взять вон с ними, – Фокс дернул головой в сторону ресторана.

– Надо записать фамилии и адреса. Это могут сделать официанты. Им и так многое известно про завсегдатаев. Пусть объясняют, мол, это новый полицейский протокол на ночных шоу. Тут нам повезло, братец Фокс, что публика поверит в любую чушь, если ей скажут, что ее сама полиция придумала. Гостей Пастерна лучше задержать.

– Я это устрою, – сказал Фокс.

Он вышел, открыв на мгновение сборище во внешнем офисе.

– …торчать тут целую ночь, – протестовал голос лорда Пастерна, но был внезапно оборван.

Опустившись на колени возле трупа, Аллейн стал его обыскивать. Полы смокинга уже были откинуты, и нагрудный карман вывернут. В пространство между телом и смокингом выскользнули четыре письма и золотой портсигар. Портсигар был полон наполовину и украшен внутри гравировкой: «От Фелиситэ». Он проверил другие карманы. Нефритовый мундштук. Два носовых платка. Бумажник, в нем – три банкноты по одному фунту. Он выложил эти предметы рядком и перешел к аккордеону. Это был большой, со множеством декоративных накладок инструмент. Аллейн вспомнил, как аккордеон засверкал, когда Ривера передвинул его повыше на грудь, а инструмент издал последнюю какофонию перед тем, как упал музыкант. Когда Аллейн его поднял, инструмент издал металлический вой. Поспешно положив его на стол, он снова стал рассматривать тело.

– Все улажено, – сообщил вернувшийся Фокс.

– Хорошо.

Аллейн выпрямился.

– По виду так просто поразительный тип. Создавалось ощущение, что видел бесчисленное множество голливудских фильмов с оркестрантами, которые так и ели оператора глазами среди экзотических декораций. Как по-вашему, можно его накрыть? Администрация найдет где-нибудь чистую скатерть.

– Труповозка уже должна была приехать, мистер Аллейн, – ответил Фокс и осмотрел немногие предметы на полу. – Премного вам обязан, сэр, – сказал он. – Нашли что-нибудь стоящее?

– Письма написаны по-испански. Почтовые марки. Разумеется, у него нужно взять отпечатки.

– Я позвонил в Ярд, мистер Аллейн. Вам привет от окружного судьи. Тот сказал, что будет рад, если вы возглавите расследование.

– Чудовищная и вопиющая ложь, – мягко возразил Аллейн. – Окружной судья в Голдминге.

– Он вернулся, сэр, и так уж вышло, оказался на месте. Чистейшее совпадение.

– Вам дорога в ад, Фокс. Проклятие, в кои-то веки повел в ресторан жену.

– Я взял на себя смелость послать миссис Аллейн записку. Официант принес ответ.

Развернув сложенный листок, Аллейн увидел смешной рисунок, на котором молодая леди сладко спала в большой кровати. Над ней, обведенные в рамочку, Аллейн и Фокс ползали на четвереньках, через огромные лупы рассматривая гнездо, из которого высовывалась подмигивающая голова ребенка.

– Боюсь, она очень легкомысленная женщина, бедняжка, – пробормотал Аллейн и с улыбкой показал рисунок Фоксу. – Хорошо же, – решительно добавил он, – взглянем еще раз на револьвер и пойдем снимать показания.

Глава 6

Наркотик

I

Над дверью, ведущей из фойе «Метронома» в офис, висели часы с хромированными стрелками и цифрами. По мере того как шло время, внимание собравшихся в той комнате все больше притягивалось к циферблату, так что когда в час ночи минутная стрелка перескочила на цифру четыре, это заметили все. Слабый вздох и унылое беспокойство на мгновение всколыхнули каждого.

Оркестранты, пристроившиеся в углу фойе, подавленно сидели на золоченых стульях, принесенных из ресторана. Руки Сида Скелтона свисали между коленями, вяло постукивая друг о друга. Хэппи Харт развалился, вытянув ноги. Свет высветил пятна у него на штанах, где они лоснились от давления ног на нижнюю часть пианино. Четверо саксофонистов сидели, сдвинув головы, но уже некоторое время не разговаривали, и скорее инерция, чем интерес, удерживала их в позах заговорщиков.

Худой контрабасист, уперев локти в колени, опустил голову на руки. В самой середине группки «Мальчиков» ерзал, зевал, проводил руками по лицу и лихорадочно кусал ногти Морри Морено. Неподалеку от музыкантов сбились в кучку четверо официантов и светооператор, которых только что закончили допрашивать – совершенно бесплодно.

В противоположном конце фойе в креслах сидели леди Пастерн и ее гости. Из всех оставшихся она одна держалась прямо. Мышцы ее лица чуть обвисли, в проступившие морщины набилась пудра, под глазами залегли сероватые тени, но ее лодыжки и руки были сосредоточенно скрещены, а прическа – в незыблемом порядке. Справа и слева от нее девушки обмякли в креслах. Фелиситэ, курившая одну сигарету за другой, урывками возвращалась к насущным делам и часто доставала из сумочки зеркало, чтобы обиженно посмотреть на свое отражение и раздраженными жестами поправить помаду.

Карлайл, как всегда поглощенная деталями, отмечала мелкие нервные жесты своих спутников через все сгущающуюся пелену сонливости и лишь вполуха слушала, что они говорили. Нед Мэнкс слушал внимательно, словно старался запомнить все услышанное. Лорд Пастерн не мог усидеть на месте. Он развязно бросался в кресло, а мгновение спустя вскакивал как на пружине и бесцельно бродил по комнате. Он с отвращением смотрел на любого, кто бы ни решился открыть рот. Он гримасничал и прерывал. В сторонке, поодаль от двух групп, стояли Цезарь Бонн и Дэвид Хэн. Эти двое были насторожены и мертвенно-бледны. Подальше от любопытных взглядов, в главном офисе, доктор Кертис, позаботившись о выносе тела Риверы, набрасывал заметки к отчету.

В центре фойе за маленьким столиком расположился инспектор Фокс, развернув блокнот и водрузив на нос очки. Его ботинки стояли рядышком на ковре, костистые колени были сжаты. Подняв брови, он обдумывал свои заметки.

Позади Фокса стоял старший инспектор уголовной полиции Аллейн, и на него – в одних случаях урывками, в других поглощенно – было обращено внимание присутствующих. Он говорил уже около минуты. Карлайл, хотя и старалась вслушиваться в его слова, поймала себя на мысли, какой низкий у него голос и насколько его речь лишена манерности. «Приятный малый», – думала она, и по негромкому подтверждающему хмыканью, которое издал Нед Мэнкс, когда Аллейн сделал паузу, поняла, что он с ней согласен.

– …поэтому вы и сами понимаете, – говорил тем временем Аллейн, – что следует установить множество деталей и что мы должны просить вас остаться до их выяснения. Тут ничего не поделаешь.

– Будь я проклят, но не понимаю… – начал было лорд Пастерн и осекся. – Как вас зовут? – спросил он.

Аллейн назвался.

– Так я и думал, – бросил лорд Пастерн с таким видом, будто на чем-то его подловил. – Суть в том, вы полагаете, что я воткнул стрелку в этого парня или нет? Выкладывайте.

– В настоящий момент в том, что касается вас, вопрос не во втыкании, как вы выразились, сэр.

– Ну, в стрельбе. Не виляйте.

– Полезно быть точным в выражениях, – мягко сказал Аллейн.

Он повернулся к стоявшему на столе саквояжу Фокса. Оттуда он достал открытую коробку с оружием, которым был убит Ривера. Подняв коробку повыше, он наклонил ее к собравшимся.

– Будьте добры взглянуть.

Они посмотрели.

– Кто-нибудь узнает эту вещь? Леди Пастерн?

Она издала нечленораздельный звук, но, совладав с собой, безразлично сказала:

– Выглядит как часть зонта от солнца.

– Черно-белого зонта? – поинтересовался Аллейн, и один саксофонист резко вскинул голову.

– Возможно, – сказала леди Пастерн. – Я не знаю.

– Не будь идиоткой, Си, – вмешался ее муж. – Очевидно, она из той твоей французской штуковины. Мы ее позаимствовали.

– У тебя не было ни малейшего права, Джордж…

Тут вмешался Аллейн:

– Мы обнаружили, что в одном из зонтов, задействованных в номере «Человек с зонтом», не хватает нескольких дюймов рукояти. – Он глянул на второго саксофониста. – Кажется, у вас возникли с ним проблемы?

– Верно, – согласился второй саксофонист. – Я заметил, что он не открывается как следует, замок отсутствовал или вроде того.

– Вот именно, пять дюймов палки, на которых крепится застежка. Теперь посмотрите на эту пружинную застежку. Она украшена драгоценными камнями, изначально, разумеется, она не давала закрыться зонту. Сама ручка, или набалдашник, на собственной секции рукояти крепилась внутри основного ствола зонта. Сможете ее описать? – Он посмотрел на леди Пастерн, которая промолчала.

– Конечно, можешь, Си, – вмешался ее муж. – Чертовски глупая штуковина вроде птицы с изумрудными глазами. Французская.

– Вы уверены, сэр?

– Конечно, я уверен. Проклятие, я разобрал ее в бальном зале.

Подняв голову, Фокс уставился на лорда Пастерна со своего рода недоверчивым удовлетворением. Эдвард Мэнкс выругался себе под нос, женщины застыли в ужасе.

– Понимаю, – сказал Аллейн. – Когда это было?

– После обеда. Со мной был Морри. Правда, Морри?

Морри бешено дернулся, хотел отпрянуть, но все-таки кивнул.

– Где вы оставили детали, сэр?

– На рояле. С тех пор я их не видел.

– Зачем вы разобрали зонт?

– Забавы ради.

– Mon Dieu, mon Dieu[25], – застонала леди Пастерн.

– Я знал, что он раскручивается, и я его раскрутил.

– Благодарю, – сказал Аллейн. – Для сведения тех из вас, кто не рассматривал внимательно зонт, мне лучше описать его чуть подробнее. Оба конца этой трубки снабжены резьбой, одной на внешней поверхности для крепления с верхней частью, другой на внутренней поверхности, чтобы в него вошел главный ствол зонта. Она была удалена, а внешние секции скручены затем воедино. Теперь посмотрите на оружие убийства, которое было изготовлено из удаленной секции. Как вы видите, в нее вставлен стальной инструмент и укреплен пластилином. Кто-нибудь узнает этот инструмент? Я покажу его вам поближе. На нем запеклась кровь, поэтому его непросто разглядеть.

Он заметил, как пальцы Карлайл шевельнулись на подлокотниках кресла. Он увидел, как Морри потер тыльной стороной ладони рот, а лорд Пастерн надул губы.

– Довольно необычный, верно? – сказал он. – Широкий в основании и сужающийся к концу. Очень острый.

Похоже на вышивальное шильце. Не знаю. Узнаете его, леди Пастерн?

– Нет.

– Кто-то еще?

Лорд Пастерн открыл рот и снова его закрыл.

– Ладно, – пробормотал, помолчав, Аллейн. Вернув на стол коробку с орудием убийства, он взял револьвер лорда Пастерна и повертел его в руках.

– Если так вы, парни, работаете, – взвился лорд Пастерн, – то я о вас невысокого мнения. Откуда вам знать, может, на орудии убийства уйма отпечатков пальцев? А вы его лапаете.

– Отпечатки уже сняли, – безо всякого выражения отозвался Аллейн, после чего, достав карманную лупу, прищурясь, заглянул в ствол. – Вы, кажется, основательно его повредили.

– А вот и нет, – тут же возразил лорд Пастерн. – Он в отличном состоянии. И всегда был.

– Когда вы в последний раз заглядывали в дуло, сэр?

– Перед тем как приехали сюда. В моем кабинете и еще раз в бальном зале. А в чем дело?

– Джордж, – вмешалась леди Пастерн, – в последний раз предлагаю тебе послать за адвокатом и отказаться отвечать на какие-либо вопросы до его прибытия.

– Да, кузен Джордж, – пробормотал Эдвард. – Честно говоря, я считаю…

– Мой адвокат, – возразил лорд Пастерн, – старая развалина и круглый дурак. Я вполне способен сам о себе позаботиться, Си. Итак, весь сыр-бор из-за моего оружия.

– Ствол, – сказал Аллейн, – несомненно, испачкан. Это из-за холостых патронов. Но под пятнами, оставленными порохом, видны любопытные отметины. Как будто неравномерные царапины. Мы их сфотографировали, но мне бы хотелось узнать, не найдется ли у вас для них объяснения.

– Эй! – крикнул лорд Пастерн. – Дайте посмотреть.

Аллейн протянул ему револьвер и лупу. Отчаянно гримасничая, лорд Пастерн повернул дуло к свету и прищурился. Он издавал гневные звуки и фыркал, надувая щеки. Шепча неразборчивые проклятия, он осмотрел через лупу рукоять, а потом вдруг совершенно неожиданно захихикал. Наконец он бросил револьвер и лупу на стол и с шумом выпустил воздух.

– Надувательство, – только и сказал он и вернулся на свое место.

– Прошу прощения?

– Когда я осматривал пистолет у себя в кабинете, – с нажимом сказал лорд Пастерн, – он был чист как стеклышко. Чист, я повторяю, как стеклышко. Я выстрелил из него одним холостым патроном в моем собственном доме, а после заглянул в дуло. Оно было чуть испачкано, но и все. Вот вам. Съели?!

Карлайл, Фелиситэ, Мэнкс и леди Пастерн беспокойно шевельнулись.

– Дядя Джордж, – сказала Карлайл, – пожалуйста…

Лорд Пастерн глянул на нее свирепо.

– Следовательно, я повторяю, надувательство. Дуло, когда я принес оружие сюда, было без отметин. Кому, как не мне, знать? Оно было без отметин, когда я привез револьвер в ресторан.

Леди Пастерн не мигая смотрела на мужа.

– Ты идиот, Джордж, – сказала она.

– Джордж.

– Кузен Джордж.

– Дядя Джордж…

Шокированные голоса накладывались друг на друга, потом стихли.

Аллейн начал сызнова:

– По всей очевидности, вы отдаете себе отчет в том, насколько это важно. Когда я скажу вам, что орудие убийства – по сути, это стрелка или болт, так? – на полдюйма короче дула револьвера и чуть меньше его в диаметре…

– Ладно, ладно, – перебил лорд Пастерн.

– Думаю, – продолжал Аллейн, – мне следует указать, что…

– Вам незачем ни на что указывать. А вам, – лорд Пастерн повернулся к родственникам, – лучше бы придержать язык. Я знаю, к чему вы клоните. Дуло было без царапин. Господи, кому, как не мне, знать? И более того, когда мы с Морри были в бальном зале, я заметил, что этот кусок трубки подходит к дулу. Я сам ему на это указал.

– Эй-эй-эй! – бросился увещевать Морри. – Мне не нравится, к чему это идет. Послушайте…

– Кто-нибудь еще осматривал револьвер? – проворно вмешался Аллейн.

Лорд Пастерн указал на Скелтона:

– Он осматривал. Его спросите.

Облизнув губы, Скелтон вышел вперед.

– Вы смотрели в дуло револьвера? – спросил Аллейн.

– Мельком, – неохотно признал Скелтон.

– Вы заметили что-нибудь необычное?

– Нет.

– На дуле не было царапин?

Последовало долгое молчание.

– Не было, – ответил наконец Скелтон.

– Вот видите, – встрял лорд Пастерн.

– И не могло быть, – безжалостно добавил Скелтон, – учитывая, что его светлость еще не запихнул туда свой дурацкий снаряд.

Лорд Пастерн проронил короткое, нецензурное и исполненное удивления словцо.

– Спасибо, – отозвался Скелтон и повернулся к Аллейну.

– Можно вмешаться, Аллейн? – спросил Эдвард Мэнкс.

– Конечно.

– Очевидно, что вы полагаете, будто этой штукой выстрелили из револьвера. Также, на мой взгляд, очевидно, что вы правы. Как еще его можно было убить? Но равно очевидно, что человек, стрелявший из револьвера, ничего об этом не знал. Если бы он хотел застрелить Риверу, то прибег бы к пуле. Если бы по какой-то экстраординарной причине он решил воспользоваться ружейной гранатой, или стрелкой, или чем-то еще, он непременно нашел бы что-то менее фантастичное, чем штуковина, которую вы нам только что показали. Единственный резон пустить в ход кусок трубки от зонта, если он действительно был использован, таков: застежка, которая, кстати, украшена драгоценными камнями, закрепила бы снаряд в дуле, чтобы он не выпал, когда револьвер опустят дулом вниз, и, следовательно, человек, стрелявший из револьвера, не узнал бы о снаряде в дуле. Никто не стал бы без причины, – сказал с большим нажимом Эдвард, – мастерить такой сложный механизм, а такая причина и не может появиться, если стрелявший все время держал револьвер при себе и мог зарядить его в последний момент. Только неуравновешенный и эксцентричный… – Он осекся, поискал слова и наконец промямлил: – Вот что я имел в виду.

– Ваше соображение принято, – отозвался Аллейн. – Спасибо.

– Эй! – крикнул лорд Пастерн.

Аллейн обернулся к нему.

– Послушайте. Вам кажется, что царапины оставлены драгоценными камнями с застежки. Скелтон говорит, что, когда он осматривал револьвер, никаких царапин не было. Если бы кто-то был так глуп, чтобы пытаться убить кого-то этой штуковиной, он сперва сделал бы пробный выстрел, чтобы посмотреть, что получится. Наедине. Понимаете, к чему я?

– Кажется, да, сэр.

– Тогда скажите, – продолжал с визгливым смехом лорд Пастерн, – к чему тратить время, препираясь из-за царапин?

Он бросился в кресло.

– Кто-нибудь из присутствовавших при осмотре обратил внимание на то, как мистер Скелтон осматривал револьвер?

Все молчали. Скелтон побелел.

– Морри на меня смотрел, – сказал он и поспешно добавил: – Я был рядом с лордом Пастерном. Я не мог бы… то есть…

– Зачем вы его осматривали, мистер Скелтон?

Скелтон облизнул губы. Его глаза перебегали с лорда Пастерна на Морри Морено.

– Я… ну… мне было интересно. Лорд Пастерн сам изготовил холостые патроны, и я решил, что стоит посмотреть. Я пришел пожелать ему удачи. То есть…

– Почему ты ему не скажешь!!!

Морри вскочил на ноги. До того он зевал и ерзал на стуле. Лицо у него было залито слезами. Казалось, он не обращает внимания на происходящее, терзаемый невыносимым беспокойством. Своей неожиданностью его вмешательство поразило всех. Шаркая, он вышел вперед и улыбнулся Аллейну.

– Я сам вам скажу, – быстро заговорил он. – Сид это сделал потому, что я его попросил. Он мой друг. Я ему все сказал. Я ему сказал, что не доверяю его светлости. Я очень нервный человек. Я нервничаю, когда доходит до огнестрельного оружия. Я вообще нервный человек, если вы понимаете, о чем я. – Пальцами он ощупывал свои улыбающиеся губы. – Не смотрите на меня так! – Его голос сорвался на визгливый фальцет. – Все тут пялятся на меня, точно я в чем-то виноват. Глаза. Глаза. Глаза. О боже, дай мне сигарету!

Аллейн подал ему портсигар. Морри протянул было руку, но вдруг зарыдал.

– Чертов садист, – скулил он.

– Я знаю, что с вами, идиот вы эдакий, – обвиняюще сказал лорд Пастерн.

Морри погрозил ему пальцем.

– Вы знаете! Это все из-за вас. Вы почитай что убийца. Боже, вы и есть убийца.

– Повторите это еще раз, мой милый Морено, – с наслаждением отозвался лорд Пастерн, – и я притащу вас в суд по обвинению в клевете. Подам иск об очернении репутации, богом клянусь.

Морри диким взором обвел собравшихся. Его светлые глаза с огромными зрачками остановились на Фелиситэ. Он указал на нее дрожащей рукой.

– Посмотрите на эту девчонку, – сказал он, – посмотрите, как она красится и прихорашивается, когда человек, которого она вроде бы любила, лежит окровавленный в морге. Это отвратительно.

Ломая руки, подошел Цезарь Бонн.

– Я не могу больше молчать, – сказал он. – Если я погиб, значит, погиб. Если я не заговорю, это сделают другие.

Он посмотрел на лорда Пастерна, на Эдварда Мэнкса и на Хэна.

– Если это должно выйти на свет, – сказал Эдвард, – говорите, конечно. Будет только честно.

– Что должно выйти на свет? – спросил Аллейн.

– Пожалуйста, мистер Мэнкс. Скажите лучше вы.

– Ладно, Цезарь. Я думаю, – сказал он медленно, поворачиваясь к Аллейну, – вам следует узнать, что произошло до того, как прибыла полиция. Я сам только-только переступил порог внутренней комнаты. Тело лежало там, где вы его видели. – Он помедлил. Морри пристально наблюдал за ним, но Мэнкс не смотрел на Морри. – Происходила какая-то борьба. Морено скорчился на полу возле Риверы, а остальные старались его оттащить.

– Чертовски неприлично, – благонравно вставил лорд Пастерн, – обшаривать карманы покойного.

Морри заскулил.

– Если вы не против, мне бы хотелось услышать подробности. Когда именно это имело место? – спросил Аллейн.

Цезарь и Хэн заговорили разом, но Аллейн их остановил:

– Давайте попробуем проследить события с того момента, как мистера Риверу вынесли из ресторана.

Начал он с опроса четырех официантов, которые выносили тело. Они не заметили ничего необычного. И вообще они с ног сбились из-за путаницы, по какому варианту должно пойти представление и кого им выносить со сцены. Под конец они получили столько противоречивых распоряжений, что просто наблюдали, кто упадет, а когда он упал, подхватили носилки и вынесли тело. Грудь лежавшего покрывал венок. Когда они подняли его на носилки, Морри быстро сказал:

– Он ранен. Уносите его.

Они понесли прямо в офис. Когда они опускали носилки, то услышали, как он издал странный звук – резкое такое дребезжание. Присмотревшись поближе, они обнаружили, что он мертв. Они позвали Цезаря Бонна и Хэна, а затем перетащили тело во внутреннюю комнату. Потом Цезарь приказал им возвращаться в ресторан и чтобы кто-нибудь из них привел доктора Оллингтона.

Затем взялся рассказывать лорд Пастерн и сообщил, что после выноса Риверы, когда они были еще на сцене, Морри подошел к нему и озабоченно зашептал: «Бога ради, играйте. Что-то стряслось с Карлосом». Пианист Хэппи Харт сказал, что по пути Морри остановился у рояля и шепотом велел ему продолжать как ни в чем не бывало.

Дальше опять рассказывал Цезарь. Морри и лорд Пастерн пришли во внутреннюю комнату. Морри был в жутком состоянии, говорил, что видел кровь на Ривере, когда клал ему на грудь венок. Постояв вокруг Риверы, они поаккуратнее уложили тело на пол. Морри все лопотал про кровь, а когда увидел труп, отвернулся к стене, рыгая и обшаривая свой смокинг в поисках таблетки, и жаловался, что ему конец. Никто ничем ему не помог, и он ушел в уборную при внутреннем офисе, они слышали, как его там стошнило. Когда он вернулся, вид у него был ужасный, и он все бормотал о том, как ему скверно. Тут Цезаря прервал Морри:

– Я им сказал! – визгливо взвыл он. – Я им говорил! Это ужасный был для меня шок, когда он упал. Это был шок для нас всех, правда, мальчики?

«Мальчики» шевельнулись и забормотали хором, мол, это был очень большой шок.

– Когда он упал? – быстро спросил Аллейн. – Значит, он определенно не должен был упасть?

Все бросились объяснять разом и с большой готовностью. Репетировали два варианта, и было много споров, по какому играть. До самого конца ни лорд Пастерн, ни Ривера не могли решить, какой кто предпочитает. В одном варианте лорд Пастерн должен был четырежды выстрелить в Риверу, который бы только улыбался и продолжал терзать аккордеон. При каждом выстреле один из оркестрантов должен был сыграть ноту на тон ниже предыдущего и изобразить, что убит. Затем Ривера откланялся бы, и все пошло бы так, как видела сегодня публика в зале, вот только под конец лорд Пастерн для виду упал бы замертво. Морри положил бы на него венок, и его бы унесли. Во втором варианте падать должен был Ривера. Карлосу, объясняли «Мальчики», не нравилась идея падать на свой инструмент, так что в последний момент был принят первоначальный план.

– Когда я увидел, что он падает, – лепетал Морри, – я был адски потрясен. Я думал, он решил подложить нам свинью. Такой уж был человек наш бедный Карлос. Самую малость такой. Ему не хотелось падать, но и не нравилось, что весь успех достанется его светлости. Он в этом странный был. Такой шок для нас всех.

– Так что под конец вышла импровизация?

– Не совсем, – важно объяснил лорд Пастерн. – Я, разумеется, сохранил голову на плечах и следовал нужному варианту. Сложновато пришлось, но так уж положено, да? Официанты увидели, что Карлос упал, и, по счастью, у них хватило ума принести носилки. Чертовски неловко было бы, если бы они этого не сделали, учитывая, как все обернулось. Чертовски неловко. Я опорожнил магазин, как было условлено, и остальные «Мальчики» послушно попадали. Тогда я передал пушку Морри, он ею щелкнул, потом открыл магазин. Я всегда думал, что моя начальная идея, ну… пристрелить Карлоса – самая разумная. Хотя, конечно, понимаю, что это меня надо было бы выносить.

– А я думал, – сказал Морри, – что лучше бы мне возложить чертов венок на Карлоса, как мы изначально договаривались. Поэтому и возложил. – Его голос сорвался на фальцет. – Когда я увидел кровь, то сначала подумал, мне мерещится. А потом венок обо что-то зацепился. Честное слово, вы не поверите, но я подумал: «Господи помилуй, я вешаю его на крючок!» А потом я увидел. Я всем вам это говорил! Всем! Вы не можете утверждать, что я не говорил.

– Конечно, ты нам сказал, – согласился Цезарь, нервно глядя на него. – В офисе.

Морри издал обиженный визг и снова скорчился на стуле. Цезарь тем временем поспешил сообщить, что перед тем, как они услышали в главном офисе голос доктора Оллингтона, Морри метнулся к телу и, присев перед ним, откинул полу смокинга и запустил руку в нагрудный карман. Он сказал: «Я должен их получить. Они обязательно при нем», или что-то в таком духе. Всех его поведение страшно шокировало. Они с Хэном оттащили Морри, и с тем случился припадок. В этот момент объявился Эдвард Мэнкс.

– Вы согласны с их словами, мистер Морено? Случившееся изложено верно? – спросил, помолчав, Аллейн.

Пару секунд казалось, что какой-то ответ он все-таки получит. Морри смотрел на него исключительно сосредоточенно. Потом повернул голову так, словно у него затекла шея. Еще секунду спустя он кивнул.

– Что вы надеялись найти в карманах покойного? – спросил Аллейн.

Губы Морри растянулись в обычной его манекеновой улыбке. Глаза были пусты. Он поднял руки, пальцы дрожали.

– Ну же, – повторил Аллейн, – что вы надеялись найти?

– О боже! – раздраженно выдохнул лорд Пастерн. – Сейчас он снова заведет.

Это было еще мягко сказано. С Морри случилась форменная истерика. Он выкрикивал невразумительные протесты или мольбы, разразился бурным смехом и пошатываясь направился к выходу. У двери его задержал констебль в форме.

– Будет, будет, – сказал полицейский. – Полегче, сэр, полегче.

Из офиса пришел доктор Кертис и задумчиво уставился на Морри. Аллейн кивнул и приблизился к дирижеру.

– Доктор! Доктор! – рыдал Морри. – Послушайте. – Он обнял доктора Кертиса тяжелой рукой за плечи и таинственно заскулил ему в ухо.

– Думаю, Аллейн?.. – сказал доктор Кертис.

– Да, – согласился Аллейн, – в офисе, будьте добры.

Когда дверь за ними закрылась, Аллейн посмотрел на «Мальчиков Морри».

– Кто-нибудь из вас может сказать, как давно он принимает наркотики?

II

Надув щеки, лорд Пастерн произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Полгода.

– Вы об этом знали, милорд? – вскинулся Фокс, и лорд Пастерн свирепо ему ухмыльнулся.

– Не будучи детективом полиции, – сказал он, – я не должен ждать, пока наркоман устроит истерику и вырубится, чтобы понять, что с ним неладно.

Он самодовольно покачался на пятках, поглаживая затылок.

– Я интересовался сбытом дурмана, – добровольно поделился он сведениями. – Отвратительное дельце. Отравляет все общество, и ни у кого нет смелости с ним бороться. – Он свирепо уставился на «Мальчиков Морри». – Вот вы, ребята! – Он ткнул в них пальцем. – Вы что-нибудь предприняли? Черт бы вас побрал.

«Мальчики Морри» были смущены и шокированы. Они ерзали, прокашливались и переглядывались.

– Но разумеется, – мягко подбросил Аллейн, – вы догадывались. Он очень плох, знаете ли.

Они же растерялись. Хэппи Харт сказал, мол, они знали, что Морри принимает что-то от нервов. Какие-то особые таблетки. Раньше Морри устраивал так, чтобы какие-то люди покупали их ему в Париже. Он говорил, это успокоительное, неопределенно добавил Харт. Контрабасист сказал, что Морри был очень нервным типом. Первый саксофонист пробормотал что-то про амфетамины и стимуляторы. Лорд Пастерн сопроводил эти заявления лаконичным, но непечатным комментарием, и они воззрились на него обиженно.

– Я говорил ему, до чего дойдет, – объявил он. – Даже угрожал ему. Только так можно. Я даже пообещал, что передам всю историю газетчикам. «Гармонии», например. Честное слово, прямо так сегодня и пообещал.

У Эдварда Мэнкса вырвалось резкое восклицание, и, судя по его лицу, он тут же пожалел, что не сдержался.

– А кто обыскивал его в поисках треклятой таблетки? – вскинулся Скелтон, свирепо уставившись на лорда Пастерна.

– Шоу, – добронравно возразил лорд Пастерн, – должно продолжаться, верно? Не уходите от темы, мой дорогой осел.

Аллейн счел нужным вмешаться. Инцидент с потерянной таблеткой изложили. Похваляясь своей сноровкой, лорд Пастерн описал, как обыскал карманы Морри.

– Вы, ребята, называете это шмоном, – снисходительно объяснил он Аллейну.

– Это было сразу после того, как мистер Скелтон осмотрел револьвер и вернул его лорду Пастерну? – спросил Аллейн.

– Верно, – подтвердили два «Мальчика».

– После этого вы, лорд Пастерн, в какой-либо момент выпускали из виду револьвер, клали его где-либо?

– Определенно нет. Я держал его в боковом кармане с того момента, как Скелтон отдал его мне, и до выхода на сцену.

– Вы заглядывали в дуло после того, как мистер Скелтон вернул его вам?

– Нет.

– Так не пойдет, – громко сказал Скелтон.

Задумчиво посмотрев на него, Аллейн вернулся к лорду Пастерну.

– Кстати, вы что-нибудь нашли в карманах мистера Морено?

– Бумажник, портсигар и носовой платок, – самодовольно ответил лорд Пастерн. – Таблетка была в носовом платке.

Аллейн попросил подробнее описать эту сцену, и лорд Пастерн взялся с жаром рассказывать, как Морри стоял с поднятыми руками, держа над головой дирижерскую палочку, словно собирался подать знак к началу концерта, и как он сам изучил каждый карман с величайшим умением и дотошностью.

– Если, – добавил он, – вы думаете, что стрелка была при нем, то ошибаетесь. Ее на его теле не было. И что важнее, даже будь она у него, он не мог бы добраться до револьвера. И после он ничего не брал. В этом я готов поклясться.

– Бога ради, кузен Джордж, – с жаром сказал Нед Мэнкс, – думайте, что говорите!

– Бесполезно, Эдвард, – сказала леди Пастерн. – Он погубит себя из чистого самодовольства. – Она обратилась к Аллейну: – Должна вам сообщить, что, по мнению моему и многих его знакомых, в свете эксцентричности моего мужа любые его заявления совершенно ненадежны.

– Проклятие! – крикнул лорд Пастерн. – Я самый правдивый человек из всех, кого знаю! Ты идиотка, Си.

– Пусть так, – самым внушительным своим тоном ответила леди Пастерн и сложила руки на коленях.

– Когда вы вышли на сцену, – продолжал Аллейн, пропустив мимо ушей эту интерлюдию, – вы принесли с собой револьвер и положили под шляпу. Кажется, она была возле вашей правой ноги и позади барабанной установки. Совсем близко к краю сцены.

Открыв сумочку, Фелиситэ в четвертый раз достала зеркальце и губную помаду. Она сделала непроизвольное движение, дернув помадой, когда проводила ею по губам. Зеркальце упало к ее ногам. Она привстала. Открытая сумочка соскользнула на пол, и стекло разбилось под ее туфлей. Ковер был усеян содержимым сумочки и усыпан пудрой. Аллейн быстро двинулся вперед и подобрал тюбик помады, а также сложенный листок с отпечатанными на машинке фразами. Фелиситэ выхватила у него листок.

– Спасибо. Не стоит беспокоиться. Какая я растяпа, – задыхаясь, произнесла она.

Смяв листок в кулачке, она свободной рукой подобрала содержимое сумочки. Один из официантов, подобно автомату, двинулся ей на помощь.

– Совсем близко к краю сцены, – повторил Аллейн. – Поэтому давайте предположим, что вы, мисс де Суз, или мисс Уэйн, или мистер Мэнкс могли сунуть руку под сомбреро. По сути, пока пары танцевали, любой оставшийся за столом мог бы это проделать. Вы все согласны?

Карлайл остро сознавала движение мышц своего лица. Она ощущала на себе взгляд Аллейна, равнодушный и пристальный, как он останавливается по очереди на ее глазах, губах, руках… Она вспомнила, что заметила его – сколько часов назад это было? – за соседним столиком. Она услышала, как Эдвард потихоньку шевельнулся в кресле. Листок в кулачке Фелиситэ зашуршал. Раздался резкий щелчок, и Карлайл непроизвольно дернулась. Леди Пастерн открыла лорнет и теперь смотрела через него на Аллейна.

– Вы ведь были возле нашего стола, так ведь, Аллейн? – спросил Мэнкс.

– По чистой случайности, – любезно откликнулся Аллейн.

– Думаю, нам лучше повременить с ответами.

– Правда? – весело переспросил Аллейн. – Почему?

– По всей очевидности, вопрос о том, могли ли мы коснуться какой-то там шляпы или того, что лежало под ней…

– Тебе прекрасно известно, что это за шляпа, Нед, – вмешался лорд Пастерн. – Это мое сомбреро, а под ним лежал револьвер. Мы это уже проходили.

– …этого сомбреро, – поправился Эдвард, – как раз из тех, которые могут иметь опасные последствия для всех нас. Мне бы хотелось сказать, что помимо самой возможности – которой мы не признаем – того, что кто-то его касался, никто не сумел бы достать из-под него револьвер, затолкать в дуло часть трубки от зонта и вернуть револьвер на место так, чтобы никто этого не заметил. Если никого не обижу моим заявлением, сама мысль о таком маневре представляется мне нелепой.

– Ну, не знаю, – протянул с беспристрастностью судьи лорд Пастерн. – То и дело гас свет, качалась стрелка, и все, разумеется, смотрели на меня – знаете ли, если исходить из фактов, такое вполне возможно. За себя ручаюсь, что ничего бы не заметил.

– Джордж! – отчаянно прошептала Фелиситэ. – Ты хочешь нас подставить?

– Я хочу истины! – раздраженно крикнул ее отчим. – Некогда я был теософом, – добавил он уже тише.

– Ты был и остаешься полоумным, – сказала его жена, закрывая лорнет.

– Так-так, – произнес Аллейн, и внимание оркестрантов, служащих ресторана и его гостей, отвлекшееся было на семейную перепалку, снова сосредоточилось на нем. – Нелепый или нет, а я этот вопрос задам. Разумеется, вас ничто не заставляет на него отвечать. Кто-либо из вас трогал сомбреро лорда Пастерна?

Все молчали. Официант, собравший осколки стекла, распрямился с нервной улыбкой.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он.

– Да?

– Молодая леди, – официант поклонился в сторону Фелиситэ, – запускала руку под шляпу. Я обслуживал их столик, сэр, и случайно заметил. Надеюсь, вы простите, мисс, но я действительно случайно заметил.

Карандаш Фокса шелестел по бумаге.

– Спасибо, – сказал Аллейн.

– Ну, это уж абсолютно слишком! – вскричала Фелиситэ. – Что, если я скажу, что это неправда?

– Не стоит, – посоветовал Аллейн. – Как указал мистер Мэнкс, я сидел рядом с вашим столиком.

– Тогда зачем спрашивать?

– Чтобы проверить, признаетесь ли вы открыто в том, что действительно запускали руку под сомбреро.

– Люди, – сказала вдруг Карлайл, – неохотно делают откровенные заявления там, где было совершено уголовное преступление.

Подняв глаза на Аллейна, она обнаружила, что он ей улыбается.

– Как же вы правы, – сказал он. – Вот почему расследование убийств так утомительно.

– Мы проторчим тут всю ночь, – вскинулся лорд Пастерн, – пока вы тут сплетничаете? В жизни не видел такого дилетантства. Просто тошнит.

– Разумеется, сэр, продолжим. Осталось совсем немного. Боюсь, будет необходимо обыскать всех вас, прежде чем отпустить.

– Всех нас? – быстро переспросила Фелиситэ.

С чем-то сродни благоговению они посмотрели на леди Пастерн.

– В дамской гардеробной ждет надзирательница, – пояснил Аллейн, – и сержант полиции в мужской. Кроме того, если будете так добры, нам понадобятся ваши отпечатки пальцев. Сержант Бейли этим займется. Начнем? Возможно, вы, леди Пастерн, пойдете первой?

Леди Пастерн встала. Ее фигура, туго затянутая в корсет, как будто увеличилась в размерах. Все тайком бросали на нее беспокойные взгляды. Она повернулась к мужу:

– Из множества унижений, которым ты меня подверг, – изрекла она, – это самое невыносимое. Этого я тебе никогда не прощу.

– Боже ты мой, Си, – отозвался он, – да что такого в обыске? Твоя беда в том, что у тебя грязные мысли. Если бы ты тогда в Кенте слушала мои лекции о Красе Тела…

– Silence![26] – сказала она и величественно удалилась в дамскую гардеробную.

Фелиситэ нервно хихикнула.

– Кто угодно может обыскать меня, – щедро предложил лорд Пастерн. – Идем.

Он первым направился в мужскую гардеробную.

– Возможно, мисс де Суз, вам захочется пойти с матушкой. Это вполне допустимо, если вы считаете, что она бы так предпочла.

Фелиситэ сидела, левой рукой сжимая сумочку, правой ее руки не было видно.

– Полагаю, она предпочла бы мученичество в одиночестве, мистер Аллейн.

– Может быть, вам пойти и спросить ее? Тогда вы пройдете свою часть программы, когда она освободится.

Он стоял совсем близко от Фелиситэ, улыбаясь ей сверху вниз.

– О, ладно, – сдалась она. – Если хотите.

Без малейшего энтузиазма и оглянувшись на Мэнкса, она последовала за матерью.

Аллейн тут же сел в ее кресло и обратился к Мэнксу и Карлайл.

– Интересно, – начал он, – не могли бы вы помочь мне с парой вещей, которые надо прояснить? Полагаю, вы оба были на обеде в доме лорда Пастерна – на Дьюкс-Гейт, так ведь? – перед сегодняшним шоу.

– Да, – сказал Эдвард, – мы там были.

– А кто еще? Морено, Ривера и, разумеется, лорд и леди Пастерн. Кто-нибудь еще?

– Нет, – сказала Карлайл и тут же поправилась: – Я забыла. Мисс Хендерсон.

– Мисс Хендерсон?

– Раньше она была гувернанткой Фелиситэ и осталась в роли своего рода подспорья домашним.

– Как ее полное имя?

– Я… честно говоря, не знаю. Нед, ты когда-нибудь слышал, как зовут мисс Хендерсон?

– Нет, – признал Эдвард, – никогда. Она просто Хенди. Кажется, Эдит. Подождите-ка. Знаю! Фэ много лет назад говорила, что как-то видела избирательные списки или навроде того. Петронелла Ксантиппа.

– Шутишь!

– У людей редко бывают имена, каких от них ожидаешь, – неопределенно пробормотал Аллейн. – Можете подробно описать вечер на Дьюкс-Гейт? Понимаете, поскольку Ривера был там, обед приобретает некоторое значение.

Карлайл думала: «Мы слишком тянем. Один из нас должен был ответить сразу».

– Мне бы хотелось, – сказал наконец Аллейн, – чтобы вы по возможности рассказали обо всем. Когда кто прибыл. О чем говорилось. Были ли вы вместе большую часть времени или, например, разошлись после обеда и находились в разных комнатах. Подобные мелочи.

Они заговорили разом и осеклись. Они неловко рассмеялись, извинились, и каждый предложил говорить другому.

Наконец Карлайл пустилась в бесцветный рассказ. На Дьюкс-Гейт она приехала около пяти, встретилась с дядей и тетей, а также с Фелиситэ. Разумеется, много говорилось про вечернее представление. Дядя был в превосходном настроении.

– А леди Пастерн и мисс де Суз? – спросил Аллейн.

Карлайл осторожно ответила, что они были в целом как обычно.

– И как же именно? – спросил он. – Веселы? Вы бы назвали это атмосферой счастливой семьи?

– Мой дорогой Аллейн, – беззаботно начал Мэнкс, – как большинство семей, они друг друга раздражают, не…

– Не доходя до взрыва, вы хотели сказать?

– Ну…

– Нед, – вмешалась Карлайл, – нет смысла делать вид, что дядя Джордж и тетя Сесиль самая нормальная британская пара. Надо полагать, мистер Аллейн читает газеты. Говоря «в целом как обычно», означает, что каждый вел себя в обычной своей манере. – Она повернулась к Аллейну. – Для себя самих каждый вел себя совершенно нормально.

– Если позволите, мисс Уэйн, – тепло откликнулся Аллейн, – вы, по всей очевидности, исключительно здравомыслящая женщина. Могу я умолять вас продолжать в том же духе?

– Не до той степени, чтобы позволить вам думать, что поводом для подозрений вам может послужить то, что для них является рутинной размолвкой.

– Они ссорятся, – добавил Мэнкс, – постоянно и бурно. Это ничего не значит. Вы и сами их слышали.

– И они, к примеру, ссорились относительно выступления лорда Пастерна в оркестре?

– О да! – ответили они хором.

– И из-за Морено или Риверы?

– Немного, – помолчав, сказала Карлайл.

– Торговцы буги-вуги, – добавил Мэнкс, – вообще не в почете у моей кузины Сесиль. Она, как вы могли заметить, больше по части grande dame.

Подавшись вперед на кресле, Аллейн потер переносицу. По мнению Карлайл, он походил на книжного червя, размышляющего над аргументом, возникшим в бесконечном споре.

– Да, – сказал он наконец. – Конечно, вы правы. Нетрудно увидеть очевидную и довольно эксцентричную mise en scene[27]. Несомненно, все, что вы говорите, совершенно верно. Но суть, видите ли, в том, что вы собираетесь использовать очевидные эксцентричности как своего рода дымовую завесу, скрывающую более глубинные разногласия.

Они были изумлены и встревожены. Карлайл осторожно сказала, что не понимает.

– Вот как? – переспросил Аллейн. – Не важно. Продолжим? Морено намекнул на помолвку между Риверой и мисс де Суз. Такая помолвка существовала?

– Нет, не думаю. Было такое, Лайл?

Карлайл сказала, мол, тоже так не думает. Ни о чем подобном не объявлялось.

– А неофициально?

– Кажется, он хотел жениться на Фелиситэ. То есть, – поправилась Карлайл, чуть краснея, – я точно знаю, что он хотел. Но думаю, она не собиралась за него выходить. Уверена, что не собиралась.

– А что думал об этом лорд Пастерн?

– Кто знает, – пробормотал Эдвард.

– Думаю, его не слишком беспокоила, выйдет она за него или нет, – сказала Карлайл. – Он был слишком поглощен планированием своего дебюта.

Но в памяти у нее всплыла вдруг фигура лорда Пастерна, сосредоточенно извлекающего из патронов пули, и она мысленно услышала, как он буркнул: «Гораздо лучше предоставить дело мне».

Аллейн повел их шаг за шагом по всем происшествиям, случившимся за вечер на Дьюкс-Гейт. О чем говорилось перед обедом? Как разделились собравшиеся и по каким комнатам разошлись? Что они сами делали и говорили? Карлайл обнаружила, что ей приходится описывать свой приезд. Нетрудно было сказать, что ее тетя с дядей поссорились из-за дополнительных гостей к обеду. Труднее стало, когда он наводящими вопросами снова подвел ее к вероятности помолвки между Риверой и Фелиситэ, спросив, обсуждалась ли она и кем и доверялась ли ей Фелиситэ.

– Вопросы могут показаться вам бестактными, – сказал Аллейн, предвосхищая попытки такого возражения. – Но поверьте, я вовсе не стремлюсь копаться в их личной жизни. Неважные детали будут с большой благодарностью отброшены и забыты. Мы просто сужаем область расследования, вот и все.

И Карлайл показалось, что увиливать будет глупо и неправильно, и она объяснила, что Фелиситэ тревожилась и чувствовала себя несчастной из-за Риверы.

Она уловила неловкость Эдварда и добавила, что в ситуации Фелиситэ – Ривера не было ничего, решительно ничего.

– Фелиситэ всегда делает эмоциональных слонов из сентиментальных мух, – пояснила она. – Думаю, она получает от этого удовольствие.

Но, уже произнося эти слова, она сама осознала, что вспышка Фелиситэ была серьезнее, чем она дала понять, ее голос утратил искренность, и она догадалась, что и Аллейн тоже это услышал. Ее стала подавлять его неспешная настойчивость, и одновременно собственное пристрастие к деталям доставило удовольствие от такой точности. Еще она испытывала чувство сродни отвращения художника к неаккуратности или искажению. Опять же просто было описать минуты, которые она провела в одиночестве перед обедом в бальном зале. Едва она об этом заговорила, ее на мгновение пронзила острая ностальгия, и она поймала себя на том, что рассказывает Аллейну, что там состоялся бал по случаю ее выхода в свет и что она постояла у рояля, вспоминая его.

– Вы не заметили, зонты от дождя и солнца там были?

– Да, – быстро ответила она. – Заметила. Они лежали на рояле. Я узнала французский зонт тети Силь. Я вспомнила, как Фелиситэ играла с ним ребенком. Он развинчивается. – Она осеклась. – Но вам ведь и так это известно.

– И когда вы его видели, он был целый? Ничего в трубке не отсутствовало?

– Нет, нет.

– Вы уверены?

– Да. Я взяла его и открыла. Считается, что это приносит несчастье, верно? Тогда с ним все было в порядке.

– Хорошо. А после вы пошли в гостиную. Понимаю, это кажется бесцельной дотошностью, но что произошло потом?

Не успела она опомниться, как рассказала ему про журнал «Гармония», и как будто не было вреда повторить ее догадку, что одно из писем на странице НФД написано Фелиситэ. Аллейн никак не дал понять, что это представляет особый интерес. А вот Эдвард по неизвестной причине издал приглушенный возглас. «Я совершила оплошность?» – подумала Карлайл и поспешила перейти к рассказу о посещении кабинета дяди, где он извлекал из патронов пули. Аллейн небрежно спросил, как именно он это делал, и даже отвлекся от насущных проблем, позабавленный аккуратностью и сноровистостью лорда Пастерна.

Карлайл давно привыкла к вопросам о чудачествах дяди. Она считала его справедливой добычей и обычно развлекалась, составляя четкие, незлые скетчи о нем для своих друзей. Его дурнославность была такова, что она всегда чувствовала, что мешкать будет нелепо. И сейчас она поддалась этой привычке.

Тут перед ее мысленным взором вдруг предстал ящик, вытащенный из стола и поставленный возле его локтя. Ощутив, как у нее сжимается нутро, она резко остановилась.

Но Аллейн повернулся к Неду Мэнксу, и Нед сухо и размеренно стал отвечать на вопросы о его собственном появлении в гостиной. Какое впечатление на него произвели Морено и Ривера? Он не слишком много с ними разговаривал. Леди Пастерн отвела его в сторонку, чтобы показать ему свою вышивку.

– Крестом? – спросил Аллейн.

– И гладью. Как большинство француженок своей эпохи, она отлично вышивает. Поэтому я не обращал особого внимания на остальных.

Затем последовал сам обед. Застольная беседа, говорил Нед, была обрывочной, о всякой всячине. Он не помнит в подробностях.

– У мисс Уэйн зрение и слух истинного наблюдателя, – сказал, оборачиваясь к ней, Аллейн. – Возможно, вы вспомните? О чем вы говорили? Вы сидели… где именно?

– Справа от дяди Джорджа.

– А слева от вас?

– Мистер Ривера.

– Не вспомните ли, мисс Уэйн, о чем он говорил? – Аллейн протянул ей портсигар. Пока он давал ей прикурить, Карлайл глянула мимо него на Неда, который чуть заметно качнул головой.

– Боюсь, я нашла его ужасным, – сказала она. – Слишком уж он был неестественным, слишком напористым. Сплошь цветистые комплименты и манеры испанского гранда, такое непросто проглотить.

– Вы согласны, мистер Мэнкс?

– О да. Он был совершенно неестественным и довольно нелепым, как мне показалось.

– Почти оскорбительным, вы бы сказали?

Они не смотрели друг на друга. Эдвард сказал:

– Он просто превозносил себя до небес, если это назвать оскорбительным.

– Вы говорили о сегодняшнем выступлении?

– О да, – ответил Эдвард. – И должен признать, нисколько не удивлен, что официанты запутались, кого им следует выносить. Мне показалось, что и кузен Джордж, и Ривера хотели, чтобы все внимание и аплодисменты достались ему одному, и ни один не мог решиться отдать носилки другому. Морено явно был из-за этого на грани.

Аллейн спросил, как долго мужчины оставались в столовой. Неохотно – слишком неохотно, подумала Карлайл, ощутив все растущую опасность, – Нед сообщил, что лорд Пастерн увел Морри, чтобы показать ему холостые патроны.

– И вы с Риверой остались за портвейном? – спросил Аллейн.

– Да, ненадолго.

– Можете вспомнить разговор?

– Ничего он вам не даст.

– Никогда не знаешь наперед.

– Я разговору не способствовал. Он задавал самые разные вопросы об отношениях друг к другу членов семьи, и я его окоротил.

– Как он к этому отнесся?

– Наверное, никому не нравится, когда их ставят на место, но, полагаю, шкура у него была довольно толстая.

– Собственно ссора имела место?

Эдвард встал.

– Послушайте, Аллейн, будь я хотя бы в малой степени в это замешан, то последовал бы собственному совету и отказался бы отвечать на ваши вопросы до приезда моего адвоката. Я не замешан. Я не дурачился с револьвером. Я не повинен в смерти Риверы.

«А теперь, – с отчаянием подумала Карлайл, – Нед выдаст ему понюшку семейного темперамента. О боже, только до вспышки его не допусти!»

– Хорошо, – сказал Аллейн и подождал.

– Ну ладно, – великодушно согласился Эдвард и снова сел.

– Значит, ссора была?

– Я просто дал ему понять, – сообщил Эдвард, – что считаю его наглецом, и он вышел из комнаты.

– Вы говорили с ним после этого инцидента?

Карлайл вспомнила сцену на лестничной площадке.

Двое мужчин стояли лицом к лицу. Ривера прижимал ладонь к уху. Что именно сказал ему Нед? Что-то нелепое, как бойкий школьник… «Засунь ее в свою гармошку и радуйся!» – крикнул он с явным удовлетворением.

– Я задаю эти вопросы, – продолжал Аллейн, – только потому, что у малого ухо было разбито, и мне любопытно, кто его ему расквасил. Кожа поцарапана, а вы, как вижу, носите кольцо с печаткой.

III

В главном офисе доктор Кертис созерцал Морри Морено с настороженным удовлетворением.

– Сгодится, – вынес он наконец вердикт и, ловко отступив за спинку стула Морено, подмигнул Аллейну.

– Он, наверное, раздобыл где-то средство посильней лекарства, которое я ему вколол. Но пока сгодится.

Морри посмотрел на Аллейна и расплылся в своей знаменитой улыбке. Он был мертвенно-бледен и чуть потел. На лице у него застыло выражение облегчения, благополучия. Вымыв шприц в стакане воды на столе, доктор Кертис убрал его в саквояж.

Открыв дверь в коридор, Аллейн кивнул Фоксу, который встал и присоединился к ним. Вместе они вернулись к созерцанию Морри.

Фокс прокашлялся.

– Итак, – начал он осторожно и остановился. – Evidemment, – произнес он, – il y a un avancement, n’est ce pas[28]?

Он помедлил, чуть покраснев, и скосил глаза на Аллейна.

– Pas grand’chose[29], – пробормотал Аллейн, – но, как говорит Кертис, для наших целей сойдет. Кстати, вы, Братец Фокс, продвигаетесь семимильными шагами. Акцент все лучше.

– Но мне все равно не хватает практики, – посетовал Фокс.

Морри, в полнейшей безмятежности смотревший на противоположную стену, довольно рассмеялся.

– Я чудесно себя чувствую, – добровольно поделился он.

– Он основательно накачался, – пояснил доктор Кертис. – Не знаю, что он принимал раньше, однако его, похоже, крепко пробрало. Но он в порядке. Он может отвечать на вопросы, вы ведь можете, Морено?

– Я в порядке, – мечтательно откликнулся Морри. – Лучше не бывает.

– Ну… – с сомнением протянул Аллейн.

– Faute de mieux, – добавил погребальным тоном Фокс.

– Вот именно, – согласился Аллейн и, подтянув стул, сел напротив Морри. – Мне бы хотелось, чтобы вы мне кое-что рассказали.

Морри лениво отвел взгляд от противоположной стены, и Аллейн поймал себя на том, что смотрит в глаза, которые из-за чудовищных размеров зрачков кажутся механическими устройствами, начисто лишенными разума.

– Вы помните, что делали в доме лорда Пастерна?

Ответа ему пришлось ждать долго. Наконец голос Морри, отстраненный и незаинтересованный, произнес:

– Давайте не будем говорить. Так приятно не говорить.

– Но и говорить тоже приятно.

Доктор Кертис отошел от Морри и прошептал, обращаясь в пространство:

– Заставьте его начать, и дальше он, вероятно, сам заговорит.

– Весело, наверное, было на обеде, – подбросил Аллейн. – Карлосу там понравилось.

Рука Морри лежала, согнутая, вдоль стола. С расслабленным вздохом он сполз на стуле ниже и пристроил щеку на сгиб локтя. Через минуту-другую его голос зазвучал снова – независимо и как будто без сознательного желания самого владельца он монотонно тянул слова из-за едва шевелящихся губ:

– Я говорил ему, что это глупо, потому что решительно ничего не меняет. «Слушай, – сказал я ему, – ты сумасшедший». Конечно, я был зол, что он так меня подвел, не принес мне сигареты.

– Какие сигареты?

– Он никогда не делал ничего, о чем я просил. Я был слишком добр к нему. Добрее некуда. Я ему сказал: «Послушай, – сказал я, – она такого не потерпит. Она зла как черт». А еще я сказал: «У тебя ведь и со второй девчонкой ничего не выходит, так какой смысл?..» Я знал, что быть беде. А еще я говорил, что и старому хрену это не нравится. Он делает вид, будто ему все нипочем, но это только видимость, потому что, конечно же, ему это не нравится. Без толку. Никто меня не слушает.

– Когда это было? – спросил Аллейн.

– Раз за разом. Почти все время, можно сказать. А когда мы сидели в такси и он рассказал, как тот малый его ударил, я сказал: «Ну вот, что я тебе говорил?»

– Кто его ударил?

На сей раз молчание тянулось дольше. Морри вяло повернул голову.

– Кто ударил Карлоса, Морри?

– Я и в первый раз вас расслышал. Но что за свора! Достопочтенный Эдвард Мэнкс за серьезной беседой за ленчем в «Тармаке» с мисс Фелиситэ де Суз, с которой, разумеется, состоит в родстве по материнской линии, – так, что ли, газеты писали. Ее отчим – лорд Пастерн-и-Бэготт, но, если спросите меня, это сдувшийся роман. Шерше ля фам.

Фокс поднял глаза от заметок с выражением безликого интереса.

– И женщина в данном случае… – подстегнул Аллейн.

– Смешное имя для девушки.

– Карлайл?

– На мой взгляд, самое что ни на есть дурацкое имя, ну и что? Но они сплошь и рядом такое выкидывают. Только представьте себе – иметь две фамилии. Пастерн-и-Бэготт.

Но я с обоими справлюсь, уж будьте уверены. Пытался меня надуть. Ха! Бранил меня. Говорил, что напишет в чертову газетенку. Махал своим револьверишкой, и где он теперь?

– Вас надуть? – тихонько повторил Аллейн. Он понизил голос до тона Морри.

Голоса их сплетались и стихали. Они казались двумя сомнамбулами, разговаривающими с кем-то, кого видят во сне, – безмятежно и с тайным взаимопониманием.

– Он, возможно, знал, – шептал Морри, – что я на такое не пойду, да сами посудите, очень ведь неловко вышло бы. Постоянный ангажемент. Большое спасибо. Как дела у хора? – Он слабо рассмеялся, зевнул и прошептал: – Прошу прошения, – и закрыл глаза.

– Засыпает, – сказал доктор Кертис.

– Морри, – громко сказал Аллейн. – Морри!!!

– Что?

– Лорд Пастерн хотел, чтобы вы дали ему постоянный ангажемент?

– Я ж вам сказал, он и его холостопорожние патроны.

– Он хотел, чтобы вы уволили Скелтона?

– Это все Карлос виноват, – сказал Морри довольно громко и чересчур жалобно. – Он это придумал. Господи, ну и разозлился же он!

– Кто разозлился?

Слабый голос шепнул с толикой коварства:

– Вот и подумайте.

– Это был лорд Пастерн?

– Он? Не смешите меня.

– Сид Скелтон?

– Когда я ему сказал, – слабо шепнул Морри, – вид у него сделался кровожадный, просто убийственный. Честное слово, я был весь на нервах.

Повернув лицо в сгиб локтя, он провалился в глубокий сон.

– Теперь часов восемь не проснется, – констатировал доктор Кертис.

IV

В два часа полиция впустила уборщиц в ресторан. Их появление очень расстроило Цезаря Бонна, который стал жаловаться, что газетчики, отосланные со скудным заявлением, дескать, Ривера потерял сознание и умер, станут подстерегать и допрашивать этих женщин. Он отправил секретаря Дэвида Хэна догонять уборщиц.

– Их надо заставить молчать любой ценой. Любой ценой, ты понимаешь?

Из ресторана теперь доносился гул пылесосов. Двое полицейских, находившиеся там уже какое-то время, теперь вернулись в фойе и, присоединившись к дежурящему на дверях констеблю, бесстрастно смотрели на сидевших.

Большинство музыкантов спали, неловко растянувшись на маленьких стульчиках. Смокинги у них были присыпаны пеплом. Окурки сигарет они тушили в пустых пачках, о подошвы ботинок, о коробки спичек и метко или не очень бросали их в урны. В самой комнате словно бы витал запах затхлого дыма.

Леди Пастерн казалась спящей. Она чуть откинулась на спинку кресла, глаза у нее были закрыты. На лице залегли серо-пурпурные тени, глубокие морщины протянулись от ноздрей к углам рта. Щеки обвисли. Она едва шевельнулась, когда ее муж, который довольно долго уже молчал, позвал вдруг:

– Эй, Нед!

– Да, кузен Джордж? – настороженно ответил Мэнкс.

– Я должен докопаться до сути.

– Вот как?

– Я знаю, кто это сделал.

– Правда? И кто же?

– Я решительно и категорически против смертной казни, – сказал лорд Пастерн, надувая щеки и глядя презрительно на группку офицеров полиции. – А потому оставлю мои мысли при себе. Пусть сами разбираются. Убийство – не для полицейских, а для психиатров. А что до судей, то они просто свора самодовольных старых садистов. Пусть сами стараются. От меня они помощи не дождутся. Ради бога, Фэ, перестань ерзать.

Фелиситэ свернулась калачиком в кресле. Время от времени она запускала руку во внутренности кресла, точно обшаривала пространство между подлокотником и сиденьем. Делала она это тайком, бросая исподволь взгляды на остальных, как бы они не заметили.

– В чем дело, Фэ? Что ты потеряла?

– Носовой платок.

– Возьми мой, бога ради, – сказал лорд Пастерн и бросил его ей.

Обыски велись медленно и неспешно. Карлайл, ценившая приватность, сочла испытание неприятным и унизительным. Надзирательница оказалась женщиной с волосами цвета соломы, большими вставными челюстями и крепкими ладными ладонями. Она была исключительно вежлива и бескомпромиссна.

Но теперь Сид Скелтон, последний из мужчин отправившийся на обыск, вернулся из гардеробной, и в тот же момент из офиса вышли Аллейн и Фокс. Музыканты проснулись. Леди Пастерн открыла глаза.

– В результате предварительного расследования… – громко объявил Аллейн («Предварительного!» – фыркнул лорд Пастерн), – мы, как мне кажется, собрали достаточно информации и можем позволить вам разойтись по домам. Мне крайне жаль, что мы задержали вас так надолго.

Все вскочили на ноги. Аллейн поднял руку:

– Но боюсь, есть одно условие. Надеюсь, вы все поймете и проявите уважение. Тех из вас, кто непосредственно общался с Риверой либо имел доступ к револьверу, из которого стрелял лорд Пастерн, равно как и тех, кто, как нам по веским причинам представляется, так или иначе имеет отношение к обстоятельствам, приведшим к смерти Риверы, проводят домой офицеры полиции. Мы позаботимся о получении ордеров на обыск помещений. Если подобная мера покажется необходимой, мы к ней прибегнем.

– Самая что ни на есть полнейшая чушь… – начал лорд Пастерн, но Аллейн его прервал:

– Из всех вас под это определение подпадает лорд Пастерн и его гости, мистер Морено и мистер Скелтон. Полагаю, это все. Благодарю вас, леди и джентльмены.

– Будь я проклят, если стану с таким мириться. Слушайте, Аллейн…

– Прошу прощения, сэр. Боюсь, я вынужден настоять.

– Джордж, – вмешалась леди Пастерн, – ты по множеству поводов вступал в прения с законом и всякий раз выставлял себя на посмешище. Поедем домой.

Лорд Пастерн с отстраненным видом рассматривал жену.

– У тебя сетка для волос выпросталась, – указал он, – и над талией что-то выпирает. Вот что бывает, когда носишь корсет, я всегда говорил.

– Я по крайней мере, – обратилась леди Пастерн к Аллейну, – готова принять ваше условие. И уверена, мои дочь и племянница тоже. Фелиситэ! Карлайл!

– Фокс! – сказал Аллейн.

С полным самообладанием она прошла к двери и там выжидательно остановилась. Фокс переговорил с мужчиной в штатском, который тут же куда-то вышел. Фелиситэ протянула руку Эдварду Мэнксу.

– Нед, ты поедешь, правда ведь? Ты побудешь с нами?

После минутной заминки он взял ее руку.

– Дорогой Эдвард, – сказала от двери леди Пастерн, – мы были бы очень признательны.

– Конечно, тетя Сесиль. Разумеется.

Фелиситэ все еще не выпускала его руку. Он посмотрел на Карлайл.

– Идешь? – спросил он.

– Да, конечно. Доброй ночи, мистер Аллейн, – сказала Карлайл.

– Доброй ночи, мисс Уэйн.

Они вышли, следом двинулись мужчины в штатском.

– На пару слов, мистер Скелтон, – сказал Аллейн. – Остальные, – он повернулся к «Мальчикам», официантам и светооператору, – могут идти. О дознании вас оповестят. Извините, что задержал вас так долго. Доброй ночи.

Официанты и электрик тут же удалились. Музыканты двинулись как единое целое.

– А как же Морри? – спросил Хэппи Харт.

– Он крепко спит, и его придется расталкивать. Я позабочусь, чтобы его отвезли домой.

Помявшись, Харт уставился на свои руки.

– Не знаю, что вы подумали, – сказал он, – но он в порядке. Я про Морри. С ним правда все путем. Я хочу сказать, он чересчур себя загоняет, если можно так выразиться. Он очень нервный тип, наш Морри. Страдает бессонницей. Даже принимал таблетки от нервов. Но он в порядке.

– Они с Риверой ладили?

Музыканты ответили хором:

– Да-да. Конечно. У них все было путем.

А Харт добавил, что Морри был очень добр к Карлосу и дал ему его большой шанс в Лондоне.

Все «Мальчики» пылко согласились с этим заявлением – за вычетом Скелтона. Последний стоял поодаль от коллег, а они старались на него не смотреть. Он был высоким и смугловатым малым с узкими глазами и острым носом. Рот у него был маленький и тонкогубый. Еще он малость сутулился.

– Ну, если это все, – неловко сказал Хэппи Харт, – мы прощаемся.

– Их адреса мы записали, так, Фокс? Хорошо. Спасибо. Доброй ночи.

И вереницей, с инструментами в руках, они вышли. В былые дни, когда клубы при ресторанах вроде «Метронома», «Квагса» или «Унгарии» закрывались не ранее двух ночи, «Мальчики» работали ночи напролет, а после иногда отправлялись играть в частные дома. Это были лондонцы, которые разъезжались по домам с бледными лицами и проступающей щетиной в тот час, когда вода веером разлетается из гигантских шлангов по Пиккадилли и Уайтхоллу. Единственно трезвые среди ночных гуляк, они ложились в кровать, когда позвякивали первые тележки молочников. Летом они раздевались на рассвете, когда только-только чистили перья воробьи. С таксистами, гардеробщиками, официантами и комиссарами полиции их роднила утрата всяческих иллюзий.

Аллейн посмотрел им вслед, потом кивнул Фоксу, на что тот обратился к Цезарю Бонну и Дэвиду Хэну, мрачно притулившимся у двери в контору.

– Возможно, джентльмены согласятся пройти внутрь, – предложил он.

Они покорно поплелись следом за ним, а Аллейн повернулся к Скелтону:

– Так вот, мистер Скелтон.

– С чего это вам взбрело, – сразу ощетинился Скелтон, – меня задерживать? У меня дом есть, как и у всех остальных. Хотя как я туда, черт побери, попаду, никого не интересует.

– Мне очень жаль. Знаю, вам очень неприятно, но ничего не поделаешь.

– Не понимаю почему.

Дверь открылась изнутри, и вышли двое полицейских, между ними расхлябанной марионеткой повис Морри Морено. Лицо у него было мертвенно-бледное, глаза полуоткрыты. Он тяжело дышал ртом и издавал жалобные звуки, совсем как обиженный ребенок. За ними на пороге показался доктор Кертис. Из офиса всю сцену наблюдали Бонн и Хэн.

– В порядке? – спросил Аллейн.

– Сойдет. Только наденем на него пальто.

Констебли поддерживали Морри, пока доктор Кертис не без труда запихивал дирижера в приталенное пальто. В ходе этой борьбы на пол выпала дирижерская палочка Морри. Выйдя из офиса, Хэн ее подобрал.

– Видя его таким, вы ни за что бы не подумали, – сказал он, печально ее рассматривая, – какой прекрасный он был дирижер.

Доктор Кертис зевнул.

– Эти ребята уложат его в постель, – сказал он. – Я поехал, если больше вам не нужен, Рори.

– Конечно, поезжайте.

Шаркающая процессия скрылась в фойе. Фокс вернулся в офис и прикрыл за собой дверь.

– Хорошо же отправляется домой дирижер первоклассного оркестра, – сердито сказал Скелтон. – В компании двух шпиков.

– Они будут крайне тактичны, – откликнулся Аллейн. – Присядем.

Скелтон ответил, что так насиделся, что у него заднее место онемело.

– Давайте уже к делу, бога ради. С меня хватит. Что у вас?

Аллейн достал блокнот.

– Мне нужна дополнительная информация. И думаю, вы можете ее предоставить. Но конечно, давайте сразу к делу.

– Почему я? Я знаю не больше других.

– Вот как? – неопределенно переспросил Аллейн. Он поднял глаза. – Как по-вашему, каков из лорда Пастерна барабанщик?

– Отвратительный. Ну и что?

– Остальные были того же мнения?

– Они знали. Разумеется. Это дешевая шумиха. Потрафить снобам. – Сунув руки в карманы, он начал расхаживать взад-вперед, погоняемый, по всей видимости, обидой. Аллейн ждал.

– Когда случается нечто, – громко объявил Скелтон, – вот тогда видно, насколько прогнило все общество. Я не стыжусь моей работы. И с чего мне, черт побери, стыдиться? Она мне интересна. Она не проста. Она требует труда, усердия, и если кто-то вам скажет, что шедевры в нашем жанре пустяк, несет околесицу. В нем что-то есть. Он лихой и умный, и надо крепко мозгами раскинуть прежде, чем хорошо сыграешь.

– В музыке я не разбираюсь, – дружелюбно признался Аллейн, – но могу себе представить, что с технической точки зрения ваша бывает почти чисто интеллектуальной. Или я глупости говорю?

Скелтон уставился на него свирепо.

– Вы недалеки от истины. Многое из того, что мы играем, конечно, пошлятина. Им, – он дернул головой в сторону пустого ресторана, – такое нравится. Но есть и другое, вот-вот, совсем другое. Будь у меня возможность выбирать, я играл бы в группе, которая делает что-то действительно стоящее. В стране, которой управляли бы почестному, я мог бы выбирать. Я мог бы сказать: «Вот на что я способен, и это лучшее, на что я способен», – и меня направили бы по нужным каналам. Я коммунист, – объявил он громко.

Аллейну внезапно и живо вспомнился лорд Пастерн, но он промолчал, и после паузы Скелтон продолжил:

– Я сознаю, что работаю на самую гнилую часть сбрендившего социума, но что поделаешь? Это моя работа, приходится принимать ее как есть. Но случившееся сегодня? Уйти со сцены и дать придурковатому старому лорду выставлять себя на посмешище за моим инструментом да еще позволить уйму заезженных эффектов подпустить… Что, похоже, что мне нравится? Где мое самоуважение?

– А как так вышло? – спросил Аллейн.

– Морри устроил, потому что… – Осекшись, он накинулся на Аллейна. – Эй! – взревел он. – Чего ради все это? Что вам надо?

– Как и лорду Пастерну, – беспечно ответил Аллейн, – мне нужна правда. Вы сказали, все устроил Морено… Из-за чего?

– Я же вам говорил – чтобы потрафить снобам.

– И остальные согласились?

– У них нет принципов. О да. Они-то руками-ногами уцепились.

– Ривера, скажем, против этой мысли не протестовал?

Скелтон ярко покраснел.

– Нет, – буркнул он.

Аллейн заметил, как его карманы оттопырились из-за сжатых в них кулаков.

– Почему?

– Ривера ухлестывал за девчонкой. Приемной дочкой Пастерна. Он всячески хотел выставить себя героем перед стариком.

– И вы из-за этого очень рассердились, так?

– Кто говорит, что я рассердился?

– Морено так сказал.

– Ха! Еще один продукт нашей так называемой цивилизации. Только посмотрите на него.

Аллейн спросил, известно ли ему, что Морри употребляет наркотики. Скелтон, похоже, разрываясь между желанием фанатика выложить все начистоту и смутной настороженностью, заявил, что Морри дитя своего времени и обстоятельств. Он побочный продукт, сказал Скелтон, циничного и лишенного идеалов общества. Фразы падали с его губ с размеренностью скандируемых лозунгов, а Аллейн слушал и наблюдал, чувствуя, как в нем пробуждается любопытство.

– Мы все знали, – говорил Скелтон, – что он глотает какие-то таблетки, чтобы не скопытиться. Даже он знал, я про старого Пастерна. Он как-то пронюхал и, надо думать, выведал, откуда они берутся. Сразу было видно. Морри чертовски переменился. По-своему он был неплохим малым. Немного шутник. Всегда нас разыгрывал. Он и с даго из-за этого поссорился.

– Вы про Риверу?

– Ну да. Морри раньше обожал розыгрыши. Запихивал пищалку в саксофон или прятал колокольчик в рояль. Ребячество. Он как-то добрался до аккордеона Риверы и натолкал клочков бумаги между клавишами, чтобы их заклинило. Только на время репетиции, разумеется. Ривера вышел во всем великолепии, напомаженный, набриолиненный, растянул аккордеон. И… ничего, ни звука. Морри расплылся в улыбке, так что чуть щеки не треснули, а «Мальчики» хмыкали. Трудно было не расхохотаться. Ривера чуть зал не разнес, вышел из себя и вопил, мол, сейчас же уходит. Морри пришлось адски потрудиться, его успокаивая. Та еще была проделка.

– Розыгрыши… – протянул Аллейн. – Странное увлечение, на мой взгляд.

Скелтон глянул на него проницательно.

– Эй, только не заберите себе чего в голову. Морри в порядке. Морри ничего подобного бы не выкинул. – Он коротко рассмеялся и с отвращением добавил: – Морри пришил Риверу! Маловероятно.

– Но наркозависимость… – начал Аллейн, и Скелтон раздраженно его прервал:

– Вот вам, пожалуйста! Я же говорил, мы все знали. По воскресеньям он отправлялся на вечеринки с какой-то компанией.

– Есть идеи, кто это был?

– Нет, я никогда не спрашивал. Мне неинтересно. Я пытался ему сказать, что он себя до беды доведет. Однажды пытался. Ему это не понравилось. Он мой босс, и я заткнулся. Я все бросил бы и ушел в другой оркестр, но привык работать с этими ребятами, а они играют лучше многих.

– Вы никогда не слышали, где он берет наркотики?

– Слышать-то никогда не слышал, разумеется.

– Но возможно, у вас есть догадки.

– Возможно.

– Поделитесь со мной?

– Я хочу знать, к чему вы клоните. Я должен защищать себя, верно? Я люблю, когда все начистоту. У вас вроде есть мыслишка, мол, раз я осматривал пушку Пастерна, то мог и затолкать в дуло кусок дурацкого зонтика. Не хотите перейти к делу?

– Перейду, – согласился Аллейн. – Я попросил вас остаться по этой причине и потому, что несколько минут вы находились наедине с лордом Пастерном в комнате оркестрантов. Это было после того, как ушли со сцены, и до его выхода. Насколько я понимаю, в настоящий момент нет никакой связи между вашим возможным соучастием в преступлении и тем фактом, что Морено принимает наркотики. Как офицер полиции, я озабочен распространением наркотиков и его каналами. Если вы в силах помочь мне любой информацией, я был бы благодарен. Так вам известно, откуда Морено получал таблетки?

Скелтон размышлял, сдвинув брови и выпятив нижнюю губу. Аллейн поймал себя на том, что строит догадки относительно его происхождения. Какое скопление обстоятельств, провалов и неудач именно данного человека привело к таким умонастроениям? Каким был бы Скелтон, сложись его жизнь иначе? Коренятся ли его взгляды, его язвительность, его подозрительность в искренности или в каком-то смутном ощущении, что он стал чьей-то жертвой? На что они способны его подвигнуть? И наконец Аллейн задал себе неизбежный вопрос: возможно ли, что перед ним убийца?

Скелтон облизнул губы.

– Торговля наркотиками, – сказал он, – сродни любому рэкету в капиталистическом обществе. Настоящие преступники – боссы, бароны, большие шишки. Их никогда к суду не привлекают. Ловят как раз маленьких людей. Вот и подумайте над этим. Глупые сантименты и большие слова не помогут. Я ни в грош департамент полиции вашей страны не ставлю. Да, машина-то эффективная, но не на тех работает. Но наркотики, с какой стороны ни посмотреть, скверная штука. Ладно. Тут я буду сотрудничать. Я скажу, откуда Морено брал дурь.

– И откуда, – терпеливо переспросил Аллейн, – Морено брал дурь?

– У Риверы! – рявкнул Скелтон. – Вот вам! У Риверы.

Глава 7

Рассвет

I

Скелтон уехал домой, а за ним Цезарь Бонн и Дэвид Хэн. Уборщицы скрылись в какую-то дальнюю часть здания. Осталась только полиция: Аллейн и Фокс, Бейли, Томпсон, трое сержантов, обыскивавших ресторан и комнату для оркестра, и констебль в форме, который останется на посту, пока его поутру не сменят. Времени было без двадцати три.

– Ну, Братец Фокс, – сказал Аллейн, – что у нас есть? Вы что-то держались тише воды, ниже травы. Послушаем вашу теорию. Валяйте.

Прокашлявшись, Фокс уперся ладонями в колени.

– Очень странное дело, – неодобрительно начал он. – Можно сказать, идиотское. Глупое. Если бы не труп. Трупы, – строго заметил мистер Фокс, – никогда не бывают глупыми.

Сержанты Бейли и Томпсон перемигнулись.

– Во-первых, мистер Аллейн, – продолжал Фокс, – я спрашиваю себя: почему именно такой способ убийства? Зачем стрелять обломком зонта, когда можно выстрелить пулей? Особенно это относится к его светлости. А ведь, по всей видимости, сделано было именно так. От этого никуда не денешься. Ни у кого не было шанса заколоть парня во время представления, как по-вашему?

– Ни у кого.

– Тогда ладно. Итак, если кто-то затолкал этот дурацкий снаряд в револьвер после того, как его осматривал Скелтон, свою штуковину он должен был прятать при себе. Она не длинней перьевой ручки, но чертовски острая. И это приводит нас, во-первых, к Морено. Рассматривая Морено, следует учитывать, что его светлость очень тщательно обыскал его перед выходом на сцену.

– Более того, его светлость со всем пылом невиновности утверждает, что у несчастного Морри не было никакого шанса спрятать что-то в карман после обыска… или добраться до оружия.

– Вот как? – сказал Фокс. – Подумать только!

– По сути, его светлость, который, признаю, далеко не глуп, приложил на удивление много усилий, чтобы обелить всех, кроме себя самого.

– Возможно, не глуп, – хмыкнул Фокс, – но, скажем, несколько не в себе, умственно?

– Так, во всяком случае, твердят все остальные. Однако, Фокс, готов под присягой заявить, что никто не закалывал Риверу ни в тот момент, когда в него стреляли, ни до того. Он находился в добрых шести футах ото всех, кроме лорда Пастерна, который был занят своей треклятой пушкой.

– Вот видите! И среди пюпитров его тоже не прятали, так как ими пользовался другой оркестр. И вообще никто из музыкантов и близко не подходил к дурацкой шляпе его светлости, под которой лежал пистолет, а учитывая все вышеизложенное, я спрашиваю себя, не его ли светлость, вероятнее всего, прибег бы к глупому и надувательскому методу, если бы решил с кем-то покончить? Все указывает на его светлость. От этого никуда не денешься. А он, однако, как нельзя более доволен собой и нисколечки не встревожен. Разумеется, у убийц-маньяков такая манера встречается.

– Действительно. А что с мотивом?

– Откуда нам знать, что он думал о том, что его падчерица связалась с таким типом, как покойник? Другая молодая леди предположила, что ему все равно. Возможно, что-то случилось. Учитывая обстоятельства на данный момент, лично я – за его светлость. А вы, мистер Аллейн?

Аллейн покачал головой.

– Я в тупике, – признался он. – Возможно, Скелтон сумел затолкать снаряд в револьвер, когда его осматривал. Лорд Пастерн – а ему в наблюдательности не откажешь – клянется, что он этого не делал. Они были наедине около минуты, пока Морри делал объявление, но Скелтон говорит, что и близко не подходил к лорду Пастерну, который пистолет держал в брючном кармане. Маловероятно, что он лжет, так как Пастерн мог бы это опровергнуть. Послушали бы вы Скелтона. Он странный малый. Ярый коммунист. По национальности, кажется, австралиец. Несгибаемый и узколобый философ. Его на мякине не проведешь, и он совершенно искренен. Прямолинеен до чертиков. Несомненно, он презирал Риверу – как из общих принципов, так и потому, что Ривера поддержал желание лорда Пастерна выступать сегодня вечером. Скелтон горько на это обижен, о чем прямо и сказал. Он полагает, что предает то, что считает искусством, и попустительствует тому, что идет вразрез с его принципами. Мне он в этом показался фанатично искренним. Риверу и лорда Пастерна он считает паразитами. Кстати, Ривера поставлял Морри Морено те или иные наркотики. Кертис стоит за кокаин, и сдается, дирижер нашел что-то, чем себя поддержать, когда обыскивал труп. Нам это придется раскрутить, Фокс.

– Наркотик, – проникновенно изрек Фокс. – Вот видите! Едва получаем неожиданный подарок, а он уже труп. Тем не менее в его комнатах может оказаться что-нибудь, что даст нам зацепку. Он из Латинской Америки, говорите? А вдруг это связано с бандой «Снежных Санта». Они орудуют как раз через Латинскую Америку. Приятно было бы, – мечтательно протянул мистер Фокс, чьи таланты уже некоторое время были направлены на пресечение торговли запрещенными препаратами, – в самом деле чудесно было бы подцепить на крючок этих «санта-клаусов».

– И то правда, – рассеянно согласился Аллейн. – Но что же дальше с вашей теорией, Фокс?

– Слушаюсь, сэр. Учитывая, что Ривере не полагалось падать, а он упал, можно утверждать, что снаряд вошел в него как раз в тот момент. Знаю, может показаться, что я постулирую очевидные вещи, но это пресекает саму мысль о нечистой игре после падения, ведь никто не знал, что он упадет. А если вам вздумается сказать, что кто-то метнул орудие убийства, как дротик, в тот самый момент, когда его светлость выпустил первую пулю… ну… – с отвращением протянул Фокс, – это была бы до крайности идиотская идея, верно? А это возвращает нас к предположению, что штуковиной все-таки выстрелили из револьвера. Что подтверждается царапинами внутри дула. Правда, тут для верности нужно мнение эксперта.

– Непременно к нему обратимся.

– Но если на мгновение предположить, что отметины в дуле оставлены застежкой с камушками, игравшей роль своего рода стопора, то у нас есть заявление Скелтона о том, что, когда он осматривал оружие, царапин на нем не было. А это опять-таки приводит нас к его светлости. С какой стороны ни взгляни, все крутится вокруг его светлости.

– Мисс де Суз, – с досадой потер переносицу Аллейн, – действительно шарила под проклятым сомбреро. Я ее видел, и Мэнкс тоже, и официант. Мэнкс как будто ее увещевал, а она рассмеялась и убрала руку. Она не могла бы взять оружие тогда, но это показывает, что до револьвера мог дотянуться любой, сидевший на ее стуле. Леди Пастерн оставалась за столом одна, пока другие танцевали.

Фокс демонстративно поднял брови.

– Чистая ледышка, сэр. Надменная дамочка, у которой та еще сила воли и темперамент. Вспомните, как она противостояла его светлости в прошлом. Крайне умело.

Аллейн глянул на своего старого коллегу и улыбнулся, а после повернулся к группе ждущих полицейских.

– Бейли, – позвал он, – теперь ваш черед. Нашли что-нибудь новое?

– Ничего стоящего, мистер Аллейн, – отозвался тот угрюмо. – На орудии убийства никаких отпечатков. Я упаковал его в защитную бумагу и могу проверить еще раз.

– А револьвер?

– Тоже ни одного отпечатка.

– Вот почему я рискнул дать его ему в руки.

– Да, сэр, так вот, – продолжал Бейли с некоторым профессиональным пылом, – револьвер. Отпечатки лорда Пастерна по всей пушке. И этого дирижера Морри Морено, или как его там.

– Да. Лорд Пастерн передал оружие Морри.

– Верно, сэр. Я так и понял.

– Томпсон, – спросил вдруг Аллейн, – вы хорошо разглядели левую руку мистера Мэнкса, когда снимали с него отпечатки?

– Да, сэр. Костяшки пальцев чуть покорябаны. Самую малость. Носит кольцо-печатку.

– А что на сцене, Бейли?

Уставившись на свои башмаки, Бейли сообщил, что они обшарили каждый дюйм вокруг ударной установки. На полу нашлось четыре отпечатка, которые, как удалось установить, принадлежали мисс де Суз. Больше ничего.

– А Ривера? Что на теле?

– Не слишком много, – расстроенно ответствовал Бейли, – но, вероятно, удастся проявить латентные отпечатки[30] там, где трупа касались Морено и доктор. Это пока все.

– Спасибо. А как насчет остальных парней в ресторане и в комнате оркестрантов? Нашли что-нибудь? Гибсон?

Вперед выступил один из сержантов в штатском.

– Не много, сэр. Ничего необычного. Окурки и тому подобное. Мы подобрали отстрелянные гильзы и носовой платок Морено, но это на сцене.

– Он промокал им выпученные глаза, когда устроил шоу с венком, – пробормотал Аллейн. – Еще что-нибудь?

– Есть еще пробка, сэр, – как бы извиняясь, сказал сержант Гибсон, – на сцене. Возможно, ее уронил официант, сэр.

– Только не там. Покажите.

Из кармана Гибсон достал конверт, а из него вытряхнул на стол маленькую черную пробку. Аллейн осмотрел ее не касаясь.

– Когда убирают сцену?

– Ее натирают мастикой по утрам, мистер Аллейн, и протирают влажной тряпкой перед тем, как придут вечерние клиенты.

– Где именно вы ее нашли?

– На полпути к задней стенке алькова и в шести футах слева от центра. Я отметил место.

– Хорошо. Хотя и проку от этого мало. – Аллейн достал лупу. – На ней черная отметина. – Наклонившись, он понюхал. – Вакса для обуви, кажется. Скорее всего, ее пинали по всей платформе музыканты. Но есть и другой запах. Не вина и не чего-то покрепче, и вообще не такая это пробка. Она меньше и вверху широкая, а книзу сужается. Без значка торговой марки. Но что же это за запах? Понюхайте вы, Фокс.

Фокс зычно потянул носом. Распрямившись, он подумал и сказал:

– Что-то он мне напоминает.

Все ждали.

– Цитронелла? – изрек он наконец рассудительно. – Или вроде того.

– А как насчет ружейной смазки? – спросил Аллейн.

Повернувшись, Фокс воззрился на начальника с чем-то сродни возмущению.

– Ружейная смазка? Не собираетесь же вы утверждать, мистер Аллейн, что кто-то не только затолкал в револьвер кусок изукрашенной рукоятки от зонтика, но и заткнул его пробкой, как детский пугач?

Аллейн усмехнулся.

– Это расследование то и дело проверяет на прочность вашу доверчивость, Братец Лис. – Он снова прибег к лупе. – Нижняя поверхность как будто разломана. Надежда слабая, Бейли, но можно попробовать на отпечатки.

Бейли убрал пробку, а Аллейн повернулся к остальным.

– Думаю, вы можете собираться. Боюсь, мне придется задержать вас, Томпсон, и вас, Бейли. Наш концерт идет без антракта. Гибсон, заедете за ордером на обыск и отправляйтесь на квартиру Риверы. Возьмите с собой кого-нибудь. Мне нужен доскональный осмотр всех помещений. Скотт и Уотсон занимаются комнатами Морено, а Солис поехал со Скелтоном. Доложите мне в Ярде в десять часов. Найдите людей, пусть вас сменят, когда закончите. Проклятие, и Морено, и Скелтона придется держать под наблюдением, хотя, полагаю, ближайшие восемь часов Морено не причинит головной боли никому, кроме себя самого. Мы с инспектором Фоксом прихватим еще людей и возьмемся за Дьюкс-Гейт. Ладно. Идемте.

В офисе зазвонил телефон. Фокс пошел ответить, и было слышно, как он кого-то распекает. Когда он вернулся, вид у него был возмущенный.

– Новенький парень, которого мы послали с группой его светлости, Маркс. Как по-вашему, что он учинил? – Фокс свирепо осмотрел свою аудиторию и бухнул широкой ладонью о стол. – Идиот желторотый! Когда господа приехали домой, то заявили, мол, все идут в гостиную. «О, – сказал Маркс, – тогда мой долг вас сопровождать». Джентльмены сказали, что хотят сперва оправиться, и удалились в гардеробную внизу. У дам возникла та же мысль, и они пошли наверх, а сержант Маркс пытается разорваться надвое, что еще мелочи в сравнении с тем, что я с ним сделаю. И пока он изматывает себя, бегая вверх-вниз и наблюдая за происходящим, одна из юных леди проскальзывает по лестнице для слуг и исчезает через черный ход!

– Которая? – быстро спросил Аллейн.

– Только не требуйте, – с горьким презрением ответил мистер Фокс, – слишком многого от сержанта Маркса, сэр. Не осложняйте ему жизнь. Откуда ему знать которая. О нет. Он, видите ли, рыдает в телефон, пока остальные разбегаются, куда душа пожелает. Выпускник, черт бы ее побрал, школы полиции Маркс! В чем дело?

От переднего входа пришел констебль в форме.

– Считаю нужным доложить, сэр, – сказал он. – Я на посту снаружи. У нас инцидент.

– Хорошо, – сказал Аллейн. – Что за инцидент?

– На некотором расстоянии остановилось такси, сэр, и вышла леди.

– Леди? – так властно вопросил Фокс, что констебль бросил на него нервный взгляд.

– Да, мистер Фокс. Молодая леди. Она говорила с водителем. Он ждет. Она огляделась и помедлила. Я стоял в дверях, меня не было видно, меня скрывали тени. Думаю, она меня не видела.

– Узнали ее? – спросил Аллейн.

– Не могу сказать наверное, сэр. Одежда другая, но мне кажется, это одна из гостей лорда Пастерна.

– Двери вы за собой заперли?

– Да, сэр.

– Отоприте и исчезните. Все вон отсюда! Рассейтесь. Да поживее!

В пять секунд фойе опустело, двери в офис и комнату музыкантов бесшумно закрылись. Аллейн метнулся к выключателям. Оставили только светиться розоватым одинокую лампочку на стене. Фойе заполнилось тенями. Он скользнул на колени за креслом в самом дальнем от света углу.

Тихонько тикали часы. Где-то в подвале звякнуло ведро и хлопнула дверь. Дали о себе знать бесчисленные мелкие звуки: постукивание свободно раскачивающегося шнура где-то в алькове, потайные шорохи за стенами, неопределенное гудение главного коммутатора. Аллейн чувствовал запах ковра, обивки, дезинфекции и затхлого табачного дыма. Снаружи в фойе можно пройти через две пары дверей: одни выходили на улицу, другие, внутренние из листового стекла, обычно стояли распахнутыми, но сейчас были прикрыты. Сквозь них он видел лишь смутную серость, по которой плыли отражения в самом стекле, так в центре правой створки маячил отсвет розоватой лампочки. Он впился в него взглядом. Вот за стеклянными дверями возникло светлое пятно. Открылась дверь с улицы.

К стеклянной двери внезапно приникло лицо, размытое отражением лампы и искаженное кривизной стекла. Открываясь, дверь тихонько скрипнула.

С мгновение женщина постояла, прикрывая нижнюю часть лица шарфом. Потом быстро шагнула вперед и опустилась на колени перед креслом. Ее ногти царапнули обшивку. Она так поглощена была поиском, что не услышала, как Аллейн прошел у нее за спиной по толстому ковру, но когда он извлек из кармана конверт, тот издал едва заметный шелест. Еще стоя на коленях, она обернулась и, увидев его, резко вскрикнула.

– Вы не это ищете, мисс Уэйн? – спросил Аллейн.

II

Подойдя к стене, он щелкнул выключателями. Карлайл наблюдала за ним не шевелясь. Когда он вернулся, в руках у него все еще был конверт. Прижав руку к пылающему лицу, она нетвердо произнесла:

– Наверное, вы считаете, что я затеяла что-то дурное? Наверное, вам нужно объяснение.

– Я был бы рад ответу на мой вопрос. Вы это искали?

Он поднял конверт повыше, но не отдал ей. Она поглядела на него с сомнением.

– Не знаю… Я не уверена…

– Конверт мой. Я вам скажу, что в нем. Письмо, которое было заткнуто между сиденьем и подлокотником кресла, которое вы так старательно обшаривали.

– Да, – запинаясь, ответила Карлайл. – Да. Это оно. Можно мне его взять, пожалуйста.

– Прошу, сядьте, – отозвался Аллейн. – Лучше нам все прояснить, как по-вашему?

Он подождал, когда она поднимется с колен. После минутной заминки она села в кресло.

– Конечно, вы мне не поверите, – сказала она, – но это письмо… Вы ведь его прочли, верно? Письмо не имеет никакого отношения к ужасной истории сегодня вечером. Решительно никакого. Оно совершенно личное и довольно важное.

– Вы его читали? – спросил он. – Сумеете изложить содержание? Мне бы хотелось, чтобы вы это сделали, если вы не против.

– Но… не совершенно точно… то есть…

– Приблизительно.

– Это… это важное сообщение. Оно касается одного человека… не могу сказать вам, какими словами оно написано…

– И тем не менее оно настолько важное, что вы возвращаетесь в три часа утра, чтобы попытаться его отыскать. – Он замолчал, но Карлайл не произнесла ни слова. – Почему мисс де Суз сама не приехала за собственной корреспонденцией? – спросил он.

– О боже! – воскликнула она. – Все так сложно!

– Бога ради, не отступайте от своей репутации и расскажите честно.

– Я и рассказываю честно, будь вы прокляты! – вспылила Карлайл. – Письмо личное и… и… крайне конфиденциальное. Фелиситэ не хочет, чтобы кто-то еще его видел. И я не знаю точно, что в нем.

– Она струсила сама за ним вернуться?

– Она немного потрясена. Все потрясены.

– Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на это письмо, – помолчав, сказал Аллейн.

Она запротестовала. Очень терпеливо он повторил обычные свои доводы. Когда убит человек, о приличиях и такте необходимо на время забыть. Он должен, к полному своему удовлетворению, прояснить, что письмо не имеет отношения к убийству, а тогда он о нем забудет.

– Вы же помните, – говорил он, – письмо выпало у нее из сумочки. Заметили, как она его у меня вырвала? Вижу, что заметили. Заметили, что она сделала после того, как я сказал, что вас всех обыщут? Она засунула руку между сиденьем и подлокотником вот этого кресла. Потом она ушла в гардеробную, а я сел на ее место. Вернувшись, она провела мучительные полчаса, выискивая письмо и стараясь делать вид, что ничего такого не ищет. Хорошо.

Вынув письмо из конверта, он развернул перед ней листок.

– Отпечатки с него уже пытались снять, но без особого успеха. Слишком уж оно терлось о крепкую обивку. Вы его прочтете или…

– Да, хорошо, – гневно буркнула Карлайл.

На письме, напечатанном на листе простой писчей бумаги, не было ни адреса, ни даты.


«Моя дорогая!

Ваша красота – моя погибель. Из-за нее я нарушаю торжественнейшее обещание, которое дал себе самому и другим. Мы так близко, как вам и не мечталось. Сегодня в петлицу я продену белый цветок. Он ваш. Но если вы цените ваше будущее счастье, ничем себя не выдайте – даже мне. Уничтожьте записку, но сохраните мою любовь.

НФД».

Карлайл подняла голову, встретила взгляд Аллейна и тут же отвела свой.

– Белый цветок, – прошептала она. – НФД? НФД?!!! Не верю.

– У мистера Эдварда Мэнкса, кажется, была белая гвоздика в петлице.

– Я не стану обсуждать с вами это письмо, – сказала она с нажимом. – Мне вообще не следовало его читать. Я не стану его обсуждать. Позвольте мне отвезти его ей. К тому, другому, делу оно не имеет отношения. Никакого. Отдайте его мне.

– Вы же сами понимаете, что я не могу, – отозвался Аллейн. – Задумайтесь на минуту. Существовали чувства, сильные чувства того или иного свойства между Риверой и вашей кузиной – приемной кузиной. После убийства Риверы она приложила множество усилий, чтобы скрыть это письмо, потеряла его и так озабочена была его возвращением, что уговорила вас попробовать его вернуть. Как я могу отмахнуться от такой последовательности событий?

– Но вы не знаете Фэ! Она вечно попадает в переплет из-за своих молодых людей. Это пустяк. Вы не понимаете.

– Хорошо, – добродушно согласился он, – тогда помогите мне понять. Я отвезу вас домой. А по дороге расскажете. Фокс.

Фокс вышел из офиса. Карлайл молча слушала, как Аллейн дает ему указания. Из гардеробной вышли еще люди, завели краткий неразборчивый разговор с Фоксом и удалились через главный вход. Аллейн и Фокс собрали свои вещи и надели пальто. Карлайл встала. Вернув письмо в конверт, Аллейн убрал его в карман. Она чувствовала, как глаза ей щиплют слезы. Она попробовала заговорить, но из горла у нее вырвался лишь невнятный скрип.

– В чем дело? – Старший инспектор посмотрел на нее.

– Это не может быть правдой, – заикалась она. – Ни за что в это не поверю. Никогда.

– Во что? Что Эдвард Мэнкс написал это письмо?

– Он не мог. Он не мог ей так писать.

– Нет? – небрежно переспросил Аллейн. – По-вашему, нет? А ведь она красивая, правда? Довольно привлекательная, верно?

– Не в этом дело. Совсем не в этом. Дело в самом письме. Он не мог бы так писать. Так пошло.

– Вы никогда не обращали внимания на любовные письма, зачитываемые в суде или публикуемые в газетах? Разве они не звучат довольно пошло? Однако некоторые были написаны исключительно умными людьми. Идемте?

На улице было холодно. Густой туман окутал жесткие очертания крыш.

– Левая рука рассвета, – сказал в пространство Аллейн и поежился.

Такси Карлайл уехало, зато у обочины ждала большая полицейская машина. Второй мужчина сел рядом с водителем. Фокс открыл дверь, и Карлайл села. Мужчины последовали за ней.

– По пути заедем в Ярд, – объяснил Аллейн.

В машине она чувствовала себя в ловушке и ощущала безликое давление плеча и руки Аллейна. Массивный мистер Фокс тоже занимал много места. Повернувшись, она увидела силуэт головы Аллейна на фоне голубоватого окна. Странная мысль закралась ей в голову: «Если Фэ наконец успокоится и хорошенько к нему присмотрится, с НФД будет покончено и с памятью о Карлосе и о ком-либо еще тоже». При этой мысли сердце у нее свинцово ухнуло раз или два. «О, Нед, – думала она, – как ты мог!!!» Она постаралась осознать, что подразумевает, но почти тут же мысленно отпрянула. «Я несчастна, – думала она. – Такой несчастной я уже много, уйму лет не была».

– Интересно, – спросил вдруг у ее уха голос Аллейна, – как расшифровываются инициалы НФД? Они как будто отзываются чем-то в моей дырявой памяти, но я никак не выужу. Откуда, по-вашему, НФД? – Она не ответила, и он через минуту продолжил: – Хотя погодите-ка. Кажется, вы что-то говорили про журнал, который читали перед тем, как пойти в кабинет к лорду Пастерну? «Гармония»? Так ведь? – Он повернулся на нее посмотреть, и она кивнула. – И ведущий той «поплачь в жилетку» колонки называет себя Наставник, Философ и Друг? Так он подписывает свои рецепты лучащейся жизни?

– Вроде того, – промямлила Карлайл.

– И вы спрашивали себя, не писала ли ему мисс де Суз, – безмятежно сказал Аллейн. – Да. Как по-вашему, сделать ли какие-нибудь выводы?

Она издала неопределенное хмыканье. Непрошено на ум пришли горькие воспоминания про рассказанную Фелиситэ историю, как она писала кому-то, кого никогда не видела, а он в ответ прислал «чудесное» письмо. Как Ривера прочел ее ответ на это письмо и устроил сцену. Про статью Неда Мэнкса в «Гармонии». Про поведение Фелиситэ, когда они собирались ехать в «Метроном». Про то, как она вынула цветок из петлицы Неда. Про то, как он наклонил к ней голову, когда они танцевали.

– У мистера Мэнкса была белая гвоздика, – спросил совсем близко голос Аллейна, – когда он сел за стол?

– Нет, – ответила она чересчур громко. – Нет. Только потом. Белые гвоздики стояли на столе за обедом.

– Возможно, это одна из них.

– Тогда, – быстро сказала она, – не сходится. Письмо должны были написать до того, как Нед вообще увидел гвоздики. Не сходится. Фэ сказала, письмо принес посыльный. Нед не мог знать.

– Она сказала, посыльный? Надо будет проверить. Возможно, сыщется конверт. Как по-вашему, – продолжал Аллейн, – он сильно ею увлечен?

(Эдвард сказал: «По поводу Фэ. Случилось нечто очень странное. Не могу объяснить, но мне хочется думать, что ты поймешь».)

– Очень к ней привязан? – говорил Аллейн.

– Не знаю. Не знаю, что и думать.

– Они часто видятся?

– Не знаю. Он… он жил на Дьюкс-Гейт, пока искал квартиру.

– Возможно, роман завязался тогда. Как по-вашему?

Она покачала головой. Аллейн ждал. Теперь его мягкая настойчивость показалась Карлайл невыносимой. Она чувствовала, как удерживающие ее душу якоря обрываются, а саму ее уносит в темноту. Ее обуяли обида и душевная боль, которых она не могла ни понять, ни контролировать.

– Я не хочу об этом говорить, – произнесла она запинаясь. – Это не мое дело. Я не могу так продолжать. Отпустите меня, пожалуйста. Ну пожалуйста, отпустите меня.

– Конечно, – сказал Аллейн. – Я отвезу вас домой.

III

К тому времени, когда они приехали на Дьюкс-Гейт, рассвет уже настолько вступил в свои права, что дома с их слепыми окнами и запертыми дверями были ясно различимы в слабом полусвете.

Выступая из ночи, знакомая улица приобрела вид изнуренный и таинственный, и Карлайл испытала некоторое облегчение, когда позвякивание молочных бутылок в проулке нарушило мрачную тишину.

– У вас есть ключ? – спросил Аллейн.

Они с Фоксом и мужчина с переднего сиденья терпеливо ждали, пока она рылась в сумочке. Подъехала вторая машина, из которой вышли четверо. «Все это придает нам значительности, – подумала она. – Ведется важное расследование. Расследование убийства».

В былые времена она раз или два возвращалась в такой час с Эдвардом Мэнксом с вечеринки. Неопределимый домашний запах ударил им в нос, едва они переступили порог. Карлайл зажгла лампу, и в безмолвном фойе стало светло, а тогда она увидела свое отражение во внутренних стеклянных дверях: ее лицо было залито слезами. Аллейн вошел первым. В вечернем смокинге, со шляпой в руке, он имел вид человека, который проводил ее домой и вот-вот пожелает доброй ночи. Остальные быстро вошли следом. «Что теперь? – задумалась она. – Теперь он меня отпустит? Что они собираются делать?»

Аллейн вынул из кармана документ.

– Это ордер на обыск, – сказал он. – Не хочу поднимать с постели лорда Пастерна. Думаю, достаточно будет, если…

Он прервался, быстро шагнул к затененной лестнице и взбежал на десяток ступеней. Фокс и остальные тихонько застыли у дверей. Маленькие французские часы на площадке торопливо тикали. На втором этаже распахнулась дверь, и на лицо Аллейна упал слабый отблеск света. Голос, безошибочно принадлежащий лорду Пастерну, громко говорил:

– Плевать мне, как ты расстроена. Да хоть из себя выйди, если угодно, но не пойдешь в кровать, пока я не выработаю расписание. Сядь.

Со слабой улыбкой Аллейн двинулся наверх, и после минутной заминки Карлайл стала подниматься следом.

Все были в гостиной. Леди Пастерн, все еще в вечернем платье, но теперь с очень темными тенями у глаз и губ, сидела в кресле у двери. Фелиситэ, переодевшаяся в пеньюар и снявшая часть макияжа, казалась прекрасной и хрупкой. Эдвард, очевидно, сидел с ней рядом и встал при виде Аллейна. Лорд Пастерн, сняв смокинг и закатав рукава, сидел за столом посреди комнаты. Перед ним были разложены листы бумаги, в зубах зажат карандаш. Чуть в стороне от этой группы, сложив руки на коленях, обернутых шерстяным домашним халатом, с аккуратно заплетенными в косу волосами, сидела мисс Хендерсон. У двери стоял полицейский в штатском. Карлайл его узнала. Это он сопровождал их из клуба много часов назад, можно подумать, в иную эпоху. От него она улизнула, чтобы вернуться в «Метроном», и теперь впервые задумалась, насколько же подозрительным должна была показаться полицейским эта выходка. Полицейский смущенно смотрел на Аллейна, который как будто собирался заговорить с ним, когда вошла Карлайл, но посторонился, чтобы ее пропустить.

Эдвард быстро направился к ней.

– Где ты была? – спросил он сердито. – В чем дело? Я… – Он заглянул ей в лицо. – Лайл? В чем дело? – повторил он.

Лорд Пастерн поднял глаза.

– А, привет, – бросил он. – Где, черт побери, тебя носило, Лайл? Ты мне нужна. Садись.

«Как сцена в пьесе, – подумала она. – Все сидят, измученные, в прекрасно обставленной гостиной. Третий акт триллера». Она поймала взгляд полицейского в штатском, который смотрел на нее с отвращением.

– Извините, – сказала она. – Боюсь, я просто вышла с черного хода.

– Это я понял, мисс, – ответил он.

– Нельзя же быть в двух местах одновременно, верно? – с деланой веселостью добавила Карлайл. Она старательно избегала встречаться взглядом с Фелиситэ. А та смотрела на нее озабоченно и настойчиво, вопросительно подняв брови.

– Рад, что вы приехали, Аллейн, – бодро сказал лорд Пастерн, – хотя, должен сказать, вы не особо спешили. Я делаю за вас вашу работу. Садитесь.

Голос леди Пастерн, замогильный от усталости, произнес:

– Могу я предположить, Джордж, что, раз, по всей вероятности, эти джентльмены намерены тебя арестовать, твой выбор выражений неуместен.

– Какие утомительные вещи ты говоришь, Си, – отозвался ее супруг. – Ничего тебе это не даст. А вот вам, – продолжал он, грозя карандашом Аллейну, – требуется расписание. Вам нужно знать, чем мы занимались перед отъездом в «Метроном». Надобна система. Ладно. Я вам ее выработал. – Он хлопнул ладонью по листу. – Без показаний Морри расписание, конечно, неполно, но их мы получим завтра. Лайл, мне от тебя кое-что нужно. Иди сюда.

Встав позади него, Карлайл посмотрела на Аллейна. Лицо у того было вежливо-внимательное, глаза устремлены на заметки лорда Пастерна. В свою очередь и повинуясь нетерпеливому постукиванию карандаша, она тоже на них посмотрела.

Увидела она краткое расписание, составленное в разграфленных карандашом клетках. Наверху, во главе каждой колонки, она прочла имена: ее собственное, леди Пастерн, Фелиситэ, Эдварда, лорда Пастерна, Морено, Риверы, мисс Хендерсон и Спенса. Слева лорд Пастерн указал время, начиная с 8.45 и заканчивая 10.30. Каждый промежуток был отчеркнут горизонтально, и в клетках под каждым именем шли заметки о местонахождении гостей и домашних. Так, в «прибл. 9.15» она и леди Пастерн были в гостиной, мисс Хендерсон поднималась к себе наверх, Фелиситэ находилась в кабинете, Ривера – в коридоре, лорд Пастерн и Морри Морено – в бальном зале, Спенс – в комнатах слуг.

– Время, – с важным видом объяснял лорд Пастерн, – указано по большей части лишь приблизительное. Иногда мы знаем точно, но не всегда. Суть в том, что можно увидеть, кто был с кем и кто был один. Метод. Теперь ты, Лайл. Прочти внимательно и проверь свою графу.

Откинувшись на спинку стула, он запустил руки в волосы. От него так и несло самодовольством. Взяв карандаш, Карлайл поймала себя на том, что рука у нее дрожит. На нее вдруг навалилась огромная усталость. Ее подташнивало, голова кружилась от изнеможения. Расписание лорда Пастерна плыло у нее перед глазами. Она услышала собственный голос:

– Думаю, тут все верно, – и почувствовала, как чья-то рука подхватила ее под локоть. Рука принадлежала Аллейну.

– Сядьте, – произнес он из невероятного далека.

Она села… Нед, совсем рядом с ней, гневно из-за чего-то протестовал. Подавшись вперед, она опустила голову на руки. Наконец в голове у нее прояснилось, и она стала слушать – с престранной отстраненностью, – что говорил Аллейн.

– …очень помогли, спасибо. А теперь, уверен, вам всем хотелось бы отправиться спать. Мы проведем тут остаток ночи. Боюсь, этого не избежать, но мы постараемся вас не беспокоить.

Все вскочили. Карлайл, чувствуя себя совсем больной, спросила себя, а что будет, если она попробует встать. Сквозь пальцы она смотрела на остальных и думала, что со всеми ними что-то не так, какие-то они искаженные, искривленные. Например, тетушка. Почему она никогда не замечала, что тело у леди Пастерн слишком длинное, а голова слишком большая? А ведь так и есть. А Фелиситэ уж точно фантастически узкая. У нее, наверное, что-то со скелетом? Крошечный таз, из которого, как камни, кости выпирают. Из укрытия за пальцами взгляд Карлайл перешел на лорда Пастерна: как чудовищно, подумала она, что лоб так нависает над лицом, точь-в-точь ставень над витриной, а его обезьяньи щеки так морщатся, когда он злится. Даже Хенди: горло у Хенди было как у птицы, и когда волосы заплетены, видно, что они редеют на макушке. Даже скальп виден. Они же, по сути, все до единого карикатуры. Чуть перекошенные, самую малость расстроенные инструменты. А Нед? Он стоял позади нее, но если она повернется на него посмотреть, что увидит с восприимчивостью, рожденной нервным истощением? Разве глаза у него не черные и маленькие? Губы, когда улыбаются, не кривятся и не открывают слишком длинные клыки? Но на Неда она смотреть не хотела.

– …не намереваюсь идти спать. Люди слишком много спят. В этом нет нужды, взгляните на мистиков. Исходя из этого расписания я могу вам показать…

«Ну вот, – думала совсем сбитая с толку Карлайл, – дядя Джордж сейчас ему устроит».

– Вы крайне добры. – Голос Аллейна звучал ясно и любезно. – Но лучше не надо. Нам необходимо заняться рутинной работой. Она невыразимо скучна, и пока мы ею занимаемся, нас лучше предоставить самим себе.

– Рутина! – крикнул лорд Пастерн. – Официальный синоним неумелости. Вам предлагает все на тарелочке кто-то, кто потрудился поработать головой, а вы что делаете? Отправляете его в постель, чтобы носиться галопом по его дому, составляя списки, как придурочные приставы. Будь я проклят, если пойду спать. Вот!

«О боже, – с отчаянием думала Карлайл. – Как же он с этим справится?» Она ощутила давление руки на плече и услышала голос Неда:

– Могу я предположить, что вне зависимости от решения кузена Джорджа для нас, остальных, нет необходимости и дальше наблюдать за исполнением служебного долга?

– Решительно никакой.

– Карлайл, дорогая, – негромко сказала леди Пастерн, точно подавала сигнал женщинам удалиться после обеда, – не пойти ли нам?

Карлайл встала. Эдвард стоял совсем близко, и ей показалось, что вид у него все еще сердитый.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– В полном. Не знаю, что на меня нашло. Я немного переутомилась в Греции, и наверное… – Ее голос замер. Она думала о длинном лестничном пролете, ведущем к ее комнате.

– Моя милая девочка, – сказала тетя. – Никогда себе не прощу, что тебе пришлось пережить такое испытание.

«Но она спрашивает себя, – думала Карлайл, – что я затеяла и чем занималась. Все они умирают от любопытства».

– Возможно, немного вина, – продолжала тетушка, – или виски. Бесполезно предлагать, Джордж, чтобы ты…

– Я принесу, – быстро вызвался Эдвард.

Но мисс Хендерсон уже исчезла и вернулась со стаканом в руке. Забирая его, Карлайл ощутила особый, присущий Хенди запах мыла и талька. «Как у ребенка», – подумала она и выпила. От почти неразбавленного виски ее передернуло.

– Хенди! – охнула она. – Ну ты и наливаешь! Со мной все хорошо, честное слово. Это вам, тетя Сесиль, нужен «оживитель трупов».

Леди Пастерн на мгновение прикрыла глаза на такой вульгаризм, зато подала голос Фелиситэ, которая за все это время не произнесла ни единого слова:

– А я хочу выпить, Нед. Давай устроим оргию в столовой, а?

– Графин там, если хочешь, дорогая. – Мисс Хендерсон также высказалась впервые.

– В таком случае, – сказал Эдвард, – если вы не против, Аллейн, я откланяюсь.

– У нас ведь есть ваш адрес? Хорошо.

– До свидания, кузина Силь. Если я чем-то могу… – Нед стоял в дверях. Карлайл отказывалась на него смотреть.

– До свидания, Лайл, – сказал он. – До свидания, Фэ.

Фелиситэ быстро шагнула к нему и, внезапно закинув руки ему на шею, бурно поцеловала. С мгновение он стоял, наклонив голову и сжав ее ладонь в своей. Потом ушел.

Под тяжелой маской изнеможения на лице тети Карлайл увидела слабый отблеск удовлетворения.

– Идемте, девочки, – почти бодро сказала леди Пастерн. – В постель.

Она величаво провела их мимо Аллейна, который открыл перед ними дверь. Когда Карлайл поворачивала на лестницу, то услышала голос лорда Пастерна.

– А я тут! – кричал он. – И тут я останусь! Вы не отошлете меня в кровать или еще куда-нибудь, разве что под арестом.

– Пока я ничего подобного не предполагаю, – внятно ответил Аллейн, – хотя мне кажется, сэр, что стоит вас предупредить…

Конец его фразы отрезала закрывшаяся дверь.

IV

Аллейн закрыл дверь за удалившимися дамами и задумчиво посмотрел на лорда Пастерна.

– Думаю, – повторил он, – следует предупредить вас, что если вы вопреки моему совету решите остаться с нами, все, что вы скажете или сделаете, будет занесено в протокол и может быть использовано…

– Вздор! – визгливо прервал его лорд Пастерн. – К чему эта канитель? Я никого не убивал, и вы не можете доказать обратного. Приступайте к своей драгоценной рутине и не мелите чепухи.

Аллейн глянул на него в некотором изумлении. «Треклятый старикашка!» – невольно подумал он. Лорд Пастерн моргал, ухмылялся и тряс брылями.

– Как вам угодно, сэр. Но чепуха чепухой, а вам было сделано положенное предупреждение, и, более того, я должен повторить его при свидетелях.

Перейдя лестничную площадку, он открыл дверь в бальный зал и позвал:

– Фокс, можно вас на минутку? – после чего вернулся в гостиную, где ждал молча, пока не вошел инспектор Фокс. Тогда он сказал:

– Фокс, я предложил лорду Пастерну отправиться спать, но он отказывается. Прошу вас засвидетельствовать следующее. Я предупреждаю его, что с этого момента все его слова и поступки будут занесены в протокол и впоследствии использованы как улики. Конечно, это пустая формальность, но не знаю, что еще можно сделать, не прибегая к более решительным мерам. Дополнительный персонал прибыл?

Глядя с явным неодобрением на лорда Пастерна, Фокс подтвердил – мол, да.

– Попросите их работать повнимательней, хорошо? Спасибо, Фокс. Я продолжу тут.

– Спасибо, мистер Аллейн, – сказал Фокс. – Я тогда возьмусь за кабинет.

Он повернулся уходить.

– Эй! – воскликнул лорд Пастерн. – Куда это вы? Что вы задумали?

– Если мне будет позволено заметить, милорд, – строго сказал Фокс, – вы ведете себя крайне неразумно. Крайне неразумно и глупо делать то, что вы делаете, если могу так выразиться. – Он вышел.

– Идиот рукастый, – отозвался лорд Пастерн.

– Напротив, сэр, – с полнейшей вежливостью ответил Аллейн, – исключительно способный офицер полиции, которого уже давно следовало повысить в звании.

Выйдя на середину гостиной, он несколько минут разглядывал длинную комнату, держа руки в карманах. Он медленно ее пересек, потом снова и снова, осматривая при этом любой предмет, оказывающийся у него на пути. Наблюдая за ним, лорд Пастерн вздохнул несколько раз и громко застонал. Наконец Аллейн остановился у кресла, рядом с которым стоял рабочий столик на колесиках. На столике имелись пяльцы и шкатулка для рукоделия изысканного и элегантного устройства. Осторожно подняв крышку, он наклонился осмотреть ее содержимое. Внутри были аккуратно разложены бесчисленные пасмочки вышивального шелка. Шкатулка была снабжена всеми мыслимыми инструментами, и каждый лежал в отведенном для него углублении: игольницы, ножницы, длинные шильца, наперсток, мерка слоновой кости, сантиметр в футляре с перегородчатыми эмалями, шелковые ленточки удерживали на месте тупые ковровые иглы и острые шильца. Сев, Аллейн принялся с дотошным тщанием изучать шкатулку.

– Жаль, вы вышивание с собой не прихватили, – сказал лорд Пастерн, – правда?

Достав блокнот, Аллейн глянул на часы и сделал короткую запись.

– Я был бы вам благодарен, – добавил лорд Пастерн, – если бы вы держались подальше от собственности моей супруги. – Он попытался подавить зевок, пустил оттого слезу и вдруг рявкнул: – Проклятие, где ваш ордер на обыск?

Аллейн закончил еще одну запись и только после этого встал и предъявил ордер.

– Пф! – отреагировал лорд Пастерн.

Аллейн вернулся рассматривать вышивку леди Пастерн. Она была натянута на пяльцы и почти закончена. Множество купидончиков в позах крайней беззаботности кружили вокруг изумительной красоты фантазийного букета. Работа была тончайшая. Аллейн одобрительно хмыкнул, и лорд Пастерн тут же его спародировал. Аллейн возобновил обыск. Он методично продвигался по комнате со скоростью улитки. Проползло полчаса. Вдруг его внимание привлек слабый звук. Он поднял глаза. Лорд Пастерн, все еще на ногах, опасно покачивался. Глаза у него были остекленелые и ужасные, рот открыт. Он храпел.

Пройдя на цыпочках к двери в дальнем конце комнаты, Аллейн открыл ее и проскользнул в кабинет. Услышав за спиной возмущенный рев, он закрыл поскорее дверь и, обнаружив ключ в замке, повернул его.

Инспектор Фокс, сняв пиджак, изучал содержимое открытого ящика на письменном столе. Перед ним рядком были разложены тюбик шпатлевки, пластилин в вощеной бумаге, пустой пузырек с наклейкой «Ружейная смазка», но без пробки и белая рукоятка слоновой кости, в которую, вероятно, вставлялся какой-то инструмент.

V

Фокс положил на стол рядом с этими предметами толстый палец, не столько указывая, сколько обозначая их наличие и значимость. Кивнув, Аллейн быстро прошел к двери, ведущей на площадку. Заперев ее, он подождал, склонив голову набок.

– Уже идет, – удовлетворенно констатировал он.

Снаружи раздался быстрый топоток. Дверная ручка повернулась, потом гневно затряслась. Приглушенный голос произнес:

– Прошу прощения, милорд, но, боюсь, в настоящий момент это помещение осматривают.

– Да кто вы такой, черт побери?

– Сержант Маркс, милорд.

– Тогда позвольте вам сказать…

Голоса стихли.

– И в бальный зал он тоже не попадет, – сказал Фокс, – разве что затеет потасовку с сержантом Уайлоу.

– Как насчет столовой?

– Там мы закончили, мистер Аллейн.

– Что-нибудь нашли?

– На пол было пролито вино. Портвейн, я бы сказал. И на столе отметина рядом с центральной вазой, словно туда упало несколько капель воды. В вазе белые гвоздики. Больше ничего. Со стола, разумеется, убрали.

Аллейн оглядел предметы на столе:

– Где вы все это выискали, Фокс?

– Вот в этом ящике, который был вытащен и оставлен на письменном столе, в точности как лежит сейчас. Прямо-таки лавка старьевщика, а, сэр? Эти предметы лежали поверх общей свалки.

– Бейли уже за них брался?

– Да. Ни на одном никаких отпечатков, – ответил Фокс. – То-то и странно.

– Как насчет пишущей машинки?

– Мы взяли пробу шрифта и отпечатки. Пальчики только его светлости, и очень свежие.

– На тюбике шпатлевки нет колпачка.

– Он был на полу.

Аллейн осмотрел тюбик.

– С открытого конца, разумеется, засохло, но не слишком глубоко. Тюбик на три четверти полон.

– Крошки шпатлевки в ящике, на столе и на ковре.

– Ну надо же, – рассеянно отозвался Аллейн и взял белую рукоятку. – Вещественное доказательство «Б». Знаете, что это такое, Фокс?

– Могу только выдвинуть обоснованное предположение, мистер Аллейн.

– Это одно из многих приспособлений в очень элегантной шкатулке для рукоделия, что стоит в гостиной. Вязальные крючки, ножницы и так далее. Все закреплены в отделеньицах под крышкой. Одно углубление пустует.

– Как вы, наверное, заметили, сэр, тут только рукоятка.

– Да. Как по-вашему, в отверстие вставлялось вышивальное шильце?..

– Рискну предположить.

– Думаю, не ошибетесь.

Открыв саквояж, Фокс достал узкую картонную коробку. Там, закрепленная и упакованная в стружку, лежала стрелка. Драгоценные камни в застежке, крошечные изумруды и бриллианты, весело блеснули. Только узкий платиновый кант и сам стилет потускнели от крови Риверы.

– Бейли надо будет снять скрытые отпечатки, – сказал Фокс.

– Да, разумеется. Нам не стоит ее трогать. Позднее стрелку можно будет разобрать, но по виду, Фокс, мы кое на что наткнулись.

Аллейн поднес рукоятку к стилету.

– Клянусь, подходит, – сказал он и положил рукоятку на стол. – Далее вещественное доказательство «В». Пустой пузырек из-под ружейной смазки. Где от него пробка?

Фокс ее представил.

– Подходит, – сказал он. – Я пробовал. Она подходит, и воняет от нее тем же. Хотя почему, черт побери, она очутилась на сцене…

– То-то и оно, – согласился Аллейн, – почему черт побери? Посмотрите только, что обнаруживается в ящике вашего любимчика! Видано ли, чтобы улики так играли на руку?

Тяжело поелозив в массивном в кресле, инспектор Фокс несколько секунд задумчиво смотрел на начальника.

– Согласен, на первый взгляд странно, что улики так повсюду разбросаны. И к тому же подозреваемый не сделал ни одной попытки очистить себя, даже больше, словно бы сам против себя громоздит обвинения. Впрочем, он и сам странный. Можно даже сказать, что не несет ответственности, точно не сознает смысла содеянного.

– Я и сам никогда не понимал, в чем точно смысл данного поступка и что значит, нести или не нести ответственность. Кто разделит человеческое поведение на то, что нам хочется называть коренящимся в здравом рассудке, и бредовое помешательство? Где та грань, когда человек перестает сознавать, что делает? О, определения мне известны, и я знаю, что мы выжимаем из них что можем, но, сдается, в вопросах патологии любая пенитенциарная система проявляет себя преглупым образом. Вот сейчас перед нами явно помешанный лорд, который так далеко зашел в эксцентричном бреде, что способен публично убить человека нелепо сложным способом, который указывает прямо на него, а затем делать, по сути, все от него зависящее, чтобы его арестовали. Случалось расследовать и такое, но будет ли так в нашем деле?

– Должен сказать, сэр, – флегматично отозвался Фокс, – будет. Судить пока рано, но по тому, как мы продвинулись, я склоняюсь к этой мыслишке. Послужной, так сказать, список этого джентльмена и общее его поведение указывают на состояние психики, мягко говоря, эксцентричное. Все знают, что он не в себе.

– Да. Все. Вот именно, все знают, – согласился Аллейн. – Все скажут: «Это в его духе. Так на него похоже!»

С толикой раздраженности, какой Аллейн никогда не прежде не видел у своего опрятного и выдержанного инспектора, Фокс сказал:

– Ладно, мистер Аллейн, ладно. Знаю, к чему вы клоните. Но кто мог бы подбросить ему оружие убийства? Вот это мне объясните. Вы считаете, что любой за столиком ресторана мог взять револьвер, когда тот лежал под сомбреро, и затолкать в него дурацкую стрелку? Вы полагаете, Морено мог изготовить стрелку, припрятать где-то и забрать ее после того, как милорд его обыскал? Где он мог ее прятать? В пустой комнате оркестрантов, где нет ничего, кроме инструментов и людей? И как он мог затолкать это в револьвер, если его светлость держал револьвер при себе и клянется, что никогда с ним не расставался? Скелтон? Скелтон вертел в руках револьвер, а уйма людей за ним наблюдали. Мог ли Скелтон затолкать эту штуковину в дуло? Да курам на смех. Вот так.

– Ладно, старина, – согласился Аллейн. – Давайте продолжать. Скоро проснутся слуги. Как далеко вы тут подвинулись?

– Не дальше того, что вы уже видели, сэр. Почти все нам ящик дал, сэр. А пули, которые он извлек, когда мастерил холостые патроны, вон там, в мусорной корзине.

– Карлайл Уэйн наблюдала, как он их делал. Как насчет бального зала?

– Там Бейли с Томпсоном.

– Ну ладно. Давайте еще раз взглянем на револьвер лорда Пастерна, Фокс.

Достав оружие из сумки, Фокс положил его на стол. Сев, Аллейн извлек лупу.

– Очень хорошая лупа есть прямо тут, в ящике его светлости, – заметил Фокс. Аллейн хмыкнул. Он смотрел в дуло.

– Сделаем фотографию с увеличением, – бормотал он. – Там две длинные царапины и еще какие-то шероховатости.

Он протянул револьвер Фоксу, сидевшему в том самом кресле, которое занимала девять часов назад Карлайл. Как и Карлайл, Фокс воспользовался лупой лорда Пастерна.

– Вы заметили, – сказал Аллейн, – что когда я дал посмотреть оружие чокнутому старикану, его больше всего заинтересовала нижняя часть рукояти прямо под предохранителем? Ничего не могу там найти. Клеймо мастера на самой рукояти. Что он, по-вашему, там искал?

– Бог его знает, – раздраженно хмыкнул Фокс и понюхал дуло.

– Вы похожи на старую деву с нюхательной солью, – заметил Аллейн.

– Может, и так, сэр, но не чувствую никакого запаха, кроме смазки.

– Знаю. Есть еще кое-что. Слушайте.

В дальнем конце дома послышалось шевеление: хлопнула дверь, поднялся ставень, открылось окно.

– Слуги просыпаются, – сказал Аллейн. – Опечатаем комнату, поставим полицейского на страже, а вернемся попозже. Давайте соберем наши находки, выясним, что у остальных, и поспим часа три. Не забудьте, в Ярде в десять часов. Пошли.

Но сам он не двинулся с места. Фокс посмотрел на него с сомнением и начал убирать в саквояж револьвер, шпатлевку, пустой пузырек и рукоятку слоновой кости.

– Нет, черт побери, – буркнул Аллейн. – Я еще поработаю. Забирайте улики, Фокс, и отдайте экспертам. Позаботитесь о смене для дежурящих здесь и отправляйтесь на боковую. Увидимся в десять. В чем дело?

– Я предпочел бы остаться, мистер Аллейн.

– Знаю-знаю. Фанатично преданный своему делу инспектор. Домой.

На что Фокс, проведя рукой по коротким седоватым волосам, ответил:

– Я в хорошей форме, право слово. Специально не думаю про пенсию. Вот, спасибо вам большое, мистер Аллейн.

– Мне, возможно, удастся еще копнуть свидетелей.

– Те наверху до десяти не проснутся.

– Растолкаю, если потребуется. Почему им достается все веселье? А еще я хочу позвонить жене. Доброго вам утра, мистер Фокс.

Открыв дверь на площадку, Фокс повернул ручку. Дверь распахнулась внутрь, ударив его в плечо. Выругавшись, он отступил на шаг, и под ноги ему свалился лорд Пастерн.

VI

Глаза свирепо смотрели прямо перед собой, а когда Фокс склонился над ним, открылся еще и рот.

– Что это вы тут вытворяете? – взвился лорд Пастерн.

Ловко перекатившись, он вскочил на ноги. Щеки и подбородок у него блестели от седой щетины, как от изморози, глаза покраснели, смокинг измялся. Окно на лестничной площадке безжалостно заливало его светом раннего утра, в котором он выглядел жутковато. Манера его, однако, не утратила агрессивности.

– На что уставились? – добавил он.

– С тем же правом мы можем спросить вас, – отозвался Аллейн, – что вы задумали, когда, по всей очевидности, устроились, привалившись спиной к двери.

– Я задремал. То еще дельце, когда человека не пускают в его собственные комнаты в пять часов утра.

– Ладно, Фокс, – устало сказал Аллейн. – Идите.

– Очень хорошо, сэр, – ответил Фокс. – Доброе утро, милорд.

Обойдя лорда Пастерна, он ушел, оставив дверь приоткрытой. Аллейн слышал, как он распекает сержанта Маркса на площадке:

– И это называется наблюдением?

– Мне велели только присматривать, мистер Фокс. Его светлость заснули, едва коснулись пола. Я решил, что пусть тут поспит, какая разница.

Фокс величественно заворчал и начал спускаться, его не стало слышно.

Закрыв дверь кабинета, Аллейн отошел к окну.

– Мы еще не закончили с этой комнатой, – сказал он, – но, думаю, кое-что в ней уже можно потревожить.

Откинув занавески, он поднял окно. Снаружи уже совсем рассвело. В окно влетел свежий ветерок, подчеркнув, перед тем как развеять, застоявшиеся запахи ковра, кожи и стылого сигаретного дыма. Настольная лампа все еще проливала неуместную теперь желтизну на окружающий ее мусор. Аллейн повернулся от окна лицом к лорду Пастерну и обнаружил, что тот ловкими любопытными пальцами роется в ящике на столе.

– Хотите покажу, что вы ищете? – предложил Аллейн. – Вдруг оно то самое? – Открыв саквояж Фокса, он достал коробку. – Пожалуйста, ничего трогайте, просто посмотрите.

Его светлость посмотрел, но раздраженно-нетерпеливо и, насколько понял Аллейн, без особого удивления.

– Где вы это нашли? – спросил лорд Пастерн, дрогнувшим пальцем указав на рукоятку слоновой кости.

– В ящике. Можете опознать?

– Вероятно, – прошептал тот.

Аллейн указал на орудие убийства.

– Шильце, которое было закреплено здесь шпатлевкой, изначально, возможно, вставлялось в эту рукоятку. Мы попробуем вставить. Если войдет, это будет означать, что оно взято из шкатулки для рукоделия леди Пастерн, которая стоит в гостиной.

– Это вы так говорите, – оскорбительно заявил лорд Пастерн.

Аллейн сделал пометку.

– Не могли бы вы сказать, находилось ли это шильце в вашем ящике, сэр? До вчерашнего вечера?

Лорд Пастерн, однако, рассматривал лежащий поодаль револьвер. Выпятив нижнюю губу, он глянул на Аллейна и вдруг стремительно выбросил руку, намереваясь его схватить.

– Хорошо, – согласился Аллейн, – можете его взять, но, пожалуйста, ответьте на мой вопрос о шильце.

– Откуда мне знать? – безразлично отозвался его светлость. – Я не знаю.

Не разворачивая пленку, он перевернул револьвер и, схватив лупу, всмотрелся в нижнюю часть рукояти, а после издал визгливый кудахчущий смешок.

– Что вы ожидали увидеть? – небрежно спросил Аллейн.

– Вот те на! – отозвался лорд Пастерн. – Уж вы-то наверняка хотите узнать!

Он смотрел на Аллейна в упор. Его налитые кровью глазки нахально подмигивали.

– Чертовски весело, – удовлетворенно заметил он. – С какой стороны ни взгляни, просто смех.

Он рухнул в кресло и с явным злорадством потер руки.

Закрывая коробку, Аллейн совершил нечеловеческое усилие, чтобы взять себя в руки. Он встал над лордом Пастерном и пристально посмотрел ему в глаза. Лорд Пастерн тут же зажмурил свои и надул щеки.

– Спать хочется, – заявил он.

– Послушайте меня, – сказал Аллейн. – Вы хотя бы представляете себе, какая опасность вам угрожает? Вы отдаете себе отчет в том, какие последствия будут иметь сокрытие или отказ дать важную информацию в ходе расследования убийства? Мой долг предостеречь вас, что подозрения против вас весьма серьезны. Вы получили официальное предупреждение. У тела человека, к которому вы питали, надо думать, некоторое уважение, вы повели себя ужасающим образом. Должен сказать вам сэр, что если вы и дальше будете так нелепо разыгрывать фривольность, мне придется попросить вас проехать в Скотленд-Ярд, где вы будете допрошены и при необходимости задержаны.

Он ждал. По ходу его речи лицо лорда Пастерна понемногу расслаблялось. Теперь губы у него надулись и выдули пузырек воздуха, от которого вздыбились усы. Его светлость, по всей очевидности, спал.

Аллейн несколько минут рассматривал его, потом сел за стол так, чтобы не терять из поля зрения лорда Пастерна, и, немного подумав, подтянул к себе пишущую машинку, достал из кармана письмо Фелиситэ и, найдя лист бумаги, начал снимать копию.

При первых же ударах клавиш глаза лорда Пастерна открылись, встретили взгляд Аллейна и закрылись снова. Пробормотав что-то невразумительное, его светлость захрапел с еще большим пылом. Закончив печатать, Аллей положил копию рядом с оригиналом. Они были напечатаны на одной машинке.

На полу, у кресла, где предыдущим вечером сидела Карлайл, лежал журнал «Гармония». Подняв его, Аллейн перелистнул страницы. С десяток выпало, потом и переплет немного разошелся. Журнал открылся на странице НФД, и Аллейн, как до него Карлайл, заметил в ложбинке пепел от сигареты. Он прочел письмо, подписанное «Тутс», перелистнул еще несколько страниц и наткнулся на статью о торговле наркотиками и театральную рецензию Эдварда Мэнкса. Он снова посмотрел на возмутительную фигуру в кресле.

– Лорд Пастерн, – сказал он громко. – Просыпайтесь. Просыпайтесь, ваша светлость.

Лорд Пастерн неожиданно дернулся, щелкнул языком и издал горлом кошмарный скрежет:

– Й-эй-хэ?

– Будет вам, вы же не спите. Ответьте-ка на один вопрос. – Аллейн сунул ему под нос «Гармонию». – Как давно вам известно, что Эдвард Мэнкс и есть НФД?

Глава 8

Утро

I

Лорд Пастерн по-совиному моргал на предъявленный ему журнал, потом вдруг развернулся в кресле и посмотрел на стол. Письмо и его копия демонстративно лежали рядом с пишущей машинкой.

– Да, – подтвердил Аллейн, – так я и узнал. У вас есть этому объяснение?

Подавшись вперед, лорд Пастерн как будто уставился на свои стиснутые руки. Когда он заговорил, его голос звучал приглушенно и подавленно.

– Нет, будь я проклят. Я не буду отвечать на вопросы. Сами выясняйте. Я иду спать.

С трудом поднявшись, он расправил плечи. Дерзости в нем не поубавилось, но Аллейну подумалось, теперь к ней примешивалась некоторая нерешительность.

– Я ведь в своем праве? – с толикой вежливости, какая ему до сих пор не удавалась, добавил он.

– Разумеется, – тут же согласился Аллейн. – Ваш отказ будет занесен в протокол. Это все. Если передумаете и решите послать за поверенным, мы будем рады его вызвать. А пока, сэр, боюсь, я должен поместить вас под пристальный надзор.

– То есть чертов бобби будет таскаться за мной точь-в-точь как огромный жирный пудель?

– Можно и так сказать. Думаю, мне нет нужды повторно предостерегать вас о вашем крайне двусмысленном положении.

– Решительно никакой. – Его светлость отошел к двери и остановился спиной к Аллейну, взявшись за ручку и тяжело на нее нажимая.

– Скажите, чтобы подали вам завтрак, – распорядился он, не оборачиваясь, а после медленно вышел и стал подниматься к себе.

Аллейн крикнул ему вслед «спасибо» и кивнул стоявшему на площадке Марксу. Маркс последовал за лордом Пастерном наверх.

Вернувшись в кабинет, Аллейн закрыл окно, огляделся в последний раз, собрал саквояж Фокса и, вынеся его на площадку, закрыл и опечатал дверь. На площадке Маркса сменил другой полицейский в штатском.

– Привет, Джимсон, – сказал Аллейн. – Только что пришли?

– Да, сэр. Заступил на смену.

– Кого-нибудь из слуг видели?

– Горничная только что поднялась наверх, мистер Аллейн. Мистер Фокс оставил распоряжение не пускать обслугу сюда на этаж, поэтому я отослал ее вниз. Она, кажется, была очень недовольна.

– Естественно, – сказал Аллейн. – Хорошо. Держитесь как можно тактичнее, сами понимаете, но ничего не упустите.

– Есть, сэр.

Перейдя площадку, он толкнул двери бального зала, где Томпсон и Бейли как раз собирались уходить. Аллейн осмотрел ряд стульев вокруг рояля и лист писчей бумаги, который нашел Бейли. На нем была карандашом написана программа выступления оркестра на прошлый вечер. Бейли указал на тонкий слой пыли на крышке рояля и объяснил Аллейну, где были найдены отчетливые следы револьвера, французского зонта и зонтов попроще. Бейли с Томпсоном сочли довольно странным, что столько пыли успело осесть после того, как эти предметы забрали. Не так уж и странно, предположил Аллейн, учитывая, что лорд Пастерн, по собственному его заявлению, выстрелил в бальном зале холостым патроном, а это, вероятно, стрясло уйму пыли с очаровательной, но вычурной лепнины на потолке.

– Это для нас большая удача, – пробормотал он. – Чьи отпечатки вокруг следов деталей французского зонта? Не говорите, – устало добавил он, – его светлости?

– Вот именно, – ответили хором Бейли и Томпсон. – Его светлости и Морри.

Аллейн попрощался с ними, а после опечатал и бальный зал тоже.

Вернувшись в гостиную, он забрал шкатулку для рукоделия леди Пастерн, задумался, не запереть ли и эту комнату тоже, но решил, что лучше не надо. Потом, оставив свою поклажу под присмотром полицейского на площадке, он спустился на нижний этаж. Было шесть утра.

В столовой уже накрыли к завтраку. Вазу с белыми гвоздиками, как он заметил, переставили на буфет. Когда он остановился перед портретом какого-то былого Сеттиньера, несколько похожего на лорда Пастерна, то услышал за дверью для слуг приглушенные голоса. Слуги, наверное, перекусывают. Толкнув незапертую дверь, он очутился в служебном коридорчике, дверь в дальнем конце которого вела, по всей очевидности, в холл для слуг. Оттуда явственно доносился лучший из утренних запахов – запах свежесваренного кофе. Он уже собирался двинуться вперед, когда голос, громкий, решительный и заметно встревоженный, произнес очень медленно:

– Parlez, Monsieur, je vous en prie, plus lentement, et peut etre je vous er er… cоmprendari… Нет, черт меня побери, je vous pouverai…[31]

Толкнув дверь, Аллейн обнаружил мистера Фокса, уютно устроившегося с чашкой дымящегося кофе в окружении Спенса и стайки очень внимательных дам, перед ними восседала смуглая внушительная личность при полных регалиях шеф-повара.

Повисла краткая тишина, пока Аллейн созерцал эту сцену, и после крошечной заминки Фокс встал.

– Возможно, вы выпьете чашку кофе, мистер Аллейн, – предложил он и, и обращаясь к повару, тщательно выговаривая, добавил: – C’est Monsieur… э… le chef… Inspecteur Аллейн, monsieur[32]. Мистер Аллейн, это экономка мисс Паркер и мадемуазель Гортанз. А девушки – Мэри и Миртл. Это мистер Спенс, а это мсье Дюпон, а юный малый вон там – Уильям. Вот, – заключил Фокс, сияя всей честной компании, – вот это я называю уютной компанией!

Аллейн опустился на стул, который пододвинул ему Уильям, и в упор уставился на подчиненного. Фокс ответил добродушной улыбкой.

– Я как раз собирался уходить, сэр, – сказал он, – когда случайно наткнулся на мистера Спенса. Я знал, что вам захочется сообщить этим милым людям о наших маленьких затруднениях, и вот я тут.

– Подумать только, – пробормотал Аллейн.

Методы Фокса по ту сторону обитой зеленой бязью двери славились по всему Ярду. Но сейчас Аллейн впервые видел их в действии и внезапно сообразил, что тонкий флер экзотичности уже стерся, и уничтожило его как раз его собственное появление. Атмосфера праздника сменилась чопорным холодком. Спенс встал, горничные неловко ерзали на краешках стульев. Фокс основательно тут потрудился, но, очевидно, будучи в невинности своей снобом, очень уж расхваливал начальника, и теперь все обращались к нему с почтительным «сэр».

– Ну, если мистер Фокс уже тут поработал, – весело сказал он, – мне нет нужды беспокоить вас понапрасну. Такого кофе я много лет не пробовал.

– Премного благодарен. Я польщен, – отозвался мсье Дюпон на беглом английском. – В настоящий момент, разумеется, невозможно достать свежие зерна тогда, когда пожелается.

– Разумеется, – эхом откликнулась мадемуазель Гортанз, и остальные зашелестели в подтверждение.

– Полагаю, – добродушно пророкотал Фокс, – его светлость весьма разборчив в кофе. – И подпустил располагающе: – Привередлив во всем, рискну я сказать?

Лакей Уильям сардонически засмеялся и осекся под взглядом Спенса. Фокс продолжал болтать, мол, нет-нет, разумеется, в кофе разборчива ее светлость. Она ведь той восхитительной национальности, что и мадемуазель Гортанз и мсье Дюпон. Он попытался произнести этот комплимент по-французски, запутался и объяснил Аллейну, что мсье Дюпон давал ему урок. Мистер Аллейн, сообщил он затем честной компании, говорит по-французски, как урожденный француз. Подняв глаза, Аллейн заметил, что Спенс смотрит на него с некоторой тревогой.

– Боюсь, все это вам весьма докучно, – сказал Аллейн.

– Не в том дело, сэр, – медленно отозвался Спенс. – Не буду отрицать, случившееся прибавляет нам хлопот… Невозможность выполнять наши обязанности, как заведено…

– Уверена, – вмешалась мисс Паркер, – даже не знаю, что ее светлость скажет по поводу второго этажа. Что все оставили как было! Очень, очень неловко.

– Вот именно. Но больше всего тревожит, – продолжал Спенс, – неведение… Что случилось? Почему полиция в доме? И так далее, сэр. И только оттого, что гости этого дома случайно оказались в ресторане, когда скончался этот мистер Ривера…

– Вот именно, – добавила мисс Паркер.

– Обстоятельства, – осторожно начал Аллейн, – экстраординарные. Не знаю, сказал ли вам инспектор Фокс…

Фокс сказал, что старался не расстраивать дам. Аллейн подумал, что, судя по их виду, дамы просто умирают от любопытства, и согласился, что Фокс проявил большую деликатность, но добавил, что все и так рано или поздно станет известно.

– Мистер Ривера, – объяснил он, – был убит.

Слуги увлеченно зашевелились. Миртл, младшая из горничных, воскликнула «Убит?» и тут же прижала ладонь ко рту, подавляя нервный смешок. Аллейн сказал, мол, очень на это похоже, и добавил, мол, надеется, что все они по возможности окажут содействие в расследовании. Когда доходит до расследования убийств, все люди одинаковы. Они хотят отойти на порядочное расстояние, где любопытство может быть удовлетворено, престиж сохранен, а личная ответственность сведена к нулю. С трудовыми людьми это желание усугублялось наследием незащищенности и необходимостью сохранять кастовые границы. Их переполняла смутная тревога: они были сбиты с толку неопределенной угрозой для себя и возбуждены от груза столь сильных впечатлений.

– Главное, – продолжал Аллейн, – очистить от подозрений невинных, обелить их. Уверен, вы будете рады тут помочь по мере сил.

Достав расписание лорда Пастерна, он развернул его перед Спенсом и объяснил собравшимся, кто его составил.

– Мы были бы очень признательны, если бы вы помогли перепроверить и подтвердить эти записи.

Спенс, надев очки и с видом некоторого смущения, начал зачитывать расписание. Остальные по предложению Аллейна сгрудились вокруг него – без особого недовольства.

– Излишне перегружено деталями, правда? – заметил Аллейн. – Давайте посмотрим, нельзя ли его упростить. Как вы видите, между половиной девятого и девятью дамы покинули столовую и перешли в гостиную. Итак, мы имеем две группы в двух разных комнатах. Может кто-либо из вас что-то дополнить или подтвердить?

Мог Спенс. Дамы удалились в гостиную в четверть десятого. Когда он возвращался, подав им кофе, он видел на площадке лорда Пастерна и мистера Морено. Они вошли в кабинет его светлости. Спенс прошел дальше в столовую, там задержался, чтобы убедиться, что Уильям подал кофе джентльменам, и заметил, что мистер Мэнкс и Ривера еще сидят за вином. Затем он ушел в служебный холл, где несколько минут спустя слышал конец девятичасовых новостей по радио.

– Итак, – подвел итог Аллейн, – теперь у нас уже три группы. Дамы в гостиной, его светлость и мистер Морено в кабинете и мистер Мэнкс и Ривера в столовой. Может кто-нибудь сказать, когда последовало следующее передвижение и кто это был?

Спенс вспомнил, что вернулся в столовую и застал там мистера Мэнкса одного. Тут его сдержанность стала еще заметнее, но Аллейн вытянул из него новость, что Эдвард Мэнкс налил себе неразбавленного виски. Он небрежно спросил, не было ли в его манере еще чего-либо примечательного, и услышал удивительный ответ, что мистер Эдвард был очень доволен и сказал, что ему преподнесли чудесный сюрприз.

– Ага, – протянул Аллейн, – теперь мистер Ривера откололся от остальных. Куда он пошел? Мистер Мэнкс в столовой, его светлость и мистер Морено в кабинете, дамы в гостиной, а где мистер Ривера?

Он оглядел кружок лиц, на которых отражалось нежелание говорить, пока не дошел до Уильяма, в глазах которого уловил фанатичный блеск. Если повезет, подумал он, Уильям читает детективные истории и бредит частным сыском.

– Есть какие-нибудь идеи? – спросил он.

– Да, сэр, – рискнул Уильям, бросив взгляд на Спенса, – если позволите, то, думаю, его светлость и мистер Морено расстались там, где вы указали. Я убирался в холле, сэр, и слышал, как другой джентльмен, мистер Морено, вышел из кабинета. Я посмотрел наверх, на площадку. Я слышал, как его светлость крикнул, мол, будет с ним через минуту, и увидел, как джентльмен прошел в бальный зал. Потом я пошел и забрал поднос с кофе из гостиной, сэр. Все леди были там. Я поставил поднос на площадке и хотел уже убрать в кабинете, когда услышал, что там печатают на машинке. Его светлость не любит, чтобы ему мешали, когда он печатает, сэр, поэтому я отнес поднос по служебной лестнице на кухню и вернулся через несколько минут. А его светлость, наверное, ушел в бальный зал, пока я был внизу, потому что я слышал, как он разговаривает с мистером Морено, сэр, очень громко.

– Вы помните о чем?

Снова глянув на Спенса, Уильям сказал:

– Но, сэр, это было про то, как его светлость расскажет что-то кому-то, если мистер Морено не хочет. А потом был ужасный шум. Барабаны. И хлопок как от выстрела. Они все его тут внизу слышали, сэр.

Аллейн поглядел на увлеченно слушающих слуг. Мисс Паркер холодно сказала, что его светлость, без сомнения, практиковался, словно у лорда Пастерна было в обычае палить в доме из огнестрельного оружия и в этом обстоятельстве нет решительно ничего примечательного. Аллейн чувствовал, что они со Спенсом вот-вот устроят нагоняй Уильяму, и он поспешил, пока добыча не ускользнула.

– Что вы сделали затем? – спросил он Уильяма.

По всей очевидности, лакей был ошарашен выстрелом, но помнил о своих обязанностях.

– Я пересек лестничную площадку, сэр, думая, что теперь займусь кабинетом, но из гостиной вышла мисс де Суз. А потом… ну, убитый джентльмен… он вышел из столовой, и они встретились, и она сказала, что хочет поговорить с ним наедине, и они ушли в кабинет.

– Уверены в этом?

Да, по всей очевидности, Уильям был совершенно уверен. Выходило, что он помешкал на площадке. Он даже помнил, что мисс де Суз держала что-то в руке. Он не знает точно, что это было. Возможно, что-то острое, с сомнением сказал он. После она и джентльмен вошли в кабинет и закрыли за собой дверь. Мисс Хендерсон вышла из гостиной и поднялась наверх.

– Вы очень нам помогли. Видите, пока ваш рассказ в точности соответствует расписанию его светлости. Я просто пройдусь еще раз, Фокс, если вы…

Фокс ловко уловил намек и, пока Аллейн делал вид, что изучает заметки лорда Пастерна, продолжил то, что любил именовать «безболезненным извлечением», взяв в оборот Уильяма. Наверное, для Уильяма это очень неловко, сказал он. Нельзя же врываться в приватный разговор, верно, но такой дотошный малый, как вы, любит, чтобы работа была сделана на совесть. Жизнь, продолжал Фокс, забавная штука, если подумать. Вот бедная молодая леди счастливо занята беседой, ну, он полагает, что никаких секретов не выдаст, со своим женихом и даже не подозревает, что через пару часов он будет лежать мертвым. Мисс Паркер и горничные были заметно этим тронуты. Уильям покраснел до ушей и переступил с ноги на ногу.

– Готов поклясться, она будет беречь и лелеять каждое слово последнего с ним разговора, – гнул свое Фокс. – Каждое его слово. – Он вопросительно поглядел на Уильяма, который после продолжительной паузы очень громко сболтнул:

– Я бы так далеко не заходил, мистер Фокс.

– Довольно, Уилл, – негромко сказал Спенс, но его заглушил голос Фокса:

– Вот как? – добродушно осведомился массивный инспектор. – Не заходили бы? А почему?

– Потому что, – храбро объявил Уильям, – там такой тарарам был!

– Уилл!!!

Уильям повернулся к старшим.

– Я ведь должен говорить правду, верно, мистер Спенс? Это ведь полиция?

– Ты должен заниматься своим делом, – с нажимом сказала мисс Паркер, а Спенс согласно забормотал.

– Ну и ладно, – раздраженно буркнул Уильям. – И не стану я лезть, если меня не желают слушать.

Фокс был сама доброжелательность и поздравил Уильяма с такой наблюдательностью, а мисс Паркер и Спенса – с их лояльностью и тактом. Он предположил – в других выражениях и держась строго в рамках полицейского протокола, – что любое заявление способно – силой некой загадочной алхимии – освободить всех затронутых от малейшей тени подозрения. Через минуту-другую он обнаружил, что острый на ухо Уильям, все еще мешкавший на площадке, видел, как Ривера входил в бальный зал, и подслушал большую часть его ссоры с Морри Морено. Против этого рассказа Спенс и мисс Паркер не выдвинули возражений, и было более-менее ясно, что они уже его слышали. Не менее ясно было, что мадемуазель Гортанз просто задыхается от утаиваемых сведений. Она положила глаз на Аллейна и обращалась только к нему. Она обладала особым свойством, странным даром, присущим столь многим ее соотечественницам, давать понять – без малейшего нажима, – что отдает себе отчет в собственной привлекательности, равно как и в привлекательности мужчины, с которым разговаривает. У Аллейна, как будто считала она, не может быть и тени сомнения, что она – доверенное лицо мадемуазель. Мсье Дюпон, равнодушно остававшийся в стороне, теперь принял вид мрачного и молчаливого согласия. Само собой разумеется, сказал он, что отношения между камеристкой и ее госпожой крайне деликатного и доверительного свойства.

– Относительно l’affaire Rivera[33]?.. – подстегнул Фокс, упорствуя в галльской натуре.

Гортанз подняла плечи и чуть тряхнула головой. Она обращалась к Аллейну. Несомненно, этот мистер Ривера был страстно увлечен. Это самоочевидно. И мадемуазель, будучи крайне впечатлительной, отвечала ему взаимностью. Но помолвка? Не вполне. Он на ней настаивал. Имели место сцены. Примирения. Дальнейшие сцены. Но прошлым вечером! Она внезапно произвела сложный и красноречивый жест правой рукой, словно выписывая в воздухе некую фигуру. И наперекор молчаливому, но почти осязаемому неодобрению английских слуг Гортанз внезапно и язвительно объявила:

– Вчера вечером все было кончено. Да-да, безвозвратно закончено.

II

Получалось, что без двадцати десять Гортанз была вызвана в спальню леди Пастерн, где готовила ее к выходу, накидывала на нее плащ и наносила, предположил Аллейн, какой-то суперлоск на уже безупречную поверхность. Гортанз поглядывала на часы, поскольку такси было вызвано на 10.30, а леди Пастерн не любит спешки. Приблизительно десять минут спустя пришла мисс Хендерсон с новостью, что Фелиситэ крайне взволнована и хочет внести сложнейшее изменение в свой toilette[34]. Ее послали в комнату Фелиситэ.

– И вообразите себе сцену, мсье! – воскликнула Гортанз, переходя на родной язык. – Комната в полном беспорядке, и мадемуазель deshabillee[35]. Требуется совершенно новый туалет, вы понимаете? Все! С самого основания! И пока я ее одеваю, она рассказывает всю историю. Ой! Была страшная ссора. Она прогнала Риверу раз и навсегда, а тем временем при романтических обстоятельствах доставили письмо. Письмо от журнального джентльмена, которого она никогда не видела, но с которым часто переписывалась. Он собирается открыться. Он заявляет о страстных чувствах. Однако следует соблюдать секретность. Что до меня, – с осязаемой честностью добавила Гортанз, – то я никогда, никогда не позволила бы себе и словом об этом деле обмолвиться, не будь мой долг заверить мсье, что мадемуазель выбросила мистера Риверу из головы, была счастлива, что от него избавилась, а потому это никак не может быть crime passionelle[36].

– Понимаю, – протянул Аллейн. – Да, конечно. Само собой разумеется.

Гортанз послала ему кокетливый взгляд субретки и соблазнительную улыбку.

– А вам известно, кто этот человек? Автор письма?

Как выяснилось, Фелиситэ показала ей письмо. И когда общество собралось уезжать в «Метроном», Гортанз побежала вниз с флаконом нюхательной соли для леди Пастерн и увидела (с каким чувством!) мистера Эдварда Мэнкса с белым цветком в петлице. Все открылось! И какой огромной, подумала Гортанз, пока Спенс закрывал входную дверь за отбывшими, какой поразительной будет радость ее светлости, которая всегда желала этого союза! Гортанз никак не могла скрыть собственного удовольствия и пела от чистейшей радости, пока шла к своим коллегам в гостиную для слуг. Ее коллеги, за исключением мсье Дюпона, сейчас бросали на нее мрачные взгляды и воздерживались от комментариев.

Аллейн прошелся по изложенным Гортанз событиям и обнаружил, что они практически полностью совпадают с перемещениями групп, обозначенными в заметках лорда Пастерна. От группы обедающих откалывались все новые лица. Мэнкс был один в гостиной. Леди Пастерн до прихода Гортанз была одна в своей комнате. Сама Гортанз и Уильям расхаживали по дому, и Спенс тоже. Аллейн уже собрался отложить карандаш, как вспомнил про мисс Хендерсон. Она поднялась в свою комнату сравнительно рано и предположительно оставалась там, пока к ней не явилась Фелиситэ и пока она сама не сообщила об этом леди Пастерн. Странно, подумал он, что он забыл про мисс Хендерсон.

Но оставалось еще множество нитей, которые следовало подобрать и вплести в общую ткань. Он снова обратился к заметкам лорда Пастерна. В 9.26, особо указывали заметки, лорд Пастерн, тогда находившийся в бальном зале, внезапно вспомнил про сомбреро, которое желал надеть на собственное выступление. Он посмотрел на часы, возможно, и крайне встревожился. В заметках говорилось только: «9.26. Я сам. Бальный зал. Сомбреро. Поиски. По всему дому. Уильям. Спенс. И др.».

В ответ на вопросы о сомбреро слуги с готовностью вспомнили характерный переполох, поднятый в его поисках. Начались они сразу после последнего события, описанного Уильямом. Фелиситэ и Ривера находились в кабинете. Мисс Хендерсон поднималась по лестнице, а сам Уильям мешкал на площадке, когда лорд Пастерн пулей вылетел из бального зала с криком: «Где мое сомбреро?» И тут же охота началась со всем пылом. Спенс, Уильям и лорд Пастерн рассеялись в разные стороны. Наконец сомбреро было обнаружено мисс Хендерсон (обозначенной, без сомнения, в записках как «И др.») в шкафу на верхней площадке. Лорд Пастерн объявился в этой шляпе и с триумфом вернулся в бальный зал. В ходе этого переполоха Спенс, разыскивая сомбреро в фойе, нашел на столике письмо, адресованное мисс де Суз.

Тут повествование было прервано исполненной достоинства пикировкой между Спенсом, Уильямом и старшей горничной Мэри. Мистер Спенс, обиженно заявил Уильям, устроил ему нагоняй, что не отнес письмо мисс Фелиситэ, как только его доставили. Уильям отрицал, что знает что-либо о письме, и заявил, что не открывал дверь почтальону. И Мэри тоже этого не делала. И никто больше. Спенс, по всей очевидности, считал, что кто-то из них лжет. Аллейн спросил, видел ли кто-нибудь конверт. Гортанз, излишне драматично воскликнула, что она подобрала конверт с пола в спальне мадемуазель. Фокс провел приглушенное совещание относительно мусорных корзин с Уильямом, который взволнованно вышел и вернулся, разгоряченный скромной победой, и положил на стол перед Аллейном мятый и испачканный конверт. Аллейн узнал характерные особенности машинки лорда Пастерна и убрал конверт в карман.

– Я полагаю, мистер Спенс, – храбро объявил Уильям, – что никакого почтальона и не было.

Не оставив слугам времени переварить эту теорию, Аллейн продолжил проверку расписания лорда Пастерна. Спенс, все еще очень озабоченный, сказал, что, обнаружив письмо на столике в фойе, он отнес его в гостиную, где нашел единственно госпожу мисс Уэйн и мистера Мэнкса, который, как ему показалось, не так давно пришел сюда из столовой. Вернувшись на площадку, Спенс встретил мисс де Суз, выходившую из кабинета, и отдал ей письмо. Звуки охоты за сомбреро доносились до него сверху. Он собирался присоединиться к поискам, когда победный вопль лорда Пастерна его успокоил, и он вернулся в комнаты для слуг. Он заметил время: 9.45.

– А в это время, – продолжал Аллейн, – леди Пастерн и мисс Уэйн собираются оставить мистера Мэнкса одного в гостиной и подняться наверх. Мисс де Суз и мисс Хендерсон уже в своих комнатах, а лорд Пастерн готовится спуститься в сомбреро. Мистер Морено и мистер Ривера разговаривают в бальном зале. У нас остается еще сорок пять минут до того, как все отправятся в «Метроном». Что было дальше?

Но тут его ждала неудача. За исключением предыдущего рассказа Гортанз о ее визитах к дамам наверху, от слуг мало чего можно было добиться. Они находились в своих комнатах до самого отбытия в «Метроном», когда Спенс и Уильям вышли в холл, чтобы подать джентльменам пальто, перчатки и шляпы и проводить их до машин.

– И кто, – спросил Аллейн, – подавал пальто мистеру Ривере?

Это делал Уильям.

– Вы заметили в нем что-нибудь странное? Вообще что-либо необычное, пусть самую незначительную мелочь?

– У джентльмена было… э-э-э… смешное ухо, сэр. Красное и чуть кровоточило. Распухшее ухо, можно сказать.

– Вы заметили это раньше? Когда наклонялись над его стулом, накладывая на тарелку за обедом, например?

– Нет, сэр. Тогда ничего такого не было, сэр.

– Уверены?

– Готов поклясться, – браво ответил Уильям.

– Подумай хорошенько, Уилл, прежде чем делать заявления, – неловко сказал Спенс.

– Я знаю, что я прав, мистер Спенс.

– Как, по-вашему, он мог получить эту травму?

Уильям, кокни до мозга костей, усмехнулся.

– Простите за выражение, сэр, я бы сказал, кто-то основательно джентльмену в ухо съездил.

– И кто же, по-вашему, это был?

– Учитывая, что он держался за правую руку, ну укачивал ее, – тут же откликнулся Уильям, – и учитывая, как убитый джентльмен свирепо буравил его глазами, я бы сказал, что это мистер Эдвард Мэнкс, сэр.

Гортанз разразилась потоком возбужденных и довольных комментариев. Мсье Дюпон сделал рукой широкий жест, точно итог подводил, и сказал:

– Великолепно! Само себя объясняет.

Мэри и Миртл бессвязно восклицали, а мистер Спенс и мисс Паркер в едином порыве встали и закричали:

– Вот уж хватит, Уильям!!!

Аллейн и Фокс оставили их в большом смятении и вернулись в коридор первого этажа.

– Ну и что мы выжали из этого сборища, – проворчал Аллейн, – помимо подтверждения расписания старого Пастерна вплоть до момента за полчаса до отъезда из дома?

– Пропади оно пропадом, сэр. И что мы с этого имеем? – хмыкнул Фокс. – Только то, что все до единого в какое-то время были одни и могли завладеть ручкой зонтика, отнести в кабинет, закрепить шпатлевкой дурацкое шильце или еще бог знает что… Все до единого.

– И женщины тоже?

– Полагаю, да. Хотя погодите-ка!

Аллейн протянул ему расписание и собственные заметки. Они перешли в холл, закрыв за собой внутренние стеклянные двери.

– Обмозгуете в машине, – предложил Аллейн. – Сдается, из него еще кое-что можно извлечь, Фокс. Идемте.

Но когда Аллейн уже взялся за ручку входной двери, Фокс издал неопределенное мычание, и, обернувшись, старший инспектор увидел на лестнице Фелиситэ де Суз. Одета она была в утренний туалет и в тусклом свете выглядела бледной и измученной. С мгновение они смотрели друг на друга через стекло, а после она робко шевельнула рукой, и, чертыхнувшись себе под нос, Аллейн вернулся в холл.

– Вы хотели поговорить со мной? – спросил он. – Вы встали очень рано.

– Не могла заснуть.

– Мне очень жаль, – отозвался он церемонно.

– Думаю, я хочу с вами поговорить.

Аллейн кивнул Фоксу, который тоже вернулся.

– Наедине, – сказала Фелиситэ.

– Инспектор Фокс работает со мной по этому делу.

Она недовольно глянула на Фокса.

– И тем не менее, – сказала она, но, когда Аллейн не ответил, добавила: – А, пусть!

Она стояла на третьей ступеньке от подножия лестницы, держалась пряменько, сознавая, как хорошо смотрится.

– Лайл мне рассказала про вас и письмо. То есть как вы его у нее отобрали. Думаю, у вас сложилось очень скверное обо мне представление, я ведь послала Лайл делать за меня грязную работу, верно?

– Такой вопрос не возникал.

– Я была совсем boulversee[37]. Знаю, ужасно было с моей стороны позволить ей поехать, но, думаю, по-своему она получила большое удовольствие.

Аллейн заметил, что верхняя губа у нее полнее нижней и что когда она улыбается, она выгибается красиво.

– На долю милой Лайл, – продолжала она, – выпадает мало развлечений, и она всегда так безумно интересуется мелкими треволнениями других. – Понаблюдав за Аллейном уголком глаза, она добавила: – Мы все так к ней привязаны.

– О чем вы хотели меня спросить, мисс де Суз?

– Можно мне получить назад письмо? Пожалуйста!

– Со временем, разумеется.

– Не сейчас?

– Боюсь, сейчас нет.

– Такая скука, – сказала Фелиситэ. – Наверное, мне лучше выложить все начистоту.

– Если это относится к расследованию, – согласился Аллейн. – Меня интересует только смерть мистера Карлоса Риверы.

Она откинулась на перила и вытянула вдоль них руки, приняв самую живописную позу.

– Я бы предложила пойти куда-нибудь, где можно сесть, – сказала она, – но, похоже, это единственное место, где не притаился какой-нибудь сержант.

– Тогда поговорим здесь.

– Вы не облегчаете мне разговор, – пожаловалась Фелиситэ.

– Прошу прощения. Я буду рад услышать, что вы желали бы сказать, но, по правде говоря, впереди у нас тяжелый день.

Так они и стояли, друг другу не нравясь. Аллейн думал: «Она окажется одной из скользких. Возможно, ей нечего сказать. Я вижу признаки, но не могу быть уверен». А Фелиситэ думала: «А ведь я, в сущности, его вчера не заметила. Если бы он знал, каков Карлос, он бы меня презирал. Он выше Неда. Хотелось бы, чтобы он был на моей стороне, чтобы думал, какая я храбрая, юная и привлекательная. Моложе Лайл, например, и в меня влюблены двое мужчин. Интересно, какие женщины ему нравятся? Наверное, мне страшно».

Она соскользнула со ступеньки, так чтобы на нее сесть, и обняла колени руками: юная, похожая на мальчика, с толикой gamine[38].

– Все дело в этом несчастном письме. Ну, по правде говоря, совсем не несчастном, потому что оно от парня, который мне очень нравится. Вы, конечно, его читали.

– Боюсь, что так.

– Мой дорогой, я совсем не против. Только, как вы поняли, оно сверхсекретное, и я буду чувствовать себя чуточку скверно, если все вдруг выйдет наружу. Особенно если учесть, что оно решительно никак не связано с вашим маленьким дельцем. Оно просто не может иметь к нему ни малейшего отношения.

– Прекрасно.

– Но наверное, мне надо это доказать, верно?

– Было бы замечательно, если бы вы могли.

– Ну тогда слушайте, – сказала Фелиситэ.

Аллейн устало слушал, с трудом следя за ее словами, вытесняя мысли о том, как бежит время, о своей жене, которая скоро проснется и оглянется, на месте ли он. Фелиситэ рассказала, как переписывалась с НФД из «Гармонии», и как его советы были чудесно, дивно всепонимающими, и что она испытала тягу с ним познакомиться, но хотя в его ответах проскальзывало все больше флирта, он настаивал, что его личность должна остаться в тайне.

– Прямо как Купидон и Психея, только определенно награды меньше, – пояснила она.

А потом пришло письмо, и Эдвард Мэнкс появился с белым цветком в петлице, и внезапно – а ведь она так долго даже не задумывалась о старом Неде – она почувствовала астрономический подъем. Ведь, в конце-то концов, как стимулирует, правда-правда стимулирует, понимание, что все это время Нед был НФД и писал такие чудесные вещи и влюбился по уши? Тут Фелиситэ помедлила и добавила довольно торопливо и с надменным видом:

– Вы же понимаете, что к тому времени бедный Карлос, с моей точки зрения, остался в прошлом. То есть, говоря начистоту, просто потускнел. То есть Карлос тут был совершенно ни при чем, потому что я была не в его вкусе и мы оба друг к другу охладели, и я знаю, что он был бы не в обиде. Вы же понимаете, о чем я, верно?

– Вы пытаетесь сказать, что вы с Риверой расстались друзьями?

Фелиситэ неопределенно качнула головой и подняла брови.

– Расстались – это слишком сильно сказано, – заверила она. – Просто все как-то расклеилось.

– И не было никакой ссоры, например, когда он и вы находились в кабинете между четвертью и половиной девятого? Или позднее между мистером Мэнксом и мистером Риверой?

Повисла долгая пауза.

Наклонившись, Фелиситэ дергала ремешок туфли.

– Что, скажите на милость, – невнятно произнесла она, – навело вас на такие пустые мыслишки?

– Они совершенно беспочвенны?

– Я знаю, – сказала она громко и весело, глядя ему в глаза. – Вы сплетничали со слугами. – Она обратилась к Фоксу: – Ведь сплетничали, правда?

– Уж я-то точно не знаю, мисс де Суз, – невозмутимо ответил Фокс.

– Как вы могли! – обвинила она Аллейна. – Кто из них это был? Гортанз? Мой бедный мистер Аллейн, вы не знаете Гортанз. Она самая ловкая лгунья на свете! Просто ничего не может с собой поделать, бедняжка. Это патология.

– Так, значит, ссоры не было? – спросил Аллейн. – Ни между кем из вас?

– Мой милый, разве я вам не сказала?

– Тогда почему мистер Мэнкс ударил мистера Риверу по уху?

Глаза и рот у Фелиситэ раскрылись. Потом она сгорбилась и прикусила кончик языка. Он мог бы поклясться, что она изумлена, а через мгновение стало ясно, что она очень обрадована.

– Надо же! – воскликнула она. – Честно? Нед его ударил? Вот это я называю прекрасной данью. Когда это случилось? До того, как мы поехали в «Мет»? После обеда? Когда?

Аллейн глядел на нее не отрываясь:

– Я думал, это вы мне скажете.

– Я? Но, обещаю, я…

– У него текла из уха кровь, когда вы с ним разговаривали в кабинете? На тот случай, знаете ли, если вы скажете, что ссоры не было?

– Дайте подумать. – Фелиситэ опустила голову на скрещенные руки. Но движение было недостаточно быстрым – он заметил в ее взгляде чистейшую панику.

– Нет, – медленно произнес ее голос, приглушенный руками. – Нет, я не уверена.

Наверху, там, где лестница упиралась в первую площадку, неуловимо изменилось освещение. Аллейн поднял глаза. Там в тени стояла Карлайл Уэйн. Ее фигура и поза еще сохраняли инерцию движения, словно она хотела спуститься, но замерла, не сделав шаг, – так замирает действие в кинофильме, подчеркивая важность момента. Поверх склоненной головы Фелиситэ Аллейн легким движением руки попросил Карлайл не двигаться. Тем временем Фелиситэ заговорила снова:

– Опять-таки испытываешь некоторый подъем. Не каждый день на неделе люди дают кому-то в ухо ради прекрасных глаз любимой. – Подняв лицо, она посмотрела на Аллейна. – Как нехорошо со стороны Неда, но как мило. Милый Нед!

– Нет! – резко произнесла Карлайл. – Это уж слишком.

С приглушенным криком Фелиситэ вскочила на ноги.

– Доброе утро, мисс Уэйн, – сказал Аллейн. – У вас есть теория, почему мистер Мэнкс ударил в ухо Риверу? А ведь он ему врезал, знаете ли. Почему?

– Если вам так надо знать, – тоненьким голосом сказала Карлайл, – это было потому, что Ривера поцеловал меня, когда мы столкнулись на площадке.

– Боже ты мой! – воскликнул Аллейн. – Почему вы не сказали раньше? Так он поцеловал вас? Вам это понравилось?

– Не будьте чертовым глупцом! – крикнула Карлайл и бросилась вверх по лестнице.

– Должна сказать, – вставила Фелиситэ, – это очень нехорошо со стороны милой Лайл.

– Прошу нас простить, – сказал Аллейн и вместе с Фоксом оставил ее задумчиво рассматривать ногти.

III

– Побриться, – сказал Аллейн в машине, – принять ванну и, если повезет, часа два поспать. Все разберем дома и отправим собранное дальше экспертам. А вы как, Фокс? Трой будет рада вас принять.

– Большое спасибо, сэр, но мне и в голову бы не пришло беспокоить миссис Аллейн. Есть одно местечко…

– К черту ваше местечко! Хватит с меня вашей несубординации, дружище. Вы едете к нам.

Фокс принял это удивительное приглашение в духе, в каком оно было сделано. Он достал очки, блокнот Аллейна и расписание лорда Пастерна. Аллейн провел рукой по подбородку, передернулся и, зевнув, закрыл глаза.

– Проклятие, что ли, лежит на этом расследовании? – пробормотал он и как будто заснул.

Фокс начал шептать себе под нос. Машина скользила по Кливиден-плейс, оттуда свернула на Гросвенор-плейс, потом на Гайд-Парк-корнер.

– Тц-тц-тц, – цокал языком над расписанием Фокс.

– По звуку, – сказал, не открывая глаз, Аллейн, – ни дать ни взять доктор Джонсон по пути в Стритхэм. Вы умеете хрустеть пальцами, Братец Лис?

– Понимаю, что вы имели в виду, говоря про проклятие.

– А что я имел в виду? Подбейте меня и потопите, если я знаю, что имел в виду.

– Э, сэр, нашему клиенту, кто бы он ни был, а моя точка зрения вам известна, надо было побывать в бальном зале, чтобы забрать кусок французского зонта, в гостиной, чтобы раздобыть шильце, и одному в кабинете, чтобы приспособить шильце к ручке зонта шпатлевкой.

– Вы обойдете гору, когда прибудете.

– Тут своего рода гора, и это факт. Согласно тому, что сказала вам, сэр, молодая леди, то есть мисс Уэйн, со злосчастным зонтом все было в порядке, когда она зашла в бальный зал и его открыла, а, опять же по ее словам, его светлость находился в кабинете, где извлекал из патронов пули. Если она не лжет, у него не было шанса повозиться с зонтом до обеда. Более того, это укладывается в собственное заявление его светлости, которое может подтвердить Морено, если вообще проснется, а именно что он развинчивал зонт после обеда. Забавы ради.

– Верно.

– Хорошо. Ну и к чему это нас приводит? Если расписание верно, его светлость ни на минуту после не оставался один в кабинете после обеда.

– И более того, единственное время, когда он вообще был один, он бегал по дому, ревя как бык и требуя сомбреро.

– Не походит на установление алиби, как по-вашему? – вопросил Фокс.

– Скорее уж как на изначальное алиби, Братец Лис.

– Он мог носить тюбик шпатлевки при себе, в кармане.

– Мог, конечно. Вместе с куском ручки зонта и шильцем, а между приступами рева их соединить.

– Фу! Как насчет того, что он принес все с собой в кармане в «Метроном» и там состряпал орудие убийства?

– О господи! Когда? Как?

– В уборной? – с надеждой предложил Фокс.

– И когда он затолкал оружие в револьвер? Не забывайте, Скелтон осматривал дуло как раз перед тем, как начали играть.

Машина остановилась на светофоре на Пиккадилли. Фокс неодобрительно воззрился на Грин-парк. Аллейн все еще не открывал глаз. На Биг-Бене пробило семь.

– Вот черт! – выругался Фокс, хлопая себя по коленке. – Вот черт! А если так? А если его светлость у всех на виду вставил снаряд в револьвер, пока сидел за барабанами? У всех на виду, за ним никто ведь не наблюдал, пока остальные по очереди играли свои сольные номера? Удивительно, сколько всего можно провернуть, если хватит наглости! Какое там старье вечно цитируют, сэр? Ах да. «Украденное письмо»! Доказывая, что если выставить что-то напоказ, его никто не заметит.

Аллейн приоткрыл один глаз.

– «Украденное письмо», – повторил он и открыл второй глаз. – Фокс, моя шпаргалка, мое редкое издание, мой object d’art[39], моя личная любимая bijouterie[40], будь я проклят, если вас не посетило вдохновение. Скорей! Давайте разовьем вашу мысль.

Они напряженно обсуждали, пока машина не остановилась в тупичке позади Ковентри-стрит перед домом Аллейна.

Свет раннего утра струился в небольшой коридор, под картиной Беноццо Гоццолли[41] семейка георгин, бумажно-белых в голубой чаше, отбрасывала тонкие тени на стену цвета пергамента. Аллейн довольно огляделся по сторонам.

– Трой велено не вставать до восьми, – сказал он. – Вы первый в ванную, Фокс, пока я с ней переговорю. Воспользуйтесь моей бритвой. Нет, погодите. – Он исчез и вернулся с полотенцами. – В половине девятого будет кое-что перекусить, – пообещал он. – Гостевая комната в вашем распоряжении, Фокс. Хороших снов.

– Вы очень добры. Несомненно, – сказал Фокс. – Могу я передать привет миссис Аллейн, сэр?

– Она будет рада его получить. Увидимся позже.

Трой уже проснулась в своей белой комнате, ее голову темным ореолом окружали короткие локоны.

– Ты похожа на фавна, – сказал Аллейн, – или бронзовый георгин. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Здоровой и бодрой, а ты?

– Как видишь. Невыспат, небрит, ненаглажен, короче, все «не».

– Ужасное положение вещей, – улыбнулась Трой. – Ты выглядишь как джентльмен с того двадцатифутового полотна в Люксембурге. Крахмальная рубашка помята, и смотрит на Париж в щель меж роскошных занавесей. Кажется, оно называется, да… «Безнадежный рассвет»! Как ты помнишь, его потаскушка еще спит в гигантской кровати.

– Не помню. Кстати о кровати, разве тебе самой не положено спать?

– Господи помилуй! – пожаловалась Трой. – Меня же не муха цеце укусила. Уже почти девять часов, как я легла, черт побери.

– Ладно, ладно.

– Что случилось, Рори?

– То, что мы больше всего не любим.

– О нет!!

– Ты все равно про него услышишь, поэтому давай расскажу. Тот напыщенный тип, что играл на аккордеоне, сплошь волосы и зубы…

– Не хочешь же ты…

– Кто-то пырнул его эдаким кинжалом, сварганенным из трубки от зонтика и вышивального шильца.

– Ух ты!

Он объяснил подробнее.

– Да, но… – Трой уставилась на мужа. – Когда тебе нужно быть в Ярде?

– В десять.

– Ладно. У тебя есть два часа и время позавтракать. Доброе утро, дорогой.

– В ванной Фокс, и я знаю, что не гожусь для спальни леди.

– Кто сказал?

– Если не ты, то никто. – Он притянул ее к себе и обнял. – Трой, можно мне попозже утром рассказать Фоксу?

– Если хочешь, милый.

– Возможно, захочу. Насколько сильно, по-твоему, я тебя люблю?

– Мне слов не хватает, – ответила Трой, пародируя покойного Гарри Тейта[42].

– И мне.

– Мистер Фокс выходит из ванной. Прочь отсюда.

– Пожалуй, ты права. Доброе утро, миссис Квиверфул[43].

По пути в ванную Аллейн заглянул к Фоксу. Инспектора он застал лежащим на кровати, без пиджака, но невероятно опрятного: влажные волосы зачесаны назад, подбородок сияет, рубашка туго натянута на крепких грудных мышцах. Глаза у него были закрыты, но он открыл их, когда Аллейн сунул голову в приоткрытую дверь.

– Разбужу вас в половине десятого, – пообещал Аллейн. – Вы знаете, что быть вам крестным дедушкой, Братец Лис?

Когда глаза Фокса расширились, старший инспектор закрыл дверь и, посвистывая, направился в ванную.

Глава 9

Скотленд-Ярд

I

В половине одиннадцатого в кабинете старшего инспектора Аллейна в Новом Скотленд-Ярде была официально начата рутинная процедура расследования убийства.

Сам Аллейн, сидя за столом, принимал доклады сержантов Гибсона, Уотсона, Скотта и Солиса. Мистер Фокс, в котором благодушие и отличное настроение умерялись строгостью, обычной его реакцией на доклады о наблюдении, критически слушал подчиненных, каждый из которых держал перед собой служебный блокнот. Шестеро мужчин серьезно занимались повседневной работой. Ранее тем же утром в других районах Лондона другие специалисты занимались каждый своим делом: капитан Энтуистл, эксперт по баллистике, вставил стрелку, изготовленную из трубки зонта, в револьвер и выстрелил ею в мешок с песком; аналитик мистер Каррик подверг пробку различным тестам на ряд смазочных веществ; а сэр Грэнтли Мортон, прославленный патологоанатом, которому ассистировал доктор Кертис, вскрыл грудную клетку Риверы и с большой осторожностью извлек его сердце.

– Хорошо, – сказал Аллейн. – Несите сюда стулья и курите, если хотите. Разговор, скорее всего, будет долгим.

Когда все устроились, он указал черенком трубки на сержанта с тяжелым подбородком, соломенными волосами и, по обыкновению, удивленным лицом.

– Это ведь вы обыскивали комнаты покойного, Гибсон? Давайте начнем с вас.

Гибсон большим пальцем перелистнул до нужного места блокнот, с явным изумлением глянул на записи и пустился докладывать нараспев и тоненьким голосом:

– Покойный Карлос Ривера проживал по адресу 102, Бедфорд-мэншнс, Остерли-сквер. Квартира с гостиничным обслуживанием, арендная плата пятьсот фунтов в год.

– И почему только мы все не играем на гармошках? – спросил Фокс, ни к кому, в сущности, не обращаясь.

– В три часа утра первого июня, – продолжал визгливо Гибсон, – получив ордер на обыск, я произвел вход на вышеозначенную территорию посредством ключа на кольце, снятого с тела покойного. Квартира состоит из холла шесть на восемь футов, гостиной двенадцать на четырнадцать футов и спальни девять на одиннадцать футов. Обстановка в квартире следующая: в гостиной – ковер, пурпурный, толстый; занавеси, от пола до потолка, пурпурного атласа.

– «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками!..[44] – пробормотал Аллейн. – Пурпурные.

– Можно называть это муаром, мистер Аллейн?

– Э… Продолжайте.

– Диван, обитый зеленым бархатом, три кресла, то же самое, обеденный стол, шесть обеденных стульев, открытый камин. Стены выкрашены в желтовато-коричневый цвет. Подушки: семь штук. Зеленый и пурпурный атлас. – Он посмотрел на Аллейна. – Прошу прощения, мистер Аллейн? Что-то не так?

– Ничего-ничего. Продолжайте.

– Книжный шкаф. Четырнадцать книг. Иностранные. Опознал четыре как отчеты о полицейских расследованиях. Картины – четыре штуки.

– Они-то на что похожи? – поинтересовался Фокс.

– Не важно, грязный вы старикашка, – сказал Аллейн.

– Два наброска ню, мистер Фокс, что называется, «настенные девушки». Остальные еще откровеннее. Портсигары: четыре штуки. Сигареты коммерческого производства. Взял по одной из каждой коробки. Стенной сейф. Комбинационный шифр, но я нашел записку с цифрами в записной книжке покойного. Содержимое…

– Минутку, – прервал Аллейн. – Во всех квартирах есть такие сейфы?

– В ходе изысканий я установил, что покойный договорился об установке.

– Хорошо. Продолжайте.

– Содержимое. Мной был извлечен ряд документов, два гроссбуха, или бухгалтерские книги, и запертый ящик для наличности, содержавший триста фунтов банкнотами малого достоинства и тринадцать шиллингов серебром. – Тут Гибсон остановился по собственному почину.

– Надо же! – удивился Фокс. – Тут мы и впрямь, возможно, на что-то наткнулись.

– В сейфе я оставил записку с описью содержимого сейфа, а сам сейф запер, – сказал Гибсон с нотой неуверенности, вызванной, вероятно, опасениями за стиль своей прозы. – Мне представить содержимое сейчас, сэр, или продолжать со спальней?

– Сомневаюсь, что я способен снести спальню, – сказал Аллейн. – Но продолжайте.

– Она выдержана в черном, сэр. В черном атласе.

– Вы все это занесли в протокол? – внезапно вопросил Фокс. – Все про цвета и атлас?

– Вы велели проявить основательность, мистер Фокс.

– Есть же мера всему, – серьезно возвестил Фокс. – Прошу прощения, мистер Аллейн.

– Вовсе нет, Братец Лис. Спальня, Гибсон.

Но ничего стоящего в подробном отчете Гибсона о спальне Риверы не нашлось, если не считать откровением, что покойный питал пристрастие к черным атласным пижамам с вышитыми инициалами владельца, что, как предположил Аллейн, изобличает его личность, вынося ей окончательный приговор. Гибсон представил добычу из стенного сейфа, и она была должным образом изучена. Аллейн взял себе гроссбухи, а Фокс – стопку писем. На некоторое время воцарилось молчание, прерываемое только шелестом бумаги.

Однако наконец Фокс хлопнул ладонью по колену, и Аллейн, не поднимая глаз, отозвался:

– А?

– Странно, – хмыкнул мистер Фокс. – Только послушайте, сэр.

– Валяйте.

– «Как нежен, – начал мистер Фокс, – первый цвет любви! Как хрупок крошечный бутон, как легко подвержен заморозкам! Касайтесь его нежно, милый мальчик, не то его аромат будет утрачен навсегда».

– Ух ты! – вырвалось шепотом у сержанта Скотта.

– «Ты говоришь, – продолжал мистер Фокс, – что она непостоянна. Но и небо по весне тоже. Будь терпелив. Жди, когда раскроются крохотные лепестки. Если хочешь получить особый «Разговор по душам» и так далее». – Сняв очки, Фокс воззрился на начальника.

– Что вы имели в виду этим «и так далее», Фокс? Почему не продолжаете?

– Тут так сказано. И так далее. Тут текст обрывается. Сами посмотрите.

Он развернул на столе перед Аллейном смятый лист голубой писчей бумаги. Тот был заполнен машинописным текстом с малым интервалом между строками. Наверху листа был штамп с адресом по Дьюкс-Гейт.

– И о чем вы умолчали? У вас же что-то еще есть.

Фокс положил перед ним второе вещественное доказательство. Это была вырезка из газеты, напечатанная на бумаге, какую предпочитают вычурные издания. Аллейн прочел вслух:

– «Дорогой НФД, я помолвлен с молодой леди, которая временами бывает очень нежной, а потом вдруг снова обращается со мной холодно. Дело не в дурном запахе изо рта, потому что я ее спрашивал, а она сказала, что нет и что ей бы очень хотелось, чтобы я не заводил про него разговор снова. Мне двадцать два года, рост у меня пять футов одиннадцать дюймов с головы до ног, и я хорошо сложен. Я зашибаю пятьсот пятьдесят фунтов в год. Я автомеханик первой ступени, и у меня есть виды на повышение. Она считает, что меня любит, но так вот себя ведет. Как мне к этому относиться? Карданный Вал».

– Я бы рекомендовал хорошенькую порку, – сказал Аллейн. – Бедный старина Карданный Вал.

– Продолжайте, сэр. Прочтите ответ.

Аллейн продолжил:

– «Дорогой Карданный Вал. Ваша проблема не столь необычна, как вы, возможно, склонны думать в своих расстроенных чувствах. Как нежен первый цвет любви…» Да, вот опять. Да. Хорошо? Фокс. Вы, похоже, нашли отрывок черновика и законченную статью. Черновик, отпечатанный на писчей бумаге Дьюкс-Гейт, выглядит так, словно лежал скомканный в чьем-то кармане, верно? Минутку.

Он открыл собственную папку, и мгновение спустя письмо, которое выронила из сумочки Фелиситэ в «Метрономе», лежало рядом со вторым. Аллейн склонился над обоими.

– Разумеется, это выстрел наугад, но готов поспорить, машинка одна и та же. Буква «с» несколько расшатана. Все обычные признаки.

– И к чему это нас приводит? – спросил Фокс.

Гибсон, очень довольный собой, кашлянул.

– Это приводит нас к некоторой путанице, сэр.

– Вот именно. Письмо, адресованное мисс де Суз, было напечатано на машинке в кабинете лорда Пастерна на бумаге, которой он пользуется для своей корреспонденции. На машинке имелись только его отпечатки. Я рискнул и спросил его в лоб, как давно ему известно, что Нед Мэнкс и НФД одно и то же лицо. Он не пожелал отвечать, но, клянусь, я выбил его из колеи. Я бы предположил, что он напечатал письмо после того, как увидел, что Нед Мэнкс вставил в петлицу белую гвоздику, пометил письмо «Доставлено почтой» и подбросил на столик в холле, где оно было обнаружено дворецким. Идем дальше. Не так давно Мэнкс три недели жил на Дьюкс-Гейт, и, думаю, разумно будет предположить, что он пользовался тамошней печатной машинкой и голубой писчей бумагой в кабинете, когда набрасывал заметки для своих тошнотворных статеек НФД для «Гармонии». Значит, черновик был напечатан Мэнксом. Но насколько нам известно, Мэнкс познакомился с Риверой только вчера вечером и, так уж получилось, по выражению Уильяма, съездил его по уху, потому что Ривера поцеловал не мисс де Суз, а мисс Уэйн. Так вот, если наши догадки верны, как и когда, черт побери, Ривера мог завладеть черновиком Мэнкса с галиматьей НФД? Не прошлым вечером, потому что мы извлекли его из сейфа Риверы, а он к себе не возвращался. Ответьте-ка на это, Фокс.

– Одному богу известно.

– Во всяком случае, не нам. И если мы это выясним, то увязывается ли это с убийством Риверы? Ладно, вперед, ребята, вперед.

Он вернулся к гроссбуху, а Фокс – к связке бумаг. Наконец Аллейн удивленно протянул:

– Надо же, как у них все по-деловому поставлено.

– У кого, мистер Аллейн?

– У шантажистов, конечно. Мистер Ривера был многосторонней личностью, Фокс. Играл на аккордеоне, торговал наркотиками, шантажировал. Даже жаль, что придется посадить его убийцу. Наш мистер Ривера сам напрашивался, чтобы его укокошили. Вот тут аккуратный, по дням, перечень поставок и оплат за них. Например, третьего февраля у нас запись: «Наличными, 150 фунтов, третья сумма, С.Ф.Ф.», а неделю спустя загадочная пометка в колонке «Расход»: «6 дюж. Для С.С., 360 фунтов», за которой следует череда записей в колонке «Приход»: «Дж. С.М., 10 фунтов», «Б.Б., 100 фунтов», и так далее. Эти записи стоят особняком. Он подвел под ними черту и суммировал, выжав прибыль в двести фунтов при начальном вложении в триста шестьдесят.

– Черт побери, это же его записи по торговле наркотиками. Вы сказали «С.С.», мистер Аллейн. Интересно, а вдруг он был связан со «Снежными Санта»?

– А «Б.Б.» в графе плательщиков. Довольно выгодный клиент этот «Б.Б.».

– Морри Морено?

– Я бы не удивился. Сдается мне, Фокс, что Ривера был посредником, как раз из тех, кого нам не так-то легко поймать. Скорее всего, он никогда не передавал товар напрямую потребителям. За исключением, несомненно, несчастного Морено. Нет, скорее уж дела Риверы велись в его пурпурно-атласной гостиной. При малейшем признаке того, что мы на него вышли, он сжег бы свои книги и, при необходимости, вернулся на родину или куда там еще.

– Или сам пошел нам навстречу, выдав информацию о мелкой рыбешке. Они и так довольно часто поступают.

– Да, верно. Что еще вам посчастливилось выудить, братец Фокс?

– Письма, – откликнулся Фокс. – Запечатанный пакет. И наличные.

– Вполне соответствует его бухгалтерии, пожалуй.

– Погодите, сэр. Нисколько не удивлюсь. Погодите.

Долго им ждать не пришлось. На стол Аллейну легли слишком уж знакомые орудия профессионального шантажиста: пошлые, бесцветные письма, за которые платили снова и снова, но так и не выкупали, потускневшие вырезки из давнишних газет, одна-две отчаянные мольбы о снисхождении, неумолимые записи в колонке «Расход». Аллейну показалось, он испачкал пальцы, перебирая их, а Фокс потирал руки.

– Вот и оно! – удовлетворенно констатировал Фокс, а через минуту-другую: – Посмотрите сюда, мистер Аллейн.

Это было письмо, подписанное «Фелиситэ» и с датой четырехмесячной давности. Внимательно его прочитав, Аллейн отдал его Фоксу, который сказал:

– Это подтверждает существование романа.

– По всей очевидности.

– Забавно, – сказал он, – глядя на него, даже мертвого, можно подумать, что любая девушка в здравом уме сразу бы его раскусила. Вот еще два письма. Более-менее в том же духе.

– Да.

– Да. Ну так вот, – протянул Фокс, – если оставить на время молодую леди, что – если вообще что-нибудь – у нас есть теперь на его светлость?

– Надо думать, не слишком много. Если только вы не найдете что-нибудь, проливающее свет на доселе неведомые скандалы в прошлом его светлости, а он, на мой взгляд, не из тех, кто скрывает свои выходки.

– Тем не менее, сэр, возможно, что-то найдется. Вспомнить только, как его светлость поощрял роман своей падчерицы. Вам не кажется, что Ривера что-то на него имел?

– Возможно, – согласился Аллейн, – будь его светлость кем-то иным, чем его светлость. Но возможно. Итак, вчера вечером, решив ликвидировать Риверу, он пишет письмо якобы от имени НФД с мыслишкой толкнуть чересчур впечатлительную мисс де Суз в объятия Эдварда Мэнкса.

– Вот видите!

– А откуда лорду Пастерну известно, что Мэнкс и НФД одно и то же лицо? А если Ривера шантажировал Мэнкса при помощи черновика НФД, то, будучи отпечатанным на машинке, оно не слишком-то действенное средство. Кто угодно на Дьюкс-Гейт мог его напечатать. И он не был знаком с Мэнксом. Ладно, оставим пока. Да-да, оставим. Но все сходится… Отчасти… Только, только… – Он потер переносицу. – Простите, Фокс, никак не могу примирить со всем этим характеры Пастерна и Мэнкса, мне все кажется, что не те они люди. Знаю, аргумент крайне шаткий. Я и не пытаюсь его оправдать. А что там в коробке?

Фокс уже ее открыл и подтолкнул через стол.

– Сами наркотики, – сказал он. – Отличный улов, Гибсон.

В коробке лежали аккуратные маленькие пачки, надежно запечатанные, и в отдельной картонке несколько сигарет.

– Скорее всего да, – согласился Аллейн. – Значит, он все-таки не был конечным получателем, а они отправлялись обычным своим треклятым лабиринтом. – Он посмотрел на Скотта, сержанта помладше. – Вы, Скотт, кажется, ни по одному такому делу не работали. Скорее всего, это героин или кокаин, и, несомненно, он проделал немалый путь в фальшивых челюстях, пупках толстяков, фальшивых слуховых аппаратах, цоколях электрических лампочек и еще бог знает в чем. Отличный улов, как выразился мистер Фокс, Гибсон. Думаю, пока мы оставим Риверу. – Он повернулся к Скотту и Уотсону. – Давайте послушаем про Морри Морено.

Морри, судя по всему, проживал в меблированной квартире на Пайкстэфф-роу, возле Эбьюри-стрит. По этому адресу Скотт с Уотсоном отвезли его и не без труда уложили в постель. А там он с хрипами и храпами проспал остаток ночи. Они прочесали квартиру, которая в отличие от жилища Риверы была неопрятной и в полнейшем беспорядке. По словам сержантов, создавалось впечатление, будто Морри лихорадочно что-то искал. Карманы костюмов были вывернуты, ящики столов и шкафов выворочены, их содержимое разбросано где попало. Единственно опрятной во всей квартире оказалась стопка партитур. Скотт и Уотсон перебрали пачку корреспонденции, состоящей из счетов, настойчивых напоминаний кредиторов и писем поклонников, которых нашлось немало. У дальней стенки небольшой прикроватной тумбочки они нашли шприц, который и представили начальству, и несколько рваных и пустых пакетиков, в точности походивших на те, какие были найдены в сейфе Риверы.

– Даже слишком уж просто, – высказался Фокс с живейшим удовлетворением. – Конечно, от Скелтона мы уже знали, но тут налицо неопровержимое доказательство того, что Ривера поставлял Морено наркотики. Боже ты мой, – добавил он мрачно, – хотелось бы мне проследить эту торговлишку до самого верха. А вот теперь вопрос. Морри станет разыскивать наркоту и не поймет, где ее найти. Он впадет в истерику. И вот я спрашиваю себя: что, если Морри будет не в настроении и разговаривать?

– Тогда вам лучше вспомнить про кодекс полицейского, старина.

– Та же старая история, – пробормотал Фокс. – Морри не знает, где Ривера ее брал. Ха, конечно, откуда ему знать.

– Он не так давно начал колоться, – заметил Аллейн. – Кертис осмотрел следы уколов, и их не так много.

– Но укольчик ему ох как захочется, – сказал Фокс и после некоторого раздумья добавил: – А и ладно, мы ведь убийство расследуем.

Ничего больше интересного в квартире Морри не нашлось, и Аллейн повернулся к последнему своему сотруднику.

– Удалось поладить со Скелтоном, Солис?

– Сэр, – хорошо поставленным голосом ученика частной школы начал Солис, – вначале я не слишком ему нравился. По пути я захватил ордер на обыск, и ему это понравилось еще меньше. Однако остаток пути мы говорили о социологии, и я предложил дать ему почитать «Гуру йоги и комиссар», что немного подмыло барьеры. Он родом из Австралии, а я там бывал, так что это позволило завязать более товарищеские отношения.

– Переходите к докладу, – сурово приказал Фокс. – Не отклоняйтесь от темы. Мистеру Аллейну не слишком важно знать, любит ли вас Сид Скелтон.

– Прошу прощения, сэр.

Открыв блокнот, Солис перешел к докладу. Помимо большого количества коммунистической литературы, в комнатах Скелтона на Пимлико-роуд не нашлось ничего необычного. Аллейн представил себе, как Солис ведет обыск по ходу оживленного обмена идеями, а заодно и настороженную реакцию Скелтона на левацкие, поверхностные и намеренно ироничные замечания Солиса. Наконец вопреки себе самому Скелтон заснул в собственном кресле, а Солис тогда украдкой взялся за обеденный стол, служивший Скелтону также и письменным.

– Я заметил, что он нервничает всякий раз, когда я поворачиваюсь к столу. Он встал рядом с ним, едва мы вошли, и переложил там какие-то бумаги. У меня было такое чувство, что он хочет что-то уничтожить. Когда он благополучно заснул, я порылся на столе и нашел вот это. Не знаю, большой ли от него прок, но вот он.

Он протянул лист бумаги Аллейну, который его развернул. Это было неоконченное письмо Ривере, в котором последнему угрожали разоблачением, если он не перестанет снабжать наркотиками Морри Морено.

II

Остальные детективы ушли, и Аллейн предложил Фоксу заняться тем, что обыкновенно называл «прокруткой». Означало это безжалостное разъятие дела на части и попытки, так сказать, с чистого листа сложить кусочки в их истинную картину. Они провели за этим уже около получаса, как вдруг зазвонил телефон. Фокс поднял трубку и с многострадальной улыбкой объявил, что мистер Найджел Батгейт желал бы поговорить с мистером Аллейном.

– Я его ждал, – откликнулся Аллейн. – Скажите ему, что сегодня единственный из тысячи раз, когда я хочу его видеть. Где он?

– Внизу.

– Зовите его наверх.

– Шеф хотел бы вас видеть, мистер Батгейт, – степенно сообщил трубке Фокс, и через несколько мгновений появился несколько изумленный Найджел Батгейт из «Ивнинг кроникл».

– Должен сказать, – изрек он, пожимая руки, – что это крайне любезно с вашей стороны, Аллейн. У вас кончились все поносные слова в мой адрес? Или вы наконец поняли, у кого здесь мозги?

– Если ты считаешь, что я позвал тебя, чтобы побаловать заголовками на всю полосу, то прискорбно ошибаешься. Садись.

– С радостью. Как поживаете, мистер Фокс?

– Отменно, спасибо, сэр. А вы?

– А теперь слушай меня, – вмешался Аллейн. – Можешь мне что-нибудь рассказать про ежемесячник под названием «Гармония»?

– Что именно? Вы поверяли свои тайны НФД, Аллейн?

– Я хочу знать, кто он.

– Это как-то связано с делом Риверы?

– Да, связано.

– Тогда предлагаю сделку. Я хочу хороший сладкий кус, жареную информацию прямиком из уст Ярда. Все про старого Пастерна, и про то, как вы случайно очутились на месте преступления, и про погибшую любовь…

– С кем вы говорили?

– С уборщицами, ночными портье, ребятами из оркестра. А четверть часа назад я столкнулся с Недом Мэнксом.

– И что он имел сказать?

– Сопротивлялся, будь он проклят. Ни слова не пожелал произнести. И в ежедневной газете тоже ничего не напечатал. Болван бесчувственный.

– Тебе бы следовало помнить, что он кузен главного подозреваемого.

– Выходит, нет сомнений, что это старик Пастерн?

– Я такого не говорил, и ты намекать не будешь.

– Черт, дайте мне историю.

– Насчет того журнала. Ты сам с НФД знаком? Выкладывай.

Закурив, Найджел устроился поудобнее.

– Я с ним не знаком, – сказал он, – и не знаю никого, кто мог бы этим похвастать. Называет он себя именем Н.Ф. Друг, и говорят, что сам журнальчик ему принадлежит. Если это так, он нашел чертову золотую жилу. Это издание вообще для всех загадка. Оно нарушает все правила, а имеет успех. Появилось оно около двух лет назад и с большой помпой. Владельцы перекупили старое «Триппл миррор», знаете ли, и забрали себе типографию и прочие мощности и, не успел никто оглянуться, утроили продажи. Бог знает как. Этот журнал нарушает все правила: смешивает здравую критику со слезливыми побасенками и печатает самые дорогие сериалы бок о бок со статейками, от которых покраснел бы «Пегс уикли». Говорят, все держится на колонке НФД. А только посмотрите на нее! Подходец еще до войны провалился, а «Гармония» на нем процветает. Мне говорили, личные письма по пять шиллингов за штуку сами по себе золотая жила. Судачат, что у него жутковатый дар писать как раз то, что хотят услышать от него корреспонденты. Мальчики, которые пишут для «Гармонии», высший класс. Сплошь умники. А самого НФД никто никогда не видел. Он не водится со штатными ребятами, а парни, что работают для них на вольных хлебах, никогда не пробиваются дальше редактора, который всегда вежлив, но из него ни крохи не вытянешь. Вот. Это все, что я могу вам рассказать про НФД.

– А как он выглядит, никогда не слышал?

– Нет, ходит легенда, что он носит поношенную одежду и черные очки. Говорят, на двери в конторе у него особый замок, и он никогда ни с кем не встречается, мол, не желает, чтобы его узнавали. Все это спектакль. Шумихи ради. Да и сама редакция это обыгрывает: «Никто не знает, кто такой НФД!»

– Что бы ты подумал, если бы я сказал, что это Эдвард Мэнкс?

– Мэнкс? Вы же не всерьез!

– Это так невероятно?

Найджел поднял брови:

– На первый взгляд да. Мэнкс уважаемый и очень дельный журналист. Он написал уйму весьма серьезных материалов. Левацких, конечно, но авторитетных. У него большие перспективы, да что там, он восходящая звезда. Я бы подумал, его вывернет при виде этой колонки.

– М-да.

– Впрочем, все они в «Гармонии» со странностями. У Мэнкса радикальные взгляды на театр. Это один из его коньков. А еще он хочет национализации собственности и ухватится за любой шанс, чтобы сделать об этом статью. И вообще-то статьи они печатают такие, что их вакханалия против пороков, пожалуй, пришлась бы Мэнксу по вкусу. Я говорю не о стиле – слишком уж он забористый, – но дух и политика журнала, наверное, понравились бы. Они ведь по-крупному замахиваются, знаете ли. Имена всякие называют и вообще словно бы бросают вызов, мол, валяйте, подайте на нас в суд за клевету, посмотрим, что у вас выйдет. Совершенно в его духе. Да, пожалуй, «Гармония» печатает статьи Мэнкса, чтобы придать журналу весу, а Мэнкс пишет для «Гармонии», чтобы достучаться до ее читателей. К тому же там хорошо платят. По высшей ставке. – Найджел помолчал, потом сказал вдруг резко: – Но Мэнкс в роли НФД! Это совсем другое дело. У вас действительно есть веская причина такое подозревать? Вы что-то нарыли?

– В настоящий момент расследование так и пенится подозрениями.

– Расследование по делу Риверы? Это с ним связано?

– Не для протокола. Да.

– Боже ты мой, – серьезно протянул Найджел. – Если Нед Мэнкс стоит за этой колонкой, тогда понятна и секретность! Надо же, тогда все понятно.

– Нам придется спросить его. Но мне бы очень хотелось иметь побольше зацепок. Тем не менее попробуем к ним проникнуть. Где расположен офис «Гармонии»?

– На Мейтерфэмильес-лейн. В старом здании «Триппл миррор».

– Когда выходит эта галиматья? Журнал ведь ежемесячный?

– Дайте подумать. Сегодня двадцать седьмое. «Гармония» выходит в первую неделю месяца. Они вот-вот должны сдаваться в печать.

– Значит, НФД, скорее всего, будет на месте.

– Наверное, да. И вы собираетесь ворваться к Мэнксу, размахивая наручниками?

– Не твое дело.

– Да ладно вам, – сказал Найджел. – А что я с этого получу?

Аллейн коротко изложил ему события, сопутствовавшие смерти Риверы, и красочно описал выступление лорда Пастерна в «Метрономе».

– Пока очень даже неплохо, – согласился Найджел. – Но я столько же и у официантов разузнал бы.

– Нет, если Цезарь Бонн свое дело знает.

– Вы собираетесь арестовать старика Пастерна?

– Не сейчас. Пиши статью, потом пришлешь ее мне.

– Ну надо же! – ахнул Найджел. – Хорошенькое дельце вырисовывается. Пастерн вообще хорошая тема, а такой скандал просто находка. Можно воспользоваться вашей пишущей машинкой?

– Десять минут.

Найджел удалился за машинку в дальнем конце комнаты.

– Я ведь, разумеется, могу написать, что вы там присутствовали? – спросил он поспешно.

– Черта с два.

– Ну же, Аллейн, не жмотничайте.

– Я тебя знаю. Дай тебе волю, ты опубликуешь какую-нибудь омерзительную фотографию, на которой я буду выглядеть полоумным идиотом. И подпись: «Старший инспектор, который стал свидетелем преступления, но не знает, кто убийца!»

Найджел ухмыльнулся.

– А ведь хорошенькая вышла бы статейка! Но и так «жареная» получится. Поехали, ребята. – Он застучал по клавишам.

– Еще кое-что, Фокс, в этой путанице бросается в глаза – точь-в-точь дорожный знак, вот только я не могу его прочесть. Почему этот треклятый старый фигляр посмотрел на револьвер и едва бока не надорвал от смеха? Вот! Погодите-ка. Кто был с ним в кабинете, когда он варганил себе холостые и заряжал пушку? Шанс слабенький, но, может, удастся что-то вытянуть. – Он подтянул к себе телефон. – Поговорим-ка снова с мисс Карлайл Уэйн.

III

Когда позвонили, Карлайл была у себя в комнате и ответила на звонок там, сидя на кровати и рассматривая цветы на обоях. Сердце точно молоток застучало ей по ребрам, а горло сдавило. В далеком закоулке мозга шевельнулась мысль: «Словно я влюблена, а не напугана до тошноты».

Необычайно низкий и внятный голос произнес:

– Это вы, мисс Уэйн? Прошу прощения, что снова тревожу вас так скоро, но мне бы хотелось еще раз с вами поговорить.

– Да, – механически отозвалась Карлайл. – Я понимаю, да.

– Я мог бы приехать на Дьюкс-Гейт, или, если бы вы предпочли, мы поговорили бы в Ярде. – Карлайл ответила не сразу, и голос продолжил: – Что вам больше подошло бы?

– Я… думаю… я приеду к вам.

– Возможно, так было бы проще. Большое вам спасибо. Можете приехать сейчас?

– Да. Да, конечно, могу.

– Великолепно.

Он дал ей подробные указания, через какой вход войти и где его спросить.

– Вам все ясно? Тогда увидимся минут через двадцать.

– Минут через двадцать, – повторила она, и ее голос сорвался на нелепо веселую ноту, точно она радостно назначает ему свидание. – Ладненько, – произнесла она и подумала с ужасом: «Я никогда не говорю «ладненько». Он решит, что я выжила из ума».

– Мистер Аллейн, – сказала она вслух.

– Да? Алло?

– Мне очень жаль, что я так глупо повела себя сегодня утром. Я не знала, что случилось. Кажется, я стала весьма эксцентричной.

– Не страшно, – любезно ответил низкий голос.

– Я… хорошо. Спасибо. Сейчас приеду.

Он ответил вполне дружеским хмыканьем, и Карлайл повесила трубку.

– Бежишь на свидание к симпатичному инспектору, милочка? – спросила от двери Фелиситэ.

При первом звуке ее голоса тело Карлайл дернулось, и она пронзительно ойкнула.

– А ты и впрямь нервничаешь, – сказала Фелиситэ, подходя ближе.

– Я не знала, что ты здесь.

– По всей очевидности.

Карлайл открыла платяной шкаф.

– Он хочет меня видеть. Бог знает зачем.

– Так ты убегаешь в Ярд. Какое для тебя развлечение.

– Чудесно, правда? – сказала Карлайл, стараясь придать ответу побольше иронии.

Фелиситэ смотрела, как она переодевается в костюм.

– Тебе лицом надо чуток заняться, – обронила она.

– Знаю. – Карлайл отошла к туалетному столику. – Впрочем, это неважно.

Посмотрев в зеркало, она увидела у себя за плечом лицо Фелиситэ. «Глупое и злобненькое», – подумала она, проводя по носу пуховкой.

– Знаешь, дорогуша, – сказала Фелиситэ, – а я прихожу к выводу, что ты темная лошадка.

– Ох, Фэ! – раздраженно бросила она.

– Ну, вчера ты тот еще спектаклец устроила с моим покойным молодым человеком, а сегодня тайком договорилась о встрече с энергичным инспектором.

– Он, наверное, желает знать, каким зубным порошком мы пользуемся.

– Лично я, – сказала Фелиситэ, – всегда считала, что ты помешалась на Неде.

Дрогнувшей рукой Карлайл провела пуховкой по следам слез под глазами.

– Ты ведь в жутком состоянии, верно? – не унималась Фелиситэ.

Карлайл повернулась к ней.

– Ради бога, Фэ, перестань. Как будто без того все недостаточно плохо, ты вдруг решила донимать меня глупыми насмешками. Неужели ты не поняла, что даже находиться рядом с твоим дурацким, насквозь фальшивым молодым человеком невыносимо? Ты же должна понимать, что вызов мистера Аллейна в Скотленд-Ярд попросту до чертиков меня напугал. Как ты можешь!

– А как насчет Неда?

Карлайл подобрала перчатки и сумочку.

– Если Нед пишет чудовищную чушь, на которую ты клюнула в «Гармонии», я и разговаривать с ним больше не хочу, – с нажимом произнесла она. – Бога ради, успокойся наконец и дай мне пройти, чтобы меня выпотрошили в Ярде.

Но покинуть дом без дальнейших инцидентов ей не удалось. На площадке второго этажа она встретила мисс Хендерсон. После сцены ранним утром с Аллейном на лестнице Карлайл вернулась в свою комнату и не выходила оттуда, борясь с бурей беспричинных рыданий и слез и сама не понимая, что на нее нашло. Поэтому до сих пор она мисс Хендерсон не видела.

– Хенди! – воскликнула она. – В чем дело?

– Доброе утро, Карлайл. Дело, милая?

– Мне показалось, вы выглядите… извините. Полагаю, мы все немного не в своей тарелке. Вы что-то ищете?

– Потеряла где-то серебряный карандашик. Тут его быть не может, – сказала она, когда Карлайл стала неопределенно оглядываться по сторонам. – Ты уходишь?

– Мистер Аллейн хотел, чтобы я к нему заехала.

– Почему? – резко спросила мисс Хендерсон.

– Не знаю. Хенди, это ведь ужасная история, правда? И в довершение всего я, кажется, поссорилась с Фэ.

Свет на первой площадке всегда был довольно странным. Карлайл сказала себе, что холодный отблеск из дальнего окна всегда придает лицам зеленоватый оттенок. Наверное, в этом все дело, потому что ответила мисс Хендерсон совершенно безмятежно и с обычной для нее мягкостью:

– И почему именно сегодня утром вы решили поссориться?

– Наверное, мы обе раздражительны. Я сказала ей, что считала злополучного Риверу ужасно неприятным, а она считает, что я строю глазки мистеру Аллейну. Слишком глупо, чтобы рассказывать.

– Пожалуй, так.

– Мне лучше пойти.

Легко коснувшись ее руки, Карлайл отошла к лестнице. Тут она помедлила, не поворачиваясь к мисс Хендерсон, которая не двинулась с места.

– В чем дело? – спросила мисс Хендерсон. – Ты что-то забыла?

– Нет. Вы ведь знаете, Хенди, верно, про фантастический снаряд, которым, как говорит полиция, его убили? Про трубку от зонтика, в которую вставили вышивальное шильце.

– Да.

– Вы помните… знаю, звучит нелепо… но вы помните, вчера вечером, как раздался тот страшный грохот из бального зала? Все мы – вы и тетя Силь, Фэ и я – были в гостиной, и вы разбирали шкатулку для рукоделия тети Силь, помните?

– Разве?

– Да. И вы подпрыгнули от неожиданности и что-то уронили.

– Правда?

– А Фэ подобрала.

– Разве?

– Это было вышивальное шильце, Хенди?

– Я ничего такого не помню. Совершенно ничего.

– Я не обратила внимания, куда она его положила. Я просто думала, вдруг вы заметили.

– Будь это что-то из шкатулки для рукоделия, полагаю, она положила его на место. Ты не опоздаешь, Карлайл?

– Да, – сказала Карлайл, все еще не поворачиваясь. – Наверное, мне лучше пойти.

Она слышала, как мисс Хендерсон ушла в гостиную. Дверь мягко затворилась, и Карлайл спустилась вниз. В холле дежурил незнакомый мужчина в темном костюме. Увидев ее, он встал.

– Прошу прощения, мисс, но вы мисс Уэйн?

– Да.

– Спасибо, мисс Уэйн.

Он открыл перед ней двойные стеклянные двери, а затем дверь на улицу. Карлайл быстро проскользнула мимо него на солнечный свет. Она совершенно не обратила внимания на мужчину, который отделился от угла дома чуть дальше по Дьюкс-Гейт и, раздраженно глянув на часы, подождал автобуса и поехал с ней до Скотленд-Ярда.

– За всем кварталом, черт побери, наблюдайте, – раздраженно приказал перед отъездом в шесть утра старший инспектор Аллейн. – Мы не знаем, что нам понадобится.

В Ярде Карлайл проследовала за констеблем, который выглядел странно ручным и милым без положенного шлема, по выстеленному линолеумом коридору в кабинет старшего инспектора. Она думала: «Полиция приглашает кого-то прийти и дать показания. Это что-то значит. Предположим, меня подозревают. Предположим, они выискали какую-то мелочь, из-за которой решили, что это сделала я». Ее воображение неслось во весь опор. Что, если, когда она войдет в кабинет, Аллейн скажет: «Боюсь, дело серьезное. Карлайл Лавдей Уэйн, арестую вас по обвинению в убийстве Карлоса Риверы и предупреждаю вас…»? Потом он попросит другого констебля позвонить, чтобы привезли одежду, какая ей может понадобиться. Хенди – наверное, это будет она – упакует чемодан. Возможно, они тайком испытают небольшое облегчение, будут почти приятно встревожены, потому что им больше не придется бояться за самих себя. Возможно, Нед придет ее повидать.

– Сюда, пожалуйста, мисс, – объявил тем временем констебль, положив ладонь на дверную ручку.

Аллейн быстро поднялся из-за стола и направился к ней. «Донельзя педантичный, – подумала она. – У него приятные манеры. Они у него такие и тогда, когда он собирается кого-то арестовать?»

– Мне так жаль, – говорил он тем временем. – Наверное, это для вас такая досадная трата времени.

За спиной у него маячил седой массивный инспектор. Ах да, мистер Фокс. Инспектор Фокс. Он пододвинул ей стул, и она села лицом к Аллейну. «Чтобы свет бил мне в лицо, – подумала она. – На допросах так всегда поступают».

Фокс отошел и устроился за вторым столом. Ей видны были его голова и плечи, но не руки.

– Вы, наверное, думаете, что я просил вас приехать сюда из-за какого-то пустяка, – начал Аллейн, – и мой первый вопрос, без сомнения, покажется вам нелепым чудачеством. Но так или иначе, мне нужен ответ. Вчера вечером вы сказали, что находились с лордом Пастерном, когда он изготавливал холостые патроны и заряжал револьвер.

– Да.

– Хорошо, не случилось ли чего-нибудь, особенно в связи с револьвером, что показалось бы вам комичным?

Карлайл уставилась на него во все глаза.

– Комичным?

– Я же сказал, что вопрос нелепый.

– Если вы про то, что мы только взглянули на револьвер и разразились неконтролируемым хохотом, то простите, нет, такого не было.

– Нет, – повторил он. – Как я и боялся.

– Настроены мы были скорее сентиментально. Револьвер – один из пары, которую подарил дяде Джорджу мой отец, и дядя Джордж мне об этом рассказывал.

– Значит, он был вам знаком?

– Ни в коей мере. Мой отец умер десять лет назад, а при жизни у него не было обыкновения показывать мне свой оружейный склад. Думаю, они с дядей Джорджем оба были меткими стрелками. Дядя Джордж рассказывал, что отцу изготовили револьверы на заказ для стрельбы по мишеням.

– Вы осматривали вчера вечером револьвер? Внимательно?

– Да… потому что… – Тут ее обуяла нервная и беспричинная осторожность, и она помешкала.

– Потому что?..

– На нем были выцарапаны инициалы моего отца. Дядя Джордж велел, чтобы я их поискала.

Повисла долгая пауза.

– Да, понимаю, – сказал Аллейн.

Она поймала себя на том, что крепко стиснула, перекрутила перчатки. Испытав приступ острого раздражения на себя саму, она резким движением их разгладила.

– Один из пары, – повторил Аллейн. – Вы оба осмотрели?..

– Нет. Второй лежал в своей коробке, в ящике на столе. Я только видела его там. Я его заметила, так как ящик стоял почти что у меня под носом, и дядя Джордж все складывал и складывал в него обманки, если они так правильно называются.

– Ах да. Я их там видел.

– Он сделал больше, чем нужно. На случай… – Ее голос пресекся. – На случай если когда-нибудь его попросят повторить выступление.

– Понимаю.

– Это все? – спросила она.

– Очень любезно было с вашей стороны приехать, – с улыбкой ответил Аллейн. – Возможно, нам удастся придумать что-нибудь еще.

– Спасибо, не утруждайтесь.

Улыбка Аллейна стала шире.

«Утром на лестнице Фэ строила ему глазки, – подумала Карлайл. – Она взаправду с ним флиртовала или просто старалась сбить с толку?»

– Дело в стальном острие того эксцентричного снаряда. Болта или стрелки, – сказал Аллейн, и она разом напряглась. – Мы почти уверены, что это острие вышивального шильца из шкатулки для рукоделия в гостиной. Мы нашли выброшенную рукоятку. Вы, случайно, не помните, когда в последний раз видели шильце? Если, конечно, обратили на него внимание?

«Вот оно, – подумала она. – Револьвер – пустяк, отвлекающий маневр. На самом деле он вызвал меня поговорить о шильце», а вслух произнесла:

– Не помню точно, но сомневаюсь, что шкатулка была открыта, когда я заходила в гостиную перед обедом. Во всяком случае, я этого не заметила.

– Помнится, вы говорили, что леди Пастерн показывала вам и Мэнксу свою вышивку гладью. Это ведь было как раз тогда, когда все собрались в гостиной перед обедом? Кстати, рядом со шкатулкой мы нашли вышивку.

«Следовательно, – думала она, – шильце могли взять тетя Силь, или Нед, или я». Она повторила:

– Уверена, что шкатулка была закрыта.

Она старалась не думать дальше одного мгновения, того единственного безопасного мгновения, в которое сразу могла бы сказать правду.

– А после обеда? – небрежно спросил Аллейн.

Она снова мысленно увидела, как маленький блестящий инструмент выпадает из пальцев мисс Хендерсон, когда в бальном зале раздается грохот. Она увидела, как Фелиситэ автоматически нагибается и его подбирает, а секунду спустя разражается слезами и выбегает прочь из комнаты. Она услышала ее громкий голос на площадке: «Мне надо с тобой поговорить», и голос Риверы, произнесший: «Ну разумеется, если хочешь».

– После обеда? – пусто повторила она.

– Вы были тогда в гостиной. Перед тем как пришли мужчины. Возможно, леди Пастерн вынимала рукоделие. Вы в какой-либо момент видели шкатулку открытой или заметили шильце?

Как быстра бывает мысль? Так быстра, как говорят? Было ли ее промедление фатально долгим? Она шевельнулась, уже собираясь открыть рот. И что, если он уже говорил с Фелиситэ про шильце? «На кого я похожа? – панически думала она. – Я уже похожа на лгунью».

– Вспомнили? – спросил он. Выходит, она уже тянула слишком долго.

– Я… кажется, нет. – Ну вот, она это произнесла. Почему-то лгать о воспоминании было не так постыдно, как о самом действии. Если случится что-то дурное, она всегда может потом сказать: «Да, теперь я вспоминаю, но я забыла. В тот момент это не имело для меня значения».

– Вам кажется, что не можете. – Она не нашлась что сказать, но он почти тут же продолжил: – Мисс Уэйн, постарайтесь взглянуть на случившееся непредвзято. Попробуйте сделать вид, будто это история, о которой вы где-то читали и которая лично вас никак не затрагивает. Это непросто, но попробуйте. Теперь предположим, что группа совершенно неизвестных вам людей связана со смертью Риверы, и предположим, что одному из них, мало что знающему о происходящем и неспособному увидеть фактический лес за эмоциональными деревьями, задают вопрос, на который он знает ответ. Возможно, из-за ответа он или она сама попадет под подозрение. Возможно, ей кажется, что подозрения падут на кого-то, кого она любит. Она понятия не имеет, какие могут быть последствия, но отказывается брать на себя ответственность, рассказав правду об одной детали, которая может завершить картину, дополнив истину. По сути, она не хочет говорить правду, если, сделав это, примет на себя хотя бы тень ответственности за то, что к ответу будет привлечен бессердечный убийца. И потому она лжет, лжет в одном этом единственном случае, но вскоре понимает, что на этом все не заканчивается. Ей нужно заставить других людей подтвердить ее ложь. А тогда она обнаруживает, что, по сути, несется вниз с опасного обрыва, потеряв контроль над машиной, объезжая одни препятствия, наталкиваясь на другие, принося непоправимый урон и подводя на грань катастрофы себя и других, возможно, ни в чем не повинных людей. Возможно, вам покажется, что я чрезмерно утрирую, но поверьте, на моих глазах такое случалось достаточно часто.

– Зачем вы все это мне говорите?

– Я вам объясню. Вы только что сказали, что не помните, видели ли вообще шильце перед обедом. Но перед тем, как это заявить, вы помедлили. Ваши руки сжали перчатки и внезапно их перекрутили. Ваши руки двигались неистово, но при этом дрожали; даже после того, как вы замолчали, они продолжали жить собственной жизнью. Ваша левая рука мяла перчатки, а правая довольно бесцельно шарила по лицу и шее. Вы сильно покраснели и напряженно уставились на мою макушку. По сути, вы явили собой ярчайший пример из любого учебника по поведению лгущих свидетелей. Вы оказались вопиющим образчиком неумелого лжеца. А теперь, если все это чушь, можете рассказать адвокату на суде, как я вас запугивал, и он тоже сможет меня мучить, насколько у него хватит умения, когда придет мой черед давать показания. Если подумать хорошенько, он будет весьма неприятен. Однако и прокурор тоже, если вы будете держаться своего провала в памяти.

– Значит, за меня говорят руки? А если я сейчас на них сяду? Вы играете не по правилам.

– Господи боже, – вскинулся Аллейн, – это не игра. Это убийство.

– Он был омерзителен. Гораздо отвратительнее всех в доме.

– Он мог быть самым мерзким типом во всем христианском мире, но он был убит, и вы даете показания в полиции. Это не угроза, а предупреждение; мы только начали, возможно, нам в руки попадет еще множество улик. После обеда вы были в гостиной не одна.

Она подумала: «Хенди ничего не скажет, и тетя Силь тоже. Но в какой-то момент приходил Уильям. Что, если он видел Фэ на площадке? Что, если он заметил у нее в руке шильце?» А потом она вспомнила, как видела Фелиситэ в следующий раз: Фелиситэ была на вершине блаженства, ходила по облакам из-за письма от НФД. Она переоделась в самое роскошное свое платье, и ее глаза сияли. Она уже выбросила из головы Риверу так же легко, как выбрасывала прошлых своих молодых людей. Какая глупость лгать ради Фелиситэ! И в этой сцене с Аллейном было что-то мелочное и тщетное. Она выставляет себя дурой, и ради чего?

Достав из ящика стола конверт, он его открыл и вытряхнул перед ней на стол содержимое. Она увидела маленький блестящий предмет с острым концом.

– Вы его узнаете? – спросил он.

– Это шильце.

– Вы так сказали, потому что мы говорили про шильце. А на самом деле он ничуть на него не похож. Посмотрите еще.

Она наклонилась поближе.

– Надо же, – сказала она, – это… карандаш.

– Вам известно чей?

Она помедлила.

– Думаю, Хенди. Она носит его на цепочке как старомодный амулет. Она всегда его носит. Сегодня утром она искала его на площадке.

– Действительно. Вот ее инициалы. ПКХ. Совсем крошечные. Нужна лупа, чтобы их различить. Как инициалы, которые вы видели на револьвере. Колечко на конце было, вероятно, из мягковатого серебра и разомкнулось под весом карандаша. Я нашел карандаш в шкатулке для рукоделия. Мисс Хендерсон когда-нибудь пользуется шкатулкой леди Пастерн?

Тут хотя бы безопасные воды.

– Да. Она часто ее разбирает для тети Силь. – И тут же Карлайл подумала: «Не умею я это делать. Ну вот, опять проговорилась».

– Она разбирала шкатулку вчера вечером? После обеда?

– Да, – безжизненно ответила Карлайл. – О да. Да.

– Вы заметили, когда именно это было?

– До того как пришли мужчины. Ну… пришел, собственно, только Нед. Дядя Джордж и остальные двое были в бальном зале.

– Лорд Пастерн и Морено в то время находились в бальном зале, а Ривера и Мэнкс в столовой. Согласно расписанию. – Он открыл папку на столе.

– Я знаю только, что Фэ ушла, когда вошел Нед.

– К тому времени она уединилась с Риверой в кабинете. Но вернемся к инциденту в гостиной. Можете описать сцену со шкатулкой? О чем вы тогда говорили?

Фелиситэ защищала Риверу, на нее в который раз нашел обычный ее дух противоречия. Карлайл тогда еще подумала: «Ривера ей надоел, но она не хочет в этом признаваться». А Хенди, слушая, перебирала что-то в шкатулке. В пальцах у Хенди было шильце, с шеи свисал на цепочке карандаш.

– Мы говорили про Риверу. Фелиситэ считала, что с ним обошлись пренебрежительно, и потому сердилась.

– И приблизительно в это время лорд Пастерн произвел в бальном зале выстрел, – пробормотал Аллейн, разворачивая на столе расписание. Он поднял на нее глаза, и Карлайл подумала, что взгляд у него всегда остается прямым и заинтересованным и тем сразу привлекает к себе внимание. – Это вы помните?

– О да.

– Скорее всего, он вас напугал?

«Что теперь делают мои руки?» Она снова приложила ладонь к шее.

– Как вы отреагировали на этот звук, он ведь, скорее всего, произвел адский шум? Что, например, делала мисс Хендерсон? Вы помните?

Ее губы пересохли, раздвинулись. Она снова их сомкнула, сжала как можно крепче.

– Мне думается, вы помните, – подбодрил старший инспектор. – Что она сделала?

– Она выпустила крышку шкатулки, – громко сказала Карлайл. – Возможно, карандаш зацепился, и крышка сорвала его с цепочки.

– В руках у нее что-нибудь было?

– Шильце, – произнесла она, чувствуя, как слова выходят скрежетом.

– Хорошо. А потом?

– Она его уронила.

Вдруг он этим удовлетворится? Шильце упало на ковер. Кто угодно мог его подобрать. Кто угодно, думала она с отчаянием. Возможно, он решит, что это был кто-то из слуг. Или Морри Морено много позднее.

– Мисс Хендерсон его подобрала?

– Нет.

– Кто-нибудь другой подобрал?

Она молчала.

– Вы? Леди Пастерн? Нет. Мисс де Суз?

Она молчала.

– И чуть позднее, всего несколько секунд спустя, она вышла из комнаты. Потому что сразу после хлопка Уильям видел, как она ушла в кабинет с Риверой. Он заметил у нее в руке что-то блестящее.

– Она не отдавала себе в этом отчета. Она подобрала его автоматически. Думаю, она положила его в кабинете и начисто про него забыла.

– Мы нашли там рукоятку слоновой кости, – сказал Аллейн, а Фокс издал довольный горловой клекот.

– Но вы не должны считать, что это имеет значение.

– Уже хорошо, что хотя бы знаем, как и когда шильце попало в кабинет.

– Да, – отозвалась она. – Полагаю, что так. Да.

В дверь постучали. Констебль с непокрытой головой принес конверт и сверток и положил их на стол.

– От капитана Энтуистла, сэр. Вы просили принести их, как только доставят.

Он ушел, не посмотрев на Карлайл.

– Ах да, – сказал Аллейн. – Отчет по револьверу, Фокс. Отлично. Мисс Уэйн, перед тем как вы уйдете, я бы попросил вас осмотреть револьвер. Нужно бы еще раз его опознать.

Она подождала, пока инспектор Фокс выйдет из-за стола и развернет пакет. Там были два отдельных свертка. Она знала, что в меньшем, скорее всего, орудие убийства, и подумала: а вдруг шильце все еще в засохшей крови Риверы? Открыв сверток побольше, Фокс достал револьвер.

– Посмотрите на него, пожалуйста, – попросил Аллейн. – Можете взять в руки. Мне бы хотелось, чтобы вы официально его опознали.

Карлайл повертела в руках тяжелое оружие. Свет в комнате был ярким. Она наклонила голову и замерла, инспекторы ждали. Потом она ошеломленно подняла взгляд, и Аллейн протянул ей карманную лупу. Последовало долгое молчание.

– Итак, мисс Уэйн?

– Но… Это необычайно. Я не могу его опознать. Тут нет инициалов. Это не тот револьвер.

Глава 10

Револьвер, шильце и его светлость

I

– И каковы теперь ставки на вашего фаворита, Братец Лис? – спросил Аллейн, когда за Карлайл закрылась дверь.

– Надо же, – отозвался Фокс, – вы всегда твердите нам: чем больше в деле об убийстве причуд и странностей, тем меньше проблем оно создает. Еще держитесь своей теории, сэр?

– Очень удивлюсь, если нынешнее станет исключением, но, должен признаться, пока к тому и идет. Но последнее открытие хотя бы бросает еще лучик света на вашего товарища по играм. Помните, как старый хитрец перевернул револьвер, когда мы в первый раз его дали ему посмотреть в «Метрономе»? Помните, как он прищурился через лупу на рукоять? А помните, как я рассказывал, как позволил ему еще раз осмотреть его в кабинете и он зашелся сухим смешком, а когда я спросил, что он ожидал увидеть, имел адскую наглость ответить: «Надувательство»… Да, «надувательство».

– А!

– Он, конечно, с самого начала понял, что это не то оружие, которое он зарядил в кабинете и повез в «Метроном». Да, – добавил Аллейн, когда Фокс открыл было рот, – и не забывайте, что за несколько минут до выстрела он показывал оружие Скелтону. Мисс Уэйн говорила, что он и в инициалы Скелтону ткнул.

– Вот это само по себе подозрительно, – тут же нашелся Фокс. – Зачем трудиться показывать инициалы двум людям. Он чего-то добивался, что-то себе устраивал. Чтобы потом заявить: «Это не та пушка, из которой я стрелял».

– Тогда почему он не сказал этого сразу?

– Бог ведает.

– Если хотите знать мое мнение, он посиживает себе, наблюдая, как мы выставляем себя круглыми идиотами.

Фокс ткнул пальцем в револьвер:

– Если это не изначальное оружие, то где, черт побери, настоящее? А ведь как раз из этого выстрелили снарядом-стрелкой, или чем там еще, потому что в дуле у него царапины. То есть кто-то заранее зарядил второй револьвер дурацким снарядом и подменил им изначальный. Вот! А в отчете что, мистер Аллейн?

Аллейн читал отчет.

– Энтуистл, – сказал он, – устроил с ним баллистическую оргию. Царапины могли остаться от бриллиантов в застежке зонта. По его мнению, так оно и было. В подтверждение он прилагает микрофотографии. Он выстрелил стрелкой – давайте называть ее так, ладно? – из другого оружия с идентичным диаметром ствола, и оно «отчасти сходно поцарапано», – жутковатая фразочка, а? Он указывает, что волнистые, зазубренные царапины были оставлены стрелкой, когда ее заталкивали в дуло. Когда стрелку вставляли, то прижали большим пальцем, а после, уже внутри дула, застежка распрямилась, тем самым удерживая снаряд на месте. В момент заталкивания стрелку несколько перекосило, и застежка все еще упиралась в ствол, когда из револьвера выстрелили. По мнению нашего эксперта, отметины в револьвере, который ему передали, не заходят так далеко в дуло, как те, которые проделал болт, которым он стрелял из собственного револьвера, но он полагает, что они произведены при одной и той же процедуре и одним и тем же предметом. С расстояния четырех футов снаряд более или менее попадает в цель. С увеличением расстояния налицо «прогрессирующее отклонение», вызванное перекашивающим весом застежки или сопротивлением воздуха. Энтуистл пишет, что он очень озадачен порчей ствола, непохожей на что-либо, что он видел раньше. Он извлек его и отправил на анализ. Аналитики установили, что загрязнение состоит из частиц угля и различных углеводородов, включая разного рода парафины, очевидно, сконденсировавшиеся от испарений.

– Забавно.

– Это все.

– Хорошо, – тяжело процедил Фокс. – Хорошо. Выглядит довольно просто. Стрелка, которой прошили Риверу, действительно была выпущена из этого оружия. Лежащий перед нами пистолет – не тот, который его светлость показывал мисс Уэйн и Сиду Скелтону. Но если оставить в стороне мысль, что кто-то в то же самое время стрелял в Риверу из любого другого оружия, убит покойный был именно этим. Принимаете, сэр?

– Как рабочую гипотезу. С оговорками и памятуя о нашем утреннем разговоре в машине.

– Хорошо. После того как Скелтон осмотрел револьвер с инициалами, у его светлости был шанс подменить револьверы и выстрелить вот из этого? Он мог с самого начала держать его при себе?

– В непосредственном соседстве с дюжиной или около того людей, которые все время толклись рядом? Я бы сказал, определенно нет. И он не знал, что Скелтон попросит посмотреть револьвер. И что он сделал со вторым револьвером потом? Мы ведь его обыскали.

– Выбросил куда-то? Так или иначе, где он?

– Если мы взяли верный след, то где-то в «Метрономе», а «Метроном» мы обыскали. Но продолжайте.

– Так вот, сэр, если револьвер подменил не его светлость, то кто?

– Могла бы его падчерица. Или еще кто-то из их компании. Они, как вы помните, находились рядом с сомбреро. Они вставали потанцевать и расхаживали между столом и краем сцены. В какой-то момент леди Пастерн находилась за столом одна. Я не видел, чтобы она двигалась, но, разумеется, я к ней не присматривался. У всех дам были сравнительно большие вечерние сумочки. Подвох в этой теории, Братец Лис, в том, что они не знали, что окажутся рядом с сомбреро, и, скорее всего, даже не знали, что он намерен затолкать под него свой треклятый револьвер.

Фокс прикусил короткий седоватый ус и, уперев ладони в колени, словно бы впал в своего рода транс. Потом так же внезапно вышел из него и пробормотал:

– Теперь Скелтон. Сид Скелтон. Мог Сид Скелтон произвести подмену? Вы мне сейчас напомните, что все там за ним наблюдали, но так ли уж пристально? Сид Скелтон.

– Продолжайте, Фокс.

– Сид Скелтон сам по себе, так сказать. Он ушел из комнаты оркестрантов до того, как его светлость вышел на сцену. Что, если он подменил револьвер с инициалами? Что, если он сразу вышел и выбросил оружие в первый же водосток, какой ему попался? Сид знал, что шанс у него будет, верно?

– Как, когда и где он смастерил снаряд из трубки от зонта и шильца и затолкал его в дуло второго револьвера? Откуда он взял, так сказать, амуницию? И как к нему попал револьвер? Он-то на Дьюкс-Гейт не обедал.

– Да, – тяжеловесно согласился Фокс, – закавыка. Интересно, удастся ли вам ее обойти. Ладно, пока оставим Скелтона. Кто еще у нас есть? Морри. С точки зрения подмены Морри как-нибудь вписывается?

– Согласно заявлениям обоих, он не оказывался рядом с Пастерном с того момента, когда Скелтон осматривал револьвер, до того момента, когда Ривера был убит. Они были наедине в комнате оркестрантов, перед тем как Морри вышел на сцену, но Пастерн с обычным его страстным старанием обелить других утверждает, что Морри к нему не подходил. А ведь пистолет был у Пастерна в кармане.

Фокс вернулся к своему трансу.

– Думаю, – сказал Аллейн, – это будет одно из тех дел, где, когда мы устраним невозможное, останется только невероятное, которое придется принять faute de mieux[45], если можно так выразиться. И пока, Фокс, я считаю, что то самое невероятное мы пока не нашли. По крайней мере у него есть то достоинство, что оно объяснит все чудачества и странности.

– Боюсь, если ответ окажется таков, нам никогда не завершить расследование.

– И тем более мы его не завершим, если арестуем его светлость по обвинению, основанному на том, что он подменил этот револьвер другим, который зарядил и из которого, как утверждает, стрелял. Защита выставит Скелтона и будет клясться и божиться, что он осматривал оружие по собственной просьбе и видел инициалы и что это не то оружие. Адвокат будет упирать на то, что через три минуты лорд Пастерн вышел на сцену.

Фокс тихонько рыкнул себе под нос, потом у него вырвалось:

– Мы называем эту чертову штуковину стрелкой. Будь проклят, если скоро не начнем называть ее гвоздем в наш гроб. Будь я проклят… а ведь у меня, кажется, появляется сомнение… А действительно ли этой штуковиной выстрелили? Вдруг ее бросили с близкого расстояния? В конце-то концов, тут нет ничего невозможного.

– И кто это сделал? Морри?

– Нет, – протянул Фокс. – Нет. Не Морри. Его светлость заранее обелил Морри, обыскав его. Вы могли бы поклясться, что Морри после выхода на сцену ничего ниоткуда не подбирал?

– Думаю, да. Он быстро вышел через открытую дверь и прошел по проходу между музыкантами. Он стоял в свете прожектора в добрых шести или более того футов от любого столика или подставки и дирижировал, точно огромная подергивающаяся медуза. Согласно показаниям, он ничего не мог бы взять после того, как Пастерн его обыскал, и в любом случае я готов поклясться, что он не подносил рук к карманам, и что до того момента, как Ривера упал, он дирижировал обеими руками, и что ничего в его экстраординарной клоунаде на метание дротика не походило. Сама клоунада меня, пожалуй, даже увлекла. И если вам надо больше, Братец Фокс, Ривера, когда начал падать, стоял спиной к Морри.

– Хорошо. Тогда его светлость. Его светлость находился лицом к Ривере. Близко к нему. Черт побери. Если только он не владеет одинаково хорошо обеими руками, как он мог за долю секунды и выстрелить, и бросить стрелку? Опять мы зашли в тупик. Кто еще?

– Как вам леди Пастерн на роль метательницы?

Фокс хмыкнул.

– Тот был бы денек, сэр. Но как насчет мистера Мэнкса? Для Мэнкса у нас имеется мотив. У Риверы были доказательства, что Мэнкс пописывал душещипательную галиматью для «Гармонии». Мэнкс не хочет, чтобы это стало известно. Шантаж – веский мотив, – без особой убежденности добавил он.

– Друг мой Фокс, – сказал Аллейн, – положим конец пустым спекуляциям. Могу я напомнить, что до момента своего падения Ривера извлекал адские звуки из своего аккордеона?

После долгой паузы Фокс сказал:

– А знаете, мне это дело даже нравится. В нем что-то есть. Да. А могу я напомнить вам, сэр, что ему не полагалось упасть? Никто не думал, что он упадет. Следовательно, он упал потому, что перед тем, как он упал, кто-то воткнул ему в сердце маленькое стальное приспособление для вышивания, вставленное в трубку зонта. И куда, простите такой вопрос, мистер Аллейн, нам от этого деваться?

– Думаю, – весело отозвался Аллейн, – вам надо распорядиться, чтобы заново искали пропавшее оружие, а я, пожалуй, нанесу визит мисс Петронелле Ксантиппе Хендерсон. – Встав, он потянулся за шляпой. – Более того, я полагаю, – добавил он, – что в этом деле мы сами не раз выставили себя парой круглых идиотов.

– В связи со стрелкой? – вскинулся Фокс. – Или с револьвером?

– В связи с «Гармонией». Обмозгуйте это, пока я буду навещать мисс Хендерсон, потом расскажете, к каким выводам пришли.

Пять минут спустя он ушел, оставив Фокса погруженным в сосредоточенный транс.

II

Мисс Хендерсон приняла его в своей комнате, наделенной не вполне приятной атмосферой отстраненности, характерной, кажется, для всех гостиных, раз и навсегда отведенных для одиноких женщин в чужих домах. Комнату украшало несколько фотографий: Фелиситэ ребенком, Фелиситэ школьница и Фелиситэ в платье к первому балу; имелся также один внушающий страх портрет леди Пастерн и еще один, как будто бы увеличенный с фотокарточки, лорда Пастерна в охотничьих бриджах и сапогах, с ружьем под мышкой и спаниелем у ног и с вызовом на физиономии. Над столом висел групповой снимок выпускниц, облаченных по моде двадцатых годов. На заднем плане маячил угол Леди-Маргарет-Холла[46].

Сама мисс Хендерсон была одета в скрупулезно опрятный темный костюм, смутно напоминающий униформу или рясу. Аллейна она встретила с полнейшим самообладанием. Он посмотрел на ее волосы, седоватые, уложенные в неброско модную прическу, на ее глаза, очень светлые, и губы, неожиданно полные.

– Добрый день, мисс Хендерсон, – поздоровался он. – Я подумал, не сможете ли вы пролить свет на это весьма запутанное дело.

– Боюсь, это маловероятно, – безмятежно ответила она.

– Никогда нельзя знать наперед. Есть по меньшей мере один момент, где вы, надеюсь, сумеете нам помочь. Вы присутствовали на приеме прошлым вечером в этом доме и до, и после обеда, и вы находились в гостиной, когда лорд Пастерн при помощи всех затронутых лиц вырабатывал и записывал расписание, которое затем передал мне.

– Да, – согласилась она, оставив его дожидаться одну-две секунды.

– Исходя из ваших личных наблюдений и воспоминаний записанные им передвижения верны?

– О да, – тут же ответила она. – Думаю, да. Но конечно, они не так уж полны… то есть мои воспоминания. В гостиную я спустилась перед обедом последней, а после обеда первой ушла.

– Но, согласно расписанию, не самой первой?

Она сдвинула брови, словно ее смутил даже намек на неточность.

– Нет? – переспросила она.

– Согласно расписанию, мисс де Суз вышла из гостиной за секунду или две до вас.

– Как глупо с моей стороны. Фелиситэ действительно вышла первой, но я почти сразу последовала за ней. Я на мгновение забыла.

– Вы все с этим согласились вчера вечером, когда лорд Пастерн составлял расписание?

– Да. Конечно.

– Вы помните, что как раз перед этим из бального зала раздался ужасный грохот? Он вас напугал, и вы уронили на ковер шильце. В тот момент вы разбирали шкатулку для рукоделия леди Пастерн. Вы помните?

Сначала ему показалось, что из макияжа на ней только немного пудры, но сейчас он понял, что слабое тепло на ее скулах искусственного происхождения. Краска проступила, когда кожа под ней и вокруг нее выбелилась, но голос остался совершенно ровным и внятным.

– Несомненно, это был пугающий шум, – сказала она.

– И вы помните, что мисс де Суз подобрала шильце? Полагаю, она намеревалась вернуть его вам или в саму шкатулку, но в тот момент была сильно расстроена. Она ведь была рассержена, верно, тем – как она считала – недостаточно сердечным приемом, какой был оказан ее жениху?

– Он не был ее женихом. Они не были помолвлены.

– Неофициально. Знаю.

– И неофициально тоже не были. Помолвки не существовало.

– Понимаю. В любом случае, вы помните, что она не вернула шильце на место, а еще держала в руке, когда мгновение спустя вышла из комнаты?

– Боюсь, я не обратила внимания.

– Что вы делали?

– Делала?

– В тот момент? Вы разбирали шкатулку. Там все было в чудесном порядке, когда мы открыли ее утром. Она стояла у вас на коленях? Столик был далековато от вашего стула, как мне кажется.

– Значит, – произнесла она с первым намеком на раздражение, – шкатулка стояла у меня на коленях.

– Так вот, значит, как миниатюрный серебряный карандаш, который вы носите на цепочке, оказался в шкатулке?

Ее руки поднялись к переду платья, затеребили ткань.

– Да, наверное, так. Да. Тогда я не поняла… Так он был в шкатулке?

– Возможно, вы выпустили из рук крышку, а она зацепила карандаш и сорвала его с цепочки?

– Да, – повторила она. – Да. Наверное, так. Да, я помню, что так сделала.

– Тогда почему вы искали его сегодня утром на площадке лестницы?

– Я забыла, что он зацепился за шкатулку, – поспешно сказала она.

– Не слишком-то надежная память, – пробормотал Аллейн.

– Вы просите меня вспоминать самые мелкие пустяки. А пустяки никого сейчас в этом доме не заботят.

– Вот как? Тогда я предположил бы, что вы искали на площадке не вашу побрякушку, которая, как вы говорите, тривиальный пустяк, а кое-что, чего, вы знали, не могло находиться в шкатулке, потому что вы видели, как мисс де Суз унесла это с собой, в ярости покинув гостиную. Вышивальное шильце.

– Но, инспектор Аллейн, я же вам сказала, что ничего подобного не заметила.

– Тогда что же вы искали?

– Вам ведь, по всей очевидности, сообщили. Мой карандаш.

– Тривиальный пустяк, но ваш личный. Вот он.

Раскрыв ладонь, он показал ей карандаш. Она не шевельнулась, и он уронил его ей на колени.

– А вы показались мне, – заметил он небрежно, – наблюдательной женщиной.

– Если это комплимент, то спасибо.

– Вы видели мисс де Суз снова, после того как она вышла из гостиной с шильцем в руке и после того как она поссорилась с Риверой, когда они были наедине в кабинете?

– Почему вы говорите, что они поссорились?

– Сведения из весьма достоверного источника.

– Карлайл? – спросила она резко.

– Нет. Но если вы подвергаете полицейского перекрестному допросу, сами знаете, он мало что вам расскажет.

– Наверное, кто-то из слуг, – сделала вывод она, отмахиваясь и от вывода, и от самого инспектора без нажима. Он снова спросил ее, видела ли она Фелиситэ, и, понаблюдав за ним минуту, она ответила, что да.

Фелиситэ пришла к ней в комнату и была в самом счастливом расположении духа.

– Возбуждена? – предположил он, и она ответила, что Фелиситэ была приятно возбуждена. Она радовалась предстоящему вечеру в клубе со своим кузеном Эдвардом Мэнксом, к которому была сердечно привязана, и полна ожиданий, каким будет представление в «Метрономе».

– После этого разговора вы пошли в комнату леди Пастерн, так? У леди Пастерн была ее горничная. Горничную отослали, но прежде она успела услышать, что мисс де Суз очень возбуждена и что вы хотели бы переговорить об этом с ее матерью.

– Опять. Слуги!

– Любой, кто готов говорить правду, – отозвался Аллейн. – Было совершено убийство.

– Я не говорила ничего, кроме правды. – Губы у нее дрожали, и она крепко их сжала.

– Хорошо. Тогда давайте продолжим?

– Мне решительно нечего вам сказать. Совершенно нечего.

– Но по крайней мере вы можете рассказать мне про семью. Вы же понимаете, что в настоящий момент моя задача заключается не столько в том, чтобы найти виновного, сколько в том, чтобы очистить от подозрений тех, кто, возможно, был связан с Риверой, но не имеет отношения к его убийству. А это касается ряда членов данного семейства. Меня интересуют взаимоотношения в доме, как частного, так и общего порядка. Ведь вы в вашем положении…

– В моем положении! – шепнула она с подавленным презрением и почти беззвучно добавила: – Что вы можете знать о моем положении?

– Я слышал, вас прозвали контролером дома, – любезно отозвался Аллейн и, не услышав ответа, продолжил: – Как бы то ни было, оно многолетнее и во многих смыслах доверительное. Для мисс де Суз, например, вы доверенное лицо. Вы ведь, по сути, ее воспитали, верно?

– Почему вы все время спрашиваете про Фелиситэ? К Фелиситэ это не имеет никакого отношения! – Встав, она повернулась к нему спиной и начала переставлять безделушки на каминной полке. Он видел, как ее ухоженная и очень белая рука оперлась о край полки. – Боюсь, я не слишком хорошо себя повела, верно? – пробормотала она. – Но вашу настойчивость я нахожу докучной.

– Потому что в настоящий момент ее предмет мисс де Суз и шильце?

– Разумеется, мне не по себе. Тревожно думать, что она хотя бы в какой-то мере замешана. – Опершись локтем о полку, она опустила голову на руку. С того места, где он стоял позади нее, Аллейну она показалась женщиной, которая остановилась передохнуть и погрузилась в праздные размышления. Ее голос доносился приглушенно из-за ссутуленных плеч, словно она прижимала ко рту ладонь. – Наверное, она просто оставила его в кабинете. Она даже не обратила внимания, что держит его в руке. Когда она поднялась ко мне, его при ней не было. Оно не имело для нее решительно никакого значения. – Она повернулась к нему лицом. – Я кое-что вам расскажу. Я не хочу рассказывать. Я приняла решение, что не желаю участвовать в этой истории. Мне она отвратительна. Но теперь я понимаю, что должна вам рассказать.

– Верно.

– Дело вот в чем. Вчера вечером перед обедом и во время него мне представилась возможность наблюдать за этими… за двумя мужчинами.

– За Риверой и Морено?

– Да. Это были экстраординарные особы, и, полагаю, в какой-то мере я была заинтересована.

– Разумеется. Во всяком случае, Риверой.

– Не знаю, какие пересуды слуг вы слушали, инспектор Аллейн.

– Мисс Хендерсон, я достаточно услышал от самой мисс де Суз, чтобы понять, что между ними существовало своего рода соглашение.

– Я наблюдала за этими двумя мужчинами, – сказала она, словно он и не открывал рта, – и сразу поняла, что между ними существует неприязнь. Они смотрели друг на друга… не могу это описать – враждебно. Разумеется, оба они были невероятно вульгарными и грубыми. Они едва обращались друг к другу, но за обедом я снова и снова замечала как один, дирижер, злобно смотрел на второго. Он много говорил с Фелиситэ и лордом Пастерном, но слушал…

– Риверу? – подстегнул Аллейн.

Она словно бы не могла заставить себя произнести ненавистную фамилию.

– Да. Он слушал его так, словно возмущался каждым его словом. От любого из нас это было бы вполне естественно.

– Ривера был настолько оскорбителен?

Ее лицо фанатично вспыхнуло: наконец появилось что-то, о чем она была готова говорить.

– Оскорбителен? Да он был… просто за гранью приличий. Он сидел рядом с Карлайл, и даже она была смущена. По всей видимости, она его привлекала. Это было совершенно отвратительно.

Аллейн подумал с неприязнью: «И что еще за этим стоит? Обида? Что Карлайл, а не Фелиситэ очаровала мерзкого Риверу? Праведное возмущение? Или что-то более серьезное?»

Она подняла голову. Ее локоть все так же опирался на каминную полку, но руку она теперь протянула к фотографии Фелиситэ в бальном платье. Чуть сместившись, он увидел, что ее взгляд и впрямь прикован к фотографии. Глаза Фелиситэ под украшением из перьев в прическе смотрели с остекленелым отвращением (что многое говорит о непреднамеренном влиянии мистера Джона Гилгуда[47]), характерным для гламурных фотоснимков. Мисс Хендерсон заговорила снова и теперь обращалась словно бы к фотографии:

– Разумеется, Фелиситэ решительно не было до этого дела. Для нее это ничего не значило. Разве что, несомненно, облегчение. Что угодно, лишь бы не выносить его гнусные ухаживания. Но мне было очевидно, что он и другой тип поссорились. Это было совершенно ясно.

– Но если они едва разговаривали, то…

– Я же вам сказала. Все дело в том, как другой, Морено, на него смотрел. Он неотрывно за ним наблюдал.

Аллейн теперь встал прямо перед ней. Они напоминали двух персонажей с гравюры в жанре «разговор у каминной полки».

– Кто были ваши соседи за столом, мисс Хендерсон?

– Я сидела рядом с лордом Пастерном. Слева от него.

– А слева от вас?

– Мистер Морено.

– О чем он с вами разговаривал?

Ее губы дернулись, искривились.

– Не помню, чтобы он вообще ко мне обращался, – сказала она. – Очевидно, он догадался, что я лицо незначительное. Он посвятил себя Фелиситэ, которая сидела по другую сторону от него. Мной он пренебрег.

Ее голос стих практически еще до того, как она произнесла последнее слово, словно бы слишком поздно она решила осечься.

– Если он сидел рядом с вами и вами пренебрег, – поинтересовался Аллейн, – как вышло, что вы смогли заметить его неприязненный взгляд?

Фотография Фелиситэ с грохотом упала в камин. Вскрикнув, мисс Хендерсон опустилась на колени.

– Какая я неловкая, – прошептала она.

– Позвольте я. Вы можете порезать пальцы.

– Нет, – резко ответила она. – Не прикасайтесь.

Она начала вынимать осколки стекла из рамки и бросать их в камин.

– На стене столовой висит зеркало, – объяснила она. – Я в нем его видела. – И тем же пустым голосом, утратившим всяческую настоятельность, повторила: – Я неотрывно за ним следила.

– Да, – подтвердил Аллейн, – я помню зеркало. Ваше объяснение принято.

– Вот как? Благодарю, – отозвалась она иронично.

– Один, последний вопрос. Вы в какое-либо время после обеда заходили в бальный зал?

Настороженно глядя на него, она, помолчав, сказала:

– Думаю, да. Да. Я заходила.

– Когда?

– Фелиситэ потеряла портсигар. Это было, когда леди переодевались, и она крикнула из своей комнаты. После полудня она была в бальном зале и теперь решила, что, наверное, оставила его там.

– Это действительно было так?

– Да. Портсигар лежал на рояле. Под нотными листами.

– Что еще было на рояле?

– Несколько зонтов от солнца.

– Еще что-нибудь?

– Нет. Ничего.

– А на стульях или на полу?

– Ничего.

– Вы уверены?

– Совершенно уверена, – сказала она и со звоном уронила осколок стекла в камин.

– Хорошо, если я не могу вам помочь, мне, вероятно, следует откланяться.

Мисс Хендерсон поглощенно изучала фотографию. Она всматривалась в нее, точно удостоверяясь, что на изображении Фелиситэ не осталось ни изъянов, ни царапин.

– Прекрасно, – сказала она и встала, прижимая фотографию лицом к плоской груди. – Прошу прощения, что не сказала вам ничего, что вам хотелось бы услышать. Правда редко бывает тем, что на самом деле хочешь услышать, верно? Но возможно, вы считаете, что я не сказала вам правды.

– Я считаю, что я ближе к ней, чем был до того, как навестил вас.

Он оставил ее прижимать к груди разбитую фотографию в рамке. На площадке он встретил Гортанз. Ее светлость, по словам Гортанз, наградившей его заговорщицкой улыбкой, желала бы, чтобы он заглянул к ней перед уходом. Она в своем будуаре.

III

Будуар оказался небольшой, изящно обставленной комнатой на том же этаже. Когда он вошел, леди Пастерн поднялась от письменного стола, очаровательной ампирной вещицы. Она была туго затянута в утреннее платье. Волосы лежали в прическе прямо-таки несгибаемо, руки украшены кольцами. Тонкий слой макияжа незаметно сглаживал складки и тени лица. Выглядела она жутковато, но в полной боевой готовности.

– Как мило с вашей стороны уделить мне минутку, – сказала она, протягивая ему руку.

Это было неожиданно. Очевидно, она полагала, что перемена в ее манере нуждается в объяснении, и без околичностей его предоставила.

– Вчера вечером я не осознала, – сказала она лаконично, – что вы, верно, младший сын старого друга моего отца. Вы ведь сын сэра Джорджа Аллейна, так?

Аллейн поклонился. Беседа, подумал он, ожидается утомительная.

– Ваш отец, – продолжила она, – был частым гостем в доме моих родителей на Фобур-Сен-Жермен. – Ее голос стих, а на лицо нашло чрезвычайно престранное выражение. Аллейн не сумел его интерпретировать.

– В чем дело, леди Пастерн? – спросил он.

– Пустяки. На мгновение мне вспомнился один прошлый разговор. Итак, речь была о вашем отце. Помню, он и ваша матушка привезли с собой на один прием двух мальчиков. Вероятно, вы забыли этот визит.

– Вы очень добры, что запомнили.

– Если память мне не изменяет, вам прочили дипломатическую карьеру.

– Боюсь, я был совершенно к ней не пригоден.

– Разумеется, – сказала она с оттенком скрипучей любезности, – после первой великой войны молодые люди стали находить свое призвание в нетрадиционных областях. Такие перемены нужно понимать и принимать, верно?

– Поскольку я здесь как полицейский, – вежливо ответил Аллейн, – то очень на это надеюсь.

Леди Пастерн рассматривала его без тени сдержанности, что часто характеризует лиц королевской крови. Аллейну пришло в голову, что и из нее самой вышел бы неплохой офицер полиции – особенно по части устрашения.

– Для меня большое облегчение, – объявила она, помолчав, – что мы в ваших руках. Вам будут понятны мои затруднения. Это очень многое меняет.

Аллейну была весьма знакома, но тем не менее неприятна такая точка зрения. Однако он счел за лучшее промолчать, а леди Пастерн, выпятив бюст и расправив плечи, продолжила:

– Мне незачем напоминать вам о чудачествах моего мужа. Они общеизвестны. Вы сами видите, на что он способен. Могу только заверить вас, что пусть он и бывает глуп, но совершенно не способен на преступление в том смысле этого слова, в каком оно понимается в избранной вами профессии. Одним словом, он не потенциальный убийца. Или, – добавила она, словно подумав, – фактический. В этом вы можете быть уверены. – Она посмотрела на Аллейна приветливо.

«Она явно была брюнеткой, – подумал тот. – Волосы у нее с соболиным отливом. А вот кожа желтоватая и с возрастом стала землистой. Наверное, она прибегает к какому-то средству, чтобы забелить темноту над верхней губой. Странно, что у нее такие светлые глаза».

– Не могу вас винить, – произнесла она, прерывая затянувшееся молчание, – если вы подозреваете моего мужа. Он сам сделал все, чтобы навлечь на себя подозрение. В данном случае однако, я, к полному моему удовлетворению, убеждена в его невиновности.

– Мы были бы рады получить доказательства этой невиновности, – сказал Аллейн.

Леди Пастерн сомкнула одну ладонь на другой.

– Как правило, – сказала она, – его мотивы мне вполне очевидны. Целиком и полностью очевидны. Однако в данном случае я в некотором затруднении. Мне ясно, что он затеял какую-то махинацию. Но какую? Да, я признаюсь, что я в затруднении. Я просто предостерегаю вас, мистер Аллейн. Подозревать моего мужа в подобном преступлении – значит призывать на свою голову множество неловкостей. Вы пойдете на поводу у его неутолимой жажды самодраматизации. Он готовит развязку.

Аллейн быстро принял решение.

– Возможно, – сказал он, – тут мы его опередили.

– Вот как? – быстро спросила она. – Приятно слышать.

– По всей очевидности, револьвер, представленный вчера вечером, не был тем, который лорд Пастерн зарядил и принес на сцену. Полагаю, ему это известно. Похоже, он забавляется, это утаивая.

– О! – с бесконечным удовлетворением выдохнула она. – Так я и думала. Он забавляется. Великолепно. И его невиновность установлена без тени сомнения?

– Если представленный револьвер, – сказал, тщательно подбирая слова, Аллейн, – тот самый, из которого он стрелял, а в пользу этого свидетельствуют царапины в дуле, то очень крепкое дело можно выстроить на основе подмены.

– Боюсь, я не понимаю. Крепкое дело? На основе подмены?

– В том смысле, что револьвер лорда Пастерна был заменен другим, в который заложили снаряд, убивший Риверу. Иными словами, лорд Пастерн стрелял, не ведая о подмене.

Ее светлость имела привычку стоять или сидеть без движения, но теперь ее неподвижность проявилась со всей силой, так, словно до сего момента она беспокойно расхаживала. Морщинистые веки опустились на глаза, как ставни. Она как будто смотрела на руки.

– Естественно, – сказала она, – я не делаю попытки понять эти, без сомнения, запутанные затруднения. С меня достаточно того, что невиновность моего мужа доказана, как бы мало он ни заслуживал снисхождения.

– Тем не менее, – продолжал Аллейн, – необходимо отыскать виновного. – А про себя подумал: «Будь я проклят, если сам не начал говорить фразами из учебника французского!»

– Без сомнения, – отозвалась она.

– А виновного, как мне представляется очевидным, следует искать среди лиц, обедавших тут вчера вечером.

Теперь леди Пастерн закрыла глаза совершенно.

– Крайне прискорбная вероятность, – шепнула она.

«Руки, – подумал Аллейн. – Руки Карлайл Уэйн трогали шею. Мисс Хендерсон смахнула с каминной полки фотографию. Руки леди Пастерн сжимают друг друга как тиски. Следи за руками».

– Более того, – продолжил он вслух, – если теория подмены верна, временной промежуток значительно сокращается. Как вы помните, лорд Пастерн положил свой револьвер под сомбреро на краю сцены.

– Я подчеркнуто не обращала на него внимания, – тут же заявила его супруга. – Все происходящее я нашла делом исключительно дурного вкуса. Я не обращала внимания, а потому действительно не помню.

– Однако он поступил именно так. А подмену мог совершить только тот, кто находился рядом с сомбреро.

– Не сомневаюсь, что вы допросите официантов. Тот музыкант был как раз из тех, что отравляет жизнь слугам.

«Боже ты мой, – подумал Аллейн, – тут вы почти мне ровня, старушка!» – но вслух сказал:

– Следует помнить, что подмененное оружие было заряжено самодельным снарядом и холостыми патронами. Снаряд был изготовлен из трубки от вашего зонта, в которую вставили шильце из вашей шкатулки для рукоделия.

Он помолчал. Ее пальцы сплелись еще теснее, но она не шевельнулась и не заговорила.

– И холостые патроны, – добавил он, – скорее всего, были изготовлены лордом Пастерном и оставлены в его кабинете. Полагаю, официанты исключаются.

Ее губы раздвинулись и сомкнулись снова.

– А я, полагаю, глупа? – сказала она наконец. – Мне представляется, что эта теория подмены может охватывать более широкий круг лиц. Почему подмена оружия не могла быть произведена до появления моего мужа? Он вышел на сцену позже остальных. Как, например, и мистер Морено. Так, кажется, звали дирижера.

– Лорд Пастерн утверждает, что ни Морено, ни кто-либо другой не имел шанса заполучить его револьвер, который, по его словам, он держал в кармане брюк, а после положил под сомбреро. Меня убедили, что подмена была произведена после того, как лорд Пастерн вышел на сцену из комнаты оркестрантов. И очевидно, что подмененный револьвер был заранее приготовлен кем-то, кто имел доступ к вашему зонту от солнца…

– В ресторане, – быстро прервала она. – До выступления. Зонты, скорее всего, были доступны всем оркестрантам.

– …а также доступ в кабинет этого дома.

– Почему?

– Чтобы получить шильце, которое туда отнесли.

Она резко втянула воздух.

– Это может быть совершенно другое шильце.

– Тогда почему именно это исчезло из кабинета? Ваша дочь вынесла его из гостиной, когда ушла для разговора с Риверой в кабинет. Вы это помните?

Он мог бы поклясться, что помнит, хотя бы потому, что она сохранила полное спокойствие. Леди Пастерн не сумела сдержаться и не вздрогнуть от изумления или расстройства, вызванных этим заявлением, что непременно произошло бы, не будь она к нему готова.

– Ничего подобного не припоминаю.

– Тем не менее это имело место, – не отступал Аллейн, – и, судя по всему, стальное острие было извлечено в кабинете, поскольку именно там мы нашли рукоятку из слоновой кости.

Секунду она сидела неподвижно, потом вздернула подбородок и посмотрела прямо на него.

– С величайшей неохотой напоминаю вам о присутствии вчера вечером в этом доме мистера Морено. Я полагаю, после обеда он находился в кабинете с моим мужем. У него была возможность не раз туда вернуться.

– Согласно расписанию лорда Пастерна, с верностью которого вы все согласились, у него было время приблизительно с без четверти десять до половины одиннадцатого, когда, за исключением Риверы и мистера Эдварда Мэнкса, остальные готовились к выходу наверху. Насколько мне помнится, мистер Мэнкс сказал, что в этот период находился в гостиной. Кстати, незадолго до того он ударил Риверу в ухо.

– О! – вырвалось у леди Пастерн негромкое восклицание. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы усвоить эту информацию, и Аллейну подумалось, что она очень ею довольна. Вслух же она произнесла только: – Милый Эдвард так импульсивен.

– Полагаю, он был вне себя, поскольку Ривера имел наглость поцеловать мисс Уэйн.

Аллейн многое бы отдал, чтобы увидеть мысли леди Пастерн в рамочке над ее головой – подобно подписям на рисунках Трой – или услышать их через спектральные наушники. Значит, тут целых четыре составляющих? Желание, чтобы Мэнкс заботился только о Фелиситэ? Удовлетворение, что Мэнкс поколотил Риверу? Обида, что причиной была не Фелиситэ, а Карлайл? И страх… Страх перед тем, что Мэнкс замешан много серьезнее… Или какой-то еще более глубокий страх?

– К сожалению, – сказала она вслух, – он был совершенно невозможной личностью. Уверена, это пустячное происшествие. Милый Эдвард.

– Вы когда-нибудь читали журнал под названием «Гармония»? – внезапно спросил Аллейн и был ошарашен ее реакцией. Ее глаза расширились. Она посмотрела на него так, словно он произнес нечто крайне неприличное.

– Никогда! – почти выкрикнула она. – Определенно нет. Никогда.

– В доме есть один номер. Я думал, возможно…

– Пусть слуги его унесут. Полагаю, они как раз такое читают.

– Номер я видел в кабинете. Там имеется колонка ответов на письма в редакцию, которую ведет некто называющий себя НФД.

– Я его не видела. Подобные журналы меня не интересуют.

– Тогда, наверное, нет смысла спрашивать, не подозревали ли вы, что НФД – это Эдвард Мэнкс?

Для леди Пастерн немыслимо было вскочить на ноги: один только корсет воспрепятствовал бы подобному упражнению. Но со внушительной энергией и сравнительной быстротой она приобрела стоячее положение, и старший инспектор с изумлением увидел, как ее грудь вздымается, а лицо и шея приобрели цвет вульгарного кирпича.

– Impossible![48] – задыхаясь, выкрикнула она. – Никогда! Я никогда в это не поверю. Невыносимое предположение!

– Я не вполне понимаю… – начал Аллейн, но она его перекричала:

– Возмутительно! Он решительно не способен… – Она обрушила на него град французских эпитетов. – Я не могу обсуждать подобные фантазии. Невероятно! Чудовищно! Клевета! Клевета худшего пошиба! Никогда!

– Но почему вы так говорите? Исходя из литературного стиля?

Рот леди Пастерн открылся и закрылся снова. Она уставилась на него в полной ярости.

– Можно выразиться и так, – выдавила она наконец. – Можно выразиться и так. Определенно. Исходя из стиля.

– Однако вы никогда журнал не читали?

– Очевидно, это вульгарное издание. Я видела обложку.

– Позвольте, – предложил Аллейн, – я вам расскажу, как возникла такая теория. Мне бы очень хотелось, чтобы вы поняли, что основывается она на фактах. Может быть, сядем?

Леди Пастерн резко села.

Он увидел – и был сбит с толку увиденным, – что она дрожит. Он рассказал про полученное Фелиситэ письмо и показал ей копию, которую напечатал сам. Он напомнил ей про белый цветок в петлице Мэнкса и про то, как переменилась сама Фелиситэ, его увидев. Он объяснил, что Фелиситэ считала, что НФД и Мэнкс одно и то же лицо, и сама в этом призналась. Он сказал, что они обнаружили черновики статей, которые после появлялись на странице НФД, и что эти черновики были отпечатаны на машинке в кабинете. Он напомнил, что Мэнкс три недели жил на Дьюкс-Гейт. Но протяжении всего рассказа она сидела с прямой спиной, поджав губы, и – необъяснимо – буравила взглядом верхний правый ящик письменного стола. Каким-то непостижимым образом он наносил ей один коварный удар за другим, но продолжал, пока не дошел до конца.

– Поэтому вам следует признать, что такая возможность по меньшей мере существует.

– Вы его спрашивали? – слабым голосом спросила она. – Что он говорит?

– Еще нет, но спрошу. Конечно, сам вопрос, является ли он НФД, может оказаться несущественным для нашего расследования.

– Несущественным! – воскликнула она, точно предполагать такое было чистейшим безумием. Ее взгляд снова остановился на столе. Она контролировала каждую мышцу своего лица, но на глазах у нее выступили и вдруг потекли по щекам слезы.

– Мне очень жаль, – сказал Аллейн, – что я вас расстроил.

– Это меня расстраивает, так как я нахожу, что это похоже на правду. Я в некоторой растерянности. Если нет ничего больше…

Он тут же встал.

– Ничего больше. До свидания, леди Пастерн.

Но она окликнула его, не успел он еще дойти до двери.

– Минутку.

– Да?

– Позвольте заверить вас, мистер Аллейн, – сказала она, прижимая к щеке платок, – что мое неразумное поведение не имеет решительно никакого значения. Тут затронуты личные дела. Рассказанное вами не имеет совершенно никакого отношения к вашему расследованию. По сути, оно вообще не имеет значения. – Она набрала в грудь побольше воздуха, но получился то ли вздох, то ли всхлип. – Что до личности того, кто совершил это возмутительное и противозаконное деяние, я имею в виду убийство, а не написание статей, то, уверена, это был человек одного разбора с убитым. Да, определенно, – добавила она почти твердо и с большим пылом. – Одного разбора. Будьте в этом уверены.

И, поняв, что его больше не задерживают, Аллейн ушел.

IV

Спустившись на площадку второго этажа, Аллейн с удивлением услышал звуки рояля, доносившиеся из бального зала. Играли довольно неловко, и по звучанию выходило так, будто быстрая джазовая мелодия приобрела вдруг похоронный настрой. На площадке дежурил сержант Джимсон. Аллейн дернул головой в сторону дверей в бальный зал, которые стояли приотворенные.

– Кто играет? – спросил он. – Лорд Пастерн? Кто, дьявол его побери, открыл ту комнату?

С видом смущенным и шокированным Джимсон доложил, что ему кажется, это лорд Пастерн. Вид у него был настолько странный, что Аллейн молча прошел мимо него и толкнул двойные двери.

Как выяснилось, за роялем с очками на носу сидел инспектор Фокс. Напряженно подавшись вперед, он сосредоточенно считывал рукописные ноты. Лицом к нему по другую сторону рояля стоял лорд Пастерн, который, когда Аллейн вошел, сердито, но ритмично ударял по крышке и кричал:

– Нет, нет, мой милый дуралей, совсем не так. Ней-яйо. Бу-бу-бу. Еще раз. – Подняв глаза, он увидел Аллейна. – Эй! Вы играть умеете?

Фокс без тени смущения поднялся и снял очки.

– Вы-то тут откуда взялись? – вопросил Аллейн.

– Мне понадобилось доложить об одной мелочи, сэр, а поскольку вы в тот момент были заняты, я ждал тут. Его светлость искал кого-то, чтобы испробовать свою новую композицию, но, боюсь…

– Придется мне позвать кого-то из женщин, – нетерпеливо вмешался лорд Пастерн. – Где Фэ? От этого малого никакого проку.

– Я не сидел за пианино с тех пор, как был ребенком, – мягко отозвался Фокс.

Лорд Пастерн направился к дверям, но Аллейн его перехватил:

– Минутку, сэр.

– Без толку донимать меня новыми вопросами! – рявкнул лорд Пастерн. – Я занят.

– Если не хотите прокатиться с нами в Ярд, на один придется ответить. Когда вы впервые поняли, что револьвер, представленный нами сразу после убийства Риверы, не тот, который вы заряжали в кабинете и пронесли на сцену?

Лорд Пастерн улыбнулся.

– Все-таки пронюхали? – заметил он. – Удивительно, как работает наша полиция.

– Я все еще хочу знать, когда вы сделали это открытие.

– Часов за восемь до вас.

– Как только вам показали подмену и вы заметили, что на ней нет инициалов?

– Кто рассказал вам про инициалы? Эй! – воскликнул в некотором возбуждении лорд Пастерн. – Вы нашли мою вторую пушку?

– Где, по-вашему, ее следует поискать?

– Если бы я знал где, мой милый олух, я сам бы ее забрал. Господи, я же знаю цену своему оружию!

– То оружие, из которого вы стреляли в Риверу, вы передали Морри Морено, – внезапно вмешался Фокс. – Это не то самое, милорд? То, где имелись инициалы? То, которое вы зарядили в этом доме? То, которое пропало?

Лорд Пастерн громко выругался.

– Кто я по-вашему?! – крикнул он. – Чертов жонглер? Конечно, оно самое.

– И Морено прошел с вами прямо в офис, и я забрал его у него через несколько минут, но оружие уже было не то. Ваша версия подтекает, милорд, – сказал Фокс, – простите мне такое выраженьице. Ваша версия подтекает.

– Ну так смотрите не промокните, – грубо отрезал лорд Пастерн.

Аллейн негромко, но раздраженно хмыкнул, и лорд Пастерн тут же набросился на него:

– А вы тут что вынюхиваете? – И не успел Аллейн ответить, как он снова возобновил атаку на Фокса: – Почему не спросите об этом Морри? Я думал, даже вам придет в голову взять в оборот Морри.

– Вы полагаете, милорд, что Морри мог произвести подмену после того, как было совершено убийство?

– Ничего я не полагаю.

– В таком случае, – невозмутимо продолжал Фокс, – возможно, вы могли бы объяснить, как был убит Ривера.

Лорд Пастерн разразился коротким лающим смехом.

– Нет, это уж слишком! Трудно поверить, какие вы тупоумные.

– Могу я нажать еще немного, мистер Аллейн? – поинтересовался Фокс.

Аллейн из-за спины лорда Пастерна ответил на вопросительный взгляд Фокса своим, полным сомнения.

– Разумеется, Фокс, – согласился он.

– Мне бы хотелось спросить его светлость, готов ли он заявить под присягой, что оружие, которое он передал Морено после убийства, то самое, которое пропало.

– Ну же, лорд Пастерн, – подстегнул Аллейн. – Будете отвечать мистеру Фоксу?

– Сколько раз мне вам говорить, что я не стану отвечать на ваши дурацкие вопросы! Я дал вам расписание, больше никакой помощи вы от меня не дождетесь.

С мгновение все трое молчали: Фокс у рояля, Аллейн у двери и лорд Пастерн между ними – точь-в-точь нахальный пекинес, животное, на которое, по мнению Аллейна, он очень походил.

– Не забывайте, милорд, – не унимался Фокс, – прошлым вечером вы сами заявили, что любой мог добраться до револьвера, пока он лежал под сомбреро. Любой, указали вы, поскольку сами ничего не заметили.

– И что с того? – Он надул щеки.

– В том-то и дело, милорд. Вполне вероятно, что один из сидевших за вашим собственным столом мог положить на место вашего второй револьвер, заряженный болтом, и что вы могли выстрелить из него в Риверу, даже не подозревая о подмене.

– Этот номер у вас не пройдет, – буркнул лорд Пастерн, – и вам это прекрасно известно. Я никому не говорил, что собираюсь положить револьвер под сомбреро. Ни одной живой душе.

– Тут, милорд, – сказал Фокс, – мы можем навести справки.

– Наводите! Хоть до посинения наводите. Как будто будет прок!

– Послушайте, милорд, – взорвался Фокс, – вы действительно хотите, чтобы мы вас арестовали?

– Подумываю над этим. Такое рассмешит и кошку. – Сунув руки в карманы брюк, он обошел Фокса, внимательно его рассматривая, и остановился перед Аллейном. – Скелтон, – сказал он, – видел револьвер. Он держал его в руках перед тем, как пошел на сцену и, пока я ждал моей очереди, вертел его снова. Это было, пока Морри объявлял мой выход.

– Зачем он брал его вторично? – спросил Аллейн.

– Я был чуток на взводе. Нервное это дело – ждать своего выхода. Я хотел последний раз на него посмотреть и уронил, а Скелтон его подобрал и прищурился в дуло с презрительным видом. Профессиональная ревность.

– Почему вы не упоминали об этом раньше, милорд? – вскинулся Фокс, но был оставлен без внимания.

Лорд Пастерн свирепо ухмыльнулся Аллейну.

– Ну, – злорадно спросил он, – как насчет ареста? Я смирно пойду.

– Знаете, мне правда хотелось бы, чтобы ради разнообразия вы вели себя по-человечески.

Впервые, подумалось ему, лорд Пастерн сосредоточил на нем все свое внимание. Внезапно он притих и насторожился. На Аллейна он смотрел, как маленький мальчик, который не уверен, поможет ли ему блеф выкрутиться после очередной провинности.

– Вы взаправду заделались адской докукой, сэр, – продолжал Аллейн, – а заодно, если позволите сказать, и ужасающим олухом.

– Слушайте сюда, Аллейн, – сказал лорд Пастерн, не вполне убедительно возвращаясь к прежнему нахальству. – Будь я проклят, если такое снесу. Я знаю, что делаю.

– Тогда будьте любезны предположить, что и мы тоже знаем, что делаем. В конце концов, вы не единственный, кто помнит, что Ривера играл на аккордеоне.

С мгновение лорд Пастерн стоял совершенно неподвижно: челюсть у него отвисла, а брови взлетели до середины лба. Потом он выстрелил:

– Я опаздываю. Мне нужно в клуб, – и тут же бросился вон из комнаты.

Глава 11

Сцены в двух квартирах и одном офисе

I

– Ну, мистер Аллейн, – обратился к начальнику Фокс, – на мой взгляд, решено. Обернется в точности так, как вы говорили. Уберите невозможное и останется… corpus delicti[49] так сказать.

Они сидели в полицейской машине возле дома Пастернов на Дьюкс-Гейт. Оба поверх плеча водителя наблюдали через лобовое стекло за беспечной и быстро семенящей фигурой в шляпе чуть набекрень и помахивающей тросточкой.

– Идет себе, – продолжал Фокс, – такой нахальный и бойкий, словно сам черт ему не брат, а за ним – наш парень. Что ни говорите, мистер Аллейн, искусство наружного наблюдения умирает. Эти молодчики думают, что поступили к нам с единственной целью – носиться по городу в составе «Летучего отряда»[50]. – И, покончив, к собственному удовлетворению, с любимым ворчальным коньком, Фокс, все еще глядя вслед удаляющейся фигуре лорда Пастерна, добавил: – Куда теперь, сэр?

– Перед тем как ринуться в бой, будьте добры, объясните, почему служебный долг привел вас на Дьюкс-Гейт, и в особенности к проигрыванию на рояле очередного буги-вуги старого фигляра.

Фокс степенно улыбнулся.

– Привела меня, сэр, как я теперь понимаю, устарелая информация, и еще одна, не такая устарелая. После вашего ухода позвонил Скелтон и сказал, что осматривал револьвер его светлости вторично и что ему очень жаль, что он не упомянул об этом вчера. Он сказал, что они с нашим итонским сержантом затеяли дискуссию о petit bourgeoise[51] или чем-то таком, и у него просто вылетело из головы. Я решил, что лучше не звонить вам на Дьюкс-Гейт, там ведь по всему дому отводные трубки. А поскольку это как будто уладило вопрос, какой именно револьвер его светлость взял с собой на сцену, я решил сам заскочить и вам рассказать.

– И Пастерн избавил вас от трудов?

– Именно так. Что до рояля, то его светлость все твердил, мол, его посетило вдохновение с новой композицией и что надо ее опробовать. Он устроил большой переполох из-за того, что бальный зал опечатан. Наши ребята там уже закончили, и я подумал, что не будет большого вреда ему уступить. Я счел, это поможет установить дружеские отношения, – грустно добавил Фокс. – Но сомневаюсь, что это в конечном счете чему-то поспособствовало. Скажем нашему парню, куда ехать, сэр?

– Заглянем в «Метроном», – предложил Аллейн, – потом к Морри, посмотрим, каково несчастной свинье поутру. Затем перекусим, Братец Лис, а когда с едой будет покончено, придет время навестить НФД в его логове. Если он там, будь он неладен.

– Да, кстати, – сказал Фокс, когда машина тронулась, – еще кое-что. Мистер Батгейт позвонил в Ярд и просил передать, что разыскал одного типа, который регулярно пишет для «Гармонии», и по всему выходит, что мистер Друг обычно сидит в конторе после обеда и по вечерам в последнее воскресенье месяца, поскольку на следующей неделе газета отправляется в печать. Этот джентльмен рассказал мистеру Батгейту, что никто из постоянных сотрудников, за исключением редактора, никогда мистера Друга не видит. Поговаривают, что он имеет дело напрямую с владельцами газеты, но, по общему мнению на Флит-стрит[52], он сам и есть владелец. Считается, что вся эта секретность просто для поднятия тиражей.

– Достаточно глупо, чтобы быть правдой, – пробормотал Аллейн. – Но мы уже по колено увязли в идиотизме. Полагаю, придется проглотить. Тем не менее, думаю, мы раскопаем причину получше для инкогнито мистера Друга еще до того, как истечет это бесконечное воскресенье.

– Полагаю, да, сэр, – с тихим удовлетворением отозвался Фокс. – Мистер Батгейт провернул для нас недурную работенку. Похоже, он еще чуток поднажал на своего друга и разговорил его о специальных статьях мистера Мэнкса для журнала, и выяснилось, что мистер Мэнкс часто бывает в тамошнем офисе.

– Наверное, обсуждает свои специальные репортажи, забирает гранки или что там еще делают журналисты.

– Много лучше, мистер Аллейн. Означенный джентльмен сказал мистеру Батгейту, что в ряде случаев видели, как мистер Мэнкс выходит из комнаты НФД, а однажды даже после полудня в воскресенье.

– О!

– Подходит, верно?

– Идеально. Спасибо Батгейту. Попросим его встретить нас у редакции «Гармонии». Учитывая, что сегодня у нас последнее воскресенье месяца, Братец Лис, посмотрим, что нас там ждет. Но сначала в «Метроном».

II

Из Ярда Карлайл вышла в смятении, где к изумлению примешивалась беспредметная скука. Выходит, это был все-таки не револьвер дяди Джорджа. Выходит, произошла какая-то страшная путаница, в которой кому-то придется разбираться. Аллейн рано или поздно в ней разберется, и арестуют кого-то другого, а ей следовало бы испытывать радостное возбуждение и толику тревоги. Возможно, где-то на задворках ее души возбуждение и тревога уже зародились и только ждали случая наброситься, но пока она просто чувствовала себя ужасно несчастной и усталой. Ее донимали всяческие мелкие соображения. Сама мысль о том, чтобы вернуться на Дьюкс-Гейт и постараться сладить с ситуацией, представлялась невыносимой. Не в том дело, что Карлайл ужасала сама мысль, что дядя Джордж, тетя Силь или Фэ могли убить Карлоса Риверу, нет, ужасала ее перспектива того, что несколько бурных характеров станут теснить ее собственный, ужасали их притязания на ее внимание и любезность. А у нее свое собственное несчастье, досадная мука, и ей хотелось побыть с ними наедине.

Пока она нерешительно брела к ближайшей автобусной остановке, вспомнила, что неподалеку отсюда, в тупичке под названием Костер-роу, расположена квартира Эдварда Мэнкса. Если она пойдет на Дьюкс-Гейт пешком, придется пройти мимо этой улочки. Она уговаривала себя, что не хочет видеть Эдварда, что встреча будет невыносимой; однако бесцельно пошла дальше. Добрые прихожане, возвращавшиеся из церкви с видом степенным и добропорядочным, оставляли по себе эхо торопливых шагов в пустых переулках. Стайки воробьев ссорились из-за крошек хлеба. День выдался умеренно солнечный. Человек из Ярда, отряженный следить за Карлайл, лавировал в жиденьком потоке пешеходов и вспоминал воскресные обеды своего детства. Вареная говядина, думал он, йоркширский пудинг, подлива, а после подремать с часок в гостиной. Карлайл не чинила ему никаких неприятностей, но хотелось есть.

Увидев, что она помедлила на углу Костер-роу, он сам остановился прикурить. Она посмотрела вдоль фасадов, а потом, прибавив шагу, пересекла проулок и продолжала свой путь. В тот же момент из подъезда шестого дома по Костер-роу вышел смуглый молодой человек и мельком ее увидел. Он закричал: «Карлайл!» и несколько раз взмахнул рукой. Она поспешила дальше и, когда миновала угол и ее не стало видно из тупичка, бросилась бегом.

– Эй, Лайл! – закричал молодой человек. – Лайл! – и побежал догонять.

Человек из Ярда посмотрел, как он пробегает мимо, заворачивает за угол и нагоняет его подопечную. Когда он тронул ее за локоть, она круто обернулась, и теперь они стояли лицом к лицу.

Третий мужчина, появившийся из другого подъезда чуть дальше по проулку, быстро прошел по тому же тротуару, что и человек из Ярда. Они приветствовали друг друга как старые друзья и обменялись рукопожатием. Человек из Ярда предложил сигарету и поднес спичку.

– Как дела, Боб? – спросил он негромко. – Это твоя птичка?

– Он самый. А дамочка кто?

– Моя, – сказал первый, стоявший спиной к Карлайл.

– Недурна собой, – пробормотал, глянув в ту сторону, его коллега.

– Но я бы предпочел пообедать.

– Ссора?

– Похоже на то.

– Но говорят вполголоса.

Движения их были неброскими и небрежными: двое знакомых остановились перекинуться парой слов.

– Какие ставки? – спросил первый.

– Они разделятся. Вечно мне не везет.

– А ведь ты ошибся.

– Возвращаются к нему?

– Похоже на то.

– Бросим монетку?

– Идет. – Второй вытащил из кармана сжатый кулак. – Тебе угадывать.

– Орел.

– А выпала решка.

– Вечно мне не везет.

– Я позвоню, попрошу принести поесть. Сменю тебя через полчаса, Боб.

Они снова сердечно пожали друг другу руки, пока Карлайл с Эдвардом Мэнксом, уныло пройдя мимо них, свернули на Костер-роу.


Карлайл увидела Эдварда Мэнкса углом глаза, когда пересекала тупичок, и ее охватила беспричинная паника. Она прибавила шагу, делая вид, что смотрит на часы, а когда он окликнул ее по имени, бросилась бежать. Сердце у нее ухало, во рту пересохло. У нее было такое чувство, что она убегает в кошмарном сне: она была добычей, преследуемой, а заодно и – поскольку, даже невзирая на свой внезапный испуг, она растерянно сознавала в себе кое-что ее пугавшее – преследователем. Кошмарная убежденность усиливалась еще и звуком его шагов, громыхающих следом за ней, и его голосом, бесконечно знакомым, но сердитым, который кричал ей остановиться.

Ноги у нее налились свинцом, поэтому он легко ее догонял. Предвосхищение того, что он схватит ее сзади, было таким живым, что когда его рука в самом деле сомкнулась на ее локте, она испытала почти облегчение. Он рывком развернул ее лицом к себе, и она поймала себя на том, что сама рассердилась.

– Что, скажи на милость, ты вытворяешь? – спросил он, переводя дух.

– Это мое дело, – отмахнулась она и добавила с вызовом: – Я опаздываю. Я опоздаю на ленч. Тетя Силь будет в ярости.

– Не глупи, Лайл. Ты побежала, едва меня увидела. Ты слышала, как я тебя зову, но не остановилась. Что, черт побери, это значит?

Его густые брови сдвинулись, нижняя губа выпятилась вперед.

– Пожалуйста, Нед, отпусти меня, – попросила она. – Я правда опаздываю.

– Ребячество чистой воды, и ты это знаешь. Но я докопаюсь до сути. Пошли со мной домой. Я хочу с тобой поговорить.

– Тетя Силь…

– О, бога ради! Я позвоню на Дьюкс-Гейт и скажу, что ты осталась на ленч у меня.

– Нет.

С мгновение он смотрел на нее в ярости. Он все еще держал ее за локоть, его пальцы впивались в него, причиняя боль. Потом он сказал уже мягче:

– Не думаешь же ты, что я это так спущу? Это чудовищное положение вещей. Я должен знать, что такое случилось. Вчера, когда мы вернулись из «Метронома», я уже чувствовал, что что-то стряслось. Пожалуйста, Лайл. Давай не будем рявкать друг на друга среди улицы. Вернись со мной.

– Лучше не надо. Честное слово. Я знаю, что веду себя странно.

Его ладонь скользнула ей под локоть, он прижал его к себе. Рука его теперь была нежнее, но она не могла сбежать. Он начал увещевать ее, и она вспомнила, как, даже когда они были детьми, она никогда не могла противостоять его уговорам.

– Ты ведь пойдешь, Лайл, правда? Ну не дурачься, я не вынесу всех этих вывертов. Пойдем.

Она беспомощно оглянулась на двух мужчин на противоположном углу, смутно подумав, что, кажется, одного из них уже где-то видела. «Жаль, что я его не знаю, – подумала она. – Жаль, что я не могу остановиться и его окликнуть».

Они свернули на Костер-роу.

– У меня есть чем перекусить. Квартира довольно милая. Я хочу тебе ее показать. Мы ведь съедим ленч вместе, правда? Мне очень жаль, что я повел себя так грубо, Лайл.

В замке голубой двери щелкнул его ключ. Они очутились в маленьком коридоре.

– Квартира в полуподвале, – говорил он, – но не такая уж плохая. Даже сад есть. Вниз по этой лестнице.

– Иди первый, – предложила она, взаправду подумав, а вдруг это даст ей шанс улизнуть. А если даст, то хватит ли у нее смелости? Он посмотрел на нее пристально.

– Пожалуй, я тебе не верю, – сказал он беспечно. – Вперед!

Он едва не наступал ей на пятки на крутой лесенке и снова взял ее за руку, когда потянулся мимо нее и отпер вторую дверь.

– Ну вот и пришли. – Он распахнул дверь и саму Карлайл чуть подтолкнул вперед.

Перед ней открылась просторная комната-студия с низким потолком, белеными стенами и дубовыми балками. Французские окна выходили в небольшой дворик с цветами в горшках и пальмами в кадках. Обстановка была современной: стальные стулья с прорезиненной обивкой, продуманно расположенный стол, диван-кровать под алым покрывалом. Над камином висел строгий натюрморт – единственная картина в комнате. А вот книжные полки выглядели так, словно их набили исключительно из книжной лавки «Левая книга». Это была скрупулезно опрятная комната.

– Дубовые балки, если верить агенту по найму, тюдоровские, – говорил тем временем он. – Совершенно нефункциональные, конечно, и довольно отталкивающие. В остальном не так плохо, как по-твоему? Садись, пока я поищу, что выпить.

Сев на диван, она слушала его вполуха. Его запоздалое притворство, что это лишь приятная и случайная встреча, ничуть ее не успокаивало. Он все еще злился. Забирая у него коктейль, она поймала себя на том, что рука у нее дрожит так, что она не может поднести стакан ко рту. Напиток расплескался. Наклонив голову, она быстро его глотнула, надеясь, что он ее подбодрит. Она тайком потерла носовым платком пятна на покрывале, но, даже не глядя, знала, что Эдвард за ней наблюдает.

– Ну что, начнем с разгону или подождем до конца ленча? – спросил он.

– Не о чем разговаривать. Мне жаль, что я веду себя как идиотка, но, в конце концов, ночь выдалась тяжелая. Убийства, пожалуй, плохо на меня действуют.

– Нет-нет, – возразил он, – так не пойдет. Ты не стала бы убегать, как кролик, при виде меня только потому, что кто-то убил аккордеониста. – И после долгой паузы спокойно добавил: – Разве только ты случайно считаешь, что я его убил. Ты так считаешь?

– Не будь ослом, – бросила она, и по какой-то неожиданной случайности, совершенно вне ее воли и вне какого-либо распознаваемого желания, ее ответ прозвучал неубедительно и слишком резко. Такого вопроса она от него никак не ожидала.

– Хотя бы это радует, – сказал он и сел на стол возле дивана.

Опасаясь встретиться с ним взглядом, она смотрела прямо перед собой на его левую руку, расслабленно лежавшую на колене.

– Ладно, – сказал он, – что я такого натворил? Ведь я что-то натворил. Что?

Она думала: «Надо ему что-то сказать, что-то надо выдать. Но только часть. Малую часть, не то, что по-настоящему важно». Она поискала, как подступиться, какой взять тон, хотела найти что-нибудь убедительное, но на нее навалилась смертельная усталость, и она изумила саму себя, сказав внезапно и громко:

– Мне известно про НФД.

Его рука быстро скользнула из поля ее зрения. Она подняла глаза, ожидая увидеть его гнев или удивление, но он повернулся, чтобы поставить стакан на стол позади себя.

– Правда? – переспросил он. – Неловкая ситуация, верно? – Он быстро отошел на другой конец комнаты к стенному шкафу, который открыл, а там спросил, не поворачиваясь: – Кто тебе рассказал? Кузен Джордж?

– Нет. – Сквозь усталость пробивалось удивление. – Нет, я видела письмо.

– Какое письмо? – спросил он, роясь в шкафу.

– Адресованное Фелиситэ.

– А, – протянул Мэнкс, – то письмо.

Он повернулся. В руке у него была пачка сигарет и, протягивая ее, он направился к ней. Она покачала головой, и он твердой рукой поднес спичку к своей сигарете.

– Как вышло, что ты его увидела?

– Оно было потеряно. Оно… я… да какая разница? Все и так совершенно ясно. Нам нужно продолжать?

– Не понимаю, почему это открытие вдохновило тебя на спринтерский забег.

– Думаю, я сама себя не понимаю.

– Что ты делала вчера ночью? – внезапно спросил он. – Куда ты ходила после того, как мы вернулись на Дьюкс-Гейт? Почему ты объявилась с Аллейном? Чем ты занималась?

Невозможно было объяснить, что Фелиситэ потеряла письмо, он разом тогда бы обнаружил, что Аллейн его читал, и хуже того, это неизбежно заставило бы ее признать, возможно даже обсуждать, его новые отношения с Фелиситэ. «Он может, – думала Карлайл, – прямиком мне сказать, что влюблен в Фэ, а мне не под силу сейчас брать такой барьер».

Поэтому она сказала:

– Не важно, чем я занималась. Я не могу тебе рассказать. В каком-то смысле это было бы нарушением доверия.

– Это как-то связано с НФД? – резко спросил Мэнкс и после паузы добавил: – Ты никому о своем открытии не рассказала?

Старшему инспектору Аллейну она ничего не говорила. Он сам узнал. Поэтому она со страдальческим видом тряхнула головой.

Он стоял над ней, нависая.

– Ты никому не должна говорить, Лайл. Это очень важно. Ты ведь понимаешь, как это важно, правда?

Разрозненные фразы неописуемой насмешливости пронеслись у нее в голове при одном только воспоминании о той тошнотворной колонке.

– Тебе незачем ничего мне объяснять, – сказала она, отводя взгляд от его проницательных глаз и насупленных бровей, а потом у нее вдруг вырвалось: – Это такая дрянь, Нед. Сам журнал. Это как если бы одна из наших повестей превратилась в слезливое месиво. Как ты мог!

– С моими статьями порядок, – сказал он, помолчав. – Так в этом дело, да? Вот как, ты пуристка?

Сжав руки, она уставилась на них.

– Должна тебе сказать, что если каким-то адски запутанным образом, решительно вне моего понимания, эта история с НФД связана со смертью Риверы…

– Ну?

– То есть если она… я хотела сказать…

– Ты хотела сказать, что если Аллейн напрямик тебя спросит, ты скажешь?

– Да.

– Понимаю.

У Карлайл болела голова. Утром она не смогла заставить себя позавтракать, и коктейль, который он ей дал, сделал сейчас свое дело. Их путаный антагонизм, ощущение, что она попала в ловушку в этой чужой комнате, ее личное горе – все эти обстоятельства слились в дымку неопределенности. Сама сцена сделалась нереальной и невыносимой. Вдруг он взял ее за плечи и сказал громко:

– Дело не только в этом. Ну же, что еще?

А она услышала его словно бы из далекого далека. Его руки тяжело давили ей на плечи.

– Я дознаюсь, – говорил он.

В дальнем конце комнаты зазвонил телефон. Карлайл посмотрела, как он отходит, чтобы снять трубку. Его голос внезапно переменился, сделался беспечным и дружелюбным, каким она его знала много лет.

– Алло? Алло, Фэ милая. Мне ужасно жаль, я должен был позвонить. Они часами терзали Лайл в Ярде. Да, я на нее наткнулся, и она попросила меня позвонить и сказать, что она так опаздывает, что попробует перекусить где-нибудь поблизости, поэтому я пригласил ее к себе. Пожалуйста, передай кузине Сесиль, что вина не ее, а целиком и полностью моя. Я обещал позвонить. – Он посмотрел на Карлайл поверх телефонной трубки. – С ней все в полном порядке, – сказал он. – Я о ней позабочусь.

III

Если бы какой-нибудь художник, предпочтительно сюрреалист, попытался изобразить фигуру трудящегося детектива на подходящем фоне, он отдал бы предпочтение комнате с наслоениями пыли и предметам, застывшим в непривычной тусклости, пепельницам и скатертям, неопустошенным мусорным корзинам, столам, заставленным грязными стаканами, сдвинутым в беспорядке стульям, несвежей еде и одежде, которую пропитал затхлый запах ненужности.

Когда Аллейн и Фокс в половине первого утра этого воскресенья вошли в «Метроном», на них пахнуло субботней ночью. Сам ресторан, раздаточные и кухни были убраны, но фойе и офисы остались нетронутыми, и спертый флер вчерашнего праздника лежал на них тонким налетом пыли. Трое мужчин в рубашках с закатанными рукавами приветствовали Аллейна с унылым удовлетворением, какое обычно сопровождает безуспешные поиски.

– Не повезло? – спросил Аллейн.

– Пока нет, сэр.

– Есть коридор, который идет от офисов к кладовым, – сказал Фокс. – Этим путем покойный должен был пройти, чтобы выйти в дальнем конце зала.

– Мы там были, мистер Фокс.

– Трубы в туалетах?

– Пока нет, мистер Аллейн.

– Я бы сначала попробовал. – Аллейн указал на открытую дверь из кабинета Цезаря Бонна в заднюю комнату: – Начните оттуда.

В зал ресторана он прошел один. Вчера они с Трой сидели за вторым справа столиком. Сейчас на него были закинуты стулья. Спустив один на пол, он на него уселся. «Двадцать лет, – думал он, – я тренировал память. И при том усердно. Впервые в жизни я стал свидетелем по своему собственному делу. Хороший из меня свидетель или паршивый?»

Сидя в одиночестве, он стал воссоздавать сцену преступления, начиная с мелочей: белая скатерть, предметы на столе, длинные пальцы Трой совсем близко от его собственных. Он подождал, пока эти детали не упрочатся в его памяти, а потом чуть расширил мысленно поле зрения. За соседним столом спиной к нему сидела Фелиситэ де Суз в красном платье. Она вертела в руках белую гвоздику и бросала косые взгляды на мужчину подле себя. Мужчина сидел между Аллейном и лампой на их столике, и различим был только вычерченный светом профиль. Его голова повернута к сцене. Справа от него, видимая яснее, освещенная ярче, – Карлайл Уэйн. Она развернулась посмотреть выступление, сидит наполовину спиной к столу. Ее волосы завиваются на висках, на лице у нее – сочувствие и недоумение. За Карлайл, спиной к стене, тяжелая фигура, почти скрытая остальными, – леди Пастерн. Когда остальные сместились, он по очереди разглядел ее каменную прическу, ее многозначительные плечи, жесткий силуэт бюста; но лица никогда не видел.

Поднятая над ними, но близко к ним фигура бешено жестикулирует среди барабанов. Эта картина виделась яркой, так как ее обрамляло озерцо света. Лысоватая голова лорда Пастерна подергивалась и кивала. На его инструментах помаргивали металлические блики. Луч прожектора сместился, и вот в середине сцены – Ривера: он выгибается назад, поднимает, прижимая к груди, аккордеон. Сверкают глаза и зубы, сталь и перламутр накладок. Стрелка метронома неподвижно указывает ему на грудь. Позади, наполовину в тенях, пухлая рука дергается вверх-вниз, отбивает такт миниатюрной палочкой. Широкая улыбка влажно блестит на луноподобном лице. Вот лорд Пастерн уже стоит лицом к Ривере на краю озерца света. Револьвер нацелен на изогнувшуюся фигуру, вспышка, Ривера падает. Потом еще выстрелы и комические падения, потом… В пустом ресторане Аллейн резко ударил ладонями по столу. Только тогда, и не раньше, завели свое адское мигание лампочки. Они вспыхивали и гасли по всей длине стрелки и по всей стальной конструкции, которая ее поддерживала, вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, красные, зеленые, голубые, зеленые, красные. Тогда, и только тогда, стрелка качнулась прочь от распростертой фигуры, и заикающееся, слепящее светопреставление набрало ход.

Встав, Аллейн поднялся на сцену. Он остановился ровно там, где упал Ривера. Скелетообразная башня метронома оказалась просто рамкой. На обратной стороне конструкции было закреплено электрическое оборудование. Он посмотрел на острие гигантской стрелки, зависшее прямо у него над головой. Изготовленная из стальных трубок или отлитая из пластмассы, усеянная миниатюрными лампочками, она на мгновение фантастично напомнила ему усеянное драгоценными камнями орудие убийства. Справа от двери в комнату оркестрантов и скрытый от аудитории роялем, в стену был утоплен миниатюрный распределительный щит. За свет, как ему сказали, отвечал Хэппи Харт. Со своего места за роялем, как и с того места, где упал, он мог дотянуться до рубильников. Сейчас это сделал Аллейн, опустив тот, на котором имелась пометка «мотор». Низкое жужжание предвосхитило первый громкий «тик». Гигантская, указывавшая вниз стрела качнулась, описала половину дуги, потом качнулась назад и заходила взад-вперед под аккомпанемент собственного перестука. Он включил подсветку и постоял с мгновение – неуместная фигура в сердце мигающего калейдоскопа. Сверкая огнями, стрелка метронома прошла в четырех дюймах над его головой, чтобы описать до конца дугу, потом вернулась. «Если слишком долго смотреть на треклятую штуковину, она, наверное, загипнотизирует», – подумал он и дернул оба рубильника.

В офисе он застал мистера Фокса, сурово надзирающего за двумя водопроводчиками, которые снимали в уборной пиджаки.

– Если не выудим ничего проволоками, мистер Аллейн, – сказал он, – боюсь, придется все демонтировать.

– Я больших надежд не питаю, – отозвался Аллейн, – но приступайте.

Один водопроводчик потянул за цепочку и задумался, созерцая вызванный этим действием феномен.

– Ну? – требовательно спросил Фокс.

– Не сказал бы, что так уж хорошо работает, – поставил диагноз водопроводчик, – но ведь, опять же, работает, если понимаете, о чем я. – Подняв палец, он посмотрел на товарища.

– Неполадки с бачком? – рискнул предположить тот.

– Эге.

– Предоставляю все вам, – сказал Аллейн и забрал с собой Фокса в офис.

– Фокс, – начал он, – давайте переберем ключевые кусочки этой чудовищной головоломки. Каковы они?

– Происшествия и взаимоотношения на Дьюкс-Гейт, – тут же подсказал Фокс. – Торговля наркотиками. «Гармония». Подмена. Аккордеон. Характер орудия убийства.

– Добавьте еще один. Пока Ривера играл, метроном не работал. Стрелка начала раскачиваться после того, как Ривера упал, и после того, как были произведены остальные выстрелы.

– Улавливаю, сэр. Да, – замогильно протянул Фокс. – Еще и это. Добавим метроном.

– Теперь давайте пройдемся по остальному материалу и посмотрим, что у нас накопилось.

Устроившись в затхлом офисе Цезаря Бонна, они перебирали, отбрасывали, сравнивали и разбирали фрагменты, установленные в ходе расследования. Их голоса гудели под неумолчный аккомпанемент водных трюков слесарей. Через двадцать минут Фокс закрыл блокнот, снял очки и серьезно посмотрел на начальника.

– Вот что мы имеем, – подвел итог он. – Если отвлечься от горстки незначительных деталей, нам не хватает всего одного кусочка. – Он занес над столом руку ладонью вниз. – Если отыщем его и если, когда его отыщем, он подойдет, что ж, картиночка завершена.

– Если, – сказал Аллейн, – и когда.

Дверь во внутренний офис открылась, и вошел старший водопроводчик. С видом ложной скоромности он протянул голую и выбеленную хлоркой руку. На ладони лежал мокрый револьвер.

– Вам не это нужно было? – спросил он уныло.

IV

Кертис ждал их у входа в здание, где проживал Морри.

– Простите, что мы вас вытащили, Кертис, – извинился Аллейн, – но нам может потребоваться ваше мнение, в состоянии ли он сделать заявление. Это выход Фокса. Он у нас наркорыцарь.

– Что скажете, доктор, как он? – спросил Фокс.

Доктор Кертис некоторое время смотрел на свои туфли, потом осторожно высказался:

– Тяжелое похмелье. Озноб. Депрессия. Возможно, обида на весь свет. Возможно, попытки примирения. Нельзя знать наперед.

– Если он решит заговорить, какова вероятность того, что он будет говорить правду?

– Невелика. Обычно они лгут.

– Какой подход будет лучшим? – спросил Фокс. – Агрессивный или улещивающий?

– Положитесь на свой опыт.

– Могли бы и подсказать, доктор.

– М-да, – неопределенно протянул Кертис. – Пойдемте на него посмотрим.

Квартиры были более современного пошиба и хвастливо выставляли напоказ хромированную сталь почти в «манере Морри Морено» – крикливо и бессодержательно. Аллейн, Фокс и Кертис поднялись на лифте в стиле рококо и прошли по похожему на туннель коридору. Фокс нажал на звонок, и дверь открыл полицейский в штатском. Увидев их, он снял цепочку и, впустив их внутрь, снова запер дверь.

– Как он? – спросил Аллейн.

– Проснулся, сэр. Ведет себя смирно, но беспокоен.

– Что-нибудь говорил? – поинтересовался Фокс. – То есть осмысленное.

– Не особенно, мистер Фокс. Он, кажется, очень тревожится из-за покойного. Говорит, мол, не знает, что будет без него делать.

– Это, во всяком случае, осмысленно, – хмыкнул Фокс. – Идемте, сэр?

Это была дорогая и довольно безликая квартира, примечательная лишь большим числом подписных фотографий в рамках и немалым беспорядком. Морри, облаченный в домашний халат невероятной роскоши, утопал в глубоком кресле, в котором, когда они вошли, как будто еще больше съежился. Лицо у него было цвета невареной курицы и такое же дряблое. Едва завидев доктора Кертиса, он завел жалобный вой.

– Док, – заскулил он. – Я полная развалина. Док, бога ради, посмотрите на меня и объясните им.

Кертис взял его за запястье.

– Послушайте, – умолял Морри, – вы же умеете распознать больного человека… послушайте…

– Помолчите.

Морри потянул себя за нижнюю губу, моргнул и с непоследовательностью куклы чревовещателя расплылся в своей прославленной улыбке.

– Извините нас, – сказал он.

Кертис проверил его рефлексы, поднял веки и посмотрел на язык.

– Вы немного нездоровы, – сказал он, – но нет причин, почему бы вам не ответить на вопросы, которые хотят задать вам эти джентльмены. – Он посмотрел на Фокса. – Он вполне способен усвоить обычное официальное предупреждение.

Фокс оное произнес и пододвинул стул, чтобы сесть лицом к Морри, который наставил дрожащий палец на Аллейна.

– И как вам в голову взбрело, – заревел он, – натравить на меня этого типа? Что плохого в том, чтобы поговорить со мной самому?

– Инспектор Фокс, – объяснил Аллейн, – ведет расследование дел о незаконной торговле наркотиками. Он хочет получить от вас кое-какие сведения.

Он отвернулся, и Фокс взялся за дело.

– Так вот, мистер Морено, – начал он, – думаю, только честно будет вам сообщить то, что нам уже удалось установить. Немного сэкономит время, а?

– Мне нечего вам сказать. Я ничего не знаю.

– Нам известно, что вы очутились в весьма незавидном положении, – продолжал Фокс, – войдя во вкус употребления некоего наркотического препарата. Они ведь крепко забирают, правда?

– Это только потому, что я слишком много работаю, – сказал Морри. – Дайте мне вздохнуть, и я брошу. Клянусь, брошу. Но постепенно. Надо ведь постепенно бросать. Правильно, док?

– Думаю, – мирно отозвался Фокс, – так оно и есть. Вот это я понимаю. Теперь о поставках. Из достоверного источника нам стало известно, что наркотики вам поставлял покойный. Хотите к этому что-нибудь добавить, мистер Морено?

– Это вам старикан рассказал? – вскинулся Морри. – Готов поспорить, что старикан. Или Сид. Сид знал. У Сида на меня зуб. Мерзкий большевик. Это был Сид Скелтон?

Фокс сообщил, что сведения поступили из нескольких источников, и спросил, как лорд Пастерн узнал, что наркотики поставлял Ривера. Морри ответил, что лорд Пастерн всякое умел вынюхивать, но выразиться яснее отказался.

– Насколько я понимаю, – продолжал Фокс, – его светлость затронул вчера эту тему.

Морри тут же впал в истерику.

– Он меня доконает! Вот что он сделает. Послушайте! Что бы ни случилось, не дайте ему это сделать. Он достаточно чокнутый, чтобы это сделать. Честно. Честное слово, он достаточно чокнутый.

– Чтобы сделать что?

– Что он и сказал. Написать про меня в ту проклятую газету.

– В «Гармонию»? – помолчав, переспросил Фокс. – Вы про это издание говорите?

– Про нее самую. Он сказал, что знает кое-кого… Боже, да у него просто пунктик. Ну, понимаете… Будь он проклят, распят и четвертован! – заорал Морри. – Он меня прикончит. Он прикончил Карлоса, и что мне теперь делать, где дурь добывать? Все следят и шпионят, а я просто не знаю! Карлос никогда мне не говорил. Я не знаю.

– Никогда вам не говорил? – мирно переспросил Фокс. – Подумать только! Никогда не открывал, откуда берет?! И готов поспорить, гайки прикручивал, когда приходило время платить. А?

– Ха, Америку открыли!

– И никаких послаблений? Скажем, если вы его выручите?

Морри снова съежился в кресле.

– Ничего про это не знаю. Я вообще вас не понимаю.

– Я к тому говорю, – объяснил Фокс, – ведь, бывает, подворачиваются удачные возможности, верно? Леди или, возможно, их партнеры просят дирижера сыграть конкретную вещицу. Банкнота переходит из рук в руки, и неизвестно: может, она чаевые, а может, авансовый платеж, а на следующий раз доставляется товар. Мы с таким встречались. Интересно, не вынуждал ли он вас оказывать ему услуги? Нет-нет, не хотите, можете ничего не говорить. У нас есть фамилии и адреса всех вчерашних гостей клуба, и картотеки тоже имеются. Дела на людей, ну, понимаете, про которых известно, что они таким балуются. Поэтому я не буду настаивать. Не беспокойтесь. Но я думал, что у него с вами была какая-то договоренность. Из благодарности, если можно так выразиться…

– Благодарность! – Морри визгливо рассмеялся. – Вы воображаете, будто вам все известно. – Он многозначительно втянул носом воздух. Тут он начал задыхаться, его прошиб пот. – Не знаю, что мне делать без Карлоса, – прошептал он. – Кто-то должен мне помочь. Это все старикан виноват. Он и девчонка. Если бы мне только покурить… – Он посмотрел на доктора Кертиса жалобно. – Не укольчик. Я знаю, укольчик вы мне не сделаете. Но только покурить. Обычно я по утрам не принимаю, но сегодня же исключение, док. Не могли бы вы, док…

– Вам придется еще немного потерпеть, – с толикой доброжелательности отозвался доктор Кертис. – Погодите немного. Мы не станем утруждать вас дольше, чем вы способны выдержать. Потерпите.

Внезапно и глупо Морри зевнул, да так, что зевок расколол его лицо пополам, обнажив десны и обложенный язык. Он потер руками шею.

– У меня все время такое чувство, будто что-то забралось мне под кожу. Червяки или еще какие насекомые, – сказал он раздражительно.

– По поводу орудия убийства.

Морри подался вперед, уперев руки в колени и пародируя Фокса.

– По поводу орудия убийства? – злобно передразнил он. – Занимайтесь-ка своим делом, сами ищите орудие убийства. Приходите сюда, мучите человека. Чья была пушка? Чей был чертов зонт? Чья была чертова падчерица? Чье это чертово дело? Убирайтесь! – Задыхаясь, он снова рухнул в кресло. – Убирайтесь. Я в своем праве. Вон.

– Почему бы и нет? – согласился Фокс. – Предоставим вас самому себе. Разве только мистер Аллейн?..

– Нет, – сказал Аллейн.

У двери доктор Кертис обернулся.

– Кто ваш врач, Морри? – спросил он.

– Нет у меня врача, – прошептал Морри. – Никогда со мной ничего не случалось. Ничегошеньки.

– Мы найдем кого-нибудь, кто бы за вами присмотрел.

– А вы сами не можете? Вы не можете за мной присмотреть, док?

– Мог бы, – пожал плечами доктор Кертис.

– Пошли, – сказал Аллейн, и они вышли.

V

Один конец Мейтерфэмильес-лейн сильно пострадал при бомбежке и практически исчез с лица земли, но другой стоял целый и невредимый – узенькая улочка старого Сити с древними зданиями, водянистым запахом, темными проходами между домами и дерзким очарованием.

Редакция «Гармонии» располагалась в высоком здании на углу, где Мейтерфэмильес-лейн начинала спуск с холма, а вправо ответвлялся тупичок под названием Джорнеймен-степс. Оба этим воскресным днем пустовали. Шаги Аллейна и Фокса гулко отдавались на мостовой. Не доходя до угла, они встретили Найджела Батгейта, который стоял в подворотне, ведущей на двор пивоварни.

– Во мне, – приветствовал их Найджел, – вы видите добровольного летописца детективов и карманный путеводитель по Сити.

– Надеюсь, ты прав. Что у тебя для нас есть?

– Его комната на первом этаже, окно выходит на эту улицу. Ближайший вход – за углом. Если он на месте, дверь в его контору будет заперта на засов изнутри, снаружи будет табличка «Занято». Он, видите ли, запирается.

– Он на месте, – сказал Аллейн.

– С чего вы взяли?

– За ним был хвост. Наш человек позвонил из автомата, и сейчас он вот-вот должен вернуться к себе в контору.

– Вот по этому проулку, если сообразительности хватит, – пробормотал Фокс. – Осторожно, сэр!

– Тихонько, тихонько, – шепнул в ответ Аллейн.

Найджел обнаружил, что его ловко задвинули в глубь подворотни, погребли в объятиях Фокса и затянули в нишу. Аллейн как будто прибыл туда же одновременно.

– Только попробуйте пискнуть, в управление больше ни ногой! – шепнул Аллейн.

Кто-то бодрым шагом шел по Мейтерфэмильес-лейн. Приближающиеся шаги эхом отдались в подворотне, когда Эдвард Мэнкс прошел мимо в лучах солнечного света.

Они неподвижно привалились к темному камню и явственно услышали стук в дверь.

– Ваш ищейка, – не без пыла заметил Найджел, – похоже, опростоволосился. За кем, по-вашему, он следил? Явно не за Мэнксом.

– Явно, – согласился Аллейн, а Фокс что-то буркнул невнятно.

– Чего ждем? – раздраженно спросил Найджел.

– Дай ему несколько минут, – отозвался Аллейн. – Пусть обустроится.

– Я иду с вами?

– А ты хочешь?

– Конечно. Только слишком уж жаль, – сказал Найджел, – что мы с ним знакомы.

– Может, до рукоприкладства дойти, – раздумчиво протянул Фокс.

– Очень даже вероятно, – согласился Аллейн.

Стайка воробьев перепархивала и ссорилась на солнечной улице, откуда ни возьмись ветер нанес вдруг пыль, и где-то за пределами видимости фалы бились об оставленный без присмотра флагшток.

– Скучно, однако, – заметил Фокс, – работать в Сити воскресным днем. В молодости я полгода так оттрубил. Ловишь себя на мысли, какого черта ты тут делаешь и все такое.

– Ужасающе, – согласился Аллейн.

– Я носил с собой свод правил и процедур, выдаваемый констеблям, и старался заучивать по шесть страниц в день. В те дни я был, – безыскусно пояснил он, – молодым и честолюбивым.

Найджел глянул на часы и закурил.

Тянулись минуты. На Биг-Бене пробило три, затем последовал беспорядочный перезвон других часов. Осторожно выйдя из подворотни, Аллейн посмотрел в обе стороны Мейтерфэмильес-лейн.

– Выступаем, – сказал он. Он опять выглянул на улицу и подал кому-то знак.

Фокс с Найджелом последовали за ним. По тротуару к ним шел мужчина в темном костюме. Обменявшись с ним несколькими фразами, Аллейн первым свернул за угол, но новоприбывший остался в подворотне.

Они быстро прошли мимо окна, на котором не было занавесок, зато имелась надпись масляной краской «Гармония», и очутились в тупичке, куда выходила боковая дверь с медной табличкой. Аллейн повернул ручку, и дверь открылась. Едва не наступая ему на пятки, Фокс и Найджел прошли по обветшалому проходу, который явно вел в основной коридор. Справа от них, едва различимый во внезапном полумраке, маячил силуэт двери. Зато на самой двери ясно видно было слово «Занято» белыми буквами. За дверью слышалось клацанье пишущей машинки.

Аллейн постучал. Клацанье замерло, скрипнул стул. Кто-то подошел к двери, и голос Эдварда Мэнкса произнес:

– Да? Кто там?

– Полиция, – отозвался Аллейн.

В повисшей тишине троица с любопытством переглянулась. Согнув пальцы, Аллейн поднял руку к двери, подождал и спросил:

– Можно с вами поговорить, мистер Мэнкс?

Последовало секундное молчание, после чего голос произнес:

– Минутку. Я сейчас выйду.

Аллейн посмотрел на Фокса, который встал с ним рядом. Слово «Занято» с шумом отодвинулось и сменилось буквами «НФД». Лязгнул засов, и дверь отворилась вовнутрь. На пороге, держась одной рукой за саму дверь, а другой за косяк, стоял Мэнкс. За спиной у него высилась деревянная ширма.

Ботинок Фокса незаметно скользнул за порог.

– Я выйду, – повторил Мэнкс.

– Напротив, лучше мы войдем, – возразил Аллейн.

Без особого проявления силы или даже напористости, но с немалой ловкостью инспекторы проскользнули мимо Мэнкса и обогнули ширму. Мэнкс с секунду смотрел на Найджела, но, казалось, его не узнал. Потом он последовал за полицейскими, а Найджел – незаметно – за ним.

На столе стояла лампа с зеленым абажуром, а за столом спиной к вошедшим сидел мужчина. Когда Найджел вошел, вращающееся кресло как раз со скрипом поворачивалось. В поношенной одежде и очках с зелеными стеклами перед непрошеными гостями предстал лорд Пастерн.

Глава 12

НФД

I

Когда они надвинулись на него, он издал пронзительный визгливый рык и потянулся за чернильницей на столе.

– Будет вам, милорд, не делайте ничего, о чем потом пожалеете, – посоветовал Фокс и отодвинул чернильницу подальше.

Быстрым движением лорд Пастерн втянул голову в плечи. За их спинами Эдвард Мэнкс произнес:

– Не знаю, зачем вы это делаете, Аллейн. Ничего вам это не даст.

– Заткнись, Нед! – рявкнул лорд Пастерн и свирепо воззрился на Аллейна. – Я добьюсь, чтобы вас вышибли со службы. Богом клянусь, вас вышибут! – И, помолчав, добавил: – Вы ни слова из меня не вытянете. Ни словечка.

Пододвинув стул, Аллейн сел лицом к нему.

– Это очень нас устроит, – сказал он. – Вы будете слушать, и советую вам слушать настолько вежливо, насколько вы способны. Когда вы выслушаете, что я хотел сказать, можете прочесть заявление, которое я с собой принес. Вы можете его подписать, изменить, продиктовать другое или отказаться делать что-либо из вышеперечисленного. А пока, милорд, вы будете слушать.

Лорд Пастерн крепко обхватил себя руками, упер подбородок в узел галстука и жмурился. Достав из нагрудного кармана сложенный листок, Аллейн его развернул и закинул ногу на ногу.

– Настоящее заявление подготовлено, – сказал он, – исходя из предположения, что вы тот человек, который называет себя Н.Ф. Друг и пишет статьи, подписанные НФД, для «Гармонии». Здесь излагается то, что мы считаем фактами, и опущены мотивы. Однако я остановлюсь на мотивах подробнее. Запустив это издание и составляя свои статьи, вы сочли необходимым соблюдать полную анонимность. Ваша репутация, вероятно, самого склочного человека во всей Англии, ваши громко разрекламированные семейные ссоры и известные чудачества превратили бы ваше появление в роли Наставника, Философа и Друга в фантастически глупую шутку. А потому мы предполагаем, что через надежного агента вы разместили должные суммы в подходящем банке на имя Н.Ф. Друга. Затем вы создали легенду о собственной анонимности и начали выступать в роли советника и оракула. С громадным успехом.

Лорд Пастерн не шевельнулся, но по лицу его разлилось самодовольство.

– Следует помнить, что этот успех, – продолжал Аллейн, – зависит исключительно от сохранения вашей анонимности. Едва поклонники «Гармонии» узнают, что НФД не кто иной, как дурнославно негармоничный пэр Англии, чьи скандальные выходки неизменно поставляли пищу для дешевой прессы в мертвый сезон, едва это станет известно, НФД и «Гармония» пойдут на дно, а лорд Пастерн потеряет целое состояние. До времени все идет отлично. Несомненно, вы много пишете в доме на Дьюкс-Гейт, но также регулярно посещаете редакцию, предварительно облачившись в шляпу с обвислыми полями, шарф, висящий на стене вон там, черные очки и старый пиджак, который на вас в настоящий момент. Вы работаете за закрытыми дверями, а Эдвард Мэнкс, возможно, единственное ваше доверенное лицо. Вы получаете громадное удовольствие и зарабатываете приличные деньги. Как, вероятно, до некоторой степени и мистер Мэнкс.

– У меня нет акций издания, если вы это имеете в виду, – вмешался Мэнкс. – Мои статьи оплачиваются по обычной ставке.

– Заткнись, Нед, – автоматически буркнул его кузен.

– Издание, – продолжал Аллейн, – взяло эксцентричный, но весьма выгодный курс. Оно взрывает бомбы. Оно разоблачает противозаконный рэкет. Оно смешивает «мыльную оперу» с цианидом. В особенности оно публикует весьма действенные и довольно откровенные нападки на лиц, подозреваемых в торговле наркотиками. Оно задействует экспертов, оно выдвигает обвинения, оно бросает вызов и напрашивается на судебные преследования. Предоставляемая им информация достоверна и иногда подрывает его собственные профессиональные цели, заранее предупреждая преступников еще до того, как полиция успевает их арестовать. Впрочем, его владелец закусил удила от фанатичного рвения и желания поднять тиражи, чтобы об этом задумываться.

– Послушайте, Аллейн… – сердито начал Мэнкс, и тут же лорд Пастерн рявкнул:

– К чему это вы, черт побери, клоните?

– Минутку терпения, – попросил Аллейн.

Сунув руки в карманы, Мэнкс принялся расхаживать по комнате.

– Наверное, лучше все-таки его выслушать, – пробормотал он.

– Гораздо лучше, – согласился Аллейн. – Я продолжу. «Гармония» процветала до того, как вы, лорд Пастерн, обнаружили в себе тягу пустить в ход ваши таланты барабанщика и сошлись с Морри Морено и его «Мальчиками». Сложности возникли почти сразу же. Во-первых, ваша падчерица, которую, как я полагаю, вы очень любите, увлеклась Карлосом Риверой, аккордеонистом оркестра. Вы человек наблюдательный, что удивительно для такого поразительного эгоиста. В какой-то момент вашего сотрудничества с «Мальчиками», не знаю точно когда, вы осознали, что Морри Морено принимает наркотики и, что важнее, поставляет их ему Карлос Ривера. Благодаря вашей работе в «Гармонии» вам прекрасно известны методы распространения наркотиков, и у вас хватило проницательности понять, что тут действует обычная схема. Положение Морено позволяет ему играть роль распространителя низшего звена. Его познакомили с наркотиками, он впал в зависимость и был вынужден поставлять их клиентам в «Метрономе», а в награду получал столько, сколько Ривера считал для него полезным, – по обычной завышенной цене.

Аллейн с любопытством глянул на лорда Пастерна, который на сей раз встретился с ним взглядом и дважды подмигнул.

– Странная сложилась ситуация, не так ли? – спросил Аллейн. – Перед нами человек, склонный к эклектичным, бурным и кратковременным увлечениям, внезапно оказывается в ситуации, когда в ярое противоречие вступают две главные его страсти и единственное неизменное дело его жизни.

Он оглянулся на Мэнкса, который застыл как вкопанный и глядел на него не отрываясь.

– Надо полагать, ситуация, сулящая большие возможности с профессиональной точки зрения, – продолжал Аллейн. – Падчерица, которую любит лорд Пастерн, увлекается Риверой, а тот занят отвратительной торговлей, которой лорд Пастерн объявил фанатичную войну. В то же время толкач Риверы – дирижер в оркестре, в котором лорду Пастерну страсть как хочется выступить. И дополнительное осложнение в и без того запутанной ситуации: Ривера обнаружил, возможно во время репетиции, среди нотных листов лорда Пастерна несколько черновиков колонки НФД, отпечатанных на писчей бумаге со штампом Дьюкс-Гейт. Несомненно, он употребил их, чтобы заручиться согласием милорда на помолвку с мисс де Суз. «Поддержите мои ухаживания, а не то…» Ведь в дополнение к торговле наркотиками Ривера умелый шантажист. Как лорду Пастерну сыграть на барабанах, разорвать помолвку, сохранить анонимность НФД и вывести на чистую воду торговцев наркотиками?

– У вас и для четверти этого бреда доказательств не найдется, – сказал Мэнкс. – Самые нахальные домыслы, какие я только слышал.

– До некоторой степени домыслы. Но у нас достаточно сведений и твердых фактов, чтобы продвинуться дальше. Думаю, пробелы восполните вы двое.

– Ну и надежда! – Мэнкс коротко рассмеялся.

– Хорошо, – согласился Аллейн, – посмотрим. Вдохновение нисходит на лорда Пастерна как гром с ясного неба, когда он работает над страницей НФД в «Гармонии». Среди писем алчущих наставлений, философии и дружбы оказывается послание от его падчерицы. – Он вдруг остановился. – Интересно, – сказал он помолчав, – не приходило ли в какой-то момент письмо и от его жены тоже? Например, с просьбой о совете в супружеских делах.

Мэнкс посмотрел на лорда Пастерна и быстро отвел взгляд.

– Это объяснило бы, – задумчиво продолжал Аллейн, – почему леди Пастерн так решительна в своем неодобрении «Гармонии». Если страница действительно написана НФД, то, полагаю, ответ был из разряда «Разговора по душам» и крайне для нее неприятный.

Разразившись коротким лающим смехом, лорд Пастерн глянул на кузена.

– Однако в настоящий момент нас занимает тот факт, что мисс де Суз писала с просьбой о совете. Из этого совпадения родилась идея. НФД отвечает на письмо. Она пишет в ответ. Переписка продолжается и, как выразилась при мне мисс де Суз, все более отдает флиртом. Он (опять же я цитирую мисс де Суз) разыгрывает пьесу в духе Купидона и Психеи, но по переписке. Она умоляет о встрече. Он отвечает пылко, но от встреч отказывается. Он ведь так веселится втихомолку, наблюдая за ней у себя дома. А тем временем перед Риверой он делает вид, будто поддерживает его ухаживания. Но лед становится все тоньше, выписываемые им на коньках фигуры все рискованнее. Более того, впереди маячит золотой шанс крупного журналистского разоблачения. Он мог бы разоблачить Морено, сам выступить в роли гениального сыщика, работавшего под прикрытием в оркестре, а теперь передавшего историю в «Гармонию». И все же… и все же… такие завлекательные барабаны, такие манящие тарелки, такие будоражащие душу маракасы. И опять же его собственное музыкальное сочинение. И его дебют. Он вертится, применяясь к обстоятельствам, но упивается этим. Он играет с мыслью отучить Морено от его порока и пугает его до чертиков, угрожая занять место Сида Скелтона. Он…

– Вы в полицейскую школу ходили, или как? – прервал лорд Пастерн. – В Хендон?

– Нет, – отозвался Аллейн. – Как-то не случилось.

– Ну продолжайте, продолжайте, – рявкнул его светлость.

– Мы подходим к вечеру дебюта и гениальной идеи. Леди Пастерн совершенно очевидно желает брака своей дочери с мистером Эдвардом Мэнксом.

Мэнкс издал невнятное хмыканье, Аллейн с секунду подождал.

– Послушайте, Аллейн, – сказал Мэнкс, – могли бы соблюсти хотя бы толику приличий. Я решительно возражаю… – Он свирепо уставился на Найджела Батгейта.

– Боюсь, придется потерпеть, – мягко сказал Аллейн, а Найджел добавил:

– Простите, Мэнкс. Я могу убраться, если хотите, но я ведь все равно услышу.

Повернувшись на каблуках, Мэнкс отошел к окну и стал там спиной к собравшимся.

– Лорд Пастерн, – продолжал Аллейн, – как будто разделял эти чаяния. А теперь, когда он окружил НФД фальшивой, но пылкой тайной, ему в голову вдруг приходит гениальная мысль. Возможно, он замечает, что мистер Мэнкс сразу же проникся неприязнью к Ривере, и, возможно, он считает, что эта неприязнь проистекает из нежных чувств к его падчерице. Так или иначе, он видит, как мистер Мэнкс вставляет в петлицу белую гвоздику, а тогда отправляется к себе в кабинет и печатает романтическую записку мисс де Суз, в которой НФД раскрывает себя как человек с белой гвоздикой. В записке он заклинает мисс де Суз сохранить тайну. Мисс де Суз, сразу после бурной ссоры с Риверой, видит белый цветок в петлице мистера Мэнкса и реагирует согласно плану.

– О боже ты мой! – произнес Мэнкс и забарабанил пальцами по стеклу.

– Но одно как будто ускользнуло от внимания лорда Пастерна, – невозмутимо гнул свое Аллейн, – а именно тот факт, что мистер Мэнкс питает глубокие чувства, но не к мисс де Суз, а к мисс Карлайл Уэйн.

– Вот черт! – резко вырвалось у лорда Пастерна, и он развернулся вместе с креслом. – Эй! – крикнул он. – Нед!

– Да бога ради, – раздраженно отозвался Мэнкс, – забудем. Решительно пустяки. – Он было осекся, но потом добавил: – В общем контексте.

Какое-то время лорд Пастерн крайне сурово созерцал спину кузена, а потом снова перенес свое внимание на Аллейна.

– Ну и?.. – сказал он.

– Ну, – повторил Аллейн, – вот вам и гениальная идея. Но ваша жажда деятельности на том не исчерпалась. Состоялась сцена с Морено в бальном зале, которую подслушал ваш лакей и которую частично пересказал мне сам злополучный Морено. В ходе этой сцены вы предложили себя на место Сида Скелтона и намекнули Морено, что знаете про его наркозависимость. Думаю, вы даже пошли дальше и заговорили про то, как напишете в «Гармонию». На той стадии идея показалась бы вполне логичной. Вы намерены запугать Морри настолько, чтобы он бросил кокаин, разоблачить Риверу и остаться в оркестре. Как раз в ходе этой беседы вы повели себя довольно странно. Вы развинтили один конец зонта от солнца леди Пастерн, сняли ручку и рассеянно затолкали кусок трубки из рукояти в дуло револьвера, придерживая при этом большим пальцем застежку. И вы обнаружили, что она входит как своего рода арбалетный болт. Или, если хотите, винтовочная граната.

– Я сам вам это рассказал.

– Вот именно. На протяжении всего расследования вашей стратегией было громоздить улики против себя самого. Человек в здравом уме, а мы предполагаем, что вы в здравом уме, так не поступает, если только не имеет в запасе еще фокуса-другого, каких-то неопровержимых доказательств или улик, которые совершенно очистят его от подозрений. Было очевидно, что вы полагали, что способны предъявить такие улики, и получали огромное удовольствие с ужасающей откровенностью выказывая полнейшую невиновность. Это еще одна разновидность катания по тонкому льду. Вы позволяли нам совершать оплошность за оплошностью, выставляя себя клоунами, а когда спорт утратил бы привлекательность или лед начал бы трескаться, вы, да простят меня за метафору, перескочили бы на другой плот.

На побелевших скулах лорда Пастерна проступила сетка тоненьких вен. Он расчесал усы и, поймав себя на том, что рука у него дрожит, глянул на нее сердито и быстро спрятал за лацкан пиджака.

– Нам показалось разумным, – сказал Аллейн, – дать вам идти своим аллюром и посмотреть, как далеко это вас заведет. Вы хотели, чтобы мы думали, что НФД – это мистер Мэнкс, а мы решили, что ничего не выиграем, зато, возможно, кое-что потеряем, если дадим вам понять: мы догадались, что и вы тоже с равной вероятностью подходите на роль НФД. И эта вероятность сильно укрепилась, когда среди документов, при помощи которых Ривера шантажировал своих жертв, обнаружились черновики для «Гармонии». Ведь вплоть до вчерашнего вечера Ривера никогда не встречался с Мэнксом, зато был знаком с вами.

Аллейн поднял глаза на своего коллегу.

– Как раз инспектор Фокс первым подметил, что у вас были все шансы – во время выступления, пока в центре внимания были другие – зарядить револьвер тем фантастическим снарядом. Но оставался еще первый ваш козырь – подмененное оружие. На первый взгляд налицо неопровержимое доказательство, что револьвер, который мы забрали у Морри, не был тем самым, который вы привезли с собой в «Метроном». Но когда мы обнаружили изначальное оружие в уборной при задней комнате позади офиса, оно тоже заняло свое место в общей головоломке. Теперь у нас имелись и достаточные мотивы, и отягощающие обстоятельства. Начала вырисовываться картина случившегося.

Аллейн поднялся, а вместе с ним и лорд Пастерн, наставивший на него дрожащий указательный палец.

– Вы чертов идиот! – заявил он, осклабившись. – Вы не можете меня арестовать… Вы…

– Думаю, я мог бы вас арестовать, – отозвался Аллейн, – но не за убийство. К сожалению, ваш второй козырь – правомерный и веский. Вы не убивали Риверу, потому что Ривера был убит не выстрелом из револьвера.

Он посмотрел на Мэнкса.

– А теперь, – сказал он, – мы переходим к вам.

II

Отвернувшись от окна и все еще держа руки в карманах, Эдвард Мэнкс шагнул к Аллейну.

– Ладно, – сказал он, – вы переходите ко мне. Что вы про меня вынюхали?

– То и сё, – отозвался Аллейн. – На первый взгляд против вас свидетельствует только то, что вы поссорились с Риверой и дали ему в ухо. Если вынюхивать, как вы выразились, дальше, налицо ваша связь с «Гармонией». Вы, и, возможно, вы один, знали, что НФД – это лорд Пастерн. Он сказал вам, что Ривера его шантажирует…

– Он мне не говорил.

– …и если в дополнение вам было известно, что Ривера торгует наркотиками… – Аллейн подождал, но Мэнкс молчал, – тогда, памятуя о вашем явном отвращении к этому омерзительному ремеслу, начинает вырисовываться подобие мотива.

– Ах, чушь, – беспечно ответил Мэнкс. – Я не выдумываю оригинальные смерти для тех, кого, так уж получилось, считаю хорошими или плохими людьми.

– Никогда не знаешь. Бывали случаи. И вы могли подменить револьвер.

– Вы только что сказали, что убит он был не из револьвера.

– Тем не менее подмену совершил его убийца.

Мэнкс ядовито рассмеялся.

– Сдаюсь, – сказал он и поднял руки. – Продолжайте.

– Оружием, которым убили Риверу, нельзя было выстрелить из револьвера, потому что в тот момент, когда лорд Пастерн спустил курок, Ривера держал аккордеон поперек груди, а аккордеон не поврежден.

– Это и я мог бы вам сказать, – сказал, собираясь снова ринуться в бой, лорд Пастерн.

– Так или иначе, это была чистой воды обманка. Как, например, лорд Пастерн мог быть уверен, что прикончил Риверу таким пустяковым снарядом? Шильце на конце трубки от зонта? Промахнись он хотя бы на долю дюйма, Ривера, возможно, не умер бы сразу, а возможно, вообще бы не умер. Нет. Надо наверняка знать, что попал в нужное место, и попал метко, самим острием.

Мэнкс нетвердой рукой прикурил.

– Тогда я решительно не понимаю… – он помолчал, – кто это сделал. И как.

– Поскольку очевидно, что когда он упал, Ривера был цел и невредим, – сказал Аллейн, – значит, его закололи уже после падения.

– Но ведь ему не полагалось падать. Они изменили ход программы. Мы этого до тошноты наслушались.

– Мы полагаем, что Ривера не знал, что программу изменили.

– Ерунда! – выкрикнул лорд Пастерн так неожиданно, что все подпрыгнули. – Он сам хотел ее изменить. А я нет. Изменений требовал Карлос.

– К этому мы вернемся попозже. Сейчас мы рассматриваем, как и когда он был убит. Помните, когда включился гигантский метроном? Стрелка ведь не двигалась во время всего концерта до того самого момента, когда Ривера упал. Когда он выгнулся назад, стальной конец довольно угрожающе нацелился ему в сердце.

– Ах ты боже мой! – с отвращением бросил Мэнкс. – Вы хотите сказать, что кто-то уронил снаряд с метронома?

– Нет, я стараюсь избавиться от излишних нелепостей, а не громоздить их. Сразу после того, как Ривера упал, стрелка метронома закачалась. Разноцветные лампочки мигали и гасли по всей ее поверхности и по металлической конструкции позади музыкантов. Она качалась взад-вперед с ритмичным лязгом. Общий эффект, разумеется тщательно спланированный, был ослепляющим и неожиданным. Внимание зрителей отвлеклось от распростертой фигуры, и то, что на самом деле происходило в следующие десять секунд, совершенно ускользнуло от публики. Затем луч прожектора, еще больше отвлекая внимание от центральной фигуры, сместился на барабаны, чтобы подсветить поразительное выступление лорда Пастерна. Но что же происходило в эти сбивающие с толку десять секунд?

Он еще подождал, потом продолжил:

– Вы оба, конечно же, помните. Официант бросил Морри комичный искусственный венок. Морри наклонился и, делая вид, что плачет, и обернув руку носовым платком, расстегнул на Ривере пиджак и нащупал его сердце. Повторяю, он нащупал его сердце.

III

– Вы ошибаетесь, Аллейн, – сказал лорд Пастерн, – вы ошибаетесь. Я его обыскивал. Клянусь, при нем ничего не было, и, клянусь, у него не было шанса что-то прихватить. Где, черт побери, было орудие убийства?! Вы ошибаетесь. Я его обыскивал.

– Как я и полагал. Да. Пока вы его обыскивали, вы обратили внимание на его дирижерскую палочку?

– Проклятие, я же вам говорил! Он держал ее над головой. Господи боже! – добавил лорд Пастерн, а потом снова: – Господи боже!

– Короткая черная палочка. Острый стальной конец, загнанный в пробку от пустого пузырька с ружейной смазкой из вашего стола, он зажимал в ладони. Сегодня утром Фокс напомнил мне про рассказ Эдгара По «Украденное письмо». Храбро покажите что-то ничего не подозревающим зрителям, и они решат, что перед ними то, что они ожидают увидеть. Вчера вечером Морри дирижировал вашим выступлением трубкой от зонта и шильцем. Вы видели обычный блеск стальной окантовки на конце черного предмета. Шильце было спрятано у него в руке. В целом очень напоминало его дирижерскую палочку. Вероятно, это и натолкнуло его на мысль, когда он вертел в руках разобранный зонт в бальном зале. Думаю, вы попросили его собрать его обратно, верно?

– Почему, черт побери, вы сразу нам этого не сказали? – вопросил лорд Пастерн. – Как можно мучить людей! Просто возмутительно. Вы мне еще за это ответите, Аллейн, богом клянусь, ответите!

– А разве вы лезли из кожи вон, чтобы нам довериться? – мягко спросил Аллейн. – Или вели своевольную и опасную игру в глупого одинокого волка? Думаю, мне простится, сэр, что я дал вам отведать вашей собственной пилюли. Но боюсь, на такое нечего и надеяться.

Лорд Пастерн надул щеки и цветисто выругался, а Мэнкс с улыбкой сказал:

– Знаете, кузен Джордж, я думаю, мы сами напросились. Мы препятствовали полицейским в отправлении их служебного долга.

– И поделом им.

– Мне все равно трудно поверить, – продолжал Мэнкс. – В чем мотив? Зачем убивать человека, который снабжает тебя наркотиками?

– Один слуга на Дьюкс-Гейт подслушал ссору между Морено и Риверой, когда они оставались одни в бальном зале. Морри просил у Риверы сигарет – разумеется, сигарет с наркотиком, – а Ривера отказался ему их дать. Он намекнул, что их сотрудничеству конец, и заговорил о том, чтобы написать в «Гармонию». Фокс вам скажет, что подобный гамбит обычное дело, когда ссорятся подобные типы.

– О да! – важно вставил Фокс. – Они то и дело такое проворачивают. Ривера заготовил непробиваемую историю, чтобы защитить себя и первым выдать нам информацию. Мы арестовали бы Морри, но дальше не продвинулись бы. Мы могли бы заподозрить Риверу, но у нас бы на него ничего не было. Ничегошеньки.

– Потому что, – указал лорд Пастерн, – вы слишком тупоумные, чтобы арестовать своего человека, когда он так и напрашивается на арест под самым вашим носом. Вот почему. Где ваша инициатива? Где ваше рвение? Почему вы не можете, – он начал бурно жестикулировать, – разворошить осиное гнездо? Насыпать соли им на хвост?

– А вот это, милорд, – безмятежно отозвался Фокс, – мы спокойно можем предоставить изданиям вроде «Гармонии», верно?

– Но убить… – пробормотал Мэнкс. – Нет, не понимаю. И выдумать всю эту чушь за какой-то час…

– Он наркоман, – объяснил Аллейн. – Он уже какое-то время был на грани, и в его сознании Ривера, наверное, все больше разрастался в злого гения. Для наркомана довольно обычно испытывать острую ненависть к поставщику, от которого он так рабски зависит. Этот человек становится для наркомана своего рода заместителем дьявола. А когда поставщик заодно и шантажист, да еще в таком положении, когда способен запугивать жертву абстиненцией, дело приобретает мучительный оборот. Думаю, образ вас, лорд Пастерн, стреляющего в упор в Риверу, начал манить Морено задолго до того, как он увидел, как вы вставляете в револьвер трубку от зонта. Вы только подлили масла в огонь.

– Будь проклят… – закричал было лорд Пастерн, но Аллейн безмятежно продолжил:

– Морри был в скверном состоянии. Он отчаянно жаждал кокаина, нервничал из-за своего шоу, был напуган до чертиков вашими угрозами. Не забывайте, и вы тоже, сэр, грозили ему разоблачением. Он планировал убить двух зайцев разом. Вам, знаете ли, было уготовано повешение за убийство. Он всегда обожал розыгрыши.

Мэнкс издал нервный смешок. Лорд Пастерн промолчал.

– Но, – продолжал Аллейн, – это было слишком уж киношным, чтобы походить на правду. Его обманки слишком уж кололи глаза. Весь антураж отличался нелогичностью и фантастической логикой, характерными для наркомана. Кольридж создает «Кюбла Хана», а Морри Морено – сюрреалистический кинжал, который мастерит из ручки зонта и вышивального шильца. Эдгар По пишет «Колодец и маятник», а Морри Морено крадет револьвер и слегка царапает изнутри дуло шильцем. Он пачкает дуло нагаром от свечки и прячет револьвер в карман пальто. Одержимый невыносимой жаждой действовать, подгоняемый жаждой кокаина, он планирует гротескно, но с лихорадочной точностью. Он в любую минуту может сломаться, утратить интерес или впасть в истерику, но в критически важный момент за дело берется с демоническим усердием. Все складывается как нельзя лучше. Он говорит оркестрантам – но не Ривере, – что выступать будут по второму варианту. Ривера уже ушел в ресторан, чтобы совершить свой выход. Он уговаривает Скелтона в последнюю минуту осмотреть револьвер лорда Пастерна. Он доводит до того, чтобы его обыскали, но при этом держит над головой импровизированный кинжал, содрогаясь от подавляемого смеха. Он дирижирует. Он убивает. Он нащупывает сердце Риверы и рукой, обернутой носовым платком, скрытой от зрителей за дурацким венком, вонзает шильце и его проворачивает. Он разыгрывает горе. Он идет в комнату, где лежит тело, и разыгрывает еще большее горе. Он осторожно подменяет револьвер, из которого стрелял лорд Пастерн, тем, который сам же поцарапал и держал в кармане пиджака. Он уходит в уборную и там издает громкое рыгание, а тем временем избавляется от непоцарапанного оружия лорда Пастерна. Он возвращается и, поскольку теперь его силы на исходе, лихорадочно обыскивает труп Риверы и, вероятно, находит наркотик, в котором так отчаянно нуждается. Он ломается, впадает в истерику. Вот как, на наш взгляд, выглядит дело против Морри Морено.

– Идиот несчастный, – пробормотал Мэнкс. – Если, конечно, вы правы.

– Идиот несчастный, о да, – отозвался Аллейн. – Идиот несчастный.

А Найджел Батгейт задумчиво протянул:

– Никто больше этого сделать не мог бы.

Лорд Пастерн глянул на него свирепо, но промолчал.

– Никто, – согласился Фокс.

– Но обвинительного приговора вам не добиться, Аллейн.

– Может, и так. Но нам это жизни не испортит.

– А в каком возрасте, – внезапно поинтересовался лорд Пастерн, – берут в полицию заниматься сыском?

– Если я вам больше не нужен, Аллейн, – спешно сказал Эдвард Мэнкс, – я, пожалуй, пойду.

– Куда ты собрался, Нед?

– К Лайл, кузен Джордж. У нас был, – объяснил он, – ленч, так сказать, с разными целями. Я решил, что она знает, кто на самом деле НФД. Я думал, она говорит про то письмо, которое вы отправили Фэ из «Гармонии». Но теперь я понимаю, она думала, что это я.

– О чем ты, черт побери?

– Не важно. До свидания.

– Эй, подожди минутку, я пойду с тобой.

Все вышли на пустую сумеречную улицу, и лорд Пастерн запер за ними дверь.

– Я тоже пойду, Аллейн, – сказал Найджел, пока они стояли, глядя, как по переулку быстро удаляются две фигуры – одна худощавая, размашистой походкой, другая кряжистая и щеголеватая, бодро семенящими шагами. – Если только… А вы что собираетесь делать?

– У вас ордер при себе, Фокс?

– Да, мистер Аллейн.

– Тогда поехали.

IV

– Правила, по которым судья решает, может ли то или другое признание быть допущено к рассмотрению в суде, гуманные, – размышлял вслух Фокс, – но временами просто из себя выводят, особенно когда долго с подозреваемым возишься. Полагаю, вы, мистер Аллейн, с этим не согласитесь?

– Они существуют для того, чтобы мы не выходили за рамки дозволенного, Братец Лис, и, на мой взгляд, это не так плохо.

– Дайте нам только предъявить ему обвинение, – вырвалось у Фокса, – и мы могли бы его сломать.

– Под давлением он может сделать истерическое признание. А вдруг он наврет с три короба? Такова, мне кажется, суть ненавистных вам правил.

Фокс буркнул что-то непечатное.

– Куда мы направляемся? – поинтересовался Найджел Батгейт.

– Заглянем к Морри, – хмыкнул Аллейн. – И если повезет, застанем у него посетителя. Цезаря Бонна из «Метронома».

– Откуда вы знаете?

– Одна птичка насвистела, – пояснил Фокс. – Они условились о встрече по телефону.

– А если так, что вы сделаете?

– Арестуем Морено, мистер Батгейт, за приобретение и распространение наркотиков.

– Фокс думает, – сказал Аллейн, – против него можно выдвинуть обвинение, опираясь на показания покупателей.

– Когда он будет у нас, – размечтался Фокс, – он, возможно, заговорит. Невзирая на всякие правила.

– Он жаждет быть в центре внимания, – неожиданно сказал Аллейн.

– И что с того? – поинтересовался Найджел.

– Ничего. Не знаю. На этом он может сломаться. Приехали.

В похожем на туннель коридоре, который вел к квартире Морри, было довольно темно. И пусто, только черная фигура полицейского в штатском, дежурившего в дальнем конце, маячила на фоне тусклого окна.

Беззвучно ступая по толстому ковру, они подошли к нему. Дернув головой на дверь, он пробормотал фразу, закончившуюся словами «между молотом и наковальней».

– Хорошо, – кивнул Аллейн.

Полицейский потихоньку открыл дверь в квартиру Морри.

Стараясь не шуметь, они вошли в прихожую, где застали второго полицейского, прижавшего к стене блокнот и занесшего над ним карандаш. Четверым молчащим мужчинам пришлось стоять почти вплотную в тесной прихожей.

В гостиной за ней Цезарь Бонн ссорился с Морри Морено.

– Огласка! – говорил Бонн. – А как же наша репутация! Нет, нет! Извини. От всего сердца сожалею. Как и для тебя, для меня это катастрофа.

– Послушай, Цезарь, ты кругом ошибаешься. Моя публика меня не оставит. Они хотят меня видеть. – Голос резко взмыл. – Они… меня любят! – крикнул Морри и добавил после паузы: – Любят, чертова ты свинья.

– Мне надо идти.

– Тогда иди. Ты еще увидишь. Я позвоню Кармарелли. Кармарелли годами меня добивался. Или в «Лотосовое дерево». За меня драка начнется. И твоя драгоценная клиентура уйдет со мной. Мой оркестр всем нужен. Я позвоню Штейну. В городе нет ни одного ресторатора…

– Минутку. – Цезарь был уже у самой двери. – Пожалуй, надо тебя предупредить… ну, чтобы избавить от разочарования. Я уже обсудил наше дело с этими джентльменами. Неофициальная встреча в неофициальной обстановке. Мы пришли к соглашению. Ты не сможешь выступать ни в одном первоклассном ресторане или клубе.

Послышался скулеж фальцетом, который прервал голос Цезаря:

– Поверь мне, я тебя предупредил только по доброте душевной. В конце концов, мы старые друзья. Послушайся моего совета. Уйди на покой. Ты ведь, без сомнения, можешь себе это позволить.

Он издал нервный смешок. Морри что-то зашептал. Очевидно, они стояли рядышком по ту сторону двери.

– Нет, нет! – сказал Цезарь громко. – Тут я ничего поделать не могу. Ничего! Ничего!

– Я тебя прикончу! – заорал вдруг Морри, и по блокноту полицейского в штатском заплясал карандаш.

– Ты самого себя прикончил, – нервно лопотал в ответ Цезарь. – Ты молчать будешь! Понял меня? Молчать как рыба! Для тебя больше света рампы не будет. Тебе конец. Убери от меня руки!!!

Послышались звуки борьбы и сдавленное восклицание. Что-то тяжело ударилось о дверь и соскользнуло вниз по ее поверхности.

– Все, тебе конец! – задыхаясь, произнес Цезарь, голос у него был одновременно шокированный и победный. А потом вдруг, после короткой паузы, он продолжил раздумчиво: – Нет, правда, ты слишком глуп. С меня хватит, я сообщу о тебе в полицию. Будет тебе дурацкое выступление, но только в суде. Все немного посмеются и забудут про тебя. Тебя отправят на виселицу или, возможно, в клинику. Если будешь примерно себя вести, через год-другой тебе позволят дирижировать тамошним оркестриком.

– Давай! Да донеси же! Донеси! – Морри за дверью поднялся на ноги. Его голос опять сорвался на фальцет: – Но рассказывать-то буду я. Я! Если я сяду, то сотру ухмылочки со всех ваших лиц. Ты еще главного не знаешь. Только попробуй меня подставить. Это мне-то конец?! Да я только начал. Вы все услышите, как я раскроил сердце проклятому даго!

– Вот оно, – сказал Аллейн и толкнул дверь.

Маэстро, вы – убийца!


Убийство под аккомпанемент. Маэстро, вы – убийца!

Глава 1

Пролог в открытом море

Облокотившись на леер, Аллейн смотрел на побуревший от времени морской причал, заполненный людьми. Через пару минут вся эта картина начнет отдаляться, постепенно расплываясь, а потом и вовсе превратится в смутные воспоминания. «Мы заходили в Суву». Аллейна вдруг охватило неодолимое желание навеки запечатлеть причал в своей памяти. Поначалу праздно, как бы между прочим, а затем с удивившим его волнением Аллейн принялся запоминать открывшуюся его взору картину. Всю до мелочей. Вот высоченный фиджиец с причудливо расцвеченной прической. Ну и волосищи – ослепительно яркий фуксин в сочетании с ядовито-мышьяковой зеленью грозди свежесрезанных бананов. Поймав это дикое сочетание красок в силок извилин своей памяти, Аллейн с фотографической точностью запечатлел его и перевел взгляд на темное лоснящееся лицо, на котором отражались голубоватые блики водной лазури, потом отметил крепкий торс, белоснежную набедренную повязку и могучие ноги. Его захватил азарт. Сколько он успеет запомнить, прежде чем корабль отчалит? И звуки – их он тоже должен увезти с собой – характерное шлепанье босых ступней, монотонный рокот голосов и обрывки песни, доносившейся от стайки девушек-аборигенок, столпившихся в отдалении на фоне россыпи кроваво-красных кораллов. Нельзя забыть и запах – удивительный пряный аромат красного жасмина, кокосового масла и отсыревшего дерева. Аллейн расширил круг, включив в него индианку в кричаще-розовом сари, сидевшую на корточках в тени развесистого изумрудно-зеленого банана; мокрые крыши будок на пристани и покрытые лужами дорожки, которые веером расходились от причала и исчезали где-то в мангровых болотах и далеких горных грядах. А горы – ну разве можно забыть это чудо? Пурпурно-багряные у основания, перерезанные посередине неспешной процессией облаков, они упирались в торжественное и неподвижное небо фантастическими пиками, похожие на шпили средневековых рыцарских замков. Длинная гряда облаков, окаймленная темно-синей бахромой, в центре угрожающе темнела невыплеснутым дождем. Цвета – сочные и густые краски, причудливая палитра мокрой сепии, ядовитой зелени, кровавого фуксина и сочного индиго. Гортанные голоса фиджийцев – такие громкие, словно их издавали органные трубы, – сочно прорезывали пропитанный влагой воздух, который и сам, казалось, звенел и вибрировал.

И вдруг все словно померкло, краски стали тусклее. Корабль отчалил от пристани. Картина поблекла: скоро, канув в Лету, растворятся и голоса. Аллейн закрыл глаза и с удовлетворением убедился, что волшебная картина со всеми живыми красками и звуками полностью сохранилась в воображении. Когда он снова открыл их, корабль от пристани отделяла уже широкая полоса воды. Не желая больше смотреть на причал, Аллейн отвернулся.

– Господи, ну и зари-ища! – жеманно пропела красотка блондинка, как всегда, окруженная толпой поклонников. – Зуть! В этом городишке я похудела фунтов на десять. Кошмарная зара! Уф-ф!

Молодые люди громко захохотали.

– В Гонолулу жара еще сильнее, – поддразнил один из них.

– Может быть. Но все равно – не такая одуряющая, как здесь.

– Как-то в знойном Гонолулу пережарилась акула! – задорно выкрикнул кто-то.

– Эх, ребята! – воскликнула жеманница, кокетливо закатив глаза и крутя бедрами, будто в гавайском танце. – Потерпите, пока мы придем в мой добрый старый Лулу – вот уж когда повеселимся на славу. Ах, как мне нравятся эти наклеечки на моих саквоязыках! – Она заприметила Аллейна. – Ой, вы только посмотрите, кто к нам позаловал! Скорей зе, зайчик, идите в нашу компашку.

Аллейн медленно приблизился. Не успели они отплыть из Окленда, как синеглазая красавица начала обхаживать его, пуская в ход все свое очарование. Каждый раз при его появлении в ее голосе появлялись теплые нотки. В глубине души Аллейн был польщен – как-никак за красавицей ухлестывало не менее дюжины молодых ухажеров. «Ох уж эти тщеславные сорокалетние мужчины», – вздыхал он про себя. Но блондинка была настолько привлекательна, что Аллейн не без удовольствия предвкушал легкий необременительный пароходный флирт.

– Вы только полюбуйтесь на него! – не унималась она. – Какой симпатяга, верно? Ах, как зе ему к лицу эта английская чопорность! А глаза так и семафорят: дерзытесь от меня подальше! Открою вам секрет – эй, слушайте все! Этот мистер Аллейн – мой самый большой провал и позор. Я для него ровным счетом ничего не значу.

«Вот ведь привязалась, бестия», – подумал Аллейн, а вслух произнес:

– Я просто отчаянный трус, мисс Ван Маес.

– В каком это смысле? – подозрительно осведомилась она. Огромные глазищи засияли.

– Я… я сам не знаю, – поспешно ответил смутившийся Аллейн.

– Полундра, мы пересекаем барьерный риф! – выкрикнул один из юнцов.

Все посыпались к борту. Мелкие волны лениво накатывали на коралловые рифы, омывая их с двух сторон, словно ребра неведомого страшилища, а потом рассыпаясь веером невысоких пенистых бурунчиков. Над Фиджи по-прежнему нависали низкие облака, грозя разразиться дождем. Сочный пурпур острова местами озарялся золотистыми пятнами солнечных лучей, то тут, то там пробивавших себе бреши в серых облаках. Миновав торчащие, будто клыки, кораллы, корабль вышел в открытое море.

Аллейн воспользовался этой заминкой и ретировался; поспешно прошагав на корму, он вскарабкался по трапу на шлюпочную палубу. Там не было ни души – пассажиры, еще не успев сменить одежду, в которой высаживались на остров, толпились на главной палубе. Задумчиво набив трубку, Аллейн бросил взгляд в сторону Фиджи. Да, там было приятно. Удивительно мирно и уютно.

– О, черт! – послышалось вдруг сверху. – Проклятие! Вот дьявол!

Аллейн испуганно задрал голову. На одной из покрытых брезентом шлюпок сидела худенькая темноволосая женщина. Аллейну показалось, что она пытается проткнуть какой-то предмет. В следующую секунду женщина встала и выпрямилась. Аллейн увидел, что она одета в чудовищно замызганные фланелевые брючки и короткий рабочий халат мышиного цвета. В руке у нее Аллейн разглядел длинную кисть. Лицо незнакомки украшало здоровенное пятно зеленой краски, а коротко стриженные волосы торчали, словно караульная рота, – похоже, хозяйка в сердцах запустила в них пятерню, безжалостно зачесав непослушные пряди наверх. Женщина перебралась на нос шлюпки, и Аллейну представилась возможность рассмотреть, чем она занималась. Маленький холст был пристроен к крышке настежь распахнутого ящичка для красок. У Аллейна перехватило дыхание. Картина изображала причал в Суве – точно таким, как его запомнил Аллейн. Яркий пейзаж с поразительной, невероятной живостью передавал даже самое дыхание запечатленной сцены. Картина была написана решительными, немного нервными мазками. Голубовато-розовые и ярко-зеленые тона сочетались в ней с удивительно естественной гармонией, как слова тщательно составленной фразы. Несмотря на видимую простоту, Аллейн был потрясен – скорее даже выплеском чувств, чем отражением зрительного восприятия.

Художница, зажав во рту незажженную сигарету, окинула свое творение придирчивым взглядом. Порылась в кармане, выудила носовой платок, служивший тряпочкой для стирания, и снова запустила пятерню в волосы.

– Что за чертовщина! – процедила она и вынула изо рта сигарету.

– Спичка нужна? – спросил Аллейн.

Художница вздрогнула, пошатнулась и неловко села.

– И долго вы уже здесь торчите? – нелюбезно спросила она.

– Нет, я только что подошел. Я… вовсе не подглядывал. Могу я поднести вам огоньку?

– О, ну спасибо. Бросьте мне коробок, пожалуйста. – Она закурила, глядя на Аллейна поверх изящных тонких рук, затем снова повернулась к своему пейзажу.

– Изумительная картина, – невольно вырвалось у Аллейна.

Женщина вздернула тонкое плечико, словно голос Аллейна проткнул ей барабанную перепонку, что-то невнятно пробурчала и вернулась к работе. Взяла палитру и принялась размазывать ножичком тонкий слой краски.

– Надеюсь, вы не собираетесь что-нибудь менять? – не сдержался Аллейн.

Художница обернулась и недоуменно уставилась на него:

– А почему бы и нет?

– Потому что это уже – совершенное творение. Вы… только испортите… О, простите! – спохватился Аллейн. – Жуткая бесцеремонность с моей стороны, я понимаю. Извините, бога ради.

– Да бросьте вы, – нетерпеливо отмахнулась незнакомка и, немного откинув голову, вгляделась в картину.

– Мне просто показалось… – неуклюже проблеял Аллейн.

– А вот мне показалось, – оборвала его художница, – что, вскарабкавшись на этот чертовски неудобный насест, я смогу хоть чуточку поработать без помех.

– Сейчас поработаете, – заверил Аллейн, кланяясь ее гордому профилю. Он попытался вспомнить, случалось ли ему раньше выслушивать подобные выпады от абсолютно незнакомого человека. Пожалуй, случалось, но только от тех, кого он допрашивал по долгу службы как офицер Скотленд-Ярда. Но тогда хозяином положения был он сам, а сейчас ему не оставалось ничего иного, как извиниться и уйти. Уже дойдя до трапа, Аллейн обернулся.

– Если вы хоть что-то измените, даже самую малость, это будет настоящее преступление, – твердо заявил он. – По-моему, это просто шедевр. Даже я это вижу, а я…

– …ни черта не смыслю в живописи, но знаю, что мне это нравится, – свирепо закончила за него колючая незнакомка.

– Я собирался закончить фразу совсем другой банальностью, – миролюбиво произнес Аллейн.

Впервые за все время художница удостоила его внимательным взглядом. Уголки ее рта неожиданно приподнялись в очаровательной улыбке.

– Хорошо, – вздохнула она. – Не знаю, с чего я на вас набросилась. Настал мой черед принести вам извинения. Я думала, вы обычный зевака-дилетант, который любит раздавать поучительные советы.

– Боже упаси!

– Собственно говоря, я не собираюсь ничего менять, – сказала она внезапно смущенным тоном, словно оправдываясь. – Вся загвоздка вот в этой фигуре на переднем плане – я слишком поздно про нее вспомнила. Я ведь начала работать всего за час до отплытия. Мне казалось, там присутствовали голубовато-серые тона, но я точно не помню – где именно…

Она озабоченно умолкла.

– Конечно, присутствовали! – обрадованно воскликнул Аллейн. – Отражение воды на внутренней поверхности бедер. Неужели не помните?

– Ей-богу! Точно – вы правы! – возбужденно вскричала она. – Сейчас, подождите минутку.

Художница выбрала тонкую кисточку, провела по размазанной краске, на мгновение застыла, словно прицеливаясь, а потом аккуратно чиркнула по холсту:

– Вот так?

Аллейн ахнул:

– Идеально. Теперь уже точно – все. Баста. Можете расслабиться.

– Ну хорошо, хорошо. Я и не подозревала, что вы тоже из нашей братии.

– Нет, я вовсе не художник. Все дело в моей несносной самоуверенности.

Она начала складывать кисти.

– Что ж, для непрофессионала вы необычайно наблюдательны. У вас замечательная зрительная память.

– Не совсем, – признался Аллейн. – Она у меня скорее синтетическая.

Художница вскинула брови:

– Вы имеете в виду, что тренировали ее специально?

– Да, в силу необходимости.

– Зачем?

– Хорошая зрительная память – важнейшая составляющая моей профессии. Позвольте, я возьму ваш ящичек.

– О, спасибо. Осторожнее с крышкой – она немного запачкана. Было бы жалко испортить такие шикарные брюки. Подержите этюд?

– Позвольте, я помогу вам спуститься? – предложил Аллейн.

– Благодарю, я справлюсь сама, – отрезала незнакомка, перебрасывая ногу через борт шлюпки.

Аллейн осторожно поставил холст перед собой на поручень и пристально вгляделся в него. Темноволосая женщина, спрыгнув на палубу, смотрела на свое творение безразличным взором художника.

Аллейн хлопнул себя по лбу.

– Господи, да вы же, наверное, Агата Трой!

– Да, это я.

– Боже, какой я безнадежный тупица!

– Почему? – изумилась Агата Трой. – Вы мне как раз здорово помогли.

– Спасибо, – сокрушенно покачал головой Аллейн. – Я ведь всего год назад был на вашей персональной выставке в Лондоне.

– В самом деле? – с полным отсутствием какой-либо заинтересованности сказала она.

– И как я сразу не догадался? Мне кажется, этот этюд чем-то напоминает вашу картину «На стадионе». Вы не находите?

– Да, вы правы. – Агата Трой вскинула брови. – У них одинаковая композиция – расходящиеся лучом линии – и схожая цветовая гамма. И одно настроение. Ладно, пойду в каюту переоденусь.

– Вы сели на пароход в Суве?

– Да. Когда я посмотрела на причал с главной палубы, зрелище настолько меня захватило, что я сразу схватила кисти с красками и примчалась сюда.

Она подняла ящичек за ремни, перебросила его через плечо и подхватила этюд.

Аллейну вдруг остро захотелось проводить ее.

– Позвольте… – вырвалось у него.

– Нет, спасибо, – сухо покачала головой Агата Трой.

С минуту она постояла, глядя на берега Фиджи. Легкий бриз трепал ее коротко стриженные темные волосы. Аллейн залюбовался изящным профилем художницы. Ему нравилось в ней абсолютно все: ямочки на щеках, тонкие, красиво изогнутые брови, темно-синие глаза. Солнечные лучи золотили оливковую кожу ее лица, а забавная зеленая клякса на щеке придавала ему какую-то особую теплую прелесть. Во всем облике Агаты Трой сквозило внутреннее благородство. Внезапно, прежде чем Аллейн успел отвести взгляд в сторону, она обернулась, и их взгляды встретились.

Аллейн словно прирос к палубе. Глядя на ее лицо, медленно розовевшее под его пристальным взором, он вдруг почувствовал, что знает эту женщину давным-давно. Ему казалось, он наперед знает все ее мысли, движения и поступки, слышит интонации ее чистого и строгого голоса. Словно он давно мечтал и думал о ней, а встретил только теперь. Внезапно Аллейн спохватился, что стоит, превратившись в статую. Прелестное лицо Агаты Трой стало пунцовым до корней волос, и она отвернулась.

– Простите, – стараясь сохранить ровный тон, проговорил Аллейн. – Я загляделся на зеленое пятно у вас на щеке.

Она поспешно провела рукавом по щеке.

– Я пошла вниз, – сказала она.

Аллейн посторонился, пропуская ее, и снова поразился удивительному ощущению давнего знакомства с этой женщиной. Он по привычке отметил, что от нее пахнет терпентином и краской.

– Ну… до свидания, – неуверенно произнесла Агата Трой.

Аллейн усмехнулся:

– До свидания, мадам.

Художница принялась осторожно спускаться по трапу, приподняв непросохший этюд над поручнем. Аллейн отвернулся и закурил сигарету. Внезапно с нижней палубы послышались топот ног и громкие возбужденные голоса. Почти одновременно в ноздри Аллейну ударил аромат красного жасмина. Потом раздался воркующий голос корабельной красотки:

– Ох, пардон. Спускайтесь, прошу вас. Сюда, парни, к трапу! Ой, это вы нарисовали? Мозно поглядеть? Я просто балдею от зывописи. Ах, шарман – полюбуйтесь, ребята! Ой, это ведь наш причал! Какая досада, что вы не успели закончить – вот было бы здорово! Смотрите, парни, – узнаете наш причал? Мозет, фотография у кого-нибудь есть? Вообще с худозником на борту надо дерзать ухо востро. Давайте познакомимся, что ли? Это – моя шайка. А меня зовут Вирджиния Ван Маес.

– Агата Трой, – донесся голос, который Аллейн с трудом узнал.

– Вот, мисс Трой, я как раз собиралась вам рассказать, как Кейли Берт написал мой портрет в Ну-Йорке. Вы знаете Кейли Берта? По-моему, это лучший портретист во всей Америке. Он вечно торчит в Ну-Йорке. Так вот, он просто умирал, так ему хотелось написать мой портрет…

Рассказ затянулся. Агата Трой не раскрывала рта.

– Наконец он закончил – кстати, платье, в котором я ему позировала, надоело мне до смерти, – и портрет удался на славу. Мой папочка купил его и повесил в гостиной нашего дома в Гонолулу. Некоторые, правда, говорят, что я там совсем на себя не похоза, но мне он нравится! Я, конечно, ни черта не смыслю в искусстве, но точно знаю, что мне нравится, а что – нет.

– Это правильно, – послышался голос Агаты Трой. – Послушайте, я бы хотела спуститься к себе. Я еще не распаковала свои вещи. Прошу меня простить…

– О, разумеется. Но мы еще увидимся. Кстати, вы не видели тут поблизости нашего душку Аллейна?

– Боюсь, что не знаю, кто…

– Высокий и тощий, как козлик, но очень милый. Англичанин вроде бы. Ой, я просто тащусь от него. Я тут поспорила с моими ребятами, что не только затащу его на вечеринку с поцелуями, но и непременно заставлю водить.

– А я уже заранее распрощался со своими денежками, – прыснул один из юнцов.

– Не слушайте их, мисс Трой. Но куда запропастился мой англичанчик? Я ведь только что его здесь видела.

– Он, наверное, поднялся на шлюпочную палубу, – предположил кто-то.

– Ах, вот вы о ком, – донесся до ушей Аллейна четкий голос Агаты Трой. – Да, он там, наверху.

– Вот спасибо! За мной, кодла!

– Уррра!

– Улю-лю!

– Проклятие! – процедил сквозь зубы Аллейн.

В следующий миг мисс Ван Маес насела на него, казалось, со всех сторон сразу, хвастаясь, как соорудила себе леи – настоящую гавайскую травяную юбчонку – из фиджийского красного жасмина. Затем принялась пылко уговаривать Аллейна спуститься вместе с ней в бар.

– Что тут вообще происходит? – возмущалась она. – У меня уже три часа во рту не было ни капли. Поскакали!

– Вирджиния, – сипло произнес один из толпы поклонников. – Ты и так уже назюзюкалась в стельку.

– Кто – я? Ха! Ты бы на себя посмотрел! А впрочем – какого рожна! С какой стати я вообще должна просыхать? Так вы идете с нами, мистер Аллейн?

– Благодарю покорно, – покачал головой Аллейн. – Вы не поверите, но мне нельзя пить. Врачи запрещают.

– Ха, очень остроумно!

– Уверяю вас – я не шучу.

– Мистер Аллейн, похоже, втюрился в эту даму с картиной, – догадался кто-то.

– Как – в эту тощую? С физиономией, заляпанной зеленой краской? Нет, мой мистер Аллейн до такого не опустится. Что он – чокнутый, что ли? И вообще, разве мозет приличная зенщина расхазывать по пароходу в таком виде? А картина? Я, конечно, из везливости ее похвалила, но ведь такую муру и заканчивать не стоит. Подумаешь – причал в Суве! Я лучше открытку куплю. Идемте со мной, великий сыщик. И не томите душу – сказыте, что эта неряха ничего для вас не значит!

– Мисс Ван Маес, – терпеливо произнес Аллейн, – в вашем присутствии я начинаю чувствовать себя древним, как египетские пирамиды, и вдобавок – недоумком. Ведь я совершенно не представляю, как ответить даже на самый простой из ваших вопросов.

– Я вас научу. Вы дазе не подозреваете, зайчик мой, как со мной интересно.

– Спасибо, вы очень добры, но боюсь, что я уже вышел из подходящей возрастной категории.

Огромные глазищи Вирджинии расширились еще больше. Густо намазанные тушью ресницы торчали в разные стороны, как черные зубочистки. Пепельные волосы ниспадали на плечи сияющими волнами. Выглядела она, конечно, сногсшибательно. Настоящая кинозвезда, подумал Аллейн. Но перебрала уже основательно.

– Ничего, братва, – вдруг густо пробасила она. – От своего пари я не отказываюсь. Ставлю пятьдесят против двадцати пяти, что этот красавчик поцелует меня еще до прихода в Гонолулу.

– Я весьма польщен… – неуклюже пробормотал Аллейн.

– Он польщен, видите ли! И заруби себе на носу, красавчик, голливудские поцелуи меня не устраивают. Никакой цензуры, ясно? Только взасос – и финита! Вот так-то!

Вирджиния пристально посмотрела на Аллейна, на ее ангельской мордашке впервые проскользнула тень сомнения.

– Слушай, – сказала она. – Не хочешь ли ты сказать, что у тебя и впрямь ляляки к этой бабе?

– Не знаю, что такое «ляляки», – сухо сказал Аллейн, – но к мисс Трой у меня ровным счетом ничего нет, а уж у нее ко мне – и того меньше.

Глава 2

Пять писем

«От мисс Агаты Трой —

ее подруге, мисс Кэтти Босток, художнице, известной портретами шахтеров, водопроводчиков и темнокожих музыкантов.

Борт парохода «Ниагара»

1 августа


Милая Кэтти!

Я прерываю свое путешествие в Квебеке, так что письмо это ты получишь примерно за две недели до моего возвращения домой. Я очень рада, что со следующим семестром все улажено. Преподавание – занудная наука, но теперь, когда я достигла столь головокружительных высот и могу подбирать учеников сама, это занятие уже не представляется мне таким утомительным. Спасибо, что ты все утрясла. Если сможешь, договорись с прислугой, чтобы к 1-му сентября все были на месте – я возвращаюсь третьего, а к десятому, когда начнутся занятия, они уже должны все подготовить. Твое письмо, отправленное авиапочтой, пришло в Суву в день нашего отплытия. Да, договорись с Соней Глюк, чтобы она нам позировала. Эта стервочка – не только прехорошенькая, но и знает толк в своем деле; когда не капризничает, конечно. Да и тебе самой не помешает написать обнаженную натуру крупным планом к выставке, которая, если мне не изменяет память, назначена на 16-е сентября. Ведь тебе хорошо удается обнаженная натура, да и пора бы немного отвлечься от водопроводчиков – а то как бы они не приелись публике. Кажется, я еще не рассказывала тебе, кого набрала на этот семестр? Привожу полный список:

1. Фрэнсис Ормерин. В настоящее время живет в Париже, но там, по его словам, все помешались на сюрреализме, а он его совершенно не чувствует и не желает тратить время на «эту белиберду». И вообще – переживает депрессию или что-то в этом роде.

2. Вальма Сиклифф. Это та самая девчушка, что намалевала здоровенные плакаты для Министерства торговли, которыми все восторгались. Уверяет, что хочет научиться работать с натурой. Желания у нее, по-моему, хоть отбавляй, но своего почерка еще нет, да и манера довольно вычурная. К тому же, если не ошибаюсь, она ищет, за кого зацепиться.

3. Бейсил Пилгрим. Если не ошибаюсь, именно на него положила глаз наша Вальма-охотница. Он, между прочим, достопочтенный[53]. Старый лорд Пилгрим уже стоит одной ногой в могиле. В свое время он наделал шуму, выступая против законопроекта, разрешающего аборты. У Бейсила шестеро сестер – все старше его, – а мать, леди Пилгрим, умерла при его рождении. Сомневаюсь, чтобы Вальма Сиклифф понравилась престарелому джентльмену. Если творения Бейсила едва не загнали старого чудака в Армию спасения, то от манеры Вальмы он вообще ударится в язычество.

4. Уотт Хэчетт. Это – свежая кровь. Очень многообещающий парнишка. Он – австралиец, а нарыла я его в Суве. Примитивист с очень смелыми и точными линиями. Необычайно живой и энергичный, но бедный, как церковная крыса. Когда я его откопала, он держался на одних бананах и азарте. Голос у него дребезжащий, как проржавевшая жестянка, и он не способен ни о чем говорить, кроме своей работы и своих симпатий и антипатий. Боюсь, что сначала он будет действовать остальным на нервы, а потом замкнется в себе. Как бы то ни было, его манера мне нравится.

5. Седрик Малмсли. Этот уже подрядился иллюстрировать роскошное издание средневековых романов и хочет поработать над живой натурой. Я сообщила ему, чтобы он связался с тобой. Мне сказали, что он отрастил рыжую бороду, которая потешно раздваивается, и носит сандалии. Седрик, а не борода.

6. Вольф Гарсия. Он прислал мне письмо. Ему поручили изготовить мраморную скульптуру «Комедия и Трагедия», которую установят перед зданием нового театра в Вестминстере, и я разрешила ему поработать с нами, чтобы сделать глиняные модели. Видела бы ты его письмецо – конверт без марки, а написано пастелью на туалетной бумаге. Думаю, что ты увидишь Гарсию задолго до того, как получишь мое письмо. Пусть пользуется студией, но только присматривай за ним одним глазком, если там будет Соня. После 20-го сентября ему обещана другая студия, так что он у нас не задержится. Не вороти нос, Кэтти. Сама ведь знаешь, что этот парень – непризнанный гений; к тому же другие столько мне платят, что я могу себе позволить приютить пару нищенствующих Рафаэлей. Да-да, ты права: второй гений – это Хэчетт.

7. Некая Филлида Ли. Только что выскочила из Слэйда[54]. Богатенький папаша. Прислала мне свои работы и восторженное послание, что, мол, всю жизнь мечтала учиться именно у меня и т. д. и т. п. Я написала ей ответ, запросив совершенно неприличную сумму, а она тут же согласилась.

8. Ты, мое золотко. Я всем им велела связаться с тобой. Малмсли, Ормерина и Пилгрима посели в общежитии, а Гарсия с Хэчеттом пусть поделят мансарды. Ты, как всегда, будешь жить в желтой комнате, а Вальма с малышкой Ли – в голубой. Главное – изолировать Гарсию. Сама знаешь, какова у него репутация – такого я у себя не потерплю. Я вообще подумываю отселить его в студию, а вторую мансарду отдать натурщице. Мне кажется, в Лондоне они с Соней жили вдвоем. Кстати говоря, я собираюсь написать портрет Вальмы Сиклифф. Для Берлингтон-Хауса[55] и салона – чтоб им пусто было! Она вполне хороша, чтобы изобразить ее в такой помпезной манере.

Пишу все это, сидя в кают-компании, после отплытия из Сувы. Пока мы отплывали, сляпала маленький этюдик. Получилось вроде неплохо. Уже под конец мне помешал один человек. Поначалу я приняла его за придурка из тех, кто вечно ко мне цепляется, но он оказался неглупым парнем. Я даже сама почувствовала себя идиоткой. Есть тут еще одна американка, бывшая голливудская звезда, которая шляется по всему судну в постоянном подпитии. Выглядит словно девушка с обложки модного журнала, но поведение и речь… Это надо видеть и слышать! Похоже, этот парень у нее под каблуком; так что, по большому счету, он все-таки болван.

Если случится что-нибудь интересное, я допишу. Я очень довольна, что смогла вырваться в эту поездку. Спасибо за замечательные письма. Меня порадовало известие, что работа тебе удается. С нетерпением жду, когда увижу твои картины воочию. Подумай насчет обнаженной натуры для групповой выставки. Мне бы не хотелось, чтобы тебя прозвали Королевой водопроводчиков.


Дописываю. Завтра прибываем в Ванкувер. После Гонолулу, где высадилась наша секс-бомба, жизнь стала тихой и мирной. До этого же здесь творилось такое, что всем чертям стало тошно. К сожалению, кто-то раздобыл выпуск «Палитры» с приложением, которое целиком посвящено моей персональной выставке. Красотка его увидела и решила, что, должно быть, я и впрямь стоящая художница, а не маляр. Узрев репродукцию портрета королевской четы, она мгновенно сделала стойку и принялась охотиться за мной по всему кораблю. Вот, мол, было бы здорово, если бы я написала ее портрет, прежде чем мы доберемся до Гонолулу, и все такое прочее. Ее папочка будет счастлив до безумия. По десять раз в день она меняла наряды, а завидев меня, тут же принимала картинные позы. Пришлось взять грех на душу и соврать, что у меня развился неврит правой руки – чертыхалась я из-за этого на чем свет стоит, ведь мне до смерти не терпелось написать портрет другого пассажира. Весьма занятная личность, скажу тебе – есть над чем потрудиться. Словом, пришлось мне промучиться до самого Гонолулу. Да, пассажир этот, между прочим, – детектив! Но выглядит как испанский гранд. А какие манеры! Учтив, обходителен – настоящий викторианский лорд! Черт – вышло так, будто я над ним смеюсь, а это вовсе не так. Очень славный сыщик. При первой встрече с ним я вела себя как базарная торговка. Он все проглотил, а я вдруг почувствовала себя полной идиоткой. Ужасно переживала. Но портрет его, кажется, мне удался.

Что ж, Кэтти, третьего числа мы с тобой увидимся, старушка. Я сразу прикачу в Татлерз-Энд. До скорого.

Всегда твоя,

Трой

P. S. Пусть все-таки Гарсия устроится в студии и не высовывает оттуда носа. Будем надеяться, что к двадцатому он съедет».


«От Кэтти Босток – Агате Трой.

Татлерз-Энд, Боссикот, Бакс [56]

14 августа


Милая Трой!

И угораздило же тебя понабрать таких пиявок! Да, я знаю, что Гарсия – скульптор от Бога, но ведет себя как последняя свинья. Почему-то вбил себе в голову, что все вокруг должны с ним нянчиться. Мне даже страшно подумать, сколько он уже, должно быть, из тебя вытянул. Так и быть, я запру его в студии, но если ему вздумается волочиться за Соней или еще за кем-то, то пусть выбирается через вентиляционные ходы. Или через канализацию. Ты – последняя простофиля, если в самом деле надеешься избавиться от него до двадцатого. И где, спаси меня Вакх, ты откопала этого недоношенного аборигена? Из канавы с утконосами, что ли? Или из сумки пьяной кенгуру? Держу пари, что ты оплатила ему проезд в Англию из своего кармана. Возможно, я не имею права роптать, поскольку ты любезно отдала в мое распоряжение свой дом на целых двенадцать месяцев. Для меня это – подарок судьбы, ведь здесь я создала все свои лучшие работы. Кстати, на последней картине я изобразила двух негритянских саксофонистов – вид снизу, так сказать, на цилиндрическом фоне. По-моему, вышло недурно. Я уже ее закончила. Теперь задумала крупное полотно, для которого мне позирует Соня Глюк. Ей приходится много стоять, поэтому она капризничает даже больше обычного – чтоб ей сгореть в геенне огненной! Однако, едва прослышав про Гарсию и Пилгрима, она тут же согласилась прийти к нам на весь семестр – как всегда, за совершенно сумасшедшую плату. Сегодня приехал Малмсли. С бородой точь-в-точь, как ты описала, – мне она напомнила козлиную зад… Словом, ты сама поняла. Он с головой погружен в свои иллюстрации. Показывал рисунки – весьма прилично. С Пилгримом я уже прежде несколько раз общалась – и сам он, и его работы мне по душе. Жаль, что он такой олух. Говорят, его до неприличия часто встречают в обществе этой бессовестной Сиклифф – за его титулом, должно быть, увязалась, прохвостка. Самовлюбленная нимфоманка, но успех имеет. Забавная штука – секс. Я даже в мыслях не допускаю ничего дурного, но с мужчинами у меня порядок. Ты – другое дело. Стоило бы тебе хоть пальчиком поманить, и они укладывались бы к твоим ногам штабелями. Но ты держишься так неприступно, что они не смеют хоть на что-то надеяться. Сиклифф с Пилгримом приезжают завтра. Виделась с твоей Филлидой Ли. Этой особе палец в рот не клади. Носит наряды ручной работы, держится чопорно, как гусыня, проглотившая кочергу. Приезжает девятого. Как, кстати, и Ормерин, который шлет из Парижа столь унылые письма, что от них сводит скулы. Милый юноша. Только чересчур уж подавленный. Не знаю, понимаешь ли ты, какой коктейль смешала в этом семестре? Своенравную Соню обуздать невозможно. Гарсия либо начнет немедленно за ней ухлестывать, что будет довольно неприятно, либо, что еще хуже, – даст ей от ворот поворот. Вальма Сиклифф постарается вскружить голову всем парням. Если она в этом преуспеет, Соня захандрит. Возможно, в предвкушении пилгримского титула Вальма умерит аппетиты, но я в этом сильно сомневаюсь. Впрочем, тебе виднее – ты, должно быть, как обычно, спрячешь голову в песок и закроешь на все глаза. Ты ведь у нас аристократка. Ха! Правда, плебеям вроде меня трудно понять, как можно взирать на подобные безобразия с таким царственным хладнокровием.

С прислугой все в порядке. Здесь и чета Хипкинов, и Сэйди Уэлш из деревушки. Меня они кое-как терпят и считают дни до твоего приезда. Как, впрочем, и я. Я хочу посоветоваться с тобой, как быть с Соней, и мне не терпится взглянуть на твои новые работы. Вняв твоему совету, писем больше писать не буду. Твои намеки по поводу сыщика мне не слишком понятны, но, коль скоро он помешал твоей работе, ты имела полное право оторвать ему башку и сгрызть ее с солью. Ишь, указчик выискался. И вообще, к чему ты клонишь? Ладно, третьего все расскажешь.

Твоя Кэтти

P. S. От Гарсии уже прислали ящик глины и инструменты, так что, похоже, скоро его милость окажет мне великую честь лицезреть его воочию. Вероятно, счет за глину тоже пришлют нам.


P. P. S. От Королевы водопроводчиков слышу.


P. P. P. S. Пришел счет за глину».


«От старшего инспектора Родерика Аллейна – мистеру Найджелу Батгейту, журналисту.

Борт парохода «Ниагара» (открытое море)

6 августа


Дорогой мой Батгейт!

Как там поживает Бенедикт, наш женатый мужчина? Я был страшно огорчен, что не сумел побывать на свадьбе, но в Новой Зеландии думал о вас обоих в своей горной цитадели. Вот бы где ему провести медовый месяц!

Уютный деревенский паб, прелестное озеро, высоченные горы и больше на пятьдесят миль вокруг – ничего. Впрочем, вы с Анджелой, должно быть, весь отпуск нежились на Ривьере? Ну и молодцы. Я вас очень люблю и желаю счастья.

Мы вот-вот прибудем в Ванкувер. Здесь я решил прервать путешествие, чтобы посмотреть Квебек – я давно мечтал его увидеть. По возвращении в Англию у меня еще будет целых пятнадцать дней, прежде чем мне придется снова нацепить боевой меч и запрыгнуть в седло. Мама рассчитывает, что пару недель я проведу вместе с ней, поэтому, если не возражаешь, я заскочу к вам числа двадцать первого.

Пассажиры на судне ничем не отличаются от любых других пассажиров. Морское путешествие словно лакмусовая бумажка разоблачает даже самые тщательно скрываемые пороки и выводит всех на чистую воду. Как и положено, у нас есть своя красавица – сногсшибательная американская киноактриса, от которой меня бросает то в жар, то в холод. Как всегда, хватает заядлых путешественников и алчных женщин. Самая интересная личность – мисс Агата Трой, художница. Помнишь ее персональную выставку? Она совершенно изумительно изобразила пристань в Суве. Меня так и подмывает спросить, сколько стоит ее этюд, но я все никак не решаюсь – к великому сожалению, мисс Трой невзлюбила меня с первого взгляда. При моем появлении она ощетинивается, как дикобраз (а уж они – мастера выпускать иголки, можешь мне поверить), словно видит гремучую змею или иную неприятную тварь. Почему – ума не приложу. Странное дело – однажды вдруг ни с того ни с сего она меня спрашивает ворчливым и совершенно безразличным голосом, нельзя ли ей написать мой портрет. Мне еще никогда не доводилось позировать – удивительное, скажу я тебе, ощущение, когда художник добирается до глаз. Смотрит в них, а тебе кажется, будто заглядывает в самую душу. Однажды она даже приблизилась ко мне вплотную, чтобы получше разглядеть зрачки. Есть в этом что-то унизительное. Я пытался ответить таким же взглядом, но потерпел фиаско. Портрет получился великолепный, но на душе у меня неспокойно.

Фокс пишет с достаточной регулярностью. С делом о поджоге он, похоже, справился. Я немного волнуюсь, выбившись из родной колеи, но рассчитываю быстро войти в привычный ритм. Надеюсь, мне не придется сразу окунуться в крупное дело, но все же если Анджеле вздумается подсыпать тебе в омлет крысиного яду, попроси, чтобы она сделала это уже после моего отъезда.

Очень хочу увидеть вас обоих, а пока расстаюсь с наилучшими пожеланиями.

Твой навечно, Родерик Аллейн»

«От старшего инспектора Аллейна —

леди Аллейн, Дейнс-Лодж, Боссикот, Бакс.

Канада

15 августа


Дорогая мамуля!

Твое письмо застало меня в Ванкувере. Да, конечно же, я немедленно приеду к тебе. В Ливерпуль мы приходим седьмого, и я сразу же, не мешкая, помчусь в Бакс. Сад – это замечательно, но ты уж, бога ради, не перетрудись. Нет, милая моя, в свою противоположность я не влюбился. Или ты мечтаешь о том, как я приведу к тебе в дом рослую и черную, как эбеновое дерево, фиджийку? Одна симпатичная аборигенка поглядывала на меня в Суве с некоторым интересом, но от нее так пахло пальмовым маслом, которое ты не выносишь, что я решил отложить знакомство на следующую жизнь. Кстати, о Суве – говорит ли тебе о чем-нибудь название Татлерз-Энд? Это где-то неподалеку от Боссикота. Там живет художница Агата Трой, которая написала ту самую картину, что нам с тобой так нравится. Она села на корабль в Суве и сотворила совершенно изумительный этюд. Да, вот еще, мамочка: если ты когда-нибудь получишь письмо от Вирджинии Ван Маес с просьбой о встрече, то ты – либо срочно уезжаешь на пару лет, либо болеешь ветрянкой или корью. Эта американка – настоящая хищница, красотка-вампир, которая коллекционирует мужские скальпы. Почему-то – одному богу это известно – я ей приглянулся, и она твердо решила заполучить мой. Должно быть, все дело в нашем фамильном титуле. Да, говоря о титулах, как там поживает этот чертов баронет? Красотка-вамп мигом все разузнала. «Вот здорово, мистер Аллейн, я и не подозревала, что в английскую полицию набирают аристократов. Неужели сэр Джордж Аллейн – ваш единственный брат?» Понимаешь? Она грозится прилететь в Англию и уже заявила, что ты наверняка потрясающая мать и лучшая в мире свекровь. Смотри в оба, чтобы она не провела тебя, прикинувшись моей возлюбленной, а то и невестой. Держись настороже, моя милая. Я рассказал, что ты – ведьма и по ночам летаешь на шабаш, но ей, по-моему, все равно.

Милая мамуля! В тот день, когда ты получишь это письмо, тебе исполнится шестьдесят пять. Через тридцать лет я стану почти на десять лет старше, чем ты сейчас, но ты все равно будешь учить меня жить. Помнишь, как мне удалось узнать твой возраст, когда тебе исполнилось тридцать пять? Тогда я провел свое первое частное расследование – жутко хулиганский поступок. И еще, мамочка, не кокетничай с викарием и не забудь седьмого числа постелить красный ковер.

Твой послушный и преданный сын

Родерик

P. S. Мисс Трой написала портрет твоего сына, который он (сын) выкупит, если он (портрет) не окажется ему (сыну) не по карману».


«От леди Аллейн, Дейнс-Лодж, Боссикот —

старшему инспектору Аллейну, Шато-Фронтенак,

Квебек.


Милый Родерик!

Твое замечательное письмо я и впрямь получила в свой день рождения. Спасибо, милый сыночек, – оно восхитительное. Мне даже не верится, что на целых две недели ты будешь мой, только мой. Я уже заранее жадно потираю свои стариковские руки. Надеюсь, я все-таки не отношусь к пресловутым мамашам-собственницам – хвать, хвать, хвать, – а довольствуюсь главным образом – дзинь, дзинь, дзинь? Я также предвкушаю заполучить твой образ – каким представляет его мисс Трой, – если она не просит за него слишком много. Если он окажется тебе не по карману, я готова вступить с тобой в долю, мой мальчик. Мне это будет только приятно, так что не надейся, что я позволю тебе разориться, и не смей врать своей маме, занижая цену. Я непременно заеду к мисс Трой сама – не только для того, чтобы узнать цену картины, или потому, что ты, безусловно, ждешь от меня похода к ней, но по той причине, что мне всегда импонировал ее стиль, и я буду счастлива с ней познакомиться, как сказала бы твоя драгоценная Ван Маес. Джордж сейчас в Шотландии, со своей семьей. Он собирается баллотироваться в парламент, но я боюсь, что он опять сядет в лужу, бедный дурачок. Жаль, что голова у него не такая светлая, как у тебя. Я купила себе ручной ткацкий станок и начала разводить восточноевропейских овчарок. Надеюсь, что сука – я назвала ее Тесса Танбридж – не станет слишком тебя ревновать. Вообще-то она у меня очень славная.

Я по-прежнему сожалею, что ты покинул Министерство иностранных дел, но полагаю, что ты сам знаешь, что тебе делать, и вдобавок люблю читать заметки о твоих подвигах.

До седьмого, мой родной сыночек.

Твоя любящая мама

P.S. Я только что разыскала Татлерз-Энд, дом мисс Трой. Очень милый особнячок, всего в двух милях от Боссикота. Судя по всему, там проживают ее ученики. Моя разведка донесла, что в отсутствие мисс Трой в доме живет некая мисс Босток. Мисс Трой вернется третьего числа. Сколько ей лет?»

Глава 3

Классное собрание

Десятого сентября в десять часов утра А