Book: Часовщик с Филигранной улицы



Часовщик с Филигранной улицы

Наташа Полли

Часовщик с Филигранной улицы

Natasha Pulley

THE WATCHMAKER OF FILIGREE STREET


Печатается с разрешения Andrew Nurnberg Associates и литературного агентства Andrew Nurnberg


Художественное оформление Александра Шпакова

Перевод с английского А. Т. Лифшиц


Часовщик с Филигранной улицы

Серия «Очень странный детектив»


© Natasha Pulley, 2015

© А. Т. Лифшиц, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *


Часовщик с Филигранной улицы

Посвящается Клэр


Часть первая

I

Лондон, ноябрь 1883 года

В телеграфном отделе Хоум-офиса всегда пахло чаем. Запах исходил от пачки «Липтона», прятавшейся в глубине ящика письменного стола Натаниэля Стиплтона. Раньше, до того, как телеграф вошел в широкий обиход, здесь был чулан для хранения швабр и прочих необходимых для уборки предметов. Таниэлю не раз доводилось слышать, что отдел ютился в столь тесном помещении из-за глубокого недоверия министра внутренних дел ко всем этим флотским изобретениям, но даже если слухи и не соответствовали действительности, бюджета отдела никогда не хватало на замену сохранившегося от прежних времен ковра, пропитавшегося старыми запахами. Поэтому к свежему аромату чая примешивались запахи чистящего порошка и мешковины, сквозь которые иногда пробивался запах мастики, хотя никто тут ничего и никогда ею не натирал. Теперь вместо щеток и швабр на длинном столе располагались в ряд двенадцать телеграфных аппаратов. Днем каждый из операторов обслуживал по три аппарата, соединенных с различными точками внутри Уайтхолла и за его пределами и снабженных соответствующими наклейками с надписями, сделанными тонким почерком какого-то позабытого клерка.

Сегодня вечером все аппараты хранили молчание. Между шестью вечера и полуночью в отделе оставался один дежурный оператор на случай, если поступит какое-либо срочное сообщение, но, проработав в Уайтхолле три года, Таниэль не мог припомнить, чтобы после восьми часов заработал хотя бы один аппарат. Лишь однажды из Форин-офиса пришла какая-то странная, лишенная смысла телеграмма, однако выяснилось, что это была случайность: кого-то угораздило сесть на аппарат на другом конце провода. Не только сесть, но еще и раскачиваться. Таниэль тогда поостерегся проявлять любопытство и не стал ни о чем расспрашивать.

Таниэль осторожно сместился к левому краю стула и подвинул к себе книгу. Провода от телеграфных аппаратов были пропущены через отверстия в столе, откуда уходили в пол, причем все двенадцать располагались как раз в том месте, где должны были бы находиться колени оператора. Старший клерк любил жаловаться, что, сидя боком на стульях, они напоминают барышень из высшего общества во время уроков верховой езды, однако его недовольство становилось куда более серьезным, если кто-нибудь из них задевал провода: замена их была делом весьма дорогостоящим. Выходящие из телеграфного отдела провода опутывали здание, а дальше сеть их распространялась по всему Вестминстеру. Один шел через стену в Форин-офис, другой заканчивался в телеграфной комнате Парламента. Два соединялись с пучком проводов, тянущихся к Центральному почтамту на Сен-Мартен-ле-Гран. Остальные были подключены непосредственно к дому министра внутренних дел, Скотланд-Ярду, Министерству по делам Индии, Адмиралтейству и к прочим департаментам. Некоторые линии были не слишком-то и нужны, быстрее было бы просто высунуться из окна главного офиса и прокричать сообщение, однако старший клерк считал подобное поведение недостойным джентльмена.


На часах Таниэля время приближалось к четверти одиннадцатого, искривленная минутная стрелка всегда слегка зависала над двенадцатью. Время для чашки чая. Он всегда откладывал чаепитие на ночь. Стемнело уже во второй половине дня, и сейчас в помещении было так холодно, что от дыхания поднимался пар, а бронзовые телеграфные ключи покрылись влажным налетом. Тем приятнее было думать об ожидающей его чашке горячего напитка. Он извлек на свет коробку «Липтона» и, положив ее поверх чашки и зажав под мышкой номер «Иллюстрированных лондонских новостей», направился в сторону кованой лестницы.

На пути вниз клацанье лестницы под ногами окрасилось в ярко-желтый ре-диез. Он не смог бы объяснить, почему ре-диез казался ему желтым. У нот были собственные цвета. Это имело смысл в те времена, когда он еще играл на фортепьяно: стоило ему взять неверную ноту, как звук окрашивался в коричневый цвет. Он никому не рассказывал об этой своей способности видеть цветные звуки. Разговоры о желтых ступенях и впрямь выставили бы его сумасшедшим, а правительство Ее Величества, вопреки мнению «Иллюстрированных новостей», не держало на службе откровенно ненормальных индивидуумов.

Большая печь в буфетной никогда до конца не остывала, тлеющие угольки от прошлой топки не успевали окончательно погаснуть за короткий перерыв в работе государственной службы между поздними вечерними сменами и ранними утренними часами. Он помешал угли, и они ожили и заискрились. Он стоял, прислонившись поясницей к столу и ожидая, пока закипит вода, и глядел на свое искаженное отражение в стенках медного чайника. Отражение окрасило его в гораздо более теплые тона, чем он был на самом деле: в его облике преобладали серые оттенки.

Он развернул захрустевшую в абсолютной тишине газету. Таниэль рассчитывал найти какой-нибудь любопытный материал на военную тему, но обнаружил лишь статью, посвященную последней речи мистера Парнелла в парламенте. Он зарылся носом в шарф. Если очень постараться, можно растянуть приготовление чая минут на пятнадцать, с удовольствием сократив на это время один из восьми присутственных часов, но в остальные семь ему было нечем заняться. Конечно, время текло быстрее, когда попадалась нескучная книга или газеты писали о чем-то более интересном, чем тревожные новости о требованиях независимости для Ирландии, как будто Клан-на-Гэль не занимался все последние годы забрасыванием бомб в окна правительственных зданий.

Он проглядел оставшиеся страницы газеты. Ему попалась реклама идущего в Савое «Чародея». Он уже видел спектакль, но мысль о возможности сходить на него еще раз немного подняла настроение.

Чайник засвистел. Таниэль медленно налил себе чаю и, прижимая чашку к груди, побрел по желтым ступеням обратно в телеграфный отдел, в одинокий круг света от офисной лампы.

Один из телеграфных аппаратов работал.

Он склонился над ним, испытывая сперва лишь легкое любопытство, но почти сразу увидел, что аппарат соединен со Скотланд-Ярдом, и поспешил поймать конец телеграфной ленты. Она почти всегда сминалась после первых трех дюймов. Лента затрещала, грозя порваться, но сдалась, когда он потянул за нее. Выползавшие из аппарата точки и тире новейшего кода имели вид нетвердый, как почерк старого человека.

– Фении – оставили мне записку, в которой обещают, что —

Остаток сообщения все еще, стрекоча, проходил через машину, пронизывая сумрачное помещение пунктиром ярко светящихся быстрых точек. Он довольно быстро распознал почерк оператора на другом конце провода. Стиль кодирования суперинтенданта Уильямсона напоминал нерешительную манеру его речи. Сообщение выползало из аппарата отрывистыми толчками, с длинными паузами.

– они собираются взорвать бомбы во всех общественных зданиях – 30 мая 1884 года. Через шесть месяцев от сегодняшнего дня. Уильямсон.

Ухватившись за ключ, Таниэль подтянул аппарат к себе.

– Это Стиплтон из Хоум-офиса. Пожалуйста, подтвердите последнее сообщение.

Ответ пришел нескоро.

– Только что нашел записку у себя на столе. Угрожают бомбами. Обещают – сдуть меня со стула. Подписано Клан-на-Гэль.

Он застыл, склонившись над аппаратом. Когда Уильямсон сам посылал телеграммы и знал, что переписывается со знакомым оператором, он подписывался именем «Долли», как если бы они были членами одного и того же мужского клуба.

– Вы в порядке? – спросил Таниэль.

– Да. – Долгая пауза. – Должен признаться – несколько шокирован. Иду домой.

– Вы не должны ходить без провожатого.

– Они ничего не – сделают. Раз они сказали, что бомбы будут в мае – значит бомбы будут в мае. Это – Клан-на-Гэль. Они не размениваются на ерунду и не станут гоняться за мной с крикетными битами.

– Но зачем тогда сообщать вам об этом сегодня? Это может быть ловушка, чтобы выманить вас из офиса в определенное время.

– Нет-нет. Это чтобы нас – напугать. Они хотят, чтобы в Уайтхолле знали, что этот день настанет. Если политики будут бояться за свою жизнь, они станут внимательнее прислушиваться к требованиям ирландцев. Они говорят: «в общественных зданиях». Это больше, чем просто в течение одного дня держаться подальше от Парламента. Я им не интересен. Поверьте, я – знаю этих людей. Я многих из них отправил за решетку.

– Будьте осторожны, – не вполне успокоенный, отбил Таниэль.

– Спасибо.

Аппарат еще отщелкивал последнее слово суперинтенданта, когда Таниэль, оторвав ленту, ринулся в дальний конец темного коридора, к двери, из-под которой пробивался отсвет от зажженного камина. Он постучал, потом распахнул дверь. Сидевший в комнате старший клерк взглянул на него и сердито нахмурился.

– Меня тут нет. Надеюсь, у вас что-то действительно важное.

– Это телеграмма из Скотланд-Ярда.

Старший клерк выхватил у него листок. Здесь был его кабинет; он читал, сидя в глубоком кресле у камина, галстук и воротничок валялись рядом на полу. Каждую ночь повторялась одна и та же сцена. Старший клерк уверял, что остается в кабинете на ночь, поскольку храп жены мешает ему спать, однако Таниэль начинал подозревать, что жена попросту уже забыла о его существовании и поменяла в дверях замок. Старший клерк прочитал телеграмму и кивнул.

– Хорошо. Вы можете идти домой. Лучше я сам сообщу министру.

Таниэль ответил ему кивком и торопливо вышел. Никогда прежде ему не предлагали раньше уйти со службы, даже если он бывал нездоров. Зайдя к себе, чтобы взять пальто и шляпу, он услышал на другом конце коридора возбужденные голоса.


Он жил в пансионе; дом находился неподалеку от тюрьмы Миллбанк, к северу от нее, и так близко к Темзе, что каждую осень подвал подтапливало. Возвращаться сюда по ночам пешком из Уайтхолла было жутковато. В свете газовых фонарей туман застилал окна запертых лавок, приобретавших по мере приближения к его дому все более обшарпанный вид. Разруха нарастала постепенно, он как будто путешествовал назад во времени: с каждым шагом следующее здание казалось пятью годами старше предыдущего, а все вместе они застыли, как экспонаты в музее. И все же он был рад раньше уйти со службы. Хоум-офис был самым большим общественным зданием в Лондоне. В мае он станет одной из мишеней. Он повернул голову в сторону, как будто стараясь отвязаться от неприятных мыслей, и засунул руки поглубже в карманы. В прошлом марте ирландцы уже пытались забросить в помещение бомбу через окно первого этажа. Они промазали, взлетели на воздух только несколько велосипедов на улице снаружи; тем не менее в телеграфном отделе от взрыва пол заходил ходуном. Но эти люди не были членами Клан-на-Гэль, просто рассерженные парни, которым удалось стащить где-то немного динамита.


Под широким крыльцом его дома спал местный нищий.

– Здорово, Джордж.

Джордж в ответ промычал нечто невразумительное.

Войдя в подъезд, Таниэль, стараясь не шуметь, поднялся по скрипучей деревянной лестнице: стены в доме были очень тонкие. Его комната, с видом на реку, находилась на четвертом этаже. Несмотря на свой безрадостный вид снаружи – из-за сырости и туманов стены были покрыты плесенью, – внутри пансион выглядел гораздо симпатичней. В каждой из простых опрятных комнат имелись кровать, плита и раковина. Хозяйка предоставляла пансион только одиноким мужчинам; годовая плата в пятьдесят фунтов включала в себя комнату и одноразовое питание. По сути, примерно то же самое, только бесплатно, получали заключенные в тюрьме по соседству. Порою это обстоятельство наводило его на горькие размышления. Он прежде мечтал о доле лучшей, чем арестантская. Поднявшись на свой этаж, Таниэль обнаружил, что дверь в его комнату приоткрыта.

Он остановился, прислушиваясь. У него не было ничего, что могло бы заинтересовать вора, хотя на первый взгляд запертый ящик под кроватью мог произвести впечатление ценной вещи. Откуда было знать взломщику, что ящик набит нотами, к которым он не прикасался уже много лет.

Таниэль задержал дыхание и снова стал слушать. Было абсолютно тихо, но тот, внутри, тоже мог затаиться. После продолжительного ожидания он толкнул дверь кончиками пальцев, она распахнулась, и Таниэль резко отступил назад. Никто не вышел. Оставив дверь открытой, чтобы комната освещалась из коридора, он схватил лежавшую на буфете спичку и чиркнул ею о стену. Поднеся горящую спичку к фитилю лампы, он ждал, пока та зажжется, и кожей чувствовал чье-то присутствие, уверенный, что незнакомец сейчас проскользнет у него за спиной.

Когда лампа наконец зажглась, она осветила пустую комнату.

Он стоял с обгоревшей спичкой в руке, прислонившись спиной к стене. Все вещи были на своих местах. Сгоревший кончик спички раскрошился и упал на пол, оставив на линолеуме черный след. Он заглянул под кровать. Ящик с нотами стоял нетронутый. Деньги, отложенные для сестры, которые он хранил под половицей, тоже оказались целы. Укладывая на место половицу, он вдруг заметил поднимающийся из носика чайника пар. Таниэль прикоснулся пальцами к стенке чайника: он был горячий. Открыв заслонку плиты, он обнаружил, что угли под сизым налетом все еще тлеют.

Посуда со столешницы исчезла. Он задумался. Вор, как видно, был в отчаянном положении, если решил украсть немытые тарелки. Он открыл буфет, чтобы посмотреть, не утащили ли у него заодно и столовые приборы, и обнаружил все свои тарелки и миски, сложенные аккуратной стопкой. Они были еще теплыми после мытья. Он снова огляделся вокруг. Ничего не пропало, или, во всяком случае, ничего, о чем он мог вспомнить. В конце концов, озадаченный, он снова спустился вниз. Снаружи, казалось, было еще холоднее, чем всего несколько минут назад. Как только Таниэль распахнул дверь, на него хлынул поток ледяного воздуха, и он плотно обхватил себя руками. Джордж все так же спал на крыльце.

– Джордж, Джордж, – позвал он и, задержав дыхание, потряс нищего за плечо. От старика пахло немытым телом и звериным мехом. – Ко мне залезли в квартиру. Кто это был, не ты ли?

– У тебя нечего красть, – проворчал Джордж; сказано было так, будто старик точно знает, о чем говорит, но Таниэль решил пока оставить это без внимания.

– Ты кого-нибудь видел?

– Может быть.

– Я… – Таниэль пошарил в карманах. – У меня есть четыре пенса и резинка.

Джордж вздохнул и сел в своем гнезде из грязных одеял, чтобы взять монеты. Где-то в складках его одеяла пискнул хорек.

– Я не слишком хорошо видел, ты понял? Я спал. Ну, или старался уснуть.

– Так ты видел…

– Пару ботинок, – ответил он.

– Понятно, – сказал Таниэль. Джордж был немолод уже в начале времен и поэтому, хоть иногда и раздражал, заслуживал снисхождения. – Но здесь живет множество людей.

Джордж досадливо посмотрел на него.

– Если бы ты целыми днями сидел тут на земле, ты бы всех запоминал по обуви, и ни у кого из вас нет коричневых ботинок.

Таниэль не был знаком с большинством своих соседей, однако поверил нищему. Насколько ему было известно, все они работали клерками, вроде него самого; из таких, как они, состояла толпа людей в черных пальто и черных шляпах, наводнявших Лондон в течение получаса каждое утро и каждый вечер. Он машинально посмотрел вниз на свои черные ботинки. Они были старыми, но начищенными до блеска.

– Еще что-нибудь заметил? – спросил он.

– Господи, что такого важного он у тебя украл?

– Ничего.

Джордж выдохнул с присвистом.

– Тогда чего ты волнуешься? Поздно уже. Кое-кто хочет поспать, пока не явился констебль и не вышвырнул его отсюда ни свет ни заря.

– Хватит уже ныть. Ты вернешься сюда в ту же секунду, как только он уйдет. Таинственный незнакомец вламывается в мою квартиру, моет посуду и исчезает, ничего не взяв. Я желаю знать, что это было.

– Ты уверен, что это не твоя мать приходила?

– Да.

Джордж вздохнул.

– Маленькие коричневые ботинки. На каблуке какая-то надпись не по-нашему. Может, мальчишка.

– Верни мне мои четыре пенса.

– Проваливай, – зевая, сказал Джордж и снова улегся.

Таниэль прошелся по пустынной улице в неясной надежде увидеть где-нибудь впереди мальчика в коричневых ботинках. Земля затряслась под ногами: это поздний поезд проследовал через подземный туннель, выпустив клубы пара через решетку в мостовой. Таниэль неторопливо побрел назад. Ему вновь пришлось преодолеть три лестничных пролета, и от этого заныли ноги. Возвратившись к себе в комнату, он снова распахнул дверцу плиты. Не снимая пальто, он уселся на край кровати и протянул руки к горячим углям. Его взгляд привлекли очертания какого-то темного предмета прямо перед ним. Он замер: сначала он подумал, что это мышь, но предмет не двигался. Это была бархатная коробочка, перевязанная белой лентой. Таниэль видел ее в первый раз. Он взял коробочку в руки. Она оказалось довольно тяжелой. К ленте была прикреплена круглая наклейка с узором из листьев. Надпись на ней, выполненная острым каллиграфическим почерком, гласила: «Мистеру Стиплтону». Он потянул за ленту и открыл коробочку. Петли на крышке были тугие, но коробочка открылась бесшумно. Внутри лежали карманные часы.



Таниэль медленно взял их в руки. Часы были сделаны из розового золота, он такого никогда не видел. Цепочка мягко скользнула вслед за часами, ее безупречно гладкие звенья были соединены между собой так искусно, что невозможно было разглядеть даже мельчайших следов пайки в местах, где они замыкались. Он пропустил цепочку между пальцев, и ее застежка звякнула о запонку. Однако открыть крышку часов он не мог, как ни старался. Он подержал часы возле уха, но не услышал тиканья, а колесико для завода отказывалось вращаться. И все же внутри часового механизма, по-видимому, продолжали вращаться какие-то шестеренки, так как, несмотря на пронизывающий холод, корпус часов оставался теплым.

– Сегодня же мой день рожденья! – выкрикнул он в пустоту комнаты внезапно озарившую его мысль; напряжение спало, и ему стало стыдно из-за собственной глупости. Конечно же, это приезжала Аннабел. В письмах он сообщал ей свой адрес, кроме того, на всякий случай он уже давно послал ей ключ от своей комнаты. Раньше ему всегда казалось, что ее разговоры о том, что она как-нибудь нагрянет к нему в Лондон, были просто сестринскими нежностями: денег на железнодорожные билеты у нее не было. Таинственный мальчик, о котором говорил Джордж, это, по всей видимости, один из ее сыновей. Не будь он таким усталым и растерянным, он бы сразу догадался по каллиграфическому почерку на наклейке, что это дело рук его сестры. Хотя это и было обязанностью дворецкого, как правило, именно она писала имена гостей на карточках перед столовыми приборами, когда старый герцог устраивал у себя званый обед. Перед глазами у него встала картина: он сам сидит за кухонным столом, решая арифметические примеры, он еще слишком мал, и ноги его не достают до пола; сестра сидит напротив него, склонившись над карточками и поскрипывая перышком, а рядом их отец делает с помощью тисочков блесну для ужения рыбы.

Он еще мгновение подержал в руках часы, затем опустил их на заменяющий ему прикроватную тумбочку деревянный стул, на котором он обыкновенно держал воротнички и запонки. На золотом корпусе часов заиграл отсвет от горячих углей, и этот цвет напоминал человеческий голос.

II

Весь следующий день Таниэль мучительно старался припомнить правильный термин для такого явления, как боязнь крупных механизмов. Он так и не смог вспомнить слово, но точно знал, что испытал это на себе, впервые попав в Лондон. Хуже всего ему приходилось на переходах через железнодорожные пути рядом с наземными станциями, когда дымящие паровозы останавливались всего в десяти футах от людской толпы, устремлявшейся через рельсы. Скопление рельсов вблизи вокзала Виктория до сих пор нельзя было отнести к его любимым местам в Лондоне. Существовала масса подобных мелочей, которым обычно не придаешь значения до тех пор, пока что-нибудь не стрясется: можно ведь, например, заблудиться – и тогда все эти навязчивые мысли, едва овладев им, уже не давали покоя.

Он был уверен, что с Аннабел не случилось ничего ужасного. Она всегда была очень рассудительной, даже до рождения мальчиков. Однако она никогда прежде не бывала в Лондоне, к тому же она не оставила для него никакой записки ни у хозяйки пансиона, ни у швейцаров в Хоум-офисе.

И все же, не столько из-за опасений за нее, а скорее чтобы успокоить себя, он со службы отправил телеграмму в ее почтовое отделение в Эдинбурге: на случай, если она уже вернулась домой. А по пути к себе купил печенья и сахару, чтобы достойно угостить ее чаем, если она еще не уехала. Бакалейщик в конце Уайтхолл-стрит теперь стал открывать свою лавку с раннего утра, чтобы заманить к себе возвращающихся после ночной смены рабочих.

Хотя, вернувшись домой, Таниэль не нашел Аннабел, он принялся за готовку. Вскоре он услыхал легкий стук в дверь. Он пошел открывать с закатанными рукавами, произнося на ходу извинения за запах стряпни, наполняющий квартиру в девять часов утра, но тут же замолк, увидев на пороге вовсе не Аннабел, а мальчишку с бляхой почтальона, держащего в руке конверт. Парень протянул ему ведомость, чтобы расписаться. Телеграмма была из Эдинбурга.


Что ты имеешь в виду? Я в Эдинбурге, как обычно. Даже не думала уезжать. Эта работа в Хоум-офисе, наконец, свела тебя с ума. Вышлю тебе виски. Говорят, это помогает. Поздравляю. Извини, что опять забыла. Целую. А.


Он положил телеграмму рядом с собой, перевернув ее лицом вниз. Часы лежали там, где он их оставил, на стуле. В комнате плавали клубы пара от стоявшей на огне кастрюли, но даже сквозь пар золото по-прежнему сияло в тональности человеческого голоса.

На следующее утро он по пути на службу завернул в полицейский участок; его повествование звучало довольно бессвязно – на середину недели приходился переход с ночной смены на дневную, и это всегда давалось ему с трудом. Дежурный полицейский презрительно фыркнул в ответ на его рассказ и небезосновательно предположил, что преступника, должно быть, зовут Робин Гуд. Таниэль согласно кивнул и засмеялся, но, выйдя на улицу, вновь почувствовал нарастающую в душе тревогу. На службе во время перерыва он кратко рассказал сослуживцам о происшествии. Телеграфные клерки наградили его странными взглядами, пробормотали что-то вежливое, но интереса не проявили. Он больше не возвращался к этой теме. В течение следующих нескольких недель он ждал, что объявится владелец часов, но никто так и не появился.


Он редко замечал скрипучие звуки, издаваемые снастями кораблей за окном. Они никогда не замолкали, становясь громче во время прилива. Но в это холодное февральское утро снаружи было тихо. За ночь корпуса судов вмерзли в сковавший реку лед. Таниэль проснулся от тишины. Он лежал в постели не двигаясь, глядя на белые облачка пара от своего дыхания. Ветер, шипя, врывался в комнату через щель между оконной рамой и стеклом. Стекло почти полностью затуманилось, сквозь него едва проглядывали очертания свернутого паруса. Парусина осталась неподвижной, даже когда шипение ветра перешло в пронзительный свист. Затем ветер смолк, и снова наступило безмолвие. Ему пришлось сморгнуть несколько раз, так как внезапно все вокруг окрасилось в бледные тона.

Сегодня тишина была пронизана серебром. Он повернул голову на подушке в сторону стула с воротничками и запонками, и слабый звук стал более отчетливым. Высунув руку из-под одеяла и ощутив его влажную поверхность, он потянулся за часами. Они были намного теплее на ощупь, чем обыкновенно. Цепочка потянулась за часами к краю стула, но была достаточно длинной и не соскользнула с него, а провисла золотой нитью.

Он поднес часы к уху: механизм работал. Однако тиканье часов было таким тихим, что Таниэль не мог понять, пошли ли они только что или же работали все время, и их просто заглушали другие звуки. Он прижал часы к рубашке так, что перестал слышать их ход, затем снова приблизил к уху, сравнивая их сегодняшнее звучание и его цвет со вчерашним. Наконец он сел и нажал на защелку. Крышка часов по-прежнему не открывалась.

Таниэль встал и начал одеваться, но затем замер в наполовину застегнутой рубашке. Ему показалось странным, что часы, в течение двух месяцев не подававшие признаков жизни, вдруг запустились сами по себе. Он все еще размышлял об этом, когда внезапно взгляд его упал на дверную задвижку. Она была отодвинута. Он повернул дверную ручку. Дверь была не заперта. В коридоре было пусто, но не тихо: где-то в трубах переливалась вода, слышались шаги и доносился иногда внезапный глухой стук – его соседи собирались на службу. Со времени того ноябрьского проникновения он никогда не оставлял дверь незапертой, во всяком случае, он такого не помнил, хотя, признаться, ему всегда была свойственна рассеянность. Он снова закрыл дверь.

Уже выходя из комнаты, он остановился возле дверного косяка, задумчиво побарабанил по нему костяшками пальцев и вернулся за часами. Если некто проделывает с ними какие-то манипуляции, Таниэль только облегчает его задачу, оставляя часы в комнате на целый день. От этой мысли у Таниэля засосало под ложечкой, хотя одному Богу известно, что это за грабитель, который возвращается, чтобы отрегулировать оставленный им подарок. Это явно не тот преступник, что выходит на дело в маске и с крикетной битой в руке, но, с другой стороны, Таниэль понятия не имел, какие еще бывают преступники. Все-таки напрасно полицейский тогда над ним посмеялся.

Поднимаясь по желтым ступеням и раскручивая на ходу шарф, он все еще думал о незапертой двери. Кожа на его пальцах, огрубевшая от холода и работы с телеграфными ключами, цеплялась за шерстинки шарфа. Таниэль был на середине лестницы, когда спускающийся навстречу старший клерк сунул ему в руки охапку листков.

– Для вашего завещания, – кратко пояснил он. – Не позднее конца следующего месяца, понятно? Иначе мы утонем в бумагах. И будьте любезны, успокойте Парка.

Озадаченный, он поднялся в телеграфный отдел и обнаружил там горько рыдающего клерка, самого юного из них. Постояв минутку в дверях, он изобразил на лице нечто похожее на сочувствие. Таниэль был убежден, что солдат, только что переживший тяжелую операцию, имеет право на прилюдные слезы, так же, как и шахтер, поднятый на поверхность после аварии в шахте. Но он не верил, что у кого-либо из служащих Хоум-офиса может быть достойный повод, оправдывающий рыдания на публике. И все же он в глубине души понимал, что, возможно, судит других слишком строго. Он спросил Парка, в чем дело, и тот поднял на него глаза.

– Почему мы должны писать завещания? На нас бросят бомбы?

Таниэль повел его вниз, чтобы выпить с ним чашку чая. Сопроводив Парка обратно в отдел, он обнаружил, что другие клерки пребывают примерно в таком же состоянии.

– Что происходит? – поинтересовался он.

– Вы видали эти формы для завещания?

– Это не более чем формальность. Я бы не стал об этом беспокоиться.

– Раньше они тоже давали заполнять такие бумаги?

Он заставил себя рассмеяться, но так, чтобы это не было слишком грубо и громко.

– Нет, но они буквально заваливали нас никому не нужными формами. Помните бумагу о том, что мы не должны продавать секретные сведения о военно-морском флоте прусской разведке? Видимо, они просили нас ее подписать на случай, если мы наткнемся на прусского шпиона в одном из их излюбленных местечек рядом с Трафальгарской площадью – у киоска, где продают чай и ужасный кофе. Думаю, мы все были чрезвычайно бдительны, отправляясь туда. Так что просто подпишите свои формы и отдайте их мистеру Крофту, когда его увидите.

– А вы сами что напишете?

– Ничего. У меня нет ничего стоящего, что можно было бы завещать, – ответил Таниэль, но тут же сообразил, что это не так. Он достал из кармана часы. Они были из настоящего золота.

– Спасибо вам за заботу, – сказал Парк, разворачивая и вновь складывая носовой платок. – Вы ужасно добрый. Как будто бы отец был тут рядом со мной.

– Не стоит благодарности, – ласково ответил Таниэль, но почти сразу почувствовал легкий укол. Он сдержался, чтобы не сказать, что сам он ненамного старше их всех, решив, что это будет несправедливо. Он был старше их, даже будучи одного с ними возраста, он все равно был старше.

Внезапно они оба подскочили на своих местах, поскольку все двенадцать телеграфных аппаратов ожили и застучали в бешеном темпе. Телеграфная лента сминалась из-за скорости передачи, и телеграфисты схватились за карандаши, лихорадочно записывая расшифровку вручную. Все они концентрировались на отдельных буквах, поэтому он первым услышал, что все аппараты передавали одно и то же сообщение.


– Срочно, бомба взорвалась на —

вокзале Виктория разрушения —

– вокзал сильно поврежден —

– была спрятана в камере хранения —

– изощренный часовой механизм в камере хранения —

вокзал Виктория —

– отправлена полиция, возможны жертвы —

– Клан-на-Гэль.


Таниэль крикнул старшего клерка, и тот вбежал в офис с грозным видом, в облитом чаем жилете. Он, однако, быстро понял, в чем дело, и остаток дня телеграфисты провели, рассылая сообщения между департаментами и Скотланд-Ярдом и отказываясь давать комментарии газетам. Для Таниэля оставалось загадкой, каким образом им всегда удавалось связаться с Уайтхоллом по прямой линии. Он услышал рык на другом конце коридора. Это министр внутренних дел кричал на редактора «Таймс», требуя, чтобы тот запретил своим репортерам занимать линию. К концу смены у Таниэля онемели пальцы рук, а кожа на них из-за непрерывной работы с медными телеграфными ключами пахла денежной мелочью.

По окончании смены вместо того, чтобы разойтись в разные стороны, клерки, не сговариваясь, вместе отправились к вокзалу Виктория; им пришлось пробираться сквозь толпу, образовавшуюся из-за отмены поездов, а на подходе к зданию вокзала они увидели валявшиеся всюду кирпичи. Они без труда смогли подойти к разрушенной камере хранения, поскольку люди вокруг были больше заняты выяснениями, когда же, наконец, возобновится железнодорожное сообщение. Деревянные перекрытия были словно разорваны на куски какой-то чудовищной силой. На куче щебня все еще лежал чей-то цилиндр, а покрытый серой пылью красный шарф примерз к кирпичам. Полицейские, расчищая проход от обломков, заносили их внутрь здания, в морозном воздухе от их дыхания поднимались облачка пара. Вскоре телеграфисты стали ловить на себе их настороженные взгляды. Таниэль понимал, что они представляют собой странное зрелище: четверо одетых во все черное тощих клерков, выстроившихся в одну линию и разглядывающих место происшествия намного дольше, чем обычные зеваки. Они, наконец, расстались. Вместо того, чтобы сразу отправиться домой, Таниэль решил прогуляться по Сент-Джеймс-парку, чтобы насладиться видом еще зеленой травы и пустых перекопанных цветочных грядок. Парк, однако, просматривался насквозь, и величественные фасады Адмиралтейства и Хоум-офиса, казалось, были совсем рядом. Он тосковал по настоящему лесу. Ему страстно захотелось съездить в Линкольн, но в домике лесничего жил теперь другой человек, а в господском доме – новый герцог.

Он отправился домой кружным путем, чтобы не проходить мимо зданий Парламента.

– Видал это? – спросил, завидев его, попрошайка Джордж и сунул ему под нос газету. Почти вся первая полоса была занята гравюрой взорванного вокзала.

– Только что.

– Что за времена, а? Когда я был молодым, такого никто и представить не мог.

– Так в те времена, кажется, сжигали католиков, – сказал Таниэль. Он снова посмотрел на иллюстрацию. Как ни странно, изображение показалось ему более реальным, чем то, что он видел своими глазами. Нужно привести дела в порядок. В порядок – так, чтобы родственникам было проще, если в мае с ним случится несчастье. Аннабел в жизни не продаст такие часы, даже если ей придется выскребать последние пенсы, чтобы купить мальчикам необходимую одежду. Не имеет смысла завещать ей часы.

– Да, дела, дела, – проворчал Джордж. – Погоди, куда ты собрался?

– В ломбард. Мне пришла в голову одна идея.


Сразу за тюрьмой находился ломбард, владелец которого именовал себя ювелиром, несмотря на вывеску в виде трех золотых шаров над своим заведением.

В витрине ломбарда были выставлены поношенные вещицы из золота; снаружи она была обклеена объявлениями о продаже всевозможных предметов, слишком тяжелых, чтобы принести их сюда, а также рекламой других лавок. Только что наклеенный листок содержал призыв полиции к населению быть бдительными. Проявляя, возможно, излишний педантизм, он, тем не менее, ощутил растущее раздражение. Бомбисты не бродят вокруг с выставленными напоказ проводами и взрывателем.

– Вот ведь глупость, – сказал владелец ломбарда, проследив за хмурым взглядом Таниэля. – Они тут у меня целыми месяцами расклеивают свои бумажки. Я им повторяю, что все местные подрыватели уже давно за решеткой, – он кивком указал на здание тюрьмы. – А они все ходят и ходят.

Одно из объявлений было наклеено прямо на прилавок, и хозяин оторвал его, чтобы показать такое же под ним. Из-под прозрачной от клея бумаги просвечивал еще один листок, по которому бледной диагональной тенью шли слова «обращайте внимание».

– В Уайтхолле они тоже повсюду, – сказал Таниэль и достал из кармана часы. – Сколько вы за них дадите?

Хозяин взглянул на часы, потом посмотрел еще раз и покачал головой.

– Нет. Эти его штуки я брать не буду.

– Почему? Чьи?

Хозяин ломбарда рассердился.

– Послушайте, вам не удастся снова поймать меня на этот трюк. Двух раз более чем достаточно, благодарю покорно. Великолепные исчезающие часы – это потрясающий фокус, кто бы сомневался, но вам стоит попробовать его на ком-нибудь другом, кто его раньше не видел.

– Но это не трюк. О чем вы вообще говорите?

– О чем я говорю? О том, что они здесь не останутся, так ведь? Мне их продают, я даю за них хорошие деньги, а на следующий день проклятая вещица исчезает. Об этом все в городе говорят, это не со мной одним случилось. Проваливайте отсюда, пока я констебля не позвал.



– Но у вас тут целый шкаф часов, и, вроде бы, они никуда не исчезли, – запротестовал Таниэль.

– Но вы же не видите здесь таких, как эти, не так ли? Убирайтесь, – он вытянул из-под прилавка ручку крикетной биты и продемонстрировал ее Таниэлю.

Таниэль поднял руки в знак того, что сдается, и вышел из лавки. На улице ребятишки играли в индейцев, и ему пришлось обойти их. Он обернулся на ломбард, ему хотелось вернуться и спросить имена людей, пытавшихся продать часы до него, но он опасался, что не только ничего не узнает, но еще и схлопочет удар крикетной битой. Расстроенный, он вернулся домой и положил часы на стул, служивший ему туалетным столиком.

Если хозяин ломбарда говорит правду, Таниэлю не удастся сбыть часы с рук. Он почувствовал напряжение и покалывание в мышцах спины, как будто кто-то воткнул твердые кончики пальцев ему между позвонков. Заведя руку за спину, он надавил большим пальцем на болевую точку. Мошенники вполне могли устроить трюк с дорогими часами, а он сам иногда забывает запереть дверь. Маловероятно, что некто дважды забрался к нему в комнату, завел часы и сделал так, чтобы Таниэль не смог от них избавиться. К тому же для того, чтобы привести в смятение владельцев всех лондонских ломбардов, таинственному незнакомцу пришлось бы потратить уйму денег. Однако, несмотря на все попытки мыслить рационально, Таниэль по-прежнему ощущал беспокойство.


На следующий день, придя на службу, Таниэль извлек из ящика своего стола засунутую под пачку «Липтона» форму для завещания. Листы были шершавыми от чайной пыли. Смахнув ее, Таниэль начал заполнять графы аккуратным разборчивым почерком. Когда он описывал часы и место, где их можно будет найти, капля чернил, сорвавшись с кончика его пера, образовала кляксу над именем Аннабел. Покачав головой, он проглядел оставшиеся бесполезные страницы и поставил внизу свою подпись.

Вскоре погода внезапно улучшилась. Близилась весна, и Таниэль все чаще, глядя на выставленные в лавках сыр и масло, ловил себя на мысли, что они вполне могут его пережить. Он отнес в расположенный на другой стороне реки работный дом старую одежду и наволочки, а возвратившись домой, вымыл в своей комнате окна.

III

Оксфорд, май 1884 года

Учебный год уже подходил к концу. Глициния карабкалась вверх по высоким стенам из песчаника, казавшегося золотистым в свете почти летнего солнца. Пронзительно-голубое небо, горячие булыжники мостовой – Грэйс взъерошила волосы, ощущая себя филистимлянкой, жаждущей дождя.

Когда наступала зима, ей всегда казалось, что она любит лето. Однако спустя неделю хорошей погоды выяснялось, что это не так: от жары ей было дурно. На небе не было и, похоже, не предвиделось ни единого облачка, и Грэйс решила, что разумнее всего провести день в библиотечной прохладе, за книгой, которую она заказала для себя на прошлой неделе. Прежде чем браться за задуманный эксперимент, ей хотелось посмотреть, как это делали до нее. По дороге в библиотеку ей стало еще жарче, капельки пота катились по спине, и она с сожалением думала о том, как славно было бы, если бы библиотечные правила позволяли во время работы потягивать холодный лимонад.

Пересекая площадь перед главным входом в Бодлианскую библиотеку, она видела, как на стенах трепещут от горячего ветра афиши, зазывающие на балы в колледжах и театральные постановки. На театре она навсегда поставила крест после чудовищной прошлогодней постановки «Эдуарда II» в Кэбле. Эдуарда изображал профессор античной истории, а Гавестона играл студент. Грэйс не возражала против того, чтобы профессора-античники и их студенты занимались театром в свое свободное время, но не готова была платить шиллинг за это зрелище. Осторожно поправив свои накладные усы, Грэйс взбежала по ступеням Камеры Рэдклиффа. В подвале Камеры располагался самый темный во всей библиотеке читальный зал. Грэйс поздоровалась с привратником при входе. Тот, не ответив на ее приветствие, преградил путь другой молодой женщине, которая проявила неблагоразумие, не стащив одежду у одного из своих приятелей.

– Послушайте, мисс, куда это вы направляетесь? – миролюбивым тоном обратился он к ней.

Девушка озадаченно моргнула, но тут же сообразила, что у нее нет провожатого.

– Ох, да, действительно. Извините, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной.

Подняв бровь, Грэйс стала спускаться по винтовой лестнице. Ей всегда казалось странным, что кому-нибудь может прийти в голову соблюдать правило о недопущении в библиотеки женщин без сопровождения. Ведь каждому, включая профессоров, студентов и даже прокторов, было хорошо известно, что если на табличке написано: «По газонам не ходить», то кто-нибудь непременно станет скакать по траве. И так поступит любой человек, понимающий, что такое Оксфорд.

Читальный зал находился в круглом помещении, и, соответственно, вся мебель в нем располагалась по кругу. Все книжные шкафы были одинаковы, и даже теперь, в конце своего четвертого, выпускного года здесь Грэйс не сразу смогла найти конторку библиотекаря. Прежде она ориентировалась по указателям на колоннах, обозначавшим предмет, которому посвящены книги на расположенных рядом полках, но в прошлом месяце теологическую секцию передвинули. Наконец, найдя взглядом конторку, Грэйс пересекла зал по выложенному плиткой полу и шепотом попросила выдать ей книгу. Она заказывала книги на имя Грэгори Кэрроу, престарелого родственника, окончившего университет несколько десятилетий назад, однако библиотекари никогда не сверяли имена на карточках, требуя лишь, чтобы предъявитель являлся студентом или выпускником Оксфорда.

– «Американский научный журнал» – для чего вам это надо? – слегка раздраженно спросил библиотекарь, вручая ей книгу. Подобно музейным хранителям, библиотекари терпеть не могли, когда кто-нибудь прикасался к их сокровищам. Они явно предпочли бы, чтобы в университете вообще не было студентов.

Грэйс улыбнулась:

– Мне нужно заполнить книгами полки дома. Эта займет много места.

Он заморгал.

– Выносить книги из библиотеки запрещается.

– Да, – сказала она, – я знаю. Я построила для себя секретный подвальчик. Спасибо, – добавила она, забирая книгу.

В библиотеку не разрешалось проносить еду, но у нее в кармане была спрятана пара кусочков запрещеного печенья. Рискованно, конечно, так как подобные преступления карались отлучением от пользования библиотекой на двадцать четыре часа, но это было необходимо. Колледж Леди-Маргарет-Холл находился достаточно далеко от центра Оксфорда: Грэйс примерно с тем же успехом могла бы отправиться в Брайтон, а до конца триместра оставалось совсем немного времени, и она не могла себе позволить терять бесценные часы на дорогу в колледж и обратно, чтобы пообедать.

Кроме того, ей пришлось ждать больше недели, чтобы получить заказанный том. В Бодлианской библиотеке хранятся все книги, изданные со дня ее основания, но лишь наиболее востребованные из них находятся непосредственно на полках. Штабеля редко используемых книг сложены на полу подземного хранилища, намного превосходящего по размеру читальный зал, а совсем уж непонятные вещи отправляются в запасники, устроенные в старых оловянных шахтах в Корнуолле, и доставляются в Оксфорд поездом, если на них приходит запрос. Еще сложнее, чем к американским научным журналам, было получить доступ к первым копиям ньютоновских Principia, прикованным цепями к столам в рукописном отделе библиотеки: для пользования ими требовалось письменное разрешение тьютора.

– То-то я никак не мог найти свой новый пиджак, Кэрроу.

Грэйс повернулась в своем кресле и взвизгнула, когда Акира Мацумото сорвал с нее фальшивые усы.

– Ты и без них вполне убедительно изображаешь мужчину, – сказал он, садясь напротив нее и щелчком отбрасывая усы в сторону.

Грэйс пихнула его под столом ногой. У нее болела губа. Она сделать ему замечание, чтобы он говорил потише, но вдруг сообразила, что в зале не было никого, кроме них двоих и библиотекаря. Все остальные наслаждались солнечной погодой снаружи. Поэтому, передумав, она спросила:

– А что ты здесь делаешь? Я думала, ты корпишь над японской поэзией в Верхней читальне. Или, может, ты хотел позаимствовать мои усы, чтобы они тебя впустили?

Мацумото улыбнулся. Этот рафинированный сынок японского аристократа был не столько студентом, сколько баснословно богатым туристом. Он числился в Новом колледже, пользовался возможностями, предоставляемыми университетом, но, насколько было известно Грэйс, не учился, а только оттачивал свой и без того безукоризненный английский и занимался переводом японских стихов. Он уверял, что это сложная и очень важная работа. Однако, чем больше он на этом настаиал, тем больше Грэйс убеждалась в эфемерности его занятий.

– Я сидел в кофейне, – сказал он, – и вдруг увидел свой пиджак, проходящий мимо. Я последовал за ним. Не хочешь ли ты мне его вернуть?

– Нет.

Пальцем в белой перчатке Мацумото ткнул в обложку ее книги. На улице Грэйс умирала от жары, облаченная в его пиджак и накрахмаленный воротничок, но Мацумото, похоже, даже не вспотел.

– «Относительное движение Земли и светоносного эфира». Объясни мне, бога ради, человеческим языком, что такое светоносный эфир.

– Это субстанция, через которую перемещается свет. Как звук проходит сквозь слой воздуха, или как рябь бежит по воде. На самом деле это невероятно интересно. Это похоже на пропущенные элементы в периодической таблице: математические расчеты показывают, что они должны существовать, но никто еще не смог доказать это экспериментально.

– Господи, – вздохнул он. – Это до ужаса скучно.

– Человек, написавший эту статью, почти достиг успеха, – настойчиво сказала Грэйс. С некоторых пор она решила, что ее долг – хоть немного просветить Мацумото в науках. Неловко, когда тебя все время видят в обществе человека, полагающего, что Ньютон – это название города.

– Его эксперимент оказался неудачным, но лишь потому, что он выбрал недостаточно строгие параметры, и, кроме того, внешние вибрации смазали чистоту эксперимента. Но сам его замысел совершенно блестящий. Видишь вот эту штуку, этот прибор – он называется «интерферометр». Он должен помочь. Если мне удастся соорудить его, внеся некоторые исправления, где-нибудь, где абсолютно отсутствуют вибрации, – например, в каменном подвале колледжа, – это будет просто восхитительно…

– Я расскажу тебе, что значит «восхитительно», – перебил ее Мацумото. – Это мой законченный перевод «Хякунин иссю».

– Боже милосердный!

– Заткнись, Кэрроу, и хотя бы сделай вид, что ты в восхищении.

Она наморщила нос.

– Ну давай, покажи.

Он достал книгу из холщовой сумки. Это был томик in quarto, в симпатичной обложке, и, когда Мацумото раскрыл его, Грэйс увидела, что на одной стороне разворота стихи были напечатаны по-японски, а на другой – по-английски.

– Все полностью закончено и отшлифовано. Я вообще-то горд. Я напечатал только один экземпляр, тщеславия ради, тщеславия моего отца, я имел в виду. Сегодня я забрал его из типографии.

Грэйс полистала страницы. Каждое стихотворение состояло всего из нескольких строчек.

– Посмотри номер девять, – сказал Мацумото. – И нечего строить рожи. Это лучшие образцы японской поэзии, они станут лекарством для твоей сухой математической души.

Грэйс открыла стихотворение под номером девять.

Роза успела

Утратить свой цвет,

Пока в ленивых мечтах

Напрасно текла моя жизнь.

Я смотрю, как падают длинные нити дождя.

– Не самый впечатляющий пример мужской честности, – сказала она.

Мацумото расхохотался.

– А что, если я тебе скажу, что в нашем языке одно и то же слово означает «цвет» и «любовь»?

Грэйс снова прочитала стихотворение.

– Не вижу ничего, кроме банальности, – сказала она. Одним из недостатков Мацумото было его обыкновение настойчиво и соблазнительно завлекать встречающихся ему на пути людей в сети своего обаяния, добиваясь от них обожания. Восхищение было ему необходимо, как воздух. Грэйс встречала его друзей, и они ей не нравились. Они следовали за ним повсюду, как свора легавых за охотником.

– Ты безнадежна, – сказал он, отбирая у нее томик. – Клади на место книгу с этой жуткой научной дребеденью, Кэрроу, а то опоздаем.

Грэйс не поняла.

– Опоздаем?

– Национальный союз суфражистских обществ. В твоем колледже. Через четверть часа.

– Что? Ну нет, – запротестовала Грэйс. – Я и не собиралась туда идти. Все эти идиотки с их дурацкими чаепитиями…

– Послушай, ты ведь тоже принадлежишь к женскому роду, как ты можешь отзываться о них так пренебрежительно? – упрекнул Мацумото, поднимая ее со стула. – Бросай свою книгу и пошли. Это очень важно, к тому же женское движение начинает приобретать весьма пугающие формы. А эта барышня, Берта, судя по ее виду, запросто может кинуться на тебя с вязальными спицами наперевес, если ты проигнорируешь ее собрание.

Грэйс попыталась вырваться, но Мацумото был не только на голову выше, но и сильнее ее: как оказалось, под его безупречным нарядом скрывались неожиданно крепкие мышцы. Ей удалось лишь слегка отклониться в сторону, чтобы забросить журнал на тележку для сдаваемых книг.

– Слушай, я ведь знаю, что тебе совершенно наплевать на суфражисток с их идеями, что ты такое затеваешь?

– Конечно, мне не наплевать, я считаю, что у вас должны быть права.

– Ты, наверное, говоришь так потому, что тоже боишься вязальных спиц…

– Шшш… – прошипел Мацумото, и они молча прошли мимо библиотекаря. Затем подошли к лестнице, и Мацумото, взяв ее за руку, потащил вверх по ступеням.

– Должен тебе признаться, что мне удалось организовать выдающуюся партию в покер в соседней комнате, предназначенной для мужей и братьев, покорно ожидающих своих повелительниц. Однако милейшая Берта не допустит в это общество представителя неправедного пола, если только он не явится в паре с достойным образцом рода человеческого.

– Теперь понятно. Я тебе нужна в качестве входного билета.

– Так и есть.

Грэйс задумалась. Она хотела возмутиться, но потом решила, что он имеет некоторое право на вознаграждение за свое терпение: ведь на протяжении долгих четырех лет она таскала его за собой по всем библиотекам Оксфорда.

– Ну что же… ладно, хорошо, наверное, это справедливо.

– Превосходно! Я угощу тебя бокалом вина.

– Спасибо. Но, пожалуйста, когда игра закончится, громко объяви, что отправляешься в свой клуб…

– Хорошо, конечно.

Он поцеловал ее в макушку, и она ощутила запах его дорогого одеколона. Грэйс почувствовала, что краснеет.

– Не трогай меня!

Они как раз были наверху лестницы. Привратник посмотрел на нее с подозрением.

– Вот ты и выдала себя, – рассмеялся Мацумото, когда он уже не мог их расслышать. – Женщины не умеют по-настоящему дружить.

– Женщины не лезут друг к другу…

– Ой, смотри-ка, вон кэб – можешь его остановить? Они никогда не останавливаются по моему требованию: видимо, считают меня предвестником вторжения желтолицых.

Грэйс помахала кучеру, чтобы он остановился. Оксфордские кэбы всегда были чище и новее лондонских, и сейчас, несмотря на жару, от кожаных сидений пахло только полиролем для кожи и чистящей солью. Мацумото нырнул в кэб вслед за ней.

– К колледжу Леди-Маргарет-Холл, пожалуйста, – распорядилась Грэйс, и кэб загрохотал по булыжной мостовой.

Колледж Леди-Маргарет находился на дальнем конце длинного широкого проспекта. Они миновали библиотеки, жилые дома, затем стены Кэбл-колледжа из красного кирпича, выложенного зигзагообразным узором, – Грэйс он казался нелепым, она подозревала, что подрядчики попросту не смогли достать настоящий котсуолдский песчаник, так как колледж, в котором обучался Мацумото, скупил весь камень для строительства своих новых зданий.

В Леди-Маргарет тоже поговаривали о необходимости расширения, и Грэйс надеялась, что планы эти осуществятся. Когда кэб остановился у входа в колледж, Грэйс поразилась тому, как убого выглядело здание даже в сравнении с Кэблом. Она почти никогда не нанимала кэб, так что никогда так быстро не переходила от величественных оксфордских шпилей к своему колледжу, и поэтому редко замечала его крошечные размеры. Его даже трудно было назвать настоящим колледжем, если сравнивать с остальными. Снаружи он выглядел, скорее, как помещичий дом – со стенами из белого камня, красиво увитыми диким виноградом, в окружении кустиков лаванды, – однако не слишком представительным. В нем проживало всего девять студенток.

Сегодня, вопреки обыкновению, здесь царило оживление. Подъезжали кэбы, из них выпархивали дамы с зонтиками и направлялись к дверям под руку с мужьями или слегка впереди них. Некоторые из мужчин, завидев Мацумото, устремлялись ему навстречу с надеждой во взглядах.

– О, Грэйс, решили наконец-то присоединиться к нам?

– Добрый день, Берта, – улыбнулась ей в ответ Грэйс, чувствуя, однако, что улыбка у нее получилась больше похожей на гримасу. Берта жила в соседней комнате, она изучала классические языки – по мнению Грэйс, самый бесполезный предмет из всех возможных. Трудно найти тему для разговора с персоной, которая проводит свои дни в постижении лингвистической премудрости людей, живших более двух тысячелетий тому назад. Конечно, и Мацумото имел достаточно странные пристрастия, но античники были, к тому же, сплошь истовыми католиками. В настоящий момент Берта маячила у главного входа с видом важным, как у епископа.

– Вы, быть может, хотите переодеться во что-нибудь более приличествующее случаю? – спросила она, приподняв бровь при виде мужского костюма Грэйс.

– Да, тут и впрямь слишком жарко.

Стянув с себя пиджак, Грэйс вручила его Мацумото.

– Я вернусь через минуту, но тебе не нужно меня ждать.

– Кто это? – поинтересовалась Берта. – Вход со слугами запрещен. Здесь и так тесно.

– Это Акира Мацумото. Он не слуга, а троюродный брат императора.

– Вы говорите по-английски? – спросила Берта слишком громко.

– Да, – невозмутимо отвечал Мацумото, – хотя, должен признаться, я неважно ориентируюсь в пространстве на всех языках. Не могли бы вы мне напомнить, где я должен ожидать? Мне в прошлый раз объясняли, но я забыл.

– Пройдите прямо и налево. Там будут освежительные напитки и закуски, и… ну да, – сказала сбитая с толку Берта.

Мацумото улыбнулся и проскользнул мимо нее в сторону комнаты для ожидания, откуда доносился запах табачного дыма. Грэйс смотрела ему вслед. Она не могла до конца понять природу его шарма: был ли он следствием глубоко укорененного человеколюбия или же просто помогал ему при всех обстоятельствах получать желаемое. Ей хотелось думать, что первое предположение было наивным, а второе – более реалистичным, но он всегда вел себя одинаково. Ее собственного добродушия, как правило, хватало не больше чем на двадцать минут. Она тряхнула головой и неторопливо пошла наверх переодеваться.


Брат подарил Грэйс на день рождения карманные часы с двумя крышками: под одной находился циферблат, а на обратной стороне был филигранный решетчатый узор. При открывании задней крышки этот узор, перегруппировавшись, превращался в силуэт крошечной ласточки. Искусный часовой механизм приводил фигурку ласточки в движение: позвякивая серебряными крылышками, она летала и пикировала вниз, оставаясь на внутренней стороне крышки. Грэйс захватила часы с собой, чтобы чем-то себя развлечь. Когда она вошла в зал, собрание уже началось, и она тихонько проскользнула в задний ряд. Достав часы, Грэйс провела ногтем по клейму, оставленному мастером на задней крышке. К. Мори. Скорее всего, итальянец, англичанам не свойственно столь богатое воображение.

Берта стояла на сцене, на том месте, где обычно находился преподавательский стол, и, сцепив перед собой ладони и мило краснея, произносила речь. Из зала время от времени раздавались жидкие апплодисменты. Вся ее речь состояла из банальностей. Грэйс стала открывать и закрывать крышку часов, следя за порханием ласточки, и при каждом открытии и закрытии крышки раздавался резкий щелчок. Этот звук, однако, нисколько не раздражал сидящих рядом женщин: они были заняты вязанием.

– Итак, – продолжала Берта, – я полагаю, что наш союз должен оказывать всемерную поддержку правительству мистера Гладстона, используя наше влияние на мужчин, а также собирая пожертвования для его партии. Есть ли желающие выступить?

Дама в белом капоре подняла руку.

– Я не уверена насчет мистера Гладстона, – сказала она. – Вряд ли можно полностью ему доверять. Мой дядя занимается френологией, и он говорит, что у мистера Гладстона типичная для лжеца форма черепа.

– Это абсолютная чепуха, – возразили ей из зала. – Мой муж работает в Хоум-офисе и считает его образцом джентльмена. На Рождество он угостил вином всех своих сотрудников.

Грэйс перевернула часы циферблатом вверх, сожалея, что гений мистера Мори не изобрел устройства для ускорения времени. Прошло всего пятнадцать минут. Собрание продлится как минимум еще час. И действительно, у Берты ушло примерно столько времени, чтобы изложить свое предложение. Когда, наконец, общее согласие было в целом достигнуто, в двери просунулась голова привратника, который, прочистив горло, объявил:

– Хм, дамы… Джентльмены просят сообщить, что они отправляются по своим клубам.

По залу волной пробежало движение, женщины спешили поймать своих близких, чтобы те не забыли развезти их по домам. Грэйс выскользнула из зала первой и нашла Мацумото, ожидавшего ее у выхода, прислонившись к дверному косяку.

– Вот и все, – сказал он. – Долг исполнен. Не так-то это было и сложно, правда?

– Ты так говоришь, потому что тебя там не было. Пойдем скорей отсюда. Если женщины получат избирательные права, я эмигрирую в Германию.

У него насмешливо приподнялись уголки губ.

– Это так неженственно с твоей стороны.

– Если бы ты только слышал, что они несли! О, мы не можем поддержать Гладстона, потому что у него такая нелепая прическа, но нет, постойте, на самом деле он славный человек, пусть даже у него такой чудной нос…

Они вышли на улицу, где к вечеру стало уже прохладней, и Мацумото, приподняв бровь и посмотрев на нее, сказал:

– Не хотелось бы говорить об очевидном, Кэрроу, но, тем не менее, ты одна из них.

– Я нетипичный пример, – отрезала она. – Я получила хорошее образование. Я не трачу времени на мычание по поводу посуды и прочих глупостей. И я считаю, что тех, кто этим занимается, на пушечный выстрел нельзя подпускать к голосованию, а уж о парламенте я и не говорю. Господи, если бы женщины получили туда доступ, наша внешняя политика стала бы зависеть от формы бакенбардов кайзера. Пусть только кто-нибудь попросит меня подписать петицию, он сразу получит от меня пинка. Клянусь! – она сделала паузу. – Ты, кажется, обещал угостить меня вином?

– Да, – улыбнулся Мацумото. – Если ты вернешься со мной в Новый колледж.

– Да, пожалуйста.

– Ты странная. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Я понимаю, – вздохнула она. – Это белое вино? Красное по вкусу напоминает мне уксус.

– Конечно, это белое вино, я ведь японец. Давай пройдемся пешком, если ты не возражаешь, сейчас стало гораздо прохладнее, – предложил он, указав на затянутое облаками небо.

– С удовольствием.

На ходу он взял ее под руку.

– Должен отметить, мне не нравится твое платье. Оно просто ужасно. У моей одежды покрой гораздо изящнее.

– Это так. Можно мне надеть твой пиджак?

– Конечно, – он набросил пиджак ей на плечи.

– Это не тот пиджак, в котором я ходила сегодня, у него твой запах.

– Я хочу поберечь свой новый пиджак. Кстати, печенье оказалось очень вкусным.

Ветер усилился, и Грэйс вдела руки в рукава, но затем остановилась. На каждом рукаве было только по одной серебряной пуговице, и эти пуговицы были сделаны в форме ласточки. Она посмотрела на Мацумото.

– Они очень красивые.

– Да, тебе нравится? Я их специально купил. У меня всегда была слабость к ласточкам. Ребенком я часто смотрел на их стаи, стоя на стенах замка. В Японии очень много ласточек, их стаи в полете принимают порой удивительнейшие очертания. Глядя на них, понимаешь, почему в Средние века люди считали их ду́хами или чем-то вроде. Для меня это память о доме.

Грэйс вынула из кармана часы и показала ему филигранную ласточку. Мацумото почти никогда не говорил о Японии. То есть, конечно, он мимоходом упоминал о ней, чтобы подчеркнуть несовершенство англичан, но при этом никогда не рассказывал ей о жизни там. Она ошибочно считала, что он просто не думает о Японии.

– Можно посмотреть? – с улыбкой спросил он ее.

Грэйс передала ему часы. Мацумото стал вертеть их. Фигурка ласточки сохраняла вертикальное положение независимо от того, в какую сторону он поворачивал часы.

– Что-то мне это напоминает, – пробормотал он; его черные глаза приобрели неожиданно жесткое выражение. – Чья это работа?

– Какого-то итальянца.

Он вздохнул с облегчением.

IV

Лондон, 30 мая 1884 года

Лежа в постели, Таниэль разглядывал освещенный ярким солнцем потолок. Он лег всего час назад, проведя ночь за окончательным наведением порядка: чистил камин и внутренности шкафов, освободив их ото всего, кроме посуды. Теперь он чувствовал себя так, как будто ему пришлось вытаскивать себя из постели посреди ночи. Его ночные смены обычно приходились на пятницу, но недавно старший клерк поменял расписание для того, чтобы более быстрые кодировщики начинали работу с восьми утра, а более медлительным оставались ночные дежурства. Сегодня не имело значения, кто будет работать в ночную смену: если Клан-на-Гэль сдержит свое обещание, Хоум-офис уже к полуночи прекратит свое существование или же, наоборот, станет безопасным местом. Он оставил окно открытым на ночь и теперь слушал доносившийся снаружи скрип корабельной мачты и громкий скрежет ржавых от сырости снастей. Кто-то чинил корпус судна – пахло смолой.

Он ждал, когда на часах будет семь. От тумана за окном воздух в комнате был душным и влажным, простыни прилипали к телу.

В утренней тишине внезапно с резким звуком открылась защелка, державшая крышку часов. Оставаясь в постели, он повернул голову и стал наблюдать. Нажатая невидимым пальцем кнопка защелки опустилась, и крышка стала медленно подниматься вверх, распахиваясь, как устричная раковина. Полностью открывшись, она застыла неподвижно. Он ждал, но больше ничего не происходило. Наконец, он поднял часы за цепочку.

Под циферблатом из прозрачного стекла была видна работа часового механизма. Часы работали, они показывали правильное время. Под стрелками серебряный баланс вращался на тончайшей проволочке; зубчики шестеренок, приводящие в движение секундную стрелку, тикали под камнями. Под ними плотно располагалось еще множество деталей часового механизма, гораздо более сложного, чем в обычных часах. Он не мог догадаться, для чего они нужны.

Из открытой крышки часов выпорхнул бумажный кружок и спланировал к нему на колени. Таниэль перевернул его. В круглой рамке из тонко прорисованных листьев красовалась надпись:

К. Мори

Филигранная улица, 27

Найтсбридж

Мори. Он не представлял, кому может принадлежать такое имя. Пожалуй, похоже на итальянское. Он вложил кружок обратно в крышку и, все время поглядывая на него, стал собираться: побрился перед зеркалом, надел воротничок, повязал галстук. Рутина с одеванием и раздеванием повторялась каждые утро и вечер, и он, не глядя на часы, точно знал, что ему требуется ровно двадцать одна минута, чтобы одеться. Он настолько к этому привык, что, если он отвлекался на что-то необычное или замедлялся, то начинал нервничать. Разглядывание часов и размышления, стоит ли брать их с собой, привели его в некоторое смятение. В конце концов он решил взять часы с собой и показать их Уильямсону. Перед тем как закрыть за собой дверь, он в последний раз окинул взглядом комнату. Все было идеально прибрано, чище, чем при первом его появлении здесь, никакого хлама. Если Аннабел придется сюда приехать, ей потребуется не более получаса, чтобы упаковать оставшиеся после него вещи.

Таниэль шел через постепенно редевший туман. Над рекой туман был еще очень густым, сквозь него проглядывали призрачные очертания корабельных мачт и тянуло затхлым запахом речной воды. Он миновал здания Парламента и Вестминстерское аббатство – падавшие от их высоких стен густые тени все еще хранили в себе ночной холод, – и пошел дальше по Уайтхолл-стрит, по обеим сторонам которой высились новые светлые здания. Тревога, звеневшая внутри него уже долгое время, теперь будто цепкой рукой сжала его внутренности. Бомба на Виктории представляла собой маленький часовой механизм, его легко можно было поместить в обувной коробке. Завода даже самых обычных часов хватает больше чем на день. Бомба уже сейчас может находиться в здании.

Желтое звучание железной лестницы доносилось откуда-то издалека, а подъем до телеграфного отдела на третьем этаже казался теперь гораздо длиннее. Войдя в помещение, он несколько минут постоял, безучастно уставившись на ближайший к дверям телеграфный аппарат, прежде чем заставить себя взять в руки новый рулон телеграфной ленты, а взяв, он сдавил рулон так сильно, что на его верхнем крае остались вмятины от пальцев. Таниэль не успел поменять ленту на более ровную, так как аппарат ожил, отстукивая сообщение, и пришлось спешно записывать расшифровку. Необходимость сконцентрироваться на работе помогла Таниэлю собрать свою волю в кулак. В конце концов, глупо было думать, что бомбу непременно подложат в Уайтхолл. Если страх парализует все государственные службы, Клану-на-Гэль можно будет не возиться с динамитом: ведь именно в этом состоит их цель. Ему в жизни не приходилось встречать ни одного ирландца, но он вдруг решил, что никому, черт подери, не позволит выбить себя из колеи и заставить трястись от страха.

Захлебывающийся ритм отстукиваемых аппаратом точек и тире свидетельствовал о том, что на другом конце линии находится Уильямсон.


Часовой механизм обнаружен и – обезврежен в основании колонны Нельсона. Откомандированный офицер рапортует, что на вид он – сложный. Крепкие пружины и шестнадцать пачек динамита. Должен был сработать через тринадцать часов, то есть в 9 вечера. Сегодня отправлю наряд полиции еще раз обыскать Хоум-офис – пожалуйста подтвердите получение…


Таниэль держал в одной руке вылезающую из аппарата телеграфную ленту, положив другую руку на бронзовую рукоятку ключа, и, как только Уильямсон остановился, отстучал в ответ:

– ДУ Долли сообщение получено.

Последовала пауза. ДУ означало «доброе утро», но Таниэль тут же сообразил, что Уильямсону с его скрупулезной манерой кодирования, скорее всего, это неизвестно. Его собственный английский с тех пор, как он стал телеграфистом, быстро претерпел изменения. Телеграфисты пользовались множеством сокращений. ДУ – «доброе утро», П – «продолжайте», 1 – «минуточку», О – «отвяжитесь» (последнее, как правило, адресовалось в Форин-офис).

– Как вы – всегда узнаете, что это я?

– По вашей манере печатать.

– Вы, ребята из Хоум-офиса, иногда раздражаете. Собираетесь – пойти выпить после работы? Похоже, все – сговариваются закончить день в – «Восходящем Солнце».


Это был паб напротив Скотланд-Ярда, чуть ниже Трафальгарской площади.

– Надеюсь пойти, – ответил Таниэль. – Не планирую умереть на службе у британского правительства. Слишком маленькая компенсация. Помните часы, которые кто-то оставил у меня дома?

– Да, а что?

– Крышка раньше не открывалась. Она открылась сегодня. Думаю, вам надо на них взглянуть.

– Большие?

– Карманные.

– Значит, не взрывоопасны. Это – чертовски странно, но сегодня нет времени ни для чего, что не содержит – в себе динамита. Извините. Должен идти.

– Постойте. Вы сказали, что часовой механизм под колонной был поставлен на 9 вечера. Если есть и другие бомбы, надо ли ожидать, что они установлены на то же время?

Долгая пауза. Затем:

– Да.

Таниэль отнес первое сообщение старшему клерку и выбросил остальную ленту с перепиской. Когда он вернулся, выброшенная лента в корзине для бумаг медленно расправлялась, как сухожилия умершего существа. Глядя на нее, Таниэль почувствовал, что ему тоже необходимо распрямиться. У него уже некоторое время болела затекшая шея, так как давно не выдавалось свободной минуты, чтобы просто походить и расправить мышцы.

– Уильямсон говорит, что все может произойти сегодня вечером, в девять, – объявил Таниэль.

Трое телеграфистов прервали работу, и в комнате на мгновение наступила тишина. И в эту короткую паузу раздался гром орудийной стрельбы. Все четверо подскочили на своих местах, но почти сразу нервно рассмеялись. Это была всего лишь конная гвардия. Ежедневно в восемь утра они стреляют на плац-параде. Таниэль достал часы, чтобы для верности проверить время стрельбы. Так и есть, ажурные стрелки показывали восемь. Розовое золото блестело знакомым цветом человеческого голоса.

– Ух! – восхищенно сказал Парк. – Откуда они у вас?

– Это подарок.

Парк вытягивал из аппарата телеграфную ленту, и она, хрустя и потрескивая, серпантином ложилась на пол. Записав сообщение, он покосился на бумажный кружок в крышке часов.

– Мори, – прочитал он. – Это ведь довольно известная марка?

– Я не знаю, – честно ответил Таниэль. В это время заработал еще один аппарат, соединенный с Центральной биржей, и они занялись каждый своей работой.

Таниэль писал, когда сзади подошел старший клерк и передал ему через плечо папку с сообщениями, которые следовало отправить сегодня. Все еще принимая и записывая телеграмму с Центральной биржи, Таниэль открыл папку и левой рукой начал отстукивать лежавшие сверху сообщения в ритме хорового вступления из «Иоланты». Он слушал ее в прошлом году. Пошлое либретто комической оперы не могло испортить чудесной музыки Артура Салливана, достойной любого более известного композитора. Дома, в коробке с нотами Таниэль до сих пор хранил программку и литографию с того спектакля.

– Как вам это удается, – спросил Парк, ставший более разговорчивым после того, как они оба нарушили обычное молчание. Два телеграфиста в дальнем конце комнаты посмотрели на Таниэля, прислушиваясь.

– Что?

– Писать одной рукой и кодировать другой.

– А… Это все равно что играть на фортепьяно.

– Где вы выучились играть на фортепьяно? – удивился Парк.

– Мой… отец был лесничим в поместье, хозяин которого был замечательным пианистом, к тому же бездетным. Он просто сгорал от желания научить кого-нибудь играть. Если б я отказался, он, возможно, попробовал бы учить собаку.

Оба рассмеялись.

– Вы хорошо играете?

– Сейчас уже нет.

Вскоре явились посланные Уильямсоном полицейские. Таниэлю хотелось показать им часы, но передумал, вспомнив слова Уильямсона о том, что в них нечего искать, к тому же, настаивая на этом, он мог бы напугать остальных телеграфистов. После того как полицейские заглянули под телеграфные аппараты, Таниэль вернулся к кодированию, отправляя одно за другим сообщения из папки. По большей части они для него были лишены смысла, представляя собой обрывки переговоров, которых он не слышал. Некоторые, правда, были понятны. Форин-офис устраивал в следующем месяце бал, и в одной из телеграмм было подтверждение заказа шести ящиков шампанского для министра иностранных дел.

– Стиплтон, это из Гилберта и Салливана?

Обернувшись, он увидел старшего клерка.

– Да.

– Будьте внимательней. В ваших руках может оказаться судьба нации!

– Вряд ли. Это в основном переписка о шампанском для лорда Левесона.

– Продолжайте работать, – со вздохом сказал старший клерк.


Полицейские вернулись спустя три часа и сообщили, что ничего не обнаружили. За столь короткий срок они вряд ли могли все тщательно осмотреть, просто прошли по помещениям и заглянули в несколько шкафов. Старший клерк неожиданно объявил, что всем, кто рано начал смену, предлагается сделать перерыв, чтобы поесть и выпить чаю. Им предстоит сегодня работать до девяти вечера. После этого они так или иначе будут свободны.

Довольный, что представилась возможность размять уставшие мышцы, Таниэль спустился в маленькую столовую и встал в очередь за своей тарелкой супа, который сегодня, в виде исключения, давали бесплатно. В очереди не слышно было обычной болтовни, и стук половника, которым повар разливал суп, казался в тишине очень громким. Таниэль размышлял о том, что привело его в это место.

Он получил здесь работу четыре года назад и считал, что ему повезло. До этого он служил младшим бухгалтером на локомотивном заводе в Линкольне. Там было очень скверно и всегда холодно. В Хоум-офисе его жалованье было гораздо выше, и служащие здесь не обязаны были покупать уголь в счет собственного заработка, как на заводе. Но работа телеграфиста была слишком однообразной, для нее не требовалось никаких знаний, кроме владения азбукой Морзе и умения писать. В то же время у него не было достаточного образования, чтобы серьезно продвинуться по карьерной лестнице. В этом году на горизонте замаячила неясная перспектива получить должность помощника старшего клерка. Услышав об этом, он сначала обрадовался, но потом пришел в ужас от собственной радости, ведь радость по поводу такого унылого занятия означала, что он, сам того не замечая, деградировал до уровня этой работы. Он никогда не думал, что будет служить телеграфистом на протяжении долгих четырех лет.

Однако суровая реальность заключалась в том, что прокормить вдову с двумя мальчиками, работая в оркестре, невозможно. После смерти мужа Аннабел ему пришлось продать пианино. Довольно долго он не мог себе позволить пойти на концерт или в оперу, но со временем стало немного легче. Теперь ему удавалось примерно раз в сезон покупать себе дешевые билеты. Та часть его натуры, о которой он приказал себе забыть, иногда погружала его в тоску, но он отбрасывал грустные мысли: Таниэль не мог допустить, чтобы сестру вместе с детьми отправили в работный дом.

До сегодняшнего дня, в который ирландцы могли осуществить свою угрозу и взорвать Уайтхолл, он работал по шесть дневных или ночных смен в неделю, от шести до одиннадцати часов каждая, за исключением Рождества. Он не был беден и мог позволить себе еженедельно закупать десяток свечей и дважды в неделю принимать ванну. Он не собирался топиться в Темзе, хотя и не чувствовал себя особенно счастливым; к тому же ему прекрасно было известно, что бо́льшая часть лондонских обитателей жила в условиях гораздо более тяжелых. Понимая все это, он, тем не менее, не мог не думать, что жизнь должна быть чем-то большим, нежели десяток свечей и два купания в неделю.

– Как считаете, взлетим мы сегодня на воздух? – спросил повар, вручая ему чашку с супом. Выговор выдавал в нем уроженца Южного Райдинга, напомнив Таниэлю о доме.

– Не думаю. В прошлый раз, если помните, они бросили бомбу в окно первого этажа, – сказал Таниэль, заметив тревожное выражение на его лице. – Впрочем, это было бы избавлением от бесконечной писанины.

Повар натянуто рассмеялся.


Часовая стрелка неуклонно приближалась к девяти, и клерков постепенно охватывало оцепенение. Телеграфисты делали большие пробелы, передавая сообщения азбукой Морзе и одновременно прислушиваясь, не раздастся ли где-то взрыв. В большом офисе напротив машинистки переговаривались шепотом и печатали уже не в прежнем стремительном ритме. Парк крепко сжимал телеграфный ключ, и Таниэль видел, как побелели костяшки его пальцев. Таниэль осторожно отобрал у него ключ и вышел в коридор. Телеграфисты последовали за ним. В телеграфном отделе не было окон, но зато огромные окна машинописного офиса выходили прямо на Уайтхолл-стрит. Машинистки сгрудились у открытого окна, через которое в помещение вливался запах озона. Над бессонным городом погромыхивали раскаты грома, но и они были негромкими, как будто знали, что сотни людей замерли, прислушиваясь.

Биг-Бен отсчитал девять ударов, и ничего в городе не изменилось, нигде не было видно ни вспышек от взрывов, ни дыма. Дождь забарабанил по оконным стеклам. Клерки переглянулись, но никто не двинулся с места. Таниэль достал часы. Прошла минута, две – все было тихо. Десять. Наконец с улицы раздался взрыв смеха. Клерки из Форин-офиса уже расходились по домам, некоторые по двое под одним зонтом.

Старший клерк зазвонил в колокольчик.

– Всем спасибо, отличная работа! Утренняя смена свободна, ночная начинает через две минуты. Отправляйтесь домой, и если по пути вам попадется ирландец, не забудьте дать ему хорошего пинка от имени Хоум-офиса.

Послышались одобрительные возгласы, и Таниэль впервые за несколько месяцев вдохнул полной грудью. Он как-то не замечал раньше, что дышит стесненно. Это происходило постепенно, как будто, начиная с ноября, кто-то ежечасно клал ему на грудь по мелкой монетке, а теперь тысячи этих монеток разлетелись, больше не мешая ему дышать.

Все направились в сторону Трафальгарской площади, возле которой находился паб «Восходящее Солнце» и множество других баров и клубов. В толпе клерков Таниэль шагал по Уайтхолл-стрит мимо длинной вереницы ночных кэбов, ожидающих пассажиров под дождем. Он всегда держал в офисе зонт, и сейчас, раскрыв его над головой и полузакрыв глаза, он слушал, как дождь барабанит по натянутой ткани. Звуки накатывались волной пульсирующих полутонов. Кто-то позади него рассказывал анекдоты об англичанах, шотландцах и ирландцах; он согнул шею и поднял плечи, растягивая позвоночник. Влажные булыжники мостовой были оранжевыми от света фонарей. Раньше он этого не замечал.

Человек, стоящий в дверях «Восходящего Солнца» на другой стороне улицы, мог видеть вход в Скотланд-Ярд; неудивительно, что это был самый порядочный и законопослушный паб в Лондоне. Таниэль толкнул дверь и, войдя внутрь, ощутил запахи пива, мебельной политуры и мокрой одежды. Паб быстро наполнялся клерками и полицейскими, и, хотя никто еще не успел напиться, посетители громко перекликались через головы и смеялись. Долли Уильямсон болтал с девицей за барной стойкой. Это был крупный мужчина с бородкой, которую он подкоротил с тех пор, как Таниэль видел его последний раз. Он заметил Таниэля в зеркале и обернулся, улыбаясь ему.

– Ну, наконец-то! Что вы будете пить?

– Бренди, спасибо, – ответил Таниэль, пожимая ему руку, и Уильямсон похлопал его по плечу.

Девица, которую звали мисс Коллинз, стала наливать им бренди, и в это время он почувствовал громкий стук часов у себя в кармане. Он открыл крышку и увидел, что тесно расположенные под часовым механизмом детали двигаются с возрастающим ускорением. Не успел он удивиться, как вдруг из часов раздался пронзительный звук. Он ничем не напоминал звон будильника, нет, это была ужасная, оглушительная сирена. Он вертел часы в поисках кнопки, кожей ощущая на себе испуганные взгляды и отчасти опасаясь, что его могут схватить или даже пристрелить. Кнопки не было.

– Извините, – громко сказал он Уильямсону, пытаясь перекричать шум, и, выскочив наружу, свернул в пустынный проулок справа от здания. Несколько кэбменов, стоявших со своими лошадьми напротив паба в ожидании седоков, посмотрели на него с любопытством. Чтобы скрыться от взглядов, ему пришлось вжаться спиной в наклонную стену паба.

Звук прекратился. Таниэль облегченно вздохнул и сделал шаг, чтобы выйти из своего укрытия.

Земля задрожала от чудовищного взрыва. Из здания Скотланд-Ярда вырвались языки пламени и клубами повалил дым. Таниэля обдало нестерпимым жаром, он увидел подхваченного взрывной волной кэбмена – тот пролетел через дорогу и врезался головой в окно паба. Оттуда слышались тяжелые удары – это массивные столы рушились, как костяшки домино. Вокруг стоял непрекращающийся гул, сквозь который пробивалась канонада более резких звуков. Мимо Таниэля пронесся вихрь клавиш, вырванных из печатной машинки. Уворачиваясь от них, он обнаружил, что кожа у него затвердела от покрывшего ее слоя сажи. Проулок за стеной паба оказался самым безопасным местом, он полностью защитил Таниэля от взрыва, до него долетело лишь несколько небольших, уже потерявших скорость осколков кирпича и стекла, упавших у его ног. Внезапно шум смолк и наступила долгая тишина; повсюду от земли поднимались струйки дыма и язычки пламени, в воздухе кружились обрывки бумаги. Закрывая глаза, он видел перед собой огненные вспышки.

Таниэль как будто прирос к земле. Он ничего не слышал, но видел, как люди открывают рты в крике. Он чувствовал тиканье зажатых в кулаке часов, теперь сильно замедлившееся. Молодой полицейский схватил его за руки и заглянул ему в глаза. По его шевелящимся губам Таниэль догадался, что тот спрашивает, не ранен ли он. Он покачал головой. Полицейский жестом указал ему на проход между обломками – назад, в сторону Хоум-офиса. Обломки разрушенного здания были повсюду, груда кирпича полностью засыпала дорогу, ведущую к Трафальгарской площади.

Из разбитых окон «Восходящего Солнца» валил густой дым. Паб горел, взрывались бочонки с пивом. Несколько мужчин, шатаясь, выбирались из помещения, сбивая рукавами горячий пепел с одежды. Долли среди них не было. Не обращая внимания на констебля, Таниэль, согнувшись, протиснулся в отверстие, образовавшееся на месте входа.

– Долли! – он не слышал собственного голоса и не знал, достаточно ли громко он кричит, чтобы его услышали.

В небольшом помещении паба он вскоре обнаружил Уильямсона, придавленного большим столом. Столы в скандинавском стиле были рассчитаны на двенадцать человек каждый, и взрыв расшвырял их по всему залу. Угол одного из столов врезался в пол в том месте, где стоял Таниэль перед тем, как выбежать из паба. Обломки половых досок валялись вокруг дыры, сквозь которую был виден подвал. Пламя от горящего пролитого бренди окрашивало доски в кроваво-красные тона. Он не стал останавливаться, чтобы посмотреть внимательнее, но мимолетно увиденная картина отпечаталась в его мозгу, и он, казалось, почувствовал сокрушительную боль в ребрах в том месте, куда пришелся бы удар, останься он в пабе.

Таниэль вытащил Уильямсона из-под стола. Того шатало, его зрачки были разного размера, но после того, как Таниэль, обхватив его, постоял с ним несколько секунд, он, похоже, обрел равновесие. Вдвоем они вытащили из-за барной стойки девушку. В дыму они не смогли найти выход, и им пришлось выбираться через разрушенные взрывом оконные проемы.

– Я должен идти, – сказал Уильямсон, схватив Таниэля за руку. – Мне надо разобраться со всем этим, вы меня слышите? Отправляйтесь…

Его слова прервал отдаленный взрыв.

– Господи, еще один! – воскликнул Уильямсон, всматриваясь в ту сторону, откуда раздался грохот. – Отправляйтесь домой. И, ради бога, держитесь подальше от центра города. Идите вдоль реки, но не слишком близко к Парламенту. И вы тоже, мисс Коллинз, уходите отсюда.

Едва кончив говорить, он устремился вслед за полицейскими, уже бегущими к разрушенному зданию Скотланд-Ярда.

Девушка, окинув Таниэля безучастным взглядом, пошла прочь, лавируя между обломками кирпичей и осколками стекла. Таниэль, постояв несколько секунд, повернул в ту сторону, откуда пришел. Уильямсон прав: ему нечего здесь делать, надо идти домой и надеяться, что ирландцев не интересует район Пимлико.

Дым от взрыва преследовал его на всем пути вдоль Уайтхолл-стрит. Он шел в толпе призраков, выглядевших столь же странно, как и он сам. Таниэль ощущал мерное тиканье зажатых в его руке часов. Он должен был отдать их Уильямсону! Только изготовитель бомбы мог знать в точности, когда она взорвется. Этот звук был сигналом тревоги, предупреждением об опасности. Огни станции метро «Вестминстер» выхватывали из дымной тьмы ведущие вниз ступени. Неожиданно для себя он обнаружил, что идет посередине мостовой.

– С дороги, освободите проход!

Он отступил влево, пропуская двоих мужчин с носилками. Они бежали в сторону больницы, доктора с закатанными рукавами уже стояли у входа в ожидании раненых, складки их белых халатов стали серыми от носившейся в воздухе пыли. Человек на носилках был мертв. Таниэль посмотрел на него. Глаза мертвеца были все еще открыты, на лице застыло отрешенное выражение. Из нагрудного кармана торчат очки, следы чернил на пальцах. Какой-то клерк… Вид у него был такой, как будто он увидел пламя и смирился со своей участью.

На его месте мог оказаться Таниэль. Перед глазами опять беззвучно замелькали яркие вспышки. Он ясно видел их своим мысленным взором, как будто перенесся назад во времени и все еще только должно произойти. Он услышал бы хлопок и обернулся, окна распахнулись бы внутрь помещения, а затем взрывная волна отбросила бы его к барной стойке вместе с опрокидывающимися столами. Угол ближайшего стола врезался бы ему в грудную клетку, и спустя несколько минут он был бы мертв из-за пробитых легких, а на его пальцах остались бы серебристые следы от графитного карандаша, которым он шифровал телеграммы. Он откинул крышку часов, покрытую налетом сажи там, где ее не защищали его пальцы. Кружок бумаги был на месте. К. Мори, Филигранная улица, 27, Найтсбридж. Всего четверть часа отсюда на метро. Часовщик наверняка знает того, кто купил у него часы. Таниэль боролся с желанием последовать совету Уильямсона и отправиться домой, но он понимал, что, в таком случае, Уильямсон сможет послать кого-нибудь к часовщику только завтра, а к этому времени Мори уже будет достаточно осведомлен о произошедшем и, возможно, не захочет откровенничать с полицией.

Он спустился по ступеням в метро. Билетеры по-прежнему стояли на своих местах в вестибюле, напуганные шумом взрывов. Некоторые из них были покрыты пылью – по-видимому, они выходили на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Таниэль купил билет до Южного Кенсингтона; нашаривая в кармане четыре пенса, он чувствовал на себе взгляд билетера.

– Мы слышали грохот, – робко произнес тот. – Тут говорили, что половина Уайтхолла взлетела на воздух.

– Только Скотланд-Ярд, – ответил Таниэль. – Мне надо на эту платформу или на противоположную?..

– На эту сторону. А… с вами все в порядке?

– Да. Спасибо, – добавил он и с билетом в руках отошел от билетера.

Над западной платформой висел зернистый пар. У него был привкус сажи, и стены были черны от нее. Он прислонился к колонне. У Таниэля слегка кружилась голова, он не знал, от спертого ли воздуха или из-за вызванного взрывом шума. Он почти не ездил на метро. Пимлико находится достаточно близко к Уайтхоллу, и ходить на службу пешком было приятнее, к тому же ему совсем не хотелось приобрести болезнь легких из-за частых поездок на метро. И это был не просто глупый психоз. На противоположной стене, над рельсами, были наклеены плакаты. Два, расположенных ближе всего к Таниэлю, рекламировали новейший чудодейственный эликсир для лечения бронхиальных болезней. Он обратил внимание на дребезжащий звук и вдруг осознал, что до сих пор держит часы в засунутой в карман руке. Рука дрожала, и цепочка звякала о корпус часов.

Две женщины искоса разглядывали его. Он посмотрел назад, потом на них, и они отвели глаза. В кучке ожидающих поезда людей началось движение. Увидев Таниэля, мужчины, оставив своих спутниц на платформе, пошли к выходу, чтобы выяснить, что происходит на поверхности. Они, видимо, слышали звук взрыва, но это могло быть и что-нибудь под землей: поезд, слишком резко ударивший бамперами, или строительные работы в одном из новых туннелей. Но Таниэль с ног до головы был покрыт пылью, а теперь пыль следовала за ним, как шлейф. Он услышал голоса людей, кричавших стоявшим внизу, что снаружи все затянуто дымом и виден огонь от пожаров. На платформе появился полицейский и подошел к стоявшему рядом с Таниэлем кондуктору.

– Насколько глубоко проложены эти туннели? – спросил он. – Какой-нибудь из них проходит под Скотланд-Ярдом?

– Нет. А что? Не слишком глубоко…

– Южный Кенсингтон! – выкрикнул кондуктор. Таниэль резко дернулся от неожиданности и почувствовал острую боль в затылке. Он надавил рукой у основания шеи. Две женщины снова уставились на него.

Поезд подошел к платформе в густом облаке пара, сквозь который красным светились его передние фонари. Как только Таниэль вошел в вагон, паровоз запыхтел, и поезд отправился дальше. Прислонившись виском к стеклу, Таниэль размышлял о том, что поезд, на самом деле, – идеальное место для подкладывания бомбы. В поездах всегда полно пассажиров, а работающих в них проводников явно недостаточно для того, чтобы тщательно проверять каждый вагон. Эта мысль пришла ему в голову, когда вагон резко тряхнуло и газовый фонарь у него над головой замигал, хотя причиной тому была лишь неровность на стыке рельсов.

В вагоне, кроме него, никого не было. Собственное, седое от пыли, отражение в окне напомнило Таниэлю об отце, который к моменту рождения детей был уже пожилым человеком. Он, выполнив свой долг, умер внезапно, когда Таниэлю было всего пятнадцать, а Аннабел – восемнадцать лет. Отец не оставил завещания, поэтому они отправились на спиритический сеанс в Линкольн, где старый человек задал через девушку-медиума вопрос, не помогут ли они герцогу найти нового лесничего, а также передал, что его сбережения хранятся в коробке с рыболовными снастями, под кучкой бронзовых крючков.

Станция «Южный Кенсингтон» находилась неглубоко под землей, всего около двадцати футов от поверхности. Контролеры, изумленные видом его покрытой пылью и пеплом фигуры, даже не проверили у него билет. Они не слышали взрывов: Вестминстер был отсюда слишком далеко. Выйдя из метро, Таниэль не сразу сориентировался, но вскоре сообразил, что станция находится в верхней части Найтсбриджа. Дождь припустил так сильно, что капли отскакивали от мостовой, и над ней висела пелена тумана. Шум окрашивал все вокруг в цвета радуги, и он оперся рукой о стену. Призматические цвета обычно казались ему красивыми, но из-за рези в глазах, пока он не привык к звукам, Таниэль видел лишь пульсирующие вспышки. Наконец, раскрыв над головой зонт, оставивший у него на коленях мокрые следы, пока он держал его, сидя в поезде, Таниэль зашагал вдоль длинной улицы.


Филигранная улица состояла из домов средневековой постройки с выступающими вперед верхними этажами. На ее дальнем конце фронтоны домов подходили друг к другу так близко, что соседи, стоящие друг напротив друга у окон своих спален, могли бы обменяться рукопожатием. Из-за темноты номера домов были неразличимы, но Таниэлю не стоило труда найти дом двадцать семь: это была единственная лавка, в которой до сих пор горел свет. Лампа в ее витрине освещала механическую модель города, прираставшего мостами и башнями до тех пор, пока он не стал Лондоном. Таниэль толкнул дверь, она оказалась незапертой. Колокольчика на ней не было.

– Есть здесь кто-нибудь? – позвал он в пустоту. Его голос звучал надтреснуто. Электрические лампы зажглись, когда он вошел внутрь, и он замер, не понимая, каким образом это произошло, и ожидая с напрягшейся спиной, что за этим последует. Ряды лампочек на потолке образовывали причудливые круги. Ему приходилось видеть подобное на улицах, когда включали иллюминацию, но никогда в домах. Вольфрамовые нити в них, вначале оранжевые, затем становились желтовато-белыми; они были намного ярче газовых ламп. Блеск электричества заставил его стиснуть зубы. В этом было что-то неправильное, как в бесконечном переплетении рельсов возле вокзала Виктория. Однако ничего особенного не случилось, только свет стал слегка ярче. Все вокруг засияло в этом новом свете. У противоположной стены стояли высокие часы с маятником, приводимым в движение сочлененными лапками и крылышками золотой цикады. В воздухе вращалась механическая модель Солнечной системы, поддерживаемая магнитами, а на краю стоящего на возвышении письменного стола уселись две маленькие бронзовые птички. Одна из них, подпрыгивая, приблизилась к микроскопу и стала заинтересованно постукивать клювом по его бронзовой оправе. Все вещи в этой комнате мерцали и мигали, щелкали и тикали.

Возле двери висело объявление:

Сдается комната. Спрашивайте внутри.

Он уже собрался снова крикнуть, но в это время расположенная за стойкой дверь открылась. В комнату вошел коротенький человечек со светлыми волосами; он пятился задом, потому что в руках у него были две чашки с чаем. Повернувшись к Таниэлю лицом, он кивком поприветствовал его. У человечка были раскосые глаза. Азиат. Таниэль смутился.

– А… э… вы говорите по-английски?

– Конечно, я ведь живу в Англии, – ответил человечек. Он протянул Таниэлю чашку. Кожа у него была такого цвета, какой Таниэль приобрел бы, проведи он неделю на солнце.

– Чаю? Ужасная погода.

Таниэль прислонил к стулу мокрый зонт и взял в руки чашку. Чай оказался зеленым. Он вдохнул древесный аромат пара и почувствовал, что горло его прочистилось от налета сажи. Он собирался сразу приступить к вопросам, но вид маленького иностранца привел его в замешательство. Он был одет как англичанин, но одежда была поношенной, и это, в сочетании с сутулой фигуркой и черными глазами, делало его похожим не столько на живого человека, сколько на дорогую, но заброшенную куклу. Таниэль не мог придумать, какая страна известна своим похожим на сломанные игрушки населением. Он помотал головой, возражая самому себе. Вовсе не обязательно это должно касаться всех жителей страны. Сидящий перед ним человек может иметь свой собственный, индивидуальный облик и характер, отличный от других представителей его нации. Его мысли приобрели причудливое направление: они будто съежились, и если обычно его разум представлял собой простой чердак, теперь на его месте появилось что-то вроде ночного собора, с его бесконечными галереями и теряющимися во тьме перекрытиями – невидимыми, но отзывающимися на шаги эхом. Он заставил себя отхлебнуть чаю из чашки. Эхо ослабло.

Человечек посмотрел на серую от пыли одежду Таниэля и сделал озабоченную гримасу.

– У вас течет кровь.

– У меня что?

Рукав его рубашки над самым локтем был липким от сочившейся крови, но Таниэль этого даже не заметил.

– Со мной все в порядке. Вы – мистер Мори?

– Да. Думаю, вам надо пройти вместе со мной и…

Таниэль остановил его жестом.

– Ваши часы… они спасли мне жизнь при взрыве в Уайтхолле.

– А…

– Они подали сигнал тревоги, – продолжал он. У него ныло все тело, он был покрыт сажей и замерз, потому что лет сто тому назад, выходя из дома солнечным утром, не взял с собой пальто, но при этом Таниэль понимал, что, если он позволит себе сесть и расслабиться, у него спутаются все мысли.

– Я знаю, что тут что-то не так, и я не имею представления, откуда они ко мне попали. Я получил их неизвестно от кого полгода назад. Их оставили у меня в квартире с дарственной надписью. До сегодняшнего дня я не мог их открыть, а когда открыл – нашел внутри вкладыш с вашим именем и адресом. Вы помните, кто их у вас купил?

Произнося свой монолог, Таниэль держал часы на раскрытой ладони, а когда он закончил, иностранец бережно взял их у него из рук. Он несколько раз перевернул часы, разглядывая их.

– Я их не продавал. Я думал, их у меня украли.

– Я их не крал!

– Конечно, нет, вы же сказали, что кто-то оставил их вам. Пойдемте, пожалуйста, вам нужно присесть, ваша рука…

– К черту руку! Взорвалась бомба! Это не был обычный звонок, как у будильника, это была сирена, вы, наверное, сделали часы на заказ. Звук их был совершенно ужасным, и мне пришлось уйти оттуда. Если бы не это, меня бы уже не было в живых. Для чего предназначался этот сигнал?

– Это на самом деле не…

– Половина Скотланд-Ярда будет думать, что я знал, когда взорвется бомба, для чего предназначался сигнал?

– Я сделал несколько таких часов, – сказал часовщик, воздевая руки кверху, как будто разговаривая с устроившим истерику ребенком или животным. У него подрагивали кончики пальцев: то ли от страха, то ли от холода – трудно было понять. Таниэль, не привыкший к азиатским лицам, не мог расшифровать его мимику. Часовщик приоткрыл дверь, и в комнату потянуло сквозняком. Одна из сидящих на столе птичек распушила свои металлические перышки, и они затрепетали, как китайские колокольчики на ветру.

– Обычно по пятницам моя мастерская открыта допоздна. Отвратительный звук сирены помогает мне вовремя выдворять посетителей, самому мне при этом ничего не надо делать. Я говорю о соседских детях – они все время здесь крутятся и ломают мои вещи. Терпеть не могу детей! – он беспомощно посмотрел на Таниэля, видимо, сомневаясь, что тот удовлетворится подобным объяснением. Так оно и было.

– В таком случае, сирена должна была запускаться каждую пятницу.

– Я вам объяснил, зачем нужна сирена, а не время, когда она включается. Перевести на часах время мог кто угодно.

– К этой проклятой штуке была прикреплена подарочная бирка с моим именем!

– Это интересно… и очень странно, – сказал часовщик, поглядывая на дверь и как будто оценивая, успеет ли он выскочить наружу прежде, чем Таниэль окончательно потеряет терпение.

Таниэль выдохнул.

– Вы ведь понятия ни о чем не имеете, так ведь?

– Вы правы.

Наступила пауза. Таниэль чувствовал себя совершенно обессиленным. У него воспалились глаза, и выступившие на них слезы, как линзы, пропуская свет, сделали очертания предметов вокруг более отчетливыми.

– Ну что ж. Понятно. Тогда я пойду.

– Нет-нет. Идите сюда и, ради бога, сядьте, прежде чем вы истечете кровью прямо тут, у меня на полу.

Его голос стал неожиданно низким, что никак не вязалось с крошечной фигуркой, и звучал, как красное золото. Видя, что Таниэль расслабил напряженные плечи, он жестом указал на заднюю дверь мастерской, из которой он незадолго до этого вышел с чашками чая в руках.

– На кухне тепло.

Он открыл дверь и придержал ее, ожидая, пока Таниэль зайдет внутрь. За дверью две выщербленные каменные ступени, наподобие тех, что обычно бывают в старых церквях, вели вниз, в опрятную, приятно пахнущую сдобой кухню. Таниэль в изнеможении опустился на стул и зажал ладони между коленями. Здесь не было электрических лампочек, только газовые светильники. Лампочки в мастерской, по-видимому, служили для привлечения клиентов. Он был рад: приглушенный свет не так раздражал глаза.

Таниэль оглядел кухню, ожидая увидеть трубки для курения опиума и шелковые драпировки, но обстановка была типично английская. На столе перед ним стояла тарелка со свежими булочками и все еще дымящийся заварочный чайник. Он подумал, что чашки, скорее всего, – китайские.

– Вы кого-то ожидали? – спросил он, но не услышал ответа. Теперь, когда он задал все вопросы и ему не надо было сосредотачиваться, он вдруг почувствовал пульсацию в руке и то, как одеревенела шея. Одежда на нем заскорузла от крови.

– Не могли бы вы дать мне немного воды, чтобы я…

Часовщик наполнил водой медный таз и поставил его перед Таниэлем, положив рядом кусок пахнущего лимоном мыла.

– Я зайду к соседям, узнаю, не найдется ли у доктора Хэйверли чистой рубашки вашего размера. И думаю, надо попросить его зайти.

– О, нет-нет, я пойду домой…

– Вам и до дверей-то не дойти, – сказал часовщик. В его речи чувствовался легкий налет североанглийского диалекта. Это выглядело забавно, но, с другой стороны, что странного было в том, что азиаты могли, как и кто угодно другой, жить в Йорке или в Гейнсборо; другое дело, что было непонятно, зачем бы им это понадобилось.

– Я скоро вернусь.

– Со мной все в порядке, – ответил Таниэль. Он был бы не против, чтобы его осмотрел врач, но не хотел злоупотреблять благорасположением часовщика и вынуждать его оплатить визит доктора.

– Ну что ж, по крайней мере, вам нужна чистая рубашка.

– Я… спасибо, конечно. Но только если у него есть какая-нибудь ненужная.

Часовщик кивнул и выскользнул на улицу через заднюю дверь, проворно ее захлопнув, чтобы дождь не ворвался в помещение.

Таниэль промокнул глаза чистым рукавом, затем стянул с себя жилет. Трение ткани о рану было отвратительно. Левый рукав его рубашки стал коричневым от засохшей крови. Таниэль закатал его выше локтя, чтобы осмотреть порез. Он был длинным и глубоким, с застрявшим в нем осколком стекла. Вид раны заставил его почувствовать боль сильнее. Таниэль сжал кончиками пальцев торчащий край стекла и вытащил его из раны. Эта процедура оказалась не столь болезненной, как можно было бы ожидать, но он испытал шок, как если бы упал вниз с лестницы. Таниэль бросил осколок в таз, и в воде от него протянулся шлейф причудливых красных разводов.

Вернулся часовщик, весь в каплях дождя, с чистой рубашкой. Повесив ее на стул рядом с Таниэлем и положив тут же свернутый бинт, он остановился, увидев в тазу стекло.

– О господи!

– Оно выглядит страшнее, чем на самом деле, – солгал Таниэль. Ему трудно было поверить, что он проделал весь путь от Вестминстера до Найтсбриджа, даже не чувствуя осколка в своем теле. Теперь, когда он успокоился, боль усилилась. Каждое движение вызывало спазм, который шел от шеи вниз по позвоночнику.

– Вам надо что-нибудь съесть. Сладкое помогает при шоке.

– Спасибо, – ответил Таниэль, у него не было сил спорить. Он, как мог, тщательно промыл рану и перевязал ее одной рукой, прижимая конец бинта локтем к бедру. Завязав бинт, он стал также одной рукой расстегивать на себе рубашку, но остановился на полпути. Ему стыдно было остаться полуголым на кухне у незнакомого человека. Таниэль поднял глаза на часовщика, желая извиниться за свой вид, но маленький человек стоял к нему спиной. Он доставал из буфета посуду и столовые приборы. Часовщик потянулся, чтобы добраться до тарелок с верхней полки, и Таниэль увидел под его задравшимся жилетом тусклые бронзовые пуговицы подтяжек.

Таниэль быстро нырнул в чистую рубашку и тут же почувствовал себя лучше. Часовщик, по-видимому, ждал, пока он оденется, и обернулся, поняв по шуршанию ткани, что Таниэль готов; он сразу же налил Таниэлю еще чаю и, поставив перед ним тарелку с булочкой, притулился на стуле напротив. Почувствовав на себе взгляд Таниэля, часовщик улыбнулся, и вокруг его глаз собрались тонкие морщинки. Таниэлю они напомнили кракелюры под глазурью на старом фаянсе.

– Не подскажете ли мне, где тут поблизости можно остановиться на ночь? – спросил он. – По-моему, я пропустил последний поезд.

– Вы можете остаться тут, у меня есть свободная комната.

– Я и так доставил вам много хлопот.

Часовщик пожал плечами:

– На Слоун-стрит есть несколько гостиниц, если у вас есть с собой деньги.

У него в кармане осталось всего два пенса.

– У меня… нет.

– Вы можете еще постучаться в соседний дом к Хэйверли, они пускают постояльцев в мансарду.

Он еще не закончил говорить, как через стену до них донеслись удары и крики.

– Вот, кстати, и дети.

– На самом деле я могу дойти домой пешком.

– Я не стал бы вам предлагать, если бы мне это было неудобно, я не самаритянин. Комната уже несколько месяцев как сдается. Никто не желает снимать. И вы не сможете дойти до дому, – добавил он, смерив Таниэля с головы до ног чернильно-черными глазами.

Таниэль понимал, что он прав, что даже до дверей ему будет непросто дойти. Он чувствовал свою абсолютную беспомощность. Но… Он с детства помнил, как Анабелл стеснялась съесть в гостях лишний кусок. Ему самому никогда не приходилось оставаться у кого-нибудь на ночь, тем более у незнакомого человека, – он и помыслить не мог, чтобы обременять людей своим присутствием. Он считал это бесцеремонным, эгоистичным – ведь он не мог отплатить им тем же.

– Тогда позвольте мне позже заплатить вам за причиненное беспокойство, – сказал он наконец, чувствуя, как жестко звучит его голос. Он на секунду прикрыл глаза. – Извините меня. Я не хотел вас обидеть, мне просто так стыдно, что я притащился сюда и…

– Вам нечего стыдиться, – спокойно сказал часовщик. – Это не ваша вина.

Таниэль, подавленный, поблагодарил его и принялся усердно намазывать джем на булочку ровным слоем. Он опять слышал зеленоватый пронзительный свист. Чем дольше он молчал, тем громче он становился, перейдя, наконец, в грохот рушащегося здания.

– Как работает бомба с часовым механизмом? – спросил он, чтобы отогнать наваждение.

Часовщик поставил чашку на стол. Если он и удивился неожиданному вопросу, то не подал виду.

– Динамит соединяется проволокой с детонатором, к которому подключается реле времени, им могут служить большие или карманные часы или даже что-нибудь вроде морского хронометра, если взрыв должен произойти через несколько дней, а не часов. Часовые механизмы используются потому, что не требуют присутствия исполнителя на месте для поджигания фитиля. Единственная причина, по которой до недавнего времени их редко использовали, это отсутствие технологии, которая бы обеспечивала точную работу часов, независимо от погоды. Дело тут в пружинах. Металл, реагируя на жару или холод, расширяется или сжимается. В зимнее время бомба может сработать на полчаса позже нужного времени.

Продолжая говорить, он поднялся со своего места и, поставив в раковину тарелку, с которой ел Таниэль, открыл кран. Таниэль привстал со стула:

– Я собирался сам это сделать…

– Сидите.

Неожиданно под раковиной что-то стукнуло. Таниэль вздрогнул, но часовщик с невозмутимым видом наклонился и открыл дверцы шкафчика. Оттуда выпал осьминог. Он был механический, его металлическое тельце поблескивало в свете ламп, но он так походил на живого осьминога, что Таниэль отпрянул. Слегка помедлив, осьминог помахал двумя лапками. Часовщик поднял его с пола и положил в стоявший на подоконнике маленький аквариум; осьминог стал в нем плавать с совершенно довольным видом.

– Э-э… – произнес Таниэль.

– Его зовут Катцу.

– Понятно.

Часовщик обернулся:

– Это всего лишь механизм. Не какой-нибудь странный фетиш.

– Да-да, конечно. Просто это было немного, ну вы понимаете, неожиданно. Он славный.

– Спасибо. – Часовщик успокоился и склонился над осьминогом, отражаясь, как в зеркале, в металлической спинке создания. – Как видите, нет ничего удивительного в том, что мне никак не удается сдать комнату.

Таниэль завороженно наблюдал за осьминогом. Механические суставы плавно двигались в воде, вспыхивая цветными отражениями находящихся в кухне предметов. Спустя какое-то время Таниэль вдруг осознал, что и осьминог, в свою очередь, разглядывает его, во всяком случае, такое создавалось впечатление. Он выпрямился, чувствуя себя застигнутым врасплох.

– Я ведь вам еще не представился?

– По-моему, нет.

– Стиплтон. Натаниэль, или Таниэль, если угодно. Я знаю, это немного… но короткое имя моего отца было Нэт.

– Я буду называть вас мистер Стиплтон, если вы не против.

– Но почему?

– В Японии по имени обращаются только к супругам, иначе это воспринимается как грубость, – объяснил часовщик. – Мне это режет слух.

Итак, Япония. Таниэль не мог припомнить, где она находится.

– Но, может быть, тогда остановимся на «Стиплтон»? «Мистер Стиплтон» больше подходит для управляющего банком.

– Нет, – отрезал часовщик.

Таниэль засмеялся, но затем сообразил, что часовщик, возможно, вовсе не шутит, и смущенно потер затылок.

– Так мне лучше не спрашивать, какое у вас имя?

Однако часовщик улыбнулся в ответ:

– Меня зовут Кэйта.

– Простите, как?.. – на слух имя звучало просто, но осознание того, что имя японское, а значит, трудное для произношения, заставляло его сомневаться в себе.

Часовщик произнес свое имя по буквам.

– Рифмуется с «флейта», – добавил он, не обижаясь, и налил им обоим еще чаю.


Свободная комната имела странную изогнутую форму, как будто строители собирались сделать ее Г-образной, но в последнюю минуту передумали. На одной стене было ромбовидное окно с покосившейся рамой, под ним стояла застеленная свежими простынями кровать; на полу перед кроватью был выцветший от солнца крестообразный узор из ромбов. Часовщик зажег лампу и вышел, оставив дверь открытой. Его спальня располагалась на противоположной стороне маленькой площадки, на расстоянии всего нескольких футов от комнаты Таниэля. Сев на край кровати, чтобы поправить бинты на руке, Таниэль оказался прямо напротив спальни хозяина дома. Два дверных проема образовывали двойную раму, в глубине которой в круге света от лампы сидел на своей постели часовщик и писал в дневнике. Его рука двигалась справа налево от верхнего края страницы вниз и потом обратно. Когда он переворачивал страницу лежавшей у него на коленях тетради, чтобы начать новую, становились видны записи на предыдущей странице. Написанное представляло собой каллиграфически выполненные крошечные рисунки. Часовщик поднял глаза от тетради, и Таниэль, осознав, что, пусть даже и не понимая языка, он невольно подсматривает за тем, что пишет другой человек в своем дневнике, закрыл свою дверь и погасил лампу. У него болело все тело, он с трудом сгибал руки и ноги и из-за этого старался двигаться как можно медленнее. Раздеваться пришлось, почти не наклоняясь. Забравшись в постель, он какое-то время стоял на коленях, набираясь храбрости, чтобы распрямить позвоночник, и зная, что это движение вызовет резкую боль в затылке.

Сквозь грозовые тучи выглянула луна, и за окном посветлело; на пол лег серебристый крестообразный узор. Опершись на оконную раму, он прислонился щекой к стеклу. Окно выходило в довольно большой сад, сквозь дождь смутно вырисовывались очертания кустов и деревьев. Слева светился огнями город, но за садом, похоже, было что-то вроде вересковой пустоши, может быть, участок Гайд-парка, он не мог понять, потому что в той стороне все было погружено в темноту.

Сад вдруг ожил, его осветил целый рой огоньков. Морщась от боли, Таниэль нащупал шпингалет, старый, но хорошо смазанный, и распахнул окно. Он не мог разглядеть, что это были за огоньки, видел только, что они парят над травой. Он швырнул в них монетку, но они не рассеялись. Внезапно все погасло. Было тихо, только дождь шумел за окном.

V

Катцу – это осьминог. Еще не до конца проснувшись, Таниэль пытался вспомнить, откуда ему это известно и почему он об этом думает. После нескольких неудачных попыток в его памяти, наконец, возникли фигурка иностранца и дом средневековой постройки, наполненный механическими чудесами. Он лег на бок и свернулся калачиком, чувствуя, как царапает подушку отросшая за сутки щетина. Утренняя комната была залита золотом. Ему все еще казалось, что вчерашнее приключение – это только сон, но он видел неровный пол, а его кожа пахла лимонным мылом. Он услышал тихие шаги спускающегося вниз по лестнице часовщика. Перед этим иностранец стоял на маленькой площадке между спальнями и с кем-то разговаривал. Когда он ушел, исчезло и золотое сияние, погасло, уступив место обычному солнечному свету. Золото – это не английский цвет.

Где-то в доме часы пробили восемь. Уже восемь. Таниэль с трудом сел в кровати и натянул на себя одолженную ему вчера рубашку; повязка на руке при движении задела подсохшую кровь на ране, и он выругался. Он осторожно закатал рукав и размотал бинт. Рана выглядела не так уж и страшно – почти как разбитые коленки в детстве. Он подумал, что чувствует себя намного лучше, решил не обращать внимание на звон в ушах и потянулся за носками. Натягивая носок, он вдруг услышал первые аккорды фортепьяно. Это была утренняя песня. Заслушавшись, он не сразу заметил, как сам по себе открывается верхний ящик комода.

Из ящика выглянул механический осьминог. Щелкая металлическими сочленениями, он протянул в сторону Таниэля одно из щупалец с обмотанной вокруг него цепочкой и часами. Не без колебания, но Таниэль в конце концов взял у него свои часы. Цепочка скользнула по металлическим щупальцам с высоким тонким звуком, вроде того, что издает море во время прилива. Осьминог ведь, хоть и механический, – морское существо, так что совпадение было удивительным, и Таниэль стал раздумывать, нет ли в этом особого смысла, но в это время Катцу стащил другой его носок, шлепнулся на пол с металлическим стуком, после чего выкатился в открытую дверь и съехал вниз по перилам.

Таниэль ахнул и пустился вдогонку за осьминогом, который, не обращая на него никакого внимания, юркнул в гостиную. Там Катцу начал карабкаться вверх по ножке стоящего возле пианино стула, но был пойман. Часовщик конфисковал у него носок и через плечо перебросил Таниэлю, поймавшему его кончиками пальцев. Осьминог уютно устроился у часовщика на коленях.

– Спасибо, что нашли его, – сказал Мори. В это дождливое утро цвет его лежавших на клавишах рук казался необычно теплым. – Я искал его все утро. Он играет со мной в прятки.

– Может быть, вам легче будет найти постоянного жильца, если вы уговорите Катцу оставить эту привычку? – спросил Таниэль и, сощурившись, посмотрел на осьминога, разглядывавшего его из-за ноги часовщика.

– Я пробовал… Нет, оставьте их у себя, – сказал он в ответ на попытку Таниэля вручить ему часы.

– Что? Нет, я не могу. Я могу их разбить… – запротестовал Таниэль.

– Вы не сможете этого сделать, это даже слону не под силу. Я их протестировал в зоопарке. Как ваша рука?

– Спасибо, гораздо лучше. Простите, вы сказали «в зоопарке»?

– Да, – ответил часовщик.

Таниэль ждал, но продолжения не последовало. В комнате не было никакой мебели, кроме фортепьяно и низенького столика подле камина. Таниэлю пришлось устроиться на полу, чтобы натянуть второй носок. Сидящий перед ним часовщик использовал всего одну педаль: когда он нажимал на нее, инструмент отзывался мягким толчком, и из-под пола лились звуки. На каблуках его коричневых ботинок стояло клеймо японского изготовителя – тесно расположенные пиктографические знаки.

Таниэль сдвинул брови. В Лондоне довольно много китайцев, да и кто его знает, что именно видел Джордж. Если он даст волю своей подозрительности, привидения начнут мерещиться ему повсюду. Ему совсем не улыбается до конца жизни разглядывать чужие туфли. В голове у него вновь раздался вчерашний пронзительный рев часов. Он закрыл глаза, и перед ним замелькали белые пятна.

– Мистер… Морей, – я правильно произношу ваше имя? – спросил он несколько громче, чем требовалось.

– Мори.

Таниэль кивнул.

– Спасибо, что разрешили мне у вас переночевать. Вы были очень добры ко мне, но теперь мне нужно отправляться на работу.

Часовщик повернул голову в сторону, как бы обозначив этим взгляд на собеседника, хотя и не делая при этом попыток посмотреть через плечо на Таниэля.

– Сегодня суббота.

– Это не имеет значения. Я работаю в Уайтхолле. Все должны быть на месте и работать.

– Ерунда, вы чуть не погибли. Они ведь не знают: вдруг вы были сильно контужены.

– Я не был контужен.

– Но о вас и не скажешь, что вы в отличной форме, – он снял руки с клавиш, и в воздухе, постепенно тая, повис последний аккорд. – Я собираюсь выйти позавтракать. Составите мне компанию?

Таниэль слегка растерялся, сраженный его дружелюбием.

– У меня из жалованья вычтут дневной заработок.

– Ваше присутствие на службе обусловлено государственной необходимостью? – В его тоне не было ни малейшего следа иронии. Это был серьезный вопрос, и он требовал столь же серьезного ответа.

– Нет, я всего лишь клерк. Но мне нужны деньги, – вяло возразил он.

Часовщик встал.

– В таком случае лучший выход для вас – прийти попозже, а затем прямо на работе потерять сознание. Это будет воспринято как героическое усилие, они не станут урезать ваше жалованье, и вы проведете на службе не больше пяти минут. Но это только в том случае, если вы сумеете разыграть все правдоподобно, – добавил он все так же серьезно.

– Э-э… хорошо, – сказал Таниэль и улыбнулся. Он начинал думать, что приключение стоит потери однодневного заработка. – Я попробую.

Часовщик протянул ему руку, и она оказалась неожиданно сильной.


Вчерашний дождь оставил на дороге большие лужи, и им пришлось прыгать по торчавшим из воды булыжникам. За ночь в воздухе сгустился плотный туман, почти поглотивший наклонившиеся друг к другу дома. Натянутые между соседними домами бельевые веревки, с которых сняли белье, провисли, и с них капала вода. В этот ранний час витрины лавок еще не были освещены, за исключением лавки часовщика. Спрятанные в витрине тут и там маленькие лампочки сияли и вспыхивали, освещая миниатюрную модель Лондона: среди церковных шпилей и знакомых правительственных зданий высились странные стеклянные башни. Он наблюдал их всего несколько секунд, после чего они разрушились, превратившись в руины. Часовщик поежился и пожаловался на холод. Теперь, когда они шагали рядом, он казался выше, чем вчера, хотя и ненамного.

– Мистер Мори, вы, наверное, наполовину англичанин? – спросил Таниэль, когда они свернули с Филигранной улицы на Найтсбридж. Туман, рассекаемый кэбами, вновь сходился позади них; из него раздавались свистки – это невидимые велосипедисты подавали сигнал на поворотах. Он увидел впереди яркое сияние. Напрягая глаза, Таниэль с трудом смог разобрать название магазина «Харродс» – надпись, тянувшуюся сверху вниз по центру фасада. Электрифицированная вывеска. Это не Пимлико. Он был неожиданно рад тому, что поддался на уговоры остаться здесь на ночь. В течение долгих месяцев его однообразный маршрут пролегал между домом и службой. Если бы все произошедшее с ним за последние сутки стерлось из его памяти, он решил бы сейчас, что, наконец, приходит в себя после долгой-долгой болезни. Он снова мог думать.

– Нет. Почему вы так решили?

– У вас светлые волосы.

– Они крашеные. Мне нравится быть иностранцем, но так, чтобы это не бросалось в глаза с расстояния в сотню ярдов. В Англии ни у кого нет черных волос.

– Это не так, – запротестовал Таниэль.

– Они коричневые, – твердо возразил Мори.

– Расскажите мне про Японию, – улыбнулся Таниэль.

Часовщик задумался.

– Очень похоже на Англию, – сказал он наконец. – Те же заводы, политика и любовь к чаю. Но вы сами увидите.

Таниэль хотел спросить, как он сможет это сделать, но в этот момент они прошли через огромные красные ворота и оказались в самом сердце Токио.

Бумажные фонарики освещали их путь сквозь туман. Они свисали с деревянных рам над маленькими магазинчиками, уже открывшими для покупателей свои раздвижные двери. Стоя на коленях у входа в лавки, поближе к жаровням с горячими углями, трудились ремесленники. Один из них поздоровался с ними кивком и снова сосредоточился на тончайшей резьбе, которой он украшал деревянный предмет неизвестного назначения. Таниэль остановился рядом, чтобы посмотреть на его работу. Руки мастера были такого темного цвета, что было непонятно, грязь это или загар. Он каким-то нелепым образом держал в руках свои инструменты, но при этом работал столь виртуозно, что вскоре уже стало ясно, что из-под его рук выходит основа для зонтика.

– Три шиллинга, – сказал человек, заметив, что Таниэль наблюдает за ним. Его английское произношение было смазанным, но, тем не менее, можно было разобрать, что он говорит. Таниэль помотал головой, сожалея, что у него нет трех шиллингов. Аннабел бы понравился настоящий зонтик восточной работы, хотя трудно представить, какие обстоятельства заставили бы ее пользоваться таким зонтиком в Эдинбурге.

За лавкой, торгующей зонтами, они увидели горшечника, накладывающего эмалевый узор на высокую вазу. Перед ним в черепках из грубой глины были расставлены краски, но сверкающая роспись на вазе была изысканно-прекрасной. Тут же поблизости портной разговаривал на ломаном английском с белой женщиной, по-видимому, гувернанткой, судя по непритязательному стилю ее одежды. Она и Таниэль были здесь, кажется, единственными европейцами. Таниэль подскочил, услышав удар, и звон в ушах вернулся, но это была всего лишь женщина, раздвигающая тяжелые двери чайного домика. Она ушла внутрь, мелькнув подолом зеленого платья. У нее за спиной был заткнутый за пояс сложенный веер.

– Но это… – начал он.

– Все это прибыло сюда из Японии, – объяснил часовщик. – Это часть выставки. Она открылась на прошлой неделе. В чайном домике можно съесть английский завтрак.

– Это все на самом деле похоже на Японию? – спросил Таниэль, когда они проходили мимо часовни с раскрашенной статуей внутри – по-видимому, изваяния бога, а может быть, создания, пожирающего богов. Маленький мальчик, стоявший внутри, положил в миску рядом с божеством монету и зазвонил в колокольчик.

Часовщик кивнул.

– Довольно похоже. Погода в Японии лучше, и трудно будет найти английскую еду. Но, кажется, черный чай они здесь у себя все же не допускают.

Таниэль теперь почувствовал горьковатый запах зеленого чая.

– А что не так с черным чаем?

– Не говорите глупости.

Таниэль фыркнул и пропустил часовщика вперед.

На веранде чайного домика под бамбуковым навесом сидела компания мужчин. Они, ухмыляясь, передавали по кругу какой-то журнал. Подняв глаза от журнала и увидев Таниэля, они уставились на него в упор. Он замедлил шаг. Вид у мужчин был брутальный. Несмотря на утреннюю прохладу, они сидели с засученными рукавами, открывающими мощные мускулистые руки. Казалось, их наклоненные вперед торсы и скрещенные ноги заполняют собой все пространство вокруг.

– Доброе утро, – поприветствовал их часовщик тоном, каким он мог бы обратиться к человеку, одетому как шекспировский персонаж. Те из них, кто загораживал проход, с готовностью подвинулись, удивив Таниэля своим миролюбием.

Чайный домик стоял на возвышении. Как и в других лавках, здесь были раздвижные двери, а на пропитанных, для защиты от дождя, воском бумажных стенах чернилами были изображены две бредущие по реке цапли. Из домика доносилось позвякивание фарфоровых чашек. К ним плавной походкой подошла женщина в бледно-зеленом платье и слегка поклонилась, ее руки с плотно сдвинутыми пальцами были прижаты к бедрам. Таниэль обратил внимание на стоявшее у нее за спиной пианино – колченогое, с серебряными подсвечниками по сторонам от пюпитра и поднятой крышкой.

– Доброе утро, Мори-сама. Вы хотите сесть возле окна?

– Да, пожалуйста.

Она улыбнулась и подвела их к столику. Необычные окна скорее напоминали раздвижные двери, но вместо традиционной бумаги в них были вставлены стекла. За окном короткая лестница вела к лужайке, частично затопленной водой, там стояли, выстроившись неровной линией, шесть маленьких цапель. Для живущего рядом с рекой Таниэля птицы-рыболовы и водяные курочки были привычным зрелищем, но часовщик придвинулся ближе к окну, чтобы разглядеть это чудо света. Девушка тоже засмотрелась на птиц, и, заинтригованный их интересом, Таниэль снова посмотрел на цапель. Птицы, может быть, и выглядели странно, но часовщик и девушка являли собой еще более странное зрелище. Ее черные волосы и весеннего цвета одежды, на первый взгляд, контрастировали с его обликом, но при ярком свете было видно, что у них одинаковые глаза, а хрупкое сложение делало их фигурки похожими на детские.

– Миссис Накамура готовит завтрак, – сказала девушка, поймав взгляд Таниэля и ошибочно приняв его за знак нетерпения, – но у нее это не очень хорошо получается. Вы все же хотите попробовать?

– Да, пожалуйста.

– И чаю? Чай у нее хороший.

Он кивнул и, глядя на ее удаляющуюся фигурку, заметил, что часовщик погружен в свои мысли.

– В Японии вас, наверное, ждет миссис Мори? – спросил он.

– Нет, – ответил часовщик. – Женщины считают, что у механика весь дом забит моделями поездов.

– Так оно, скорее всего, и есть, – отметил Таниэль.

– Ко мне это не относится. У меня на чердаке хранятся в основном механические груши. Хотя должен согласиться, что, по большому счету, это то же самое.

– Но почему груши?

Часовщик пожал плечами:

– Мой старый учитель увлекался ботаникой, поэтому много лет назад я сделал для него такую грушу в подарок на день рождения, а потом не мог остановиться. Это вроде как делать оригами в виде лебедей.

Таниэль перевел взгляд на солонку, немного обеспокоенный тем, что слово «оригами», по-видимому, должно быть ему известно.

– Каких лебедей? – спросил он наконец.

– Вы не?.. – часовщик сделал лебедя из бумажной салфетки и осторожно подвинул его к Таниэлю, чтобы тот разобрал фигурку и понял, как она делается. Принесли чай, но Таниэль был занят изготовлением своего лебедя. Правда, у него получилось нечто, больше напоминавшее утку. Часовщик рассмеялся, приоткрыл окно и пустил обеих бумажных птичек плавать в луже, чтобы те присоединились к насторожившимся цаплям.

– О! – воскликнул часовщик и, наклонившись вперед, поймал скомканную газету, которая в противном случае попала бы в Таниэля. Он сделал это не торопясь, как будто подхватив в воздухе маленького паучка, и Таниэль не сразу понял, откуда она прилетела, пока не заметил стоящего в дверях мальчишку.

Паренек смотрел на Таниэля не отрываясь. Он был одет так же, как мужчины на крыльце, – в традиционное платье унылого цвета, с засученными рукавами, но выглядел при этом иначе. Взрослые мужчины имели угрюмый вид, у мальчика же взгляд казался застывшим, лишенным всякого выражения. По спине у Таниэля пробежали мурашки. Ему приходилось видеть такой мертвенный блеск в плоских глазах щуки, вывешенной перед входом в рыбную лавку. Мальчик медленно рвал пальцами следующую газету, у него выходили ровные, одинаковые по длине полосы.

– Ты промахнулся, – сказал часовщик.

Мальчишка огрызнулся в ответ по-японски. Таниэль не понял, что он сказал, но видел, что слова сопровождались резким кивком в его сторону.

– Это Англия. Здесь живет множество иностранцев. Мне кажется, тебя искал твой отец, шел бы ты к нему, Юки-кун.

– Юки-сан.

– Тебе всего пятнадцать. Лучше не торопись становиться взрослым – тебе ведь тогда не спустят и половины из того, что ты вытворяешь, – сказал часовщик. Таким тоном мог бы говорить школьный учитель: строгое внушение, высказанное нарочито спокойным голосом. Это заставило Таниэля взглянуть на Мори по-новому: он раньше полагал, что тот молод, но теперь понял, что японец гораздо старше.

Парень швырнул в них еще один комок из рваной газетной бумаги, но промахнулся, попав в крышку старого фортепьяно; плохо закрепленная крышка с грохотом захлопнулась, струны инструмента отозвались окрашенным в красное гулом. В нем слышалась гармония, несмотря на мешавший сквозняк. Затем раздвижную дверь с резким стуком швырнуло к стене и обратно, и мальчишка исчез. Другие посетители, сидевшие за столиками, замолчали; в комнате надолго повисла тишина. Таниэль заметил, что все они были белые, этот район не имел ничего общего с китайским кварталом, вроде того, что в Лаймхаусе. Люди пришли сюда как на ярмарку, и в их молчании не было неловкости, скорее, раздражение, как если бы актеры посреди спектакля, забыв о своих ролях, перешли к перебранке между собой. Наконец, сидевшая через два столика от них женщина громко высказала пожелание, чтобы местные не выносили свои распри на публику.

– Это ведь так не похоже на наших, всегда спокойных и никогда не устраивающих взрывов, – пробормотал Таниэль, достаточно громко, чтобы она его услышала. Таниэль с удовольствием заметил, что часовщик перевел глаза на чашку с чаем.

– Из-за чего этот мальчик был так зол? – уже тише спросил он.

– Он целился в меня, – объяснил часовщик. С этими словами он подошел к фортепьяно, снял с него бумажный комок и снова поднял крышку. – Эти люди снаружи, по-особому одетые, – националисты, они хотят, чтобы японцы выглядели и вели себя как японцы; мальчик принимает их идеи ближе к сердцу, чем остальные. Простите и не обращайте внимания.

– Вчера меня чуть не взорвали, швыряние газетой я как-нибудь переживу.

Несколько клавиш в центре утратили накладки из слоновой кости, но остальные были так отполированы, что в них отражалась цепочка часов Мори. По-видимому, часовщик что-то заметил, так как откинул верхнюю крышку и заглянул внутрь инструмента. С легким скрипом он повернул один из болтов, натягивающих струны. Вместо гула теперь раздались странные резкие звуки. Таниэль обхватил руками чашку; манипуляции Мори были ему не вполне понятны, однако он чувствовал, что, если начать спрашивать об инструменте, вся его история с музыкой выплывет наружу. Часовщик вернулся на свое место.

– С вами все в порядке? – спросил он. – Вы побледнели.

– Я просто думал, что было бы, если бы я смог зарабатывать на жизнь каким-нибудь иным занятием, – ответил Таниэль, до боли сжимая пальцами горячую чашку.

– Почему вы этого не делаете?

– Нет денег.

– Простите. Кажется, такое случается довольно часто.

– Кажется? – повторил, снова посмотрев на него, Таниэль.

Часовщик неловко помотал головой.

– Я двоюродный брат лорда Мори, мое детство прошло в замке. Потом я стал помощником министра, так что… да, – сказал он и затем, после небольшой паузы, добавил: – Я закажу чай.

Таниэль поставил чашку на стол.

– Тогда объясните мне, бога ради, почему вам требуется квартирант; разве вы не в состоянии платить за дом самостоятельно?

– Дело не в этом. Мне просто одиноко, – сказал, Мори, отхлебнув из чашки.

Таниэль едва не сказал, что тоже чувствует себя одиноким, однако вовремя спохватился.

– А что случилось с министром?

Часовщик медленно сморгнул, казалось, что он слышит сразу двух человек, говорящих ему что-то одновременно, и ему трудно соотнести произносимые ими слова с каждым из них по отдельности; при этом люди вокруг них по-прежнему переговаривались очень тихо, еще не успев прийти в себя после выходки странного мальчика.

– Ничего. Он сейчас ведет переговоры в Китае. Я просто предпочитаю занятия механикой государственной службе. Вы говорили мне, чем вы сейчас занимаетесь? – спросил он после некоторого колебания.

– Я телеграфист в Хоум-офисе.

– Ну что ж, ставлю гинею на то, что скоро вы получите должность повыше.

– Почему вы так думаете?

– Сколько вам лет, я думаю, около двадцати пяти? Люди редко продолжают до конца жизни заниматься тем же, что они делали в двадцатипятилетнем возрасте.

– Идет, – пожал плечами Таниэль. – Гинея мне пригодится.

VI

Хаги, апрель 1871 года

Хотя Хаги, если судить по широте, расположен лишь слегка южнее Токио, климат здесь ощутимо теплее, чем в столице; тут выращивают растения, каких не встретишь на севере, и, когда коляска преодолела последний поворот горной дороги, Ито сквозь проем в стене, починкой которой были заняты рабочие, увидел желтые цветы, качающиеся на ветвях в замковом саду. Затем сад скрылся за старыми стенами, и они проехали еще несколько сот ярдов по улице, почтительно миновав ворота замка. Ито велел вознице остановиться рядом с воротами, но не удивился, что тот не подчинился. Вместо этого они остановились на обочине широкой дороги, прямо перед рынком. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как он мальчиком покинул эти места.

Он вышел из коляски, радуясь возможности пройтись и расправить одеревеневшие от долгого сидения мышцы; нагретый воздух пах летом и пыльцой растений. Пятьсот миль дороги, которые ему пришлось проделать всего за четверо суток, доставили ему гораздо больше неудобств, нежели блаженная глупость возницы. Новые сотрудники Британской миссии вечно задавали один и тот же вопрос: где, черт возьми, железная дорога? Он убеждал их, что правительство прилагает все усилия, но на самом деле даже сообщение между Токио и Йокогамой откроется только в будущем году, хотя расстояние между ними просто смешное. Если же говорить о продолжении железной дороги до крайнего юга, то это дело весьма отдаленного будущего. Он вытянул руки вперед, как будто желая поторопить это будущее, или, по крайней мере, позаботиться о том, чтобы не заработать артрит в возрасте тридцати одного года.

Он посмотрел на свои руки, и его поразил их вялый, болезненный вид. Таким же был вид у троих его помощников. Местное солнце честно высвечивало все морщинки и складки кожи, которые вежливо маскировали токийские туманы.

– Господин Ито? – поинтересовался остановившийся рядом с ними мужчина. В отличие от Ито и его помощников он буквально светился здоровьем. У него была золотистая кожа и шелковистые волосы, забранные сзади в конский хвост, а строго традиционная одежда, если не считать прикрепленных к поясу карманных часов, казалась удобной и защищающей от жары.

– Меня послали за вами из замка. Меня зовут Кэйта Мори, – представился он.

Услышав имя Мори, Ито отвесил поклон. Человек поклонился в ответ, хоть в этом и не было необходимости. Отец Ито был книготорговцем, а члены семьи Мори – рыцари. Притом хорошо информированные рыцари.

– Но я ведь никого не предупреждал о своем прибытии, – озадаченно произнес Ито. – Мы собирались остановиться в гостинице на улице Камигокен.

– Вы не можете останавливаться в гостинице, когда у нас пустует восемьдесят комнат, – улыбаясь, ответил Мори.

– Это очень любезно с вашей стороны, господин, – сказал Ито, задаваясь вопросом, кто из его окружения их выдал. По правде говоря, это мог быть любой из них. Не одни лишь возницы испытывают благоговение перед знатными домами.

– Ну что вы. Пойдемте, я покажу вам дорогу.

Ито пошел с ним рядом. Один из его помощников, шедший позади них, прошептал по-английски:

– Их кто-то предупредил. В противном случае лорд Такахиро ни за что не проявил бы такую щедрость по отношению к государственным служащим.

Мори оглянулся.

– Он проявил предусмотрительность, полагая, что, если министр внутренних дел является без уведомления, цель его визита, скорее всего, чрезвычайно важна и безотлагательна, – он говорил по-английски с британским акцентом.

Все, к кому он обращался, замерли, глядя на него в замешательстве.

– Простите меня, господин, – промямлил оконфузившийся помощник. – Я не хотел вас оскорбить.

– Не волнуйтесь, я на вас не в обиде, – успокоил его Мори.

Ито пристальнее всмотрелся в него. Сначала ему показалось, что Мори намного моложе, но теперь он понял, что они оба примерно одного возраста. В октябре Ито исполнится тридцать, и совсем недавно он предавался грусти, обнаружив в шевелюре первые седые волоски. У Мори не было седины в волосах.

– Так, значит… в замке теперь говорят по-английски? – спросил он. – Когда я здесь жил, это было просто неслыханно.

– Это и сейчас запрещено. Но мне нравится говорить по-английски.

Дорога, ведущая к воротам замка, была запружена людьми, и Ито забеспокоился, что его и без того пыльный костюм помнется в толпе, однако возчики, дворники, рыночные торговки и прочий люд расступались, расчищая перед ними дорогу. Продавец яблок не замечал их, пока они не оказались всего в нескольких футах от него, и, внезапно поняв, рядом с кем он находится, в ужасе бросился на колени и прижался лбом к пыльной мостовой. Этот жест явно был обращен к Мори и не имел никакого отношения к Ито и его компаньонам.

– Встань, – ласково обратился к нему Мори, и тот, еще раз униженно попросив прощения, поспешил прочь, сжавшись и стараясь стать незаметным.


К замку Хаги вел короткий мост. Пока Ито рос, замок всегда был у него перед глазами, но с годами память о нем затуманилась. Теперь замок вновь предстал перед ним во всем своем великолепии. На фоне ярко-голубого неба резко вырисовывалась его черно-белая громада. Замок стоял на поднимавшемся от реки двадцатифутовом основании, и его стены нависали над городом. Сам замок представлял собой нагромождение из построек, возводившихся на протяжении многих десятилетий и сросшихся в единое целое. Мори провел их через черные ворота. Ито замедлил шаг. Ему никогда раньше не приходилось бывать в замке: люди незнатные, не имеющие отношения к семейству Мори и не состоящие у них на службе, сюда не допускались.

С огромного вишневого дерева опадали белые лепестки, ветер подхватывал их и вихрем кружил по вымощенной каменными плитами мостовой. Листья были с коричневатой кромкой, уже привядшие, чего никак нельзя было сказать о свеженьких, с яблочным румянцем на щеках, снующих во все стороны девушках-служанках, которые, сложив ладони, не поднимали скромно потупленных глаз, даже если навстречу им попадалась группа восторженно кланяющихся молодых людей. Если бы Кэйта Мори сказал им сейчас, что в ворота вставлены сделанные искусным мастером линзы, через которые посетители могут увидеть прошлое, Ито бы ему поверил. Люди и здания вокруг него выглядели так же, как, наверное, выглядели сотни лет тому назад.

– Лорд Такахиро сейчас занят, – сказал Мори, ушедший немного вперед и теперь ожидавший их у входа в главное здание. – Но если вы изволите последовать за мной, я покажу вам, где можно подождать аудиенции.

– Благодарю вас, – ответил Ито. Он сомневался, что лорд Такахиро и в самом деле занят. Аристократы, имея дело с государственными служащими, часто изображали занятость. Ито полжизни провел в ожидании в приемных и прихожих, терпение было тут залогом успеха. И время ожидания следовало всегда учитывать, планируя встречу со знатным человеком.

Мори пошел впереди, показывая дорогу. Деревянные полы тихо заскрипели у них под ногами. Ито поморщился. Он терпеть не мог соловьиные полы. Название намекало на то, что они будут петь и чирикать, но в реальности издаваемые ими звуки были ужасны. Мори шел бесшумно, и Ито старался ступать след в след, но тщетно. Над их головами высились два яруса галерей, развешанные на них шелковые полотнища трепетали на сквозняке. Сам зал поражал пустотой, в нем гуляло эхо.

Пройдя через раздвижные двери, они двинулись по длинному коридору. Вдоль его стен были выставлены рыцарские доспехи. Ито насчитал десять. Последний, десятый панцирь хранил на себе следы пуль.

– Это осталось после войны? – спросил он.

– Да, – ответил Мори, не глядя. – Большинство рыцарей из нашей семьи сражались за императора. Это их доспехи.

Они прошли в комнату, где для них был приготовлен чай; из окна открывался великолепный вид на сады. Отсюда было видно, как сильно обветшала старая стена. Она уже давно нуждалась в ремонте, не случайно при въезде в город они заметили возившихся возле стен рабочих. Мори лично прислуживал им и подавал чай.

– Я уверен, служанки справятся с этим сами, – сказал Ито, чувствуя неловкость.

Мори приподнял голову от чайника.

– Большинство служанок здесь пользуются большим влиянием, чем я.

Ито наблюдал за ним. Плавным и точным движением рук Мори ополаскивал каждую чашку горячей водой, чтобы фарфор не треснул от кипятка. Ито уже довольно давно не посещал настоящих чайных церемоний – они всегда отнимали очень много времени, однако он достаточно хорошо был знаком с традицией, чтобы увидеть, что Мори правильно сложил кусок красной ткани, прежде чем взяться им за железную ручку чайника. Рукав Мори при этом соскользнул, открыв взгляду синяки, оставленные чьими-то пальцами у него на запястье. Ито сделал вид, что ничего не заметил, и задал незначительный вопрос о жизни в замке. Как это свойственно людям его класса, Мори ответил в краткой и приятной манере. Разговаривая, он вертел в руках кусок красной ткани. Ито казалось, что он понял, что имел в виду Мори в своей предыдущей фразе.


В прошлый вторник рано утром Муцухито пригласил Ито к себе в кабинет. Ему было всего девятнадцать, и он недавно стал императором; четыре года велась война за то, чтобы посадить его на престол, – именно эта война проредила ряды рыцарей из клана Мори. Опасаясь, что влиятельные придворные сомневаются в его пригодности на роль императора и не уверены, что стоило устраивать из-за него междоусобицу, Муцухито взял себе за правило вставать до рассвета и читать абсолютно все бумаги, поступавшие к нему от министров. На фотографиях он имел насупленный вид, но на самом деле у него было открытое лицо, и он выглядел очень юным, настолько юным, что в его облике еще проглядывали детские черты. Ито хотелось посоветовать ему оставить государственные дела правительству и наслаждаться молодостью, которая так быстро проходит, однако в компетенцию министра, да и в ничью другую, не входит право давать советы личного характера самому императору.

– Министр, – обратился к нему император, стоявший у окна, заложив за спину руки: он часто принимал эту позу, полагая, что она придает ему солидности. На нем был изящный утренний костюм. – Лорд Такахиро Мори до сих пор не явился ко двору, при том что получил от нас особое приглашение.

– Я заметил его отсутствие, ваше величество, – ответил Ито, кивком подчеркивая свои слова.

Муцухито полуобернулся к нему.

– Такахиро ведет себя как коронованная особа, он всегда так себя вел. Я не могу быть императором всей Японии, за исключением Хаги. У него есть собственная армия и крепость размером с гору Фудзи, а теперь он еще и проявляет намеренную наглость. Если он не склонит передо мной голову, прочие аристократы будут думать… – он на минуту замолчал. – Сегодня же поезжайте в Хаги и что-нибудь с этим сделайте.

Ито поднял глаза. Он был министром внутренних дел, но Муцухито не являлся конституционным монархом; не было никакой возможности разделить правительство на ответственных за внешнюю и внутреннюю политику или на отдельные департаменты, когда в центре всего находится юный император с его поверхностным, половинчатым подходом к управлению государством.

– Что-нибудь, ваше величество?

– Все что угодно, – ответил Муцухито; он выглядел очень одиноким. – Такахиро согласился исполнять обязанности губернатора префектуры, как и прочие губернаторы. Он согласился, что политику будет определять не он, что она будет исходить из Токио. Неужели он не понимает, что это значит?

– Полагаю, ваше величество, что он все прекрасно понимает, но решил проигнорировать договоренности.

Безупречные манеры Муцухито не могли скрыть его отчаяния.

– Я просто не понимаю! Трудно представить, чтобы англичане или американцы отдали управление государством в руки феодалов, это какое-то средневековье!

– У нас их тоже больше нет, ваше величество.

– Не похоже, чтобы Такахиро это заметил, – император отвел глаза в сторону и нервно сглотнул. – Что вы предлагаете сделать? Вы в состоянии захватить замок? Может быть, отрядить с вами солдат?

– Нет, – мягко сказал Ито, – солдаты нам не понадобятся. Счетоводы превосходно справятся с задачей.

Муцухито нахмурился.

– Каким образом можно идти на штурм замка со счетоводами?

– Замок можно купить, господин.

– Но… лорд Такахиро не захочет продать свой замок.

– Захочет, – пообещал Ито.


Ито услышал тяжелые шаги в коридоре и выпрямился. Разошлись в стороны раздвижные двери, и в комнату вошел лорд Такахиро Мори. Все присутствующие, за исключением Кэйты Мори и вошедшей с чайником девушки, поднялись со своих мест и принялись поспешно кланяться; усердие их было столь велико, что Ито заволновался, как бы они не свалились в изнеможении на пол. У Ито по телу пробежали мурашки. Ему редко приходилось наблюдать подобное рвение даже по отношению к императору.

– Итак, вы – Ито, – лорд Такахиро окинул его изучающим взглядом. У него было суровое обветренное лицо. За ним у стены стояли четверо вассалов со скрещенными на груди руками. Все они были южане со смуглой кожей.

– Сядьте. Знакомое имя. Кто ваш отец? Он у меня на службе?

– Нет, господин, он был незнатным самураем родом из этого города, – ответил Исо, и все присутствующие вновь преклонили колени.

– Самурай, надо же. Что-то его не было видно с оружием в руках во время Сацумского мятежа.

Ито лишь недавно вернулся после длительного пребывания на службе в Америке, и слово «Сацуми» ассоциировалось у него скорее с цитрусовыми.

– Вы правы, господин, он был книготорговцем.

– Они теперь стали уже крестьян ко мне посылать, – фыркнул Такахиро. – Чего вам надо?

Ито крепко обхватил руками чашку. Ему была несвойственна жестокость, во всяком случае, так ему казалось, но сейчас он с удовлетворением отметил, что Такахиро, сам того не замечая, несется прямо в расставленные для него силки.

– Правительство хочет купить ваш замок.

Воцарилось тягостное молчание, нарушаемое лишь перекличкой рабочих, двигающихся вдоль внешней стены, и тиканьем принадлежащих Кэйто Мори карманных часов.

Такахиро внезапно расхохотался:

– Чем они собираются платить? Им дешевле обойдется покупка Кореи.

– Правительственными облигациями, – ответил Ито.

– Которые будут выплачены когда? Через сто лет?

– Вполне возможно.

Боковым зрением Ито заметил, как съежился Мори. Такахиро со стуком опустил на стол свою чашку.

– Пусть попробуют, – решительно произнес он.

– Не думаю, что вам это понравится, – спокойно сказал Ито. – Император сомневается в вашей верности. Если вы откажетесь, завтра же сюда явится целая армия аудиторов и законников и начнет проверять тут каждую бумажку. Подозреваю, что они сделают немало интересных открытий.

– Вы не имеете права…

– Правительство имеет полное право проинспектировать финансовое состояние одной из своих префектур, – жестом руки Ито обвел замок.

У Такахиро засверкали глаза. Ито подумал, что, возможно, его никто и никогда прежде не осмеливался перебивать.

– Я все еще являюсь губернатором префектуры, и я безропотно терпел унижение со стороны правительства, посадившего мне на шею заместителя…

– Да, ему здорово повезло. Я слыхал, вы вручили ему десять тысяч иен и подарили славный домик на Кюсю, где он теперь разводит пчел. Оттуда сюда скоро не доберешься.

– Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне!

– На самом деле я приехал, чтобы обсудить условия.

Некоторое время Такахиро молчал, испепеляя Ито взглядом. Когда он наконец заговорил, тон его был жестким.

– Я не вижу предмета для обсуждения. Я ничего не нарушил, просто живу в замке, который издавна принадлежал моей семье; все это в соответствии с вашими новыми законами. Мое право распоряжаться в собственных владениях теперь зависит от любого исходящего из Токио каприза. Мои вассалы, верно служившие многим поколениям моей семьи, отныне превратились в государственных служащих и находятся на содержании у правительства. Все наши документы в порядке. Можете тащить сюда ваших счетоводов.

Ито кивнул, хотя и чувствовал разочарование. Чиновники приедут, Такахиро начнет бунтовать, и к следующей неделе остальные губернаторы попросту сожгут свои бухгалтерские книги. Хаги останется одноразовым трюком.

Кэйта Мори стиснул запястье Ито под столом.

– Вам просто надо дать ему то, что и так у него есть, – сказал он по-английски, взявшись за чайник и делая вид, что спрашивает Ито, не хочет ли он еще чаю.

– Простите?

– Вассалы, – пояснил Мори. – Они получают жалованье через префектуру, как того требует Токио, это так, но лорд Такахиро – губернатор. Этот замок – место, откуда управляют префектурой. Он платит им намного больше их государственного жалованья. Никто из них в реальности не ощущает себя на государственной службе. Это его личная армия. Вы только посмотрите на них.

Ито посмотрел. Четверо стоящих за спиной Такахиро мужчин глядели на него не мигая.

– Вы ничего не потеряете, если предложите ему вновь распоряжаться его собственными людьми. Он не сможет признаться, что и без того имеет над ними полную власть.

Все взгляды были устремлены на Ито.

– Да, будьте добры, еще чаю, – быстро сказал он по-японски.

Однако Такахиро было непросто обмануть.

– Моему кузену не следует завязывать шнурки на арбузном поле, – сказал он, не повышая голоса. – Люди могут подумать, что он ворует.

– Я спрашивал, правда ли, что европейцы пьют черный чай с молоком, – сказал Мори.

– Я в это не верю. Не смей открывать рот, пока я сам с тобой не заговорю.

Мори опустил голову.

– Лорд Тахакиро, никто не хочет вашего унижения и изгнания, – сказал Ито. – Если вы сейчас согласитесь продать замок, император с радостью позволит вам распоряжаться вашими собственными вассалами, стоит вам этого захотеть.

– Почему? – На лице Такахиро не дрогнул ни один мускул.

– Он понимает, чем просит вас пожертвовать. И он надеется, что с вашей стороны это будет жестом доброй воли; он не хочет выставлять вас отсюда силой.

– Или, может быть, Кэйта только что предложил вам этот ход.

Ито почувствовал неловкость. В тишине раздалось громкое мелодичное тиканье карманных часов Мори. Тот зажимал часы в ладони, чтобы заглушить звук, но тщетно.

– Что за манера вечно таскать за собой эту штуку, от которой столько шуму, – обращаясь к Мори, недовольно сказал Такахиро.

– Возможно, это мои, – вмешался Ито, прикоснувшись к цепочке собственных часов. Он не смог придумать другого, более убедительного способа отвлечь внимание Такахиро.

– Всё токийские моды. Часы, золотые пенсне и шелковые галстуки. Что следующее у вас на очереди: корсеты и нижние юбки?

У вассалов вырвался смешок.

– А как насчет основной темы нашего разговора? – спросил Ито. Все это брюзжание он и так уже слышал множество раз. Консервативные газеты соревновались в критике современных политиков, перечисляя их прегрешения: они-де не умеют говорить, не пересыпая свою речь английскими словечками, носят пришедшие с Запада высокие воротнички, прилюдно делают комплименты чужим женам и вообще забывают японский язык. Они были не так уж неправы. Ито и самому были свойственны все вышеупомянутые привычки, за исключением последней, и он не собирался носить кимоно или притеснять жену. Помимо прочего, за такое можно было схлопотать удар туфлей от госпожи Ито.

Такахиро скрестил руки на груди.

– Конечно, я принимаю ваше предложение. Готов на любые жертвы ради службы императору.

– Император благодарит вас, господин, – сказал Ито и слегка поклонился, не вставая с места.

– Хорошо.

Такахиро поднялся и подошел к окну. Рабочие на стене прекратили разговоры и опустили головы. Не говоря ни слова, Такахиро сгреб своего кузена за воротник и так сильно ударил того по лицу, что Ито услышал, как стукнулись его зубы.

– Если ты когда-нибудь еще посмеешь вмешиваться в семейные дела, я отрублю тебе руки как простолюдину, которым ты на самом деле и являешься. Дай-ка мне это, – добавил он, выдергивая у Мори из рук карманные часы. – Никчемная бабская штучка.

Размахнувшись, Такахиро вышвырнул часы в окно. Часы угодили в осыпающуюся стену между двумя испуганными рабочими, и в стороны разлетелись осколки разбитого стекла, винтики и шестеренки. Остальные рабочие, увидев происходящее, испарились, побросав инструменты и недоеденный обед. В ярком солнечном свете сиротливо белели рисовые рулетики с рыбой.

Помощники Ито сосредоточенно разглядывали свои чашки. У вассалов Такахиро был довольный вид.

– Пошел вон, – сказал Такахиро.

Мори поклонился и быстро покинул комнату. Ито заметил, что, направляясь к выходу, он выплюнул что-то в ладонь.

– Ну что ж, – улыбнулся Такахиро, – давайте выпьем вина.


Ито и его помощники выпили вина, после чего вездесущие служанки сопроводили их в отведенные им комнаты. Ито встал на пути девушки, повернувшейся, чтобы уйти. Она отпрянула, видимо, решив, что он хочет схватить ее, и он быстро поднял вверх руки. Вопрос, где можно найти Кэйто Мори, такой простой сам по себе, Ито задал в столь изысканной манере, что она подошла бы и для обращения к императрице. Испуг на лице девушки уступил место озадаченности: она явно усомнилась в его психическом здоровье, однако, придя в себя, указала ему направление – прямо по коридору и налево. Подойдя к комнате Мори, Ито побарабанил костяшками пальцев о дверной косяк:

– Господин Мори?

Ответа не последовало. Он слегка отодвинул дверь в сторону и нос к носу столкнулся со стоявшим за ней маленьким мальчиком. В руках у ребенка была старая книга, а на лице застыло виноватое выражение. Увидев Ито, он спрятал книгу за спиной.

– Привет, – сказал Ито.

– Я ее не украл.

– Может, тебе следует отдать ее мне?

Мальчик сморщил нос и вручил ему книгу. Ито потрепал ребенка по волосам.

– А теперь марш отсюда.

Мальчишка удалился неуверенной походкой застигнутого на месте преступления воришки. Ито снова постучал и вошел внутрь. Комната поворачивала под углом направо и заканчивалась еще одной раздвижной дверью, из-за которой доносилось слабое пощелкивание, как будто там заводили часы. Ито положил отобранную у мальчика книгу на ближайший столик. Книга при этом открылась, так как между ее страницами было вложено множество фотографий и листков бумаги. Перед глазами Ито предстала фотография Мори в окружении пятерых мужчин, один из которых обвил вокруг Мори руки в мощном медвежьем объятии. Эти пятеро были очень похожи друг на друга и ничем не напоминали Мори.

Ито постучал во вторую дверь и вошел. Мори сидел за европейского стиля письменным столом спиной к двери и пинцетом перебирал шестеренки и пружинки в часах. За исключением этих деталей, на столе было почти пусто, от двери были видны лишь одиноко лежавшие с краю свиток с каллиграфией и перо. Мори оглянулся, левой рукой смахнул часы в ящик письменного стола и запер его с легким щелчком, после чего спрятал ключ в рукаве. Рядом с ним стояла чашка, в которой лежал зуб с окровавленными корнями.

– Простите, – быстро произнес Ито, – я не хотел вторгаться без разрешения. Я… перехватил маленького мальчика с одной из ваших книг.

Мори кивнул:

– Это Акира. Сын лорда Мацумото. Он обычно проводит здесь лето и крадет все, что ему покажется интересным.

Ито улыбнулся.

– С вами все в порядке?

– Да, конечно, – Мори коснулся пояса, на котором прежде висели карманные часы, но затем отдернул руку и сцепил пальцы на коленях. – Может быть, вы знаете, сколько сейчас времени?

Ито посмотрел на свои часы:

– Десять минут девятого.

– Такахиро всегда выходит в сад на прогулку в восемь.

Он посмотрел на дверь, как будто опасаясь, что Такахиро может прямо сейчас вышибить дверь и накричать на него из-за его тайной работы над часами.

– Он часто вас бьет? – спросил Ито.

– Это было представление для вас, – тихо ответил Мори; он шевелил челюстью, видимо, щупая языком место, где раньше был зуб. – Он бывает гораздо добрее, когда не раздражен. – Мори говорил с трудом, возможно, пытаясь скрыть печаль. – К сожалению, он теперь всегда раздражен. Пока он не унаследовал титул, мы неплохо ладили.

Сочувственно замолчав, Ито посмотрел в окно. Вернее, это была открытая дверь, выходившая на балкон. В небе пылал закат, и низко над горизонтом висела золотая звезда. Ито никогда не приходилось наблюдать в Хаги такой вид. Внизу мерцал огнями город, в котором он когда-то жил, но как по-новому выглядел он отсюда! Он, наверное, испытывал бы такие же чувства, если бы обнаружил в своем доме некую тайную комнату, мимо которой, не замечая ее, ходил годами.

– Я бы с удовольствием глотнул немного свежего воздуха, – сказал Мори, пропуская Ито на балкон впереди себя. Ито с благодарностью принял его предложение, но постарался не выказывать излишней торопливости. Ему всегда хотелось увидеть замок изнутри, и теперь, когда он оказался здесь, в нем вновь проснулось детское любопытство. Мори из вежливости не показал виду, что заметил это.

Воздух был все еще теплым, и легкий ветерок заметал на балкон бледно-розовые опавшие с вишен цветы. Нежные лепестки ложились на покрытые мхом деревянные перила балкона, напоминая скопления серебристых пузырьков воздуха на поверхности коралла.

– Благодарю вас за совет, – сказал Ито.

Мори помотал головой.

– Вам, наверное, грустно смотреть, как отбирают замок у вашей семьи?

– Он все равно разваливается.

– Ну, все же не настолько.

Мори сосредоточенно разглядывал перила. Потом заговорил по-английски:

– Чувство чести побеждает преданность семье, потому что совесть важнее. Это место проклято. И все места, вроде этого, прокляты.

– Простите.

Мори передернул плечами.

– Доспехи в коридоре…

– Они принадлежали моему брату. У меня было еще четыре брата, но их доспехи сильно повреждены огнем, от них мало что осталось.

– Вы были чересчур молоды, чтобы присоединиться к ним?

– Нет, я незаконнорожденный, – он слегка поднял руки, показывая, что ему не позволено было держать в них меч.

Итак, его законнорожденные братья ушли на войну, оставив его на милостивое попечение Такахиро. Ито пытался сообразить, как давно это случилось. Три или, может быть, четыре года тому назад. Долгий срок, несмотря на самообладание, с которым Мори выносил крутой нрав своего кузена.

– Знаете, – наконец сказал Ито, – я как раз ищу кого-нибудь вроде вас к себе в штат. Зимой мы опять собираемся в Америку. У вас поразительно хороший английский. Сейчас почти невозможно найти помощника со свободным владением языком, а мне без такого человека не обойтись.

– Вам не обязательно быть со мной столь любезным.

– Я знаю.

Внизу, под балконом, сидящий на дереве серый кот, по-видимому, соблазнившись видом брошенных рабочими рыбных рулетиков, примеривался для прыжка на стену. Как раз в тот момент, когда кот приземлился на верхушку недостроенной стены, лорд Такахиро проходил под одной из широких арок, возвращаясь после вечерней прогулки. Ито и Мори видели, как он остановился посмотреть на лилии, проросшие сквозь камень.

Стена рухнула. Она не падала медленно или отдельными кусками, нет, она обрушилась мгновенно, как будто ее кто-то сбросил с высоты. Только что они наслаждались тихим вечером, и внезапно тишина взорвалась гулом и треском, наполнившими весь замок, и эхо, отражаясь от остроугольных кровель, деформировало и усиливало эти звуки. От рухнувшей части стены поднимались облака пыли. Ито застыл, глядя на груду кирпича. Кот отпрыгнул в сторону и, шипя, остановился в двадцати футах от обломков. Такахиро не было видно.

– Вес кота… – сказал потрясенный Ито. Он почувствовал что-то странное у себя под ногтями и понял, что в момент обрушения стены бессознательно вцепился в перила. Теперь под ногтями было полно мха.

Мори сложил руки на груди. Некоторое время оба молчали. Перегнувшись через перила, они наблюдали, как сбежавшиеся к упавшей стене слуги зовут Такахиро.

– Я бы на их месте вызвал судебного следователя, – сказал Мори.

– Это было… – начал Ито. Никогда прежде ему не приходилось видеть чью-либо гибель.

– Это не трагедия, – прервал его Мори, которому, по-видимому, подобное было не в новинку.

– Мое предложение вам, оно было сделано всерьез. Насчет Америки.

– Я понимаю, – Мори колебался, – я хотел бы поехать с вами. Но, к сожалению, я не могу пообещать, что останусь на этой должности до конца жизни. Через десять лет мне придется уйти.

– Какая точность! – рассмеялся Ито. – Что же произойдет через десять лет?

– Я отправлюсь в Лондон. Там есть один человек… короче, мне надо будет уехать в Лондон.

– Понятно, – сказал заинтригованный Ито.

VII

Лондон, 31 мая 1884 года

Вопреки предсказанию официантки по имени Осэй, завтрак оказался вкусным. Таниэль был бы не прочь еще посидеть в чайном домике, но в девять часов Мори заявил, что у него назначена встреча в работном доме Сент-Мэри Абботс, где он собирается приобрести кое-какие детали для часов. Станция метро располагалась неподалеку от входа в японскую деревню, поэтому часть пути они прошли вместе. Они уже подходили к красным воротам, когда Мори вручил Таниэлю маленький золотой шар размером примерно со свернувшуюся в клубок мышь. Как только Таниэль прикоснулся к нему, шарик ожил и с шумом заскользил между его пальцами; его вес был идеально сбалансирован, и он удерживался на руке почти под любым углом, теплый, как будто живой. Затем он дал короткий свисток и выбросил небольшое облачко пара.

– Что это? – рассмеялся Таниэль. – И зачем вы мне его дали?

– Это игрушечная паровая машина, – ответил Мори. – Старинная конструкция. Такая была еще у древних греков.

– У древних греков? Если у них были паровые машины, то отчего же у них не было поездов?

Мори пожал плечами:

– Они были философами, а философы, как известно, складывают два и два и получают золотую рыбку. А вот для чего это вам: такие дурацкие штуковины помогают успокоить нервы, – легким наклоном головы он указал на восток, в сторону Уайтхолла. – Мне, во всяком случае, так кажется.

Таниэль начал было говорить, что совсем не нервничает, но это была неправда, и ему не хотелось лгать часовщику.

– Спасибо. Но ведь это настоящее золото?

– Да. Но вы можете позже отослать ее обратно. Или принесете ее сами, – добавил Мори, не глядя на него.

– Да. Я, конечно, принесу, – заверил его Таниэль. – И, кроме того, мне надо будет вернуть рубашку вашему соседу.

Он снова посмотрел на игрушечную паровую машину, которая с одинаковой скоростью скользила по его руке независимо от того, насколько быстро или медленно двигался он сам. Несмотря на маленький размер, она была довольно тяжелой; в ее отполированной до зеркального блеска поверхности выпукло отражались кончики его пальцев и пуговицы жилета. Небо у них над головой становилось яснее, в просвете между облаками появилась ярко-голубая полоска, которая, отразившись в золотой поверхности шара, стала зеленой. Неожиданно рядом с ней появился черный силуэт. Прямо перед ними остановился высокий господин.

– Любопытно, – сказал он, глядя на игрушку. – Где вы такое достали?

– Это он ее сделал, – сказал Таниэль, локтем указывая на Мори.

– Сделал? Дорогой друг, нельзя ли мне получить вашу визитную карточку?

Мори передал ему карточку. Она была почти такой же красивой, как игрушка. Одна ее сторона была украшена тонко выгравированным узором из деталей часового механизма и заканчивалась серебряной полоской, однако на господина она, похоже, не произвела особого впечатления.

– Мистер Мори, – сказал он, без запинки произнеся имя, – по-моему, я о вас уже слышал. Я обязательно зайду к вам позже; я уже давно ищу хорошего часовщика, – он протянул Мори свою карточку. – Четыре часа – удобное время для вас?

– Да, конечно. Буду вас ждать.

Таниэль посмотрел вслед господину в черном.

– Удачная встреча.

– М-м? – ответил Мори, но внезапно улыбнулся. – Да, очень.

Он довольно долго разглядывал данную ему карточку, прежде чем спросить:

– Что здесь написано?

– Фэншоу, – прочитал вслух Таниэль.

– Как так получается, что Featheringstonehough произносится как Фэншоу?

– Высшее сословие аккумулирует в своих фамилиях ненужные буквы. Таких имен много. Например, Рисли пишется как Wriothsley, а Виллерс как Villiers. Это придает им важности и старины.

Таниэль засунул руки в карманы; в левой руке у него была зажата паровая игрушка. Правая наткнулась на часы.

– О, я собирался вам сказать, но не успел. Когда кто-то оставил для меня часы, их крышка была закрыта. Я не мог ее открыть до вчерашнего дня. Как такое получилось?

– Внутри находится специальный часовой механизм, который поставлен на определенное время. Это, знаете ли, для подарков на юбилеи и прочее, чтобы часы открылись точно в назначенный день.

– Каким образом вы устанавливаете время?

Мори протянул руку и, когда Таниэль вложил в нее часы, повернул замочек против часовой стрелки, и задняя крышка открылась. С обратной стороны имелся крошечный циферблат, на котором были обозначены месяцы, дни и часы.

– Вот, пожалуйста. Почему вы спросили?

– Я волновался, что начинаю сходить с ума. – Он сделал неловкую паузу. – Вы уверены, что я могу оставить их у себя? Они, должно быть, стоят целое состояние.

– Абсолютно уверен. Я полагал, что их у меня украли, и думать о них забыл. Они мне не нужны.

Они подошли к воротам, и Мори жестом показал, что ему надо повернуть направо. Станция была слева.

– До завтра, – сказал Таниэль, сжимая в ладони паровую игрушку. Отойдя на несколько шагов, он обернулся. Фигурка Мори уже растаяла в тумане, и произошедшее с ним за последние сутки могло бы показаться Таниэлю сном, если бы не тяжесть игрушки в кармане.


Уайтхолл наводнили рабочие. Они расчищали развалины Скотланд-Ярда, складывали в штабели уцелевшие кирпичи и увозили разбитые, погрузив их на большие повозки. Несмотря на выходной, в Хоум-офисе кипела жизнь, и, поскольку половина телеграфных проводов оказалась оборвана взрывом, желтая винтовая лестница была заполнена клерками, сновавшими вверх и вниз, разнося сообщения. Таниэль постоял у ее подножия, ожидая, пока издаваемый ею жалобный стон не перестанет окрашивать все вокруг в зеленоватые тона, и поглаживая игрушку. Так и не дождавшись тишины, он вынул из кармана игрушку и сосредоточился на ее веселом скольжении. Мори был прав: ее забавные трюки отвлекали от тревожных мыслей и страха и от необходимости изображать обморок.

Стоило ему подняться по лестнице, как навстречу сразу же попался старший клерк, сунувший ему в руки стопку бумаг. Таниэль поморщился от боли, но старший клерк этого даже не заметил.

– Отнесите это вниз, в подвал.

– Что? Зачем?

– В подвал, – настойчиво повторил старший клерк.

Таниэль вздохнул и отправился выполнять поручение. Несмотря на то, что стопка документов не была тяжелой, рана у него на руке снова закровоточила, и к тому моменту, как он достиг подвала, рукав его рубашки стал ярко-красным. Таниэль тихо выругался при мысли, что испортил одолженную ему рубашку. Добравшись до накрахмаленной манжеты, кровь перестала растекаться дальше. Он переложил бумаги под другой локоть, чтобы не испачкать их, хотя и сам не знал, стоит ли волноваться по этому поводу. Подвал использовался как склад. Там стоял целый лес из шкафов, набитых папками с устаревшими документами, относящимися к делам, законченным много лет назад. Он вспомнил о возможности упасть в обморок.

Таниэль толкнул плечом двустворчатую дверь и оказался в помещении, пропитанном запахом старой бумаги и газовых ламп. Подвал был залит светом, и после полумрака лестницы его глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Полицейский с начищенными до блеска пуговицами на мундире улыбнулся ему и кивнул на бумаги.

– Это для нас?

– Э-э…

Полицейский приподнял уголок верхней папки:

– Угу. Вон туда. Положите их в лоток для входящих документов.

Не вполне понимая, что происходит, Таниэль пошел в указанном направлении, огибая письменные столы, которые теперь заполняли широкие проходы между шкафами. Это все были старые столы, сосланные сюда из-за расшатавшихся ножек или выщербленной поверхности, но полицейские вернули их к жизни, застелив бумагой и подложив под качающиеся ножки обломки разбитых мышеловок. Большинство столов пустовало, но в проходе между шкафами с архивами «А-Р, 1829» сидел Долли Уильямсон. Рядом с ним лежала чья-то шляпа, которую он использовал в качестве корзины для бумаг. На щеке у него краснели все еще свежие царапины, которых Таниэль не заметил вчера из-за задымления.

– Таниэль, – сказал он подчеркнуто ровным тоном, – где вы были? Я посылал к вам человека вчера, но… у вас идет кровь, – добавил он, глядя на его покрасневший рукав.

Таниэль вывалил бумаги в «лоток», роль которого выполняло расчищенное место на столе со сделанной мелом надписью: «Входящие».

– Пустяки. Что все это значит?

– Временное помещение. Скотланд-Ярд полностью разрушен. Вторая бомба взорвалась в Карлтон-клубе, так что не удивлюсь, если где-нибудь поблизости они устроили свою курительную комнату, – он помолчал. – Итак. Где вы были?

– Я не принадлежу Клану-на-Гэль, иначе я не стал бы вам рассказывать о…

– Я знаю. Я уточнил кое-что сегодня утром, – он вытащил лист бумаги и, дальнозорко отставив его довольно далеко от себя, пробежал по нему глазами. – Вы из Линкольншира, как и вся ваша семья. Мать умерла в родах, отец служил егерем до самой своей смерти в семьдесят пятом. У вас нет друзей. Нет жены. Вы состоите в переписке с живущей в Шотландии овдовевшей сестрой, которой перечисляете почтовым переводом половину своего жалованья и которая редко отвечает на ваши письма. Я что-нибудь пропустил? У вас есть ирландские родственники?

– Мне об этом ничего не известно. Хотя, надо сказать, я не так много знаю о семье моей матери. Должен ли я рассказать вам о часах, или вам нужны какие-нибудь документы?

Уильямсон покачал головой:

– Нет, рассказывайте.

Таниэль протянул ему часы. Уильямсон взял их у него, повертел в руках и открыл.

– Я вам рассказывал раньше, как они ко мне попали. Вчера вечером я ездил к мастеру, который их сделал. Его зовут Кэйта Мори, он японец. Он говорит, что часы пропали из его мастерской шесть месяцев назад. Он не знает, кто их взял, но посмотрите вот на это… – Таниэль открыл переднюю и заднюю крышки и показал Уильямсону маленький циферблат для установки времени сигнала. – Не думаю, что укравший часы схватил то, что первым попалось под руку. Это идеальный механизм для предупреждения о времени взрыва, но невозможно понять принцип его работы, просто рассматривая часы. Они были у меня много месяцев, но я не смог догадаться. Я полагаю, что, возможно, сам Мори когда-то встречался с этим человеком или кто-нибудь из его клиентов. Кто-то должен был ему объяснить, как этим пользоваться.

Уильямсон некоторое время молчал, почесывая бороду.

– Я, кажется, попал в беду, так ведь? – тихо спросил Таниэль.

Уильямсон поднял на него глаза и махнул рукой.

– Нет. Вы просто заставили нас понервничать, исчезнув так внезапно. К тому же ваша квартира оказалась почти пустой. Как если бы вы решили сбежать.

– Я освободил ее от ненужных вещей на случай, если моей сестре придется…

– Боже милостивый! Ну конечно, – Он вздохнул. – Вы вообще знаете что-либо о часах? – Он теперь говорил гораздо тише, более спокойным тоном. Так бывает, когда луг накрывает тенью от тучи. Все вокруг приобретает тусклую окраску, а контуры проступают четче.

– Нет.

– А я теперь знаю. Занимаюсь изучением с февраля. Главное, что я выяснил: похоже, чертовски трудно сделать так, чтобы часы всегда показывали абсолютно точное время. Именно поэтому в прежние времена бомбисты никогда их не использовали – слишком ненадежно…

– Пружины…

– Реагируют на температуру, я знаю. Суть в том, что нет универсального способа заставить часы показывать время с точностью до секунды. На военном флоте даже призы существуют для тех, кто такое изобретает. А ваши часы оказались исключительно, невероятно точными. Но если их сделали специально для предупреждения, значит, они должны каким-то образом быть согласованы со столь же точным часовым механизмом, приведшим в действие бомбу. Мне… трудно поверить, что они были сделаны не одним и тем же человеком.

Таниэль застыл на месте.

– Долли…

– Я хочу послать их на экспертизу. Есть человек, который консультирует нас по этим вопросам со времен взрыва на вокзале Виктория. Мы должны сравнить часовые механизмы. А пока что нам следует не спускать глаз с этого Мори. Вы с ним уже встречались. Вы умеете располагать к себе людей?

Таниэль вспомнил о японском клейме на коричневых ботинках Мори. И о вчерашнем вечере, двух чашках чая. Мори явно кого-то ждал. Он удивился, но, видимо, решил, что кто-то что-то напутал и поэтому к нему явился не тот, кто должен был прийти. Это же очевидно, любой идиот догадался бы об этом, или, по крайней мере, любой идиот, которому не до такой степени было себя жаль, чтобы предложенный чай и пара сочувственных слов совершенно лишили его здравого смысла.

– Таниэль?

– Попрошайка рядом с моим домом говорил, что видел паренька с какими-то иностранными надписями на каблуках ботинок. У Мори примерно… – он потер ключицу костяшками пальцев, а затем, резко опустив руку, нащупал выпиравшую из кармана паровую игрушку. – Я увижусь с ним завтра.

– Отлично. Мне придется впутать вас в это дело, – сказал Уильямсон, как будто ожидая, что Таниэль начнет отказываться. Однако определенные нотки в его интонации подсказали Таниэлю, что, если бы он вздумал отказаться, ему бы спокойно напомнили, что еще пять минут назад он сам находился под подозрением.

– Нет, – ответил он, но, почувствовав фальшь в своем голосе, постарался изменить тон. – Нет, это вполне разумно. На что мне нужно будет обратить внимание?

– Для начала просто сообщите мне, если он внезапно исчезнет. Отдайте мне, пожалуйста, часы.

– Нет, – ответил Таниэль, и ему пришлось ухватиться за край стула в попытке сохранить твердость под взглядом вдруг сузившихся серых глаз Уильямсона. – Если он замешан в это дело, а я приду завтра без часов, он догадается, что что-то произошло, он очень проницателен. Кто ваш консультант?

– Я предпочту не…

– Пожалуйста. Я это сделаю, буду рад это сделать, но не заставляйте меня чувствовать себя стреноженным. Он заметит, если у меня не будет с собой часов, – он сглотнул слюну. – И я понимаю, я не ношу мундира, но я за свою карьеру точно подписал больше документов о неразглашении государственной тайны, чем вы.

– Ну что ж, – вздохнул Уильямсон, и Таниэль понял, что он не слишком доволен. Последовала пауза. – У меня нет с собой его карточки, я не бросаю вещи где попало. Сможете запомнить имя и адрес?

– Да.

– Фредерик Спиндл. Трогмортон-стрит, возле Белгравии.

У Таниэля снова заныл затылок, и он потер его. Он чувствовал полный упадок сил, происходило ли это от облегчения или от беспокойства – он и сам не знал.

– Ну, на вас работают явно не китайцы с Лаймхауса…

– Состоятельных людей нелегко подкупить, – холодно ответил Уильямсон. – И он лучший в своем деле.

– Если он лучший, то почему, хотел бы я знать, какой-нибудь механический персонаж не гладит для меня мою одежду, напевая при этом арии из «Летучей мыши». А у Мори, между прочим, есть механический осьминог.

– Вы сердитесь, – сказал Уильямсон, слишком удивленный, чтобы огрызнуться в ответ. – Я знаю, это трудное задание, но он вас уже знает, поэтому…

– Извините. Боже, я совсем не хотел говорить резкости.

– У всех сейчас натянуты нервы. Ничего страшного.

Таниэль сдался.

– Он был добр ко мне, Долли. Посадил меня за стол у себя на кухне и напоил чаем. С булочками, черт побери. Я не помню, когда меня в последний раз… – он прервал себя и посмотрел на стол с надписью мелом. – Я закажу для вас нормальные канцелярские принадлежности, а то у вас стол расчерчен, как для игры в классики.

– Послушайте, это могло произойти с кем угодно. Особенно с человеком в вашем положении…

– И корзину для бумаг. Вы не можете все время пользоваться этой чертовой шляпой.

– Спасибо, – вздохнул Уильямсон.

Таниэль кивнул в ответ и пошел обратно наверх заполнять бланк заказа. Он как раз подделывал подпись, когда возле него остановился старший клерк.

– Боже правый, Стиплтон, отправляйтесь домой. Пока вы не залили кровью весь телеграф.

– Спасибо, сэр.

– Это моя подпись?

– Да.

Он присмотрелся.

– Неплохо. Валяйте дальше.

VIII

Таниэля разбудила паровая игрушка. Выкатившись из его кармана на одеяло, она перемещалась уморительными зигзагами. По пути домой Таниэлю казалось, что он не так уж плохо себя чувствует, но, едва оказавшись у себя в комнате, он рухнул в постель и забылся, даже не успев раздеться или перевязать руку. Он спал без сновидений и, проснувшись, не мог определить, сколько времени прошло, хотя и видел, что довольно много. В комнате было тепло от яркого солнца, рассеявшего туман.

Он нашарил часы, обнаружив при этом, что рукав его рубашки затвердел от засохшей крови. В комнате было очень тихо, слышно было лишь тиканье часов и шуршание пододеяльника, когда он проводил по нему пальцами. На часах была половина второго. Таниэль уткнулся лицом в подушку. Цепочка от часов впилась ему в бедро, но у него не было сил повернуться. Когда он, наконец, заставил себя сесть, то обнаружил, что его комната изменилась. Крошечная, пустая и чистая – как будто в ней никто и не жил никогда. Подсознательно он не собирался сюда возвращаться. Он сидел, глядя на кружившую в солнечном луче пыль. Комната выглядела в точности как в тот день четыре года назад, когда он снял ее и впервые вошел сюда. И вся его жизнь с этого момента представляла собой непрерывное движение по кругу.

Наконец он встал. Ему пришлось медленно, с трудом высвобождать руку из заскорузлого от крови рукава одолженной рубашки, отрывая его от раны и присохших волосков. Таниэль отмыл руку, вскипятил чайник и замочил рубашку в раковине, но пятна не отошли. Придется ему извиняться перед соседом Мори. Мысль о возвращении в дом Мори чуть было снова не погрузила его в забытье. Уильямсон дал ему простое задание, но выполнить его было нелегко. Таниэль мало подходил для беспристрастной слежки за человеком, проявившим к нему отеческую заботу.

Он смочил волосы холодной водой, чтобы окончательно проснуться. Отрезал полосу ткани от испорченной рубашки и, за неимением бинтов перевязав ею рану, облачился в собственную чистую рубашку. Затем нашел карту Лондона. Трогмортон-стрит находилась, как и говорил Уильямсон, совсем рядом с Белгравией. Пошарив по карте глазами, он нашел Найтсбридж: загнутый внутрь завиток Филигранной улицы был так мал, что ее название не было обозначено. Таниэль быстро свернул шуршащую карту.


Мастерская Спиндла оказалась не так далеко от дома Мори, к тому же на соседних улицах находилось еще три или четыре часовых мастерских. Таниэль открыл дверь, громким звоном колокольчика возвестившую о его приходе. Спиндл с помощью двух пинцетов разбирался в хитросплетениях лежащего перед ним часового механизма. Стол, за которым он сидел, был покрыт зеленой бархатной скатертью, расчерченной на пронумерованные квадраты, и в каждом из этих квадратов лежала крошечная деталь часового механизма. В его очки было вставлено несколько линз сразу, и они, казалось, увеличивали левый бледно-зеленый глаз Спиндла сильнее, чем правый. Он снял очки и прикрыл объект своего исследования куском ткани, так что под ней вырисовывались только контуры механизма.

– Вы застали меня врасплох, – сказал Спиндл, улыбаясь. – Я был погружен в работу. Правительственное задание, знаете ли. Тут то, что осталось от бомбы из Скотланд-Ярда. Что-то случилось?

Таниэль остановился на расстоянии пяти футов от его стола. Уильямсон говорил ему, что часовщик консультирует полицию, и можно было предположить, что бомба находится у него в мастерской, но это оказалось для него неожиданностью.

– Нет, – ответил он и подошел поближе. – Меня прислал сюда суперинтендант Уильямсон.

– Но мой отчет еще не готов…

– Неважно, он хотел, чтобы вы взглянули на это.

Спиндл светился приветливостью, но, когда Таниэль достал часы, изменился в лице. Он осторожно взял их своими тонкими пальцами и открыл крышку.

– Это работа Кэйты Мори.

Таниэль кивнул.

– Что вы можете о них сказать?

– В каком смысле?

– Абсолютно во всех.

– Ну что ж, они показывают время безупречно. Как обычно, – с горечью добавил он. Он отодвинул какую-то деталь в корпусе часов и вынул стеклышко, чтобы рассмотреть шестеренки под ним, после чего на мгновение затих. Затем снова надел свои очки, добавив к ним две дополнительные линзы. Он довольно долго изучал часы, и заскучавший Таниэль стал разглядывать помещение. В стеклянных шкафах были выставлены одни только часы, здесь не было и намека на присущий Мори полет фантазии. Позади стола стоял шкаф со множеством маленьких ящичков, на каждом из которых была наклейка с каллиграфической надписью. Тут было семнадцать ящичков в ширину и столько же в высоту. Его заинтересовало, не используются ли некоторые из них чаще, чем другие, но на ручках у всех была одинаковая потертость от открывания и закрывания. Ничто здесь не напоминало хаос разбросанных по столу деталей у Мори.

Спиндл заинтересованно хмыкал. Таниэлю хотелось, чтобы он поторопился. Несмотря на выходящее на улицу широкое окно, в мастерской было сумрачно, в редких проникающих в помещение солнечных лучах светились пылинки. Лежавшая под саваном бомба все время притягивала к себе его взгляд.

– Устройство под основным механизмом было рассчитано на работу в течение всего четырнадцати с половиной часов, – произнес, наконец, Спиндл. – Приводилось в движение самозаводящимися пружинами, – он положил часы под стоявший перед ним микроскоп. – Бог весть, для чего это было предназначено. Типичный Мори. Он заплатил вам, чтобы вы пришли сюда меня подразнить?

– Нет, – растерянно заморгал Таниэль.

– О, конечно же нет, забудьте о том, что я сказал, и простите меня. Вам известно, что я изготовлял часы для королевской семьи? Ровно до тех пор, пока в Лондоне не объявился Мори, – он улыбнулся, как ему, видимо, казалось, мужественной, полной самоиронии улыбкой, но на деле она выглядела скорее жалкой гримасой.

– Если покороче, вы не можете мне объяснить, для чего предназначался этот дополнительный часовой механизм?

Спиндл настроил микроскоп так, что его линза почти касалась хитросплетения часовых деталей.

– Я не знаю, для чего он предназначался, но могу рассказать, как он действовал, – сказал он. – В него встроены микроскопический компас и спиртомер, к которым подсоединены остальные детали. Эти часы регистрируют ваше передвижение. Грузик сбалансирован таким образом, что вот эта шестеренка поворачивается на… – он поднял часы за цепочку и, показывая, как действует механизм, раскачал их из стороны в сторону, – так вот, поворачивается на один зубец с каждым вашим шагом. Все это приведено в соответствие с заранее заданной дистанцией, за которую отвечает вот эта медленно вращающаяся шестеренка в центре с мелкими зубчиками, а к ней, в свою очередь, подсоединено устройство, подающее тревожный сигнал, настроенное так, чтобы сработать в течение трех или четырех секунд или не срабатывать вообще, в зависимости от того, где вы будете находиться… в какое время оно сработало? Оно должно было произвести ужасающий шум.

– Вечером, около половины десятого.

Спиндл внезапно замер. Его руки, постоянно поправлявшие что-то в настройке микроскопа, застыли в воздухе.

– Понятно. Значит, прямо перед тем, как сработала бомба.

Таниэль молчал. Спиндл снова снял очки и, поджав губы, посмотрел туда, где лежала бомба. Разбирая часы, он имел почти довольный вид, но теперь он был испуган.

– Мори, – произнес он, как будто собираясь рассмотреть свои изыскания под другим углом. Таниэль ждал, что он скажет что-то еще, но часовщик судорожно втянул в себя воздух и слегка покачал головой.

– Вам известно, что эта вещица, которую вы так обыденно таскаете с собой, содержит в себе алмазы стоимостью приблизительно в двести фунтов?

– Двести фунтов?

Часовщик кивнул.

– В них примерно вдесятеро больше драгоценных камней, чем бывает даже в самых лучших хронометрах. Такое количество… их столько не требуется для работы часов; думаю, единственное объяснение – это что их здесь спрятали.

– Спрятали?

– Да, – он потер длинный нос и поправил и без того безупречно повязанный галстук. Вновь внимательно посмотрев на часы, он сдернул с остатков бомбы кусок ткани и ухватил пинцетом почерневшую металлическую спираль.

– Биметаллическая ходовая пружина, – прошептал он.

– Простите? – переспросил Таниэль.

– Одна из основных проблем в часовом механизме – неточность. Справиться с этим можно с помощью ходовой пружины, изготовленной из двух разных металлов. Они в разной степени расширяются и сжимаются при изменениях температуры, и это в целом выравнивает время, не позволяя часам отставать или, наоборот, спешить. Это фирменный стиль мистера Мори – использовать для изготовления пружины сталь и золото, так что видна разница в цвете. В точности как здесь.

Он взял в руки часы, и Таниэль наклонился поближе. Ходовая пружина отливала серебром на внешней стороне и золотом внутри. Не произнося ни слова, Спиндл с помощью пинцета вынул пружину из часового механизма бомбы и продемонстрировал ее Таниэлю. Она обгорела, но два цвета были, тем не менее, хорошо заметны.

– А разве пружины не закупают на фабриках?

– Да, закупают малообработанные части, но если кто-нибудь осмелится заикнуться на фабрике о биметаллических деталях, его просто линчуют. Мы делаем это сами. Каждый часовщик придерживается собственных приемов при изготовлении часов. И патентам тут нечего делать. Если фабрики получат наши секреты, нашему ремеслу придет конец.

Таниэль открыл рот, чтобы сказать, что все понял, но Спиндл, не обращая на него внимания, продолжал:

– Не существует даже такой вещи, как стандартная шестеренка: нам их поставляют в необработанном виде, и каждый мастер обтачивает и шлифует их самостоятельно. Во всех часах используются свои, уникальные шестеренки, и у каждого мастера есть собственные методы и изобретения. Этот часовой механизм сделан Мори, тут нет сомнений. Но, конечно, кто угодно мог вынуть его из каких-нибудь сделанных им часов, зная об их исключительных свойствах, и вставить его сюда. По этой причине я пока не могу взять на себя ответственность и со всей определенностью высказаться о его происхождении, – он прикоснулся к бомбе, и у Таниэля сжались кулаки. – Тем не менее это его часы, в них запрятана куча алмазов и, каково бы ни было назначение этих дополнительных механизмов, они были запрограммированы на то, чтобы определить, где находился имеющий их при себе человек вчера в полдесятого вечера. Могу я спросить, кто был этот человек?

– Это был я.

– То есть вы знакомы с Мори? – спросил он после паузы.

– Нет. Эти часы были оставлены у меня в квартире много месяцев назад. Думаю, они предназначались для другого человека с такой же фамилией, как у меня.

– Несомненно, – у часовщика был обеспокоенный вид.

– Знаете, Уильямсон делает все возможное, чтобы хранить эти дела в тайне, а вы рассказываете первому же встречному о том, что у вас находится бомба из Скотланд-Ярда. Вы уверены, что это правильно?

Обеспокоенность немедленно сменилась негодованием.

– Не кажется ли вам, что мои дела касаются только меня одного?

– Ну что ж, – ответил Таниэль.

Уплатив ни с чем не сообразную сумму за экспертизу – возможно, в качестве наказания за обладание сделанной Мори вещью, – он вышел из мастерской и остановился на солнечной стороне. Если бы он был членом Клана-на-Гэль и перед ним поставили задачу устроить взрыв, он бы знал, что делать. Он бы нашел очень хорошего часовщика, чтобы тот собрал бомбу задолго до события, тогда впоследствии трудно было бы проследить связь между мастером и членами группы. При этом в назначенное место он подложил бы бомбу всего за несколько минут до взрыва или уж определенно после девяти часов, так как иначе был бы велик риск, что ее обнаружит полиция, непрерывно прочесывающая в своем здании все помещения. Он снабдил бы человека, который должен был подложить бомбу, часами с идентичным механизмом и сигналом, установленным на время за несколько минут до взрыва, так что исполнитель мог точно узнать, когда ему следует укрыться в безопасном месте. И он бы спрятал плату для часовщика в часах, чтобы тот смог ее получить лишь в том случае, если предупредительный сигнал сработает и исполнитель не погибнет во время взрыва, а сможет вернуть часы мастеру.

Конечно, поскольку часы были доставлены не тому человеку, все пошло не так, как планировалось. Он проводил глазами коляску с запряженной в нее парой белых лошадей, размышляя о том, как могло случиться, что часы доставили не тому человеку. На коробке были обозначены его имя и номер его комнаты. Уильямсон, вероятно, изучает сейчас регистрационные записи, пытаясь выяснить, нет ли других Стиплтонов в районе Пимлико.


Таниэль вошел в расположенное неподалеку от мастерской Спиндла почтовое отделение и составил короткую телеграмму для Уильямсона, изложив сказанное Спиндлом о часовом механизме и алмазах. Когда он подошел к конторке, сидевшая за ней женщина, взглянув на уже закодированное сообщение, улыбнулась ему:

– Телеграфист?

Он кивнул и указал на код получателя, который он машинально вписал вместо адреса:

– Я знаю, что половина телеграфных проводов в Уайтхолле вышла из строя. Возможно ли доставить это в полицейское управление?

– Абсолютно все, адресованное в Уайтхолл, проходит через Форин-офис, у них единственная работающая линия. Думаю, к этому моменту там уже образовалась значительная задержка. Не исключено, что посылать телеграмму сейчас бесполезно: ее все равно срочно не доставят. Вы можете с таким же успехом отправить телеграмму-письмо, оно сегодня же придет.

– Нет, я все же остановлюсь на телеграмме. Клерк на другом конце, возможно, все же успеет отнести ее вниз до обеда.

– Я не возьму с вас денег, – сказала женщина. – Вы уже сделали за меня всю работу.

– О, спасибо.

– В каком отделении вы служите?

Она подразумевала почтовое отделение, и через мгновение он понял, что лучше было бы солгать, но сегодня все его мысли занимало другое, и правдивый ответ выскочил сам собой.

– В Хоум-офисе.

– Ох, – вырвалось у нее, и на лице отразились одновременно сочувствие и настороженность. – Ну что же, приятно было познакомиться.

Выйдя из здания почты, он пошел в сторону метро, но замедлил шаги, когда вспомнил, что в часах спрятано огромное количество алмазов. Уильямсон будет вне себя, если выяснится, что Таниэль поехал домой, оставив Мори без наблюдения. Он перешел дорогу и направился в сторону Найтсбриджа.


День был теплый, и на Филигранной улице царило оживление. Таниэль миновал канцелярскую лавку, в витрине которой красовались великолепные оленьи рога, с которых свисали подвязанные на лентах стеклянные ручки, и пекарню, где выставленная в окне модель колеса обозрения медленно вращала по кругу крошечные пирожные. Дверь в мастерскую Мори была распахнута, и на пороге грелся на солнышке Катцу; механический осьминог выглядел тут совершенно уместно, не удивляя своим видом никого из окружающих. В витрину заглядывали хорошо одетые прохожие, и у некоторых женщин были в руках покупки из «Харродса», перевязанные фирменными голубыми лентами. Немного застеснявшись своей потрепанной одежды, Таниэль перешагнул через осьминога и вошел в мастерскую.

– Добрый день, – поприветствовал его сидящий за столом Мори. – Ну как, обморок на службе сработал?

– Я не пробовал, вместо этого залил там все своей кровью. – Ему пришлось набрать воздуху в легкие, хотя этого не требовалось для произнесения совсем короткой фразы: – Я хотел бы снять у вас комнату, если она все еще свободна.

– Правда?

– Да, моя собственная нагоняет тоску.

Мори расправил плечи. Он всего лишь слегка выправил свою обыкновенно дурную осанку, но стал от этого выглядеть еще меньше, как мальчик, которому велели прочитать перед гостями стихотворение.

– Отчего так?

– Она… В общем, я очистил ее от всего лишнего позавчера.

Мори больше не стал спрашивать. Вместо этого он протянул со своего места левую руку и, взяв с подставки чайник, налил воду в две уже приготовленные чашки. Чайный порошок окрасил воду в зеленый цвет. Перегнувшись через стол, Мори передал чашку Таниэлю, и тот с удивлением обнаружил, что она едва не обжигает пальцы – вода в чайнике явно только что закипела.

– У вас это здорово получается. О, и вот еще, – он вынул из кармана паровую игрушку. – Она мне помогла. Спасибо.

– Я думаю, это оттого, что я пью чересчур много чая, – сказал Мори, забирая у него золотой шар. Жар от чайника слегка ускорил вращение нескольких лун на парящей в воздухе модели Солнечной системы. Кольца Сатурна переместились выше. Теперь, присмотревшись, он обнаружил множество планет, а на внешнем крае модели были две новые планеты, вращающиеся одна вокруг другой и одновременно вокруг Солнца. Таниэль не удивился. Когда единственный источник новостей для тебя – чтение газет во время ночных дежурств, нетрудно пропустить новейшие астрономические открытия.

– Можно Шесть попробовать? – произнес чей-то голосок, заставив Таниэля вздрогнуть от неожиданности. Он увидел рядом с Мори крошечную девочку. Она сидела неподвижно, наклонившись вперед, и, хотя ее ничто от него не загораживало, Таниэль разглядел ее только сейчас. Она была незаметная, как мышка. Ее волосы были коротко острижены, а платье сшито из шероховатой, похожей на рогожу черной материи. Мори протянул ей свою чашку, и она с торжественным видом отхлебнула глоток, но потом скорчила гримасу и отдала чашку назад.

– Это ваша? – растерянно спросил Таниэль.

– Нет. Это Шесть, она изготовляет фузейную цепь для мистера Фэншоу. В наши дни их делают только в работных домах, но потом они их попросту выбрасывают; очевидно, они заставляют детей заниматься этим только для того, чтобы «предотвратить безделье», – он понизил голос, цитируя девиз работного дома. – Поэтому мне пришлось арендовать ее на день. Шесть, мистер Стиплтон.

– Шесть? – повторил Таниэль.

– Их в работном доме зовут по номерам. Верни-ка их мне, – обратился он к ней.

Девочка посмотрела на него круглыми совиными глазами:

– У Шесть ничего нет.

– В левом кармане. И полагаю, ты уже достаточно большая, чтобы говорить о себе в первом лице.

С раздосадованным видом она вынула из кармана очки со множеством линз – похожие он только что видел в мастерской Спиндла. Таниэль пристально смотрел на них. Он знал, как они называются, но не мог вспомнить. Его усталый мозг подсказывал: луны, нет, как это будет на латыни? Так, лупы.

– Спасибо, – Мори забрал их у нее. – На кухне еще остались булочки, хотите? – добавил он, обращаясь к Таниэлю. – Чувствуйте себя как дома.

– Можно я съем еще одну? – спросила Шесть.

– Да.

Шесть сползла со своего высокого стула и вприпрыжку отправилась на кухню, шаркая слишком большими для нее ботинками. Таниэль последовал за ней, стараясь двигаться очень осторожно, потому что, как и Мори, она представляла собой необычайно хрупкий экземпляр человеческой породы.

Она не могла дотянуться до стола, и Таниэлю пришлось достать для нее булочку.

– Сегодня прекрасная погода, не правда ли? – сказал он, только чтобы что-нибудь сказать.

Мори, по-видимому, заставил ее как следует отмыть руки: по контрасту с ее в целом неопрятным, взъерошенным видом они казались ослепительно чистыми. В конце концов, она не могла быть старше четырех-пяти лет и, судя по тому, что Мори разрешили взять ее из работного дома, она сирота. Таниэль посчитал, что ее воровство простительно.

– Шесть видела гусеницу.

– Какая она?

– Зеленая, с белыми и фиолетовыми полосками.

– Ясно, – медленно произнес Таниэль. Ему нравились дети, но он часто чувствовал себя сбитым с толку в общении с ними. Его собственные детские воспоминания со временем размылись, превратились во что-то туманное.

– Наверное, она была восхитительна?

Девочка опасливо посмотрела на него:

– Нет, это была просто гусеница.

– Ты знаешь, во что превращаются гусеницы? – снова попробовал найти с ней общий язык Таниэль.

– Да. Дети это знают. – Она ела булочку, быстро откусывая от нее, как будто опасаясь, что ее могут отнять. – Как она решает, стать ей бабочкой или мотыльком?

– Я… не знаю.

– Это разные виды, – вступил в разговор сидящий в мастерской Мори. – Вроде того, как ты еще до рождения решила, что не будешь обезьяной.

Шесть немного поразмышляла.

– Надзирательница говорит, что я обезьяна, – возразила она.

– Надзирательнице придется убедиться, что она неправа с анатомической точки зрения.

Кивая самой себе головой в подтверждение сказанного и держа в руке недоеденную булочку, Шесть прошаркала обратно в мастерскую. Таниэль последовал за ней: ему было интересно, что она будет делать и почему Мори не делает это сам. Закончив есть, она взяла в одну руку щипчики, а другой подняла со стола нечто невидимое глазу. В отблеске света Таниэлю показалось, что он видит нить толщиной в волос.

– Верни мистеру Стиплтону часы, – приказал Мори.

– У тебя глупое девчачье имя, – пробубнила она, но все же протянула часы Таниэлю. Он взял их, сконфуженный. Ему никак не удавалось почувствовать себя как дома, он сам видел бесцельность своего передвижения по мастерской. Он заметил в поведении Шесть собственнический оттенок: она украла часы, чтобы он обиделся и ушел. Она хотела, чтобы Мори принадлежал ей одной.

– Нет, тогда бы меня звали Кэйко. А я – Кэйта. Твоя идея о грамматическом обозначении пола субъективна и национально обусловлена.

– Что это значит? – огрызнулась она.

– Бестолочь, – сказал он. – Занимайся своим делом.

Она фыркнула, но повиновалась.

– Для чего это? – спросила она.

Мори уже надел было очки, но теперь снова их снял.

– Ты замечала, что, когда заводишь пружину, а потом отпускаешь, чтобы она раскрутилась, то сначала она делает это быстро, а потом замедляется? – спросил он.

Она кивнула. Таниэль тоже внимательно слушал.

– Пружины регулируют ход часов. Нельзя, чтобы часы сначала спешили, а потом стали отставать. И вот, если ты намотаешь эту цепь на пружину, а другой ее конец намотаешь на конус – заводной барабан, – часы будут идти равномерно. Современные часы устроены по-другому, поэтому сейчас почти никто не делает такие цепи. Кроме того, даже если кто-то и захочет, он вряд ли сможет сделать цепь. Уж очень у нее крошечные звенья. Я за час сумел сделать только четыре звена.

– А Шесть может сделать сто пятьдесят, – расплылась в улыбке довольная Шесть.

Мори снова водрузил на нос очки.

– Кэйта впечатлен.

Он посмотрел на Таниэля и поднял брови, как бы спрашивая, почему он до сих пор стоит и даже не снял шляпы.

– Простите, я следил за вашими объяснениями.

– Вы что-нибудь понимаете в механизмах?

– Я… иногда налаживаю телеграфные аппараты.

– Садитесь, – сказал Мори и, когда Таниэль сел, разложил перед ним полусобранный часовой механизм, пружину и шесть или семь шестеренок. Он осторожно разъединил шестеренки и показал Таниэлю, как крепить их на оси, каким образом они сопрягаются и как их шлифовать. Он наклонился к Таниэлю, и тот ощутил исходивший от его кожи и одежды запах лимонного мыла. Тембр его голоса и втекающий через открытую дверь теплый летний воздух заставили Таниэля мысленно перенестись куда-то далеко от Лондона. Когда он поднял глаза, ему странно было увидеть за окном средневекового вида улочку и остановившийся у обочины черный кэб.

– О, это Фэншоу! – воскликнул он.

Шесть явно заинтересовалась, и Мори пихнул ее:

– Нельзя!

– Я ничего не сделала!

– Иди поиграй в саду, если не хочешь, чтобы тебя арестовали и отослали в Австралию.

– В саду нечего делать, – заныла она.

– Ну знаешь, в саду есть кошка, феи и лейка. Тебе уже пять лет, придумаешь, что с ними делать.

– Феи? – повторила она, подняв на него глаза.

– Хм?

Фэншоу еще не успел подойти к дверям, а Шесть уже выскочила из комнаты.

– Она ведь, наверное, огорчится, не найдя фей? – сказал Таниэль.

– Я сделал несколько, так что найдет.

– Что? Как это?

Мори кивнул в сторону дома Хэйверли:

– Эти маленькие негодяи, с тех пор, как вокруг ручья появились волшебные вещи, перестали слоняться по моей мастерской, ломая все что можно.

– Добрый день! – произнес от порога Фэншоу. Он остановился, снимая пальто и шляпу. – Довольно-таки жарко, не правда ли? Боже правый! Видите ли, я пришел к вам без особой надежды, судя по всему, это та еще работа.

Сложив пальто, он повесил его на руку и внезапно замер:

– Что… э-это?

– Осьминог, – ответил Мори, не выказывая ни малейшего намерения прийти ему на помощь.

Таниэль, подскочив к порогу, быстро поднял штуковину. Сочленения механической игрушки были выполнены столь безупречно, что создавалось пугающее ощущение реального живого организма. Таниэль быстро положил осьминога на стол, откуда он тут же шлепнулся к Мори на колени и затих, обвившись вокруг его руки.

– Вы говорили о часах, – сказал Мори, рассеянно поглаживая осьминога.

Казалось, Фэншоу пришлось приложить немало усилий, чтобы оторвать взгляд от странного создания. Он прочистил горло:

– Да. Да… видите ли, они весьма старые, и для них нужна определенного вида цепь, каких, похоже, никто не делает в наши дни. Как-то она странно называется, что-то вроде «фузеи». О, они очень тяжелые, вы не удержите одной рукой…

Однако Мори взял старые часы одной рукой, не потревожив Катцу, и откинул заднюю крышку.

– Ничего, – сказал он, – все в порядке. У меня как раз есть сделанная сегодня утром фузейная цепь. Если вы можете подождать, я все сейчас починю.

– Неужели? Слава тебе господи!

– Хотите чаю?

– О, зеленый чай? Спасибо большое. Чудесно, – воскликнул Фэншоу и, взяв в руки чашку, стал рассматривать выставленные в застекленных шкафах часы. К тому времени, как он выбрал подарки для двоих племянников, Мори закончил свою работу, и Фэншоу, рассыпаясь в благодарностях в своей оживленной манере, пообещал рекомендовать его мастерскую всем знакомым.

– Он наверняка скажет: не вздумайте приходить, если только не хотите проверить свою храбрость в общении с осьминогом, – глядя на Катцу, съезжающего с визгливым звуком по ножке стула на пол, поддразнил часовщика Таниэль, когда Фэншоу ушел. – Откуда вы знали, что ему нужна именно эта цепь? Он ведь не говорил вам об этом заранее.

– Нет, но он упомянул, что давно ищет мастера, а большинство часовщиков в состоянии починить большую часть неисправностей. Только старинные часы вызывают затруднения, поэтому я подумал… ах ты, негодник! – воскликнул он, когда осьминог свалился на тяжелый выключатель на стене над полом. От этого загорелись электрические лампочки, и одна из них взорвалась, как будто застигнутая врасплох. Мори смотрел на нее, поджав губы.

– Вы не против электричества? – спросил он. Остальные, неповрежденные лампочки уже гасли, постепенно бледнея.

– Нет, а что?

– Не могли бы вы тогда поменять лампочку? – предложил Мори, доставая из выдвижного ящика новую лампочку. Она представляла собой идеальной формы пузырь из стекла с тончайшей путаницей проволоки внутри.

Взглянув на нее, Таниэль почувствовал некоторую неуверенность в своих способностях.

– А почему вы сами не можете?

– Мне для этого потребуется встать на стол, – объяснил Мори, – а я боюсь высоты.

– Вы даже на столе не можете стоять?

– Может, не будем больше об этом? – сказал часовщик, слегка повысив голос.

– Простите. Тут есть что-нибудь, на что ни в коем случае нельзя наступать?..

– Нет-нет. Только вот это… – Он согнал сидевших на краю стола механических птичек. Таниэль взгромоздился на стол. Ему удалось легко вывернуть перегоревшую лампочку, и он стал с интересом разглядывать ее внутренности. Запутанная проволока оказалась оборванной. Ее концы легонько скребли поверхность стекла.

– А кто их обычно меняет?

– Я нанимаю бродяг, – промычал Мори.

Таниэль ввернул новую лампочку. Ничего не происходило. Он нахмурился, думая, что сделал что-то не так. Мори помахал рукой в направлении двери, и лампочки зажглись с легким потрескиванием. Таниэль почти сразу почувствовал исходящий от стекла жар. Он слез со стола, чувствуя необъяснимую гордость. Это было такое современное занятие; Таниэль, по крайней мере, в этот момент смог, наконец, понять восторги некоторых людей по поводу моторов и прокатных станов.

Мори все еще озабоченно наблюдал за его действиями.

– Кроме шуток, я побаиваюсь этой штуковины, – сказал Таниэль, указав кивком на Катцу, вновь разлегшегося на солнышке.

– Но что в нем такого страшного?

– Не знаю, я все время опасаюсь, что он начнет бегать по мне.

– Ну что вы, ничего такого не может произойти. Я перезапускаю его каждое утро, чтобы в течение дня он производил определенные действия. Вращение шестеренок в нем произвольно, поэтому не предопределено, повернет ли он направо или налево на выходе из мастерской, но только и всего. Он не умеет мыслить и не принимает решений. Смотрите, я покажу вам.

Он поймал осьминога и отодвинул панель на его тельце. Таниэль встал рядом с ним, и Мори вручил ему очки со вставленными в них несколькими парами линз. Однако и без очков Таниэль легко разглядел сложный механизм внутри, плотный, как соты, сверкающий сотнями крохотных драгоценных камней. От них по стенам забегали разноцветные лучики.

– Это алмазы.

– Да, – просто ответил Мори, как будто это была самая обыденная вещь. – Камни в хороших часах всегда драгоценные. Чем они тверже, тем меньше деформируются и тем аккуратнее показывают время. Алмазы – самые твердые, поэтому для расположенных внутри механизмов я всегда использую их технические сорта. Но если вы хотите, чтобы изделие выглядело нарядно, то рубины, конечно, лучше; однако никто, кроме меня, не видит этого, так что неважно.

– Они дорогие?

– Не так чтобы чрезмерно. Тут у меня камней примерно на тысячу фунтов.

– На тысячу… фунтов. Это годовое жалованье для человека вроде Фэншоу. Выходит, вы богаты?

– Да.

Таниэль смотрел на вращающиеся, мерцающие алмазы. В нем росла мрачная уверенность, что перед ним – оплата за бомбу на вокзале Виктория.

– Что, собственно, напоминает мне, что я еще не спросил вас об оплате за комнату.

– Ведение домашнего хозяйства. Вы сами будете обеспечивать себя продуктами и прочим.

– Но в Найтсбридже…

– Итак, вы видите здесь произвольно двигающиеся шестеренки, – перебил его Мори, указывая концом кисточки для письма на множество вращающихся миниатюрных магнитов. – Он не станет на вас нападать, но может запросто поселиться в верхнем ящике вашего комода, и боюсь, что над этим я не властен. Это можно изменить, только если разобрать его на части и собрать заново, но я не собираюсь этого делать.

– Ведение домашнего хозяйства – звучит вполне справедливо, – сказал, медленно кивнув, Таниэль.

– Я тоже так думаю, – ответил Мори и снова закрепил панель на тельце Катцу. Осьминог стащил у него кисточку и скрылся. Мори посмотрел на свой микроскоп.

– Я ведь собирался что-то сделать, вот прямо сейчас, – беспомощно сказал он.

– Отвести обратно Шесть?

– Нет, не сейчас.

– Часы? Еще осьминогей… осьминожек? – спросил Таниэль, понимая, что множественное число выходит у него неправильно. Он попытался вспомнить, когда оно встречалось ему в последний раз, но, по правде говоря, ему не часто приходилось иметь дело больше чем с одним осьминогом одновременно.

– Нет, я увидел вас и подумал… ах, да! – Мори изловил одну из механических птичек и открыл ее. Таниэль почувствовал исходящий от нее характерный, хоть и слабый запах пороха.

– Хотите еще чаю?

– Да, пожалуйста, – ответил Таниэль, снова садясь за стол.

IX

Оксфорд, июнь 1884 года

Утро выдалось славное. Дождь и сопутствующий ему туман принесли прохладу на опаленные летним жаром улицы, и желтая ломкая трава напиталась спасительной влагой. Через распахнутое настежь окно слышалось ворчливое жужжание шмелей, кружащих над цветниками с мокрой лавандой. Грэйс пыталась сосредоточиться на чтении, но ее отвлекали раздражающие мысли о том, куда могли запропоститься ее часы: они исчезли еще на прошлой неделе. Она вывернула все карманы, обшарила ящики комода и коробки, спрашивала у привратника, который их не видел, и в Бодлианской библиотеке, где ей вручили три пары часов, но ее собственных среди них не было.

Накинув шаль поверх ночной сорочки, она работала до тех пор, пока не заболели глаза, затем, не желая искать кого-нибудь, кто бы помог ей затянуть корсет, облачилась в старую одежду Мацумото. Приятно было подняться на ноги, и ей вдруг захотелось выйти на воздух и прогуляться по саду, может быть, взять с собой работу, но тут нестройный хор городских колоколов возвестил полдень. Идти куда-то, даже просто выйти в сад, казалось бессовестной потерей времени. Сегодня в полночь она перевернула листок календаря. На следующей неделе наступает конец триместра, эта дата была обведена красным кружком. Она снова уселась в неудобное кресло и, обхватив рукой колено и положив на него подбородок, стала просматривать свой реферат в поисках нужного места.

Кто-то постучал в дверь, и она вздрогнула от неожиданности.

В комнату заглянула Берта.

– Тут внизу дама, которая говорит, что она ваша мать.

– Моя мать уже долгие годы инвалид.

Берта кивнула и изобразила фигуру, закутанную в шаль.

– Я подумала, что лучше не предлагать ей подняться к вам, чтобы она не умерла со стыда, – она обвела глазами комнату. На самом деле все было не так уж и плохо, несмотря даже на пирамиду из грязных чашек, которые она никак не могла собраться отнести вниз.

– Спасибо. Вы, как всегда, очень великодушны. Я спущусь, – сказала Грэйс. Она подозревала, что ее таким образом решил разыграть Мацумото.

– Не следует ли вам одеться поприличнее?

– Ох, неужто так необходимы все эти корсеты и банты, мы ведь не на подиуме? Нет, извините, но я не буду этого делать. Вся моя одежда в стирке. И я сегодня никого не ждала.

– Ну что же, я могла бы вам что-нибудь одолжить, если хотите, – подчеркнуто вежливо предложила Берта.

– Пожалуй, не стоит. Я могу прожечь вашу вещь или посадить на нее пятно.

Берта молча бросила на нее раздраженный взгляд и удалилась. Грэйс, не торопясь, последовала за ней, готовая услышать смех Мацумото, но в просторной гостиной, из окон которой открывался чудесный вид на цветники, окаймленные лавандой, и спускающийся к реке луг, действительно сидела ее мать. Ее мать, много лет не покидавшая Лондон. Ее мать, много лет не выходившая из дому.

– Мама, что случилось? Что-нибудь с Уильямом? Или с Джеймсом? Я думала, они оба собирались домой в отпуск, что…

– Нет-нет, слава богу, ничего такого, – поспешно ответила ей мать. Она плотнее завернулась в шаль, хотя в комнате было жарко от заглядывающего в окна яркого солнца.

– Господи, что это на тебе?

– Моя одежда вся в прачечной. Так что произошло? Папа?..

– Нет, – мать набрала воздуху в легкие, – Фрэнсис Фэншоу собирается на бал Форин-офиса четырнадцатого числа.

Грэйс наморщила лоб.

– И что? – непонимающе спросила она.

– Фрэнсис. Помнишь, вы росли вместе? Детьми вы любили ловить головастиков в имении его отца в Хэмпшире. Он тебя на несколько лет старше.

– Я… да, я помню. Он… заболел?

Мать озадаченно смотрела на нее.

– Нет. Я же тебе сказала, он будет присутствовать на балу Форин-офиса. Ты знаешь, что его жена умерла пару лет назад?

– По-моему, я об этом читала, – все еще недоумевая, ответила Грэйс. Она присела на набитую конским волосом кушетку, которая, заскрипев, погрузила ее в облако знакомого с детства фиалкового аромата духов.

– Так вот, старый граф очень болен, – спокойным тоном продолжала ее мать. Ее глаза слезились от яркого света; она достала из украшенного старинной черной вышивкой футляра очки с затемненными стеклами и водрузила их на нос. – И твой отец, конечно, тоже получил приглашение на бал. Все так удачно складывается, не правда ли? – Ее лицо озарила искренняя, радостная улыбка. Из-за слабого здоровья она не употребляла ни сахара, ни кофе, и благодаря этому у нее до сих пор были ослепительно белые зубы, составлявшие странный контраст с морщинистым лицом. Грэйс вдруг заметила, что мать надела для выхода золотые серьги, которые оттягивали вниз потерявшие с недавних пор упругость мочки ее ушей. Она выглядела старухой. Ей не было еще пятидесяти.

Мать ошибочно истолковала выражение ее лица.

– Разве ты не видишь? Это будет так романтично. Вы встретитесь вновь после стольких лет, будете танцевать, и, если нам улыбнется удача, он к концу месяца сделает тебе предложение. Это очень хорошая партия, очень многообещающая.

– Да, я вижу. Мама, я не… это слишком неожиданно.

Мать понимающе кивнула.

– Такие вещи всегда происходят неожиданно. Знаешь, я не хотела выходить за твоего отца, я его ужасно боялась, думала, что он выглядит таким свирепым в военной форме. Я предпочла бы выйти замуж за священника и жить в какой-нибудь тихой деревне. Но я, конечно, постепенно привыкла и сейчас не пожелала бы для себя иной доли.

Грэйс прикусила язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь по поводу воображения или его отсутствия.

– Да-да. Я знаю. Конечно. Но…

– О, Грэйси! – вспылила мать, и из-за дверей послышался глухой удар. Грэйс не стала оборачиваться. Было бы жестоко показать Берте, что ее поймали за подслушиванием, тем более что Грэйс уже была с ней сегодня не слишком вежлива.

– В таком возрасте ты уже не можешь продолжать жить с нами. Тебе нужен собственный дом, муж. Когда у тебя появится собственная крыша над головой, вы больше не будете так ругаться с отцом, неужели ты этого не понимаешь? И у тебя будет возможность продолжить… чем бы ты тут ни занималась, ты сможешь продолжить это, когда к тебе перейдет дом твоей тетки.

– Будет намного проще, если я получу дом тетки без необходимости выходить за кого-либо замуж с единственной целью завладеть ключами.

Мать сняла темные очки и посмотрела на нее полным упрека взглядом.

– Другого выхода нет. Конечно, если бы это зависело от меня, ты бы немедленно получила дом, но я понятия не имею, как это можно сделать. Закон очень путаный. Не сомневаюсь, что твой отец лучше во всем этом разбирается, я в этом уверена.

– Да, я знаю. Прости мне мою раздражительность. Я просто имела в виду, что предпочла бы сама зарабатывать на жизнь. Я почти приступила к важному эксперименту. Если он окажется удачным, мне не надо будет ни за кого выходить замуж. Я тогда получу здесь стипендию и жилье.

– А что, если ничего не получится?

– Ну, я… я думаю, все получится, – она сглотнула, подбирая выражения, чтобы ее объяснения не звучали высокомерно. – Этот эксперимент уже ставили раньше, но не вполне правильно. Я сейчас как раз работаю, чтобы это исправить. Это будет довольно несложно.

– Ну а если все-таки нет? – настаивала ее мать. – Просто скажи, что пойдешь на этот бал, и я почувствую себя счастливой. Мне неприятно думать, что тебе придется вернуться домой и страдать там от безделья.

– Если мне придется вернуться домой, я найду для себя работу учительницы в школе, – возразила она, стараясь казаться воодушевленной этой идеей.

– И ты уверена, что это лучше, чем выйти замуж за Фрэнсиса Фэншоу?

Грэйс начала терять терпение.

– Послушай, если я выйду замуж, я стану чьей-то женой. У жен есть обязанности. Если у меня будут дети, я года на полтора потеряю рассудок – не смотри на меня так: с тобой это было и с Джеймсом, и с Вильямом, и это было ужасно – полтора года рыданий по всякому поводу и без и каша вместо мозгов – в таком состоянии я просто не смогу работать. А потом то же самое произойдет со следующим ребенком, а потом я постепенно вообще расхочу работать, и в голове у меня постоянно будет каша, и я буду просто…

– Что? – воскликнула мать, повышая голос. – Ты будешь кем? Будешь вроде меня? Это что, так ужасно? Ты относишься ко мне с таким пренебрежением, а ведь я смогла доехать сюда, чтобы тебе обо всем рассказать! Не так уж много женщин отважится отправиться на расстояние более пятидесяти миль от дома в одиночку!

Грэйс не стала спорить; как всегда, у нее появилось чувство, что она ударила котенка, она почти ощущала под своей рукой его хрупкие косточки. Она долго просила прощения, а потом, взяв мать под руку, медленно, так как та не могла ходить быстро, повела ее в пустую столовую и попросила принести чай.

Пока чай заваривался, Грэйс, как бы размышляя вслух и стараясь говорить непринужденно, заявила, что, возможно, на балу будет действительно весело.

После этого, казалось, все утряслось. Поскольку леди Кэрроу не заказала для себя номер в гостинице, но слишком устала, чтобы сразу отправиться на поезде в обратный путь, Грэйс пришлось отвести ее в домик для гостей напротив здания колледжа. Зная, что мать будет чувствовать себя неуютно на новом месте, Грэйс провела с ней остаток дня. Когда она, наконец, вернулась в колледж, уже темнело. Кузнечик, проникший к ней в комнату через открытое окно, сидел на ее реферате об эфире. Грэйс согнала его. Неловко согнувшись над столом, она долго стояла, проглядывая страницы, пока у нее не заболела спина. В ее отсутствие ей перестелили постель, свежие простыни притягивали ее, но она и так уже потеряла слишком много времени. Усевшись в свое неудобное кресло, она зажгла лампу и ущипнула себя, чтобы не заснуть за чтением.

Грэйс закончила чтение реферата после полуночи и только тогда обнаружила свои часы, лежащие на стопке уже прочитанных книг. Досадуя на себя, она взяла часы в руки и открыла крышку, чтобы завести их. Часы уже были заведены до упора. Они показывали правильное время. Кто-то отполировал их, и во внутреннюю часть крышки была вложена аккуратно обрезанная по кругу новая копия гарантии от мастера. Недоумевая, она посмотрела на запертую дверь и решила утром расспросить привратника. Однако утром она забыла об этом, отправившись провожать мать на станцию.

X

Лондон, июнь 1884 года

Старший клерк промчался мимо на роликовых коньках. Таниэль не стал спрашивать его, что это значит. Этим утром, проснувшись, он обнаружил в своем чемодане уютно устроившегося там Катцу; по-видимому, на сегодня осьминог решил несколько изменить свои странные привычки. В чемодане уже недоставало нескольких пар носков и воротничков. У Таниэля не было настроения протестовать. В чистой кухне с дверью, открытой в мастерскую, откуда доносилось тиканье и вздохи часов, он ощущал себя сидящим на берегу моря. Все это закончится, когда Спиндл завершит свой отчет и Уильямсон пришлет сюда своих людей.

Таниэль нажал пальцами на веки и следил за цветами входящего кодированного сообщения, стараясь собраться с силами, чтобы снова отправиться к Уильямсону. Он хотел убедиться, что Уильямсон получил его телеграмму, кроме того, надо было сообщить ему об алмазах в механизме Катцу. Он медлил, перед ним ясно вырисовывалось его собственное будущее, когда ему придется вернуться в свое жилище по соседству с тюрьмой и речной сыростью после того, как он поможет превратить в призрак висельника человека, использующего алмазы, каким бы преступным путем они ни были заработаны, для создания совершенных механизмов. Он вздрогнул, когда на его плечо опустилась чья-то рука.

– Вот так на, это вы! Что вы тут делаете, прячась ото всех?

Это был джентльмен, которого он встречал вчера, мистер Фэншоу.

– О… доброе утро, – ответил Таниэль. – Если бы я знал, что вы здесь работаете, я бы, конечно, заговорил об этом вчера.

– Я не вполне отсюда, – произнес Фэншоу театральным шепотом. – Я прислужник Форин-офиса, и я похищаю людей, – он с интересом посмотрел на Таниэля. – Удивительно, что мы вас до сих пор не наняли, принимая во внимание ваш опыт в восточных делах.

– Мой… что?

– Крофт! Крофт! Я его у вас забираю. Клянусь, это последний.

– Не понимаю, почему Хоум-офис должен становиться жертвой устраиваемых Форин-офисом развлечений, – язвительно сказал старший клерк.

– Зачем вы надели ролики?

– Так приходится делать меньше движений.

– Я вам его верну к следующей пятнице, не волнуйтесь, – ухмыльнулся Фэншоу. – Нам в ту сторону, мистер…

– Стиплтон.

Таниэль еле поспевал за стремительно шагающим Фэншоу. Вскоре они вновь оказались на нижнем этаже в длинной, богато декорированной галерее, соединяющей Хоум- и Форин-офисы. Над лестницей из красного дерева, поскрипывание которой под ногами отдавалось гулким величественным эхом, висел портрет королевы в полный рост.

– Простите, сэр, я не понимаю, что происходит…

– Происходит то, что Форин-офис устраивает бал, – ответил Фэншоу, – а балы Форин-офиса всегда требуют огромной – размером с Гималаи – административной подготовки. Очень важно, чтобы на балу присутствовали всевозможные послы, и все они должны в определенное время поговорить с таким-то и таким-то или с тем-то и тем-то, и нет, такого-то нельзя сажать рядом с индийцами, и – как? у нас нет зеленого чая? И будут ли итальянцы, потому что, если будут, то венгры не придут, и так далее… Улавливаете суть? – Он бросил лукавый взгляд в сторону королевы. – И все это, конечно, оказывается важнее, чем информация о том, какой заговор готовится в Китае, или не собирается ли Киётака Курода снова вторгнуться в Корею. Дипломатические переговоры, происходящие во время бала, неизбежно отвлекают сотрудников от менее существенных территорий. Если в стране нет британского присутствия, она никого не интересует. Это, конечно, глупый подход, поэтому я привлекаю людей из других департаментов. У нас никто не говорит по-японски, и мне нужен кто-нибудь в помощь.

– Но я не говорю…

– Да, но вы, по крайней мере, знаете, как он звучит на слух, что уже хорошо для начала, и, кроме того, у вас есть преимущество, благодаря которому вам будет легче быстро выучить язык дома, – сказал Фэншоу, сворачивая налево по коридору и входя в комнату, напоминающую военный штаб. Стены ее были доверху завешены картами, и несколько мужчин работали за столами, расставленными, как в школьном классе. Повсюду высились стопки книг, а одна из них даже была превращена во вполне пригодную скамейку, на которой в данный момент стоял поднос со всем необходимым для приготовления чая. Один из присутствующих разговаривал по телефону, судя по всему, с журналистом. Фэншоу усадил Таниэля за письменный стол в углу:

– Японию сюда. Я, конечно, буду поблизости, а вы, когда не будете заняты, станете выполнять обычную работу: телеграфировать, заниматься счетами и так далее.

– Постойте, что значит быстро выучить? Вы ведь сказали, что я вернусь в Хоум-офис к пятнице.

– По всей видимости, я солгал.

– Что? Я понятия не имею, чем вы тут занимаетесь.

Фэншоу махнул рукой.

– Сядьте. По большей части вам придется иметь дело с ребятами из Найтсбриджской деревни, но, кроме того, в Лондоне живет еще полно японцев, и, поскольку их все-таки не так много, чтобы открывать посольство, они со всеми своими проблемами приходят сюда. Посол – его зовут Аринори, и сегодня его здесь нет, но будьте с ним начеку, а не то ко вторнику он запишет вас на дипломатическую службу, – ведет здесь прием три дня в неделю. Вы будете помогать тем, кто потерял документы, имеет проблемы с языком, давать людям советы по поводу съема жилья – короче, будете иметь дело со всеми, кто испытывает какие-либо трудности. Вот эта стопка бумаг – запросы, поступившие только за прошлую неделю. Разберитесь с теми, которые вам под силу, ну, а те, с которыми не справитесь, передадите мне. Джонсон объяснит вам, как заполнять формы и все такое.

Джонсон, человек, на которого он указал, оторвался от работы и впервые заметил Таниэля. Он улыбнулся ему быстрой улыбкой занятого человека:

– Доброе утро.

– Джонсон, это мистер Стиплтон. Я стащил его у телеграфистов из Хоум-офиса.

– Ох, слава тебе, господи, – воскликнул Джонсон, отодвигая блокнот для кодирования и знаком приглашая Таниэля подойти поближе. – Отправьте вот это. Я веду переговоры с Шанхаем, но этот процесс занимает у меня уйму времени, а Фэншоу украл у меня телеграфиста для коллег, занимающихся Америкой. Пока, Фрэнсис, – добавил он.

Фэншоу ушел. Таниэль вздохнул и, усевшись, по привычке, боком к телеграфному аппарату, осторожно потянул на себя телеграфную ленту. Этот телеграфный аппарат был гороздо совершеннее тех изношенных устройств, что стояли у них в Хоум-офисе; он работал быстрее и более плавно, и уже по его щелканью Таниэлю стало ясно, что выходящая из него лента не станет скручиваться после первых трех с половиной дюймов. Так что он придерживал ее просто по привычке. Сообщение представляло собой запрос на документ, подтверждающий, что на границе известно о том, что мистер Фивершем потерял паспорт, и что это не будет препятствием для пропуска его через пограничный пункт в Дувре.

Отправив телеграмму оператору на главный узел, он стал затягивать разболтавшийся и потому дребезжавший валик для телеграфной ленты. Когда, закончив, он собрал обратно аппарат, то заметил, что Джонсон наблюдает за его действиями.

– Можно попросить вас сделать для меня и вот это тоже? – смиренно попросил он. – Я тут сражаюсь в одиночку, и, кроме того, тот парень, который у нас тут прежде работал, был и вполовину не таким быстрым, как вы, с вашей скоростью вы управитесь за минуту. Вы слышите код?

– Да. И вы начнете слышать через какое-то время.

– Неужели? Потрясающе!

– Это совсем нетрудно.

– О, да, я уверен, что высшая математика тоже не так уж трудна, когда вы ее изучите, – рассмеялся Джонсон. – Так или иначе, но я рад, что вы к нам присоединились. Приятно для разнообразия заполучить наконец работающего человека, который знает, что делает, в отличие от остолопов, поступающих к нам прямиком из Итона и убивающих здесь время в ожидании, пока папаша раздобудет для них место где-нибудь в посольстве.

– Да, конечно, – ответил Таниэль, кивнув головой. На самом деле ему вполне симпатичны были выпускники частных школ, в Уайтхолле их было великое множество, и они, хотя и принадлежали к отличной от прочих смертных породе, всеми силами старались этого не показывать. Когда диктовавший ему Джонсон сделал небольшую паузу, Таниэль поднял голову и заметил, как остальные клерки обмениваются за его спиной многозначительными улыбками, хотя и не вполне понимал, что они означают.

– Готовы?

– Мм… да. Да. Итак: привет, Генри, точка. У меня тут сейчас работает новый парень за телеграфом, точка…

– Вы можете просто говорить, как в жизни, – сказал Таниэль, глядя на телеграфный ключ.

– Правда? Я думал, что надо все как-то специально, знаете ли… перефразировать.

– Я сделаю это за вас, так будет быстрее.

– О, великолепно! Черт побери, вы дока в своем деле, не так ли?

– Этому можно научить даже обезьяну. За телеграфом, точка…

После чего, уже не пытаясь разобраться в телеграфе, Джонсон перешел на чистую диктовку; довольно часто он прерывался, чтобы объяснить, что имеется в виду, и тогда остальные тоже принимали участие. Похоже, им было приятно порисоваться перед ним, и Таниэль внимательно их слушал и старался все запоминать, так как никогда прежде ему не приходилось иметь дело с чем-то подобным. Телеграмма в Шанхай представляла собой ответ на дипломатическую депешу и, следовательно, была очень длинной; здесь были требующие реагирования махинации китайской таможни, странный культ на востоке и проблемы британского ботаника, проникшего в запретную область с целью коллекционирования образцов чая. После шанхайской телеграммы пошло сообщение из Токио, понятное лишь частично, поскольку местный министр изъяснялся на сумасшедшей смеси англо-японского пиджина, пересыпаемой «годзаймасами» и «шимасами», которые Таниэль слыхал краем уха, не понимая их значения, накануне в японской выставочной деревне. Спустя некоторое время Джонсон составил их список.

Несмотря на весь свой энтузиазм, клерки поглядывали на Таниэля со странной подозрительностью и не пригласили его пойти вместе с ними обедать. Он не огорчился. Тишина давала ему шанс заняться собственными делами. Он сел за «японский» стол и взялся учить японские слова из списка. Чем дольше он на них смотрел, тем более поразительным казался ему факт, что Мори выучился говорить по-английски без акцента. На минуту оторвавшись от чтения, Таниэль заметил напротив себя шкаф с картотекой, на котором была надпись «Японские подданные».

Он медленно встал со своего места и открыл ящик с наклейкой «M-Р», в котором преобладали Накано и Накамуры. Здесь нашлись только два человека с фамилией Мори. Вторым шел Кэйта. В тощую папку были вложены копии иммиграционных документов. Они представляли собой отпечатанный сертификат, разделенный на две колонки, куда от руки была вписана информация, заверенная таможенным чиновником из Портсмута. Он внимательно прочитал все графы.


Имя: барон Мори, Кэйта р. 14 июня 1845 г.

Подданство: Япония

Страна убытия: Япония

Занятие: Правительственный помощник мистера Ито, министра внутренних дел

Дата выдачи сертификата: 12 января 1883 г.


В папке больше ничего не было, если не считать письма от мистера Ито, удостоверяющего личность Мори. Письмо было скреплено официального вида печатью с надписью на японском, а в верхней части листа помещался императорский герб. Таниэль оставил папку снаружи, прислонив ее к стенке шкафа. Мори упоминал, что его родственник был где-то правителем, поэтому титул барона перед его именем не должен был особенно удивлять, но Таниэлю это раньше просто не приходило в голову. У него сжалось сердце, когда, вновь перечитав письмо и сертификат, он сообразил, что должен сообщить обо всем Уильямсону прежде, чем полиция явится арестовывать знатного человека за принадлежащие ему бриллианты.

Телеграфный аппарат ожил.

Скотланд-Ярд /Хоум-офис…

Аппараты в Хоум-офисе печатали код только простым грифелем, но местный аппарат выдавал текст в приятном для глаза виде, похожем на каллиграфический рукописный почерк. За первым сообщением последовало второе, затем третье. По-видимому, на центральном узле собрали воедино все предназначавшиеся для Скотланд-Ярда телеграммы и теперь отправляли их скопом, как обычную почту.

– А. Уильямсону Спиндл осмотрел по вашей просьбе мои часы и…

Таниэль оторвал телеграфную ленту и сидел с зажатой в руках бобиной, ожидая, пока отпечатается остаток телеграммы. Аппарат продолжал печатать сообщения, наматывая их на катушку для бумаги, и оттого, что она была чересчур мала для такого количества передаваемого материала, на ней вскоре оказалось три или четыре слоя неудобочитаемого текста; под конец чернила на всех сообщениях слились воедино, превратив транскрипт в сплошное черное пятно. Клерк, отправляющий телеграммы, по-видимому, не считая их содержание сколько-нибудь важным, посылал одно сообщение за другим. Таниэлю пришлось принимать их вручную. Когда аппарат наконец замер, Таниэль отсоединил катушку и прокатал ее по чистому листу бумаги, чтобы очистить ее от чернил. Вставив катушку на место, он установил также и бобину для транскрипта и остался сидеть неподвижно, с зажатыми между коленей руками, глядя на следы чернил на лежащем перед ним листе.

– У вас все в порядке? – спросил бесшумно вошедший Фэншоу. – У вас такое мрачное выражение.

Таниэль выпрямился.

– Нет, я всегда так выгляжу.

– Знаете, все мои клерки сидят снаружи, нахохлившись над своими сэндвичами. Они явно чем-то напуганы. Вы, наверное, высказались очень сурово по поводу хлопкопрядильных фабрик.

– Да? Я ничего не знаю о хлопкопрядильных фабриках.

– Понятно, – рассмеялся Фэншоу. – Как ваши успехи?

– Я поискал документацию на Мори в этой картотеке. У него, оказывается, баронский титул.

В глазах Фэншоу загорелся интерес:

– Те самые Мори. Вот это да!

– Они чем-нибудь знамениты?

– Это великий японский самурайский клан. Они безумно богаты и, как правило, очень консервативны. Их глава в настоящее время – герцог Тёсю, по значимости это примерно то же самое, что герцог Нортумберлендский. О-о… Я знаю. Я знаю, в штате министра Ито был некий Мори. Уволился некоторое время назад. Помнится, кто-то сообщал в одной из депеш, что он снялся с места и отправился в Англию, чтобы стать часовым мастером. Вот не думал, что когда-нибудь его повстречаю. Да, невероятно.

– Может быть, государственная служба казалась ему скучной?

– Вряд ли, – засмеялся Фэншоу. – Ито, вне всякого сомнения, станет премьер-министром, как только добьется преобразования правительственной системы. Кстати, у меня для вас подарок, – добавил он, кладя перед Таниэлем японский словарь. Тяжелый словарь опустился на стол со стуком, так что лежавшие на нем бумаги подпрыгнули.

– Вам надо это выучить.

– Все?!

– Да, все.

Таниэль приоткрыл книгу, поддев ногтем уголок обложки, и поморщился – он сделал это левой рукой. Несмотря на незначительность усилия, засохшая корка на ране треснула. Тонкая, похожая на папиросную, бумага была испещрена мелко набранным текстом.

– Но разве вы не говорите…

– Я провожу здесь только треть своего рабочего времени, у меня есть еще тысяча других дел.

– Каких дел?

– Всяких, – вздохнул Фэншоу, рухнув в свое кресло. Он выдвинул ящик своего стола и извлек оттуда твидовую подушечку, утыканную множеством булавок со стеклянными головками, а также кусок ткани с воткнутой в него иголкой. Таниэлю была видна лишь изнанка вышивки, но ему показалось, что он видит наполовину законченный узор из плюща.

– Хотя, надо сказать, сегодня полдня у меня ушло на то, чтобы объяснить лорду, черт бы его побрал, Кэрроу, где находится кабинет лорда Левесона. И не то чтобы его местоположение изменилось за последние двадцать лет! Эти люди не считают нужным запоминать, где что находится, когда к их услугам имеются ребята вроде меня, – он задумчиво обвел глазами комнату. – Что-то я забыл. Я вечно что-нибудь забываю. Знаете, так можно дойти до состояния человека, который, выходя из дома, каждый раз испытывает навязчивое чувство, что забыл надеть какую-то важную часть туалета, и потому на всякий случай выкладывает вторую пару брюк с единственной целью их забыть. Билеты! – внезапно воскликнул он. – Персоналу Форин-офиса предоставляются билеты на бал, вы можете получить свой билет в Чиверс-офисе, за углом. Я огорчусь, если вас там не увижу. Особенно принимая во внимание, сколько сил я вложил в это чертово событие. Да, и вам нужно будет подписать дополнительные документы о неразглашении государственной тайны, что неудивительно. Вы, может быть, полагали, что проходящие через Хоум-офис материалы содержат всякие секреты, но что вы скажете, узнав, какая информация поступает по проводам сюда! И должен еще добавить, что ваше жалованье будет увеличено пропорционально занимаемому положению.

– Я… господи, вы не шутите?

– Вовсе нет.

– Спасибо.

Фэншоу отмахнулся от выражений благодарности:

– Не могу допустить потери говорящего по-японски сотрудника в пользу телеграфа Хоум-офиса.

Он снова вздохнул, возвратясь в прежнее полусонное состояние, и, воткнув иглу с зеленой нитью в ткань, сделал новый стежок.

– Что вы делаете? – спросил Таниэль, будучи более не в состоянии сдерживать свое любопытство.

– Что? А, это вышивка. Думаю, это симптом усталости, из-за перегруженности работой. Если время от времени я не отвлекаюсь на это занятие, я тихо схожу с ума.

– Но каким образом вышивание может помочь?

– Вы такой искренний человек. Я думаю, это связано с тем, что вышивание не требует особенного напряжения мысли. Подозреваю, что это реакция на прогрессирующий невроз, я собираюсь проконсультироваться у доктора. Это у меня семейное. Хотя, конечно, мне не сравниться с братом. Ему приходится, обходя усадьбу, пересчитывать изгороди. А там их масса. Думаю, постоянство чисел действует успокаивающе, когда человек чувствует, что теряет контроль над собой и действительностью.

Таниэль согласно кивнул. Ему самому никогда не давалась математика. Он всегда застревал, не понимая самую суть идеи, а именно, не мог увидеть, что означает, например, число три. Он полагал, что это некая вещь в себе, но сам он мог воспринять ее лишь как некий символ, а это примерно то же, что пытаться понять, что такое пианино путем внимательного разглядывания букв, из которых состоит обозначающее его слово.

– Я как раз собирался заварить чаю, – наконец сказал Таниэль. – Может быть, это поможет?

Фэншоу сложил вместе ладони и откинулся назад в своем кресле, как будто только что достиг земли обетованной после сорока лет скитаний по бесчайной пустыне.

– О, несомненно, благодарю вас. Да, кстати, все телеграммы для Скотланд-Ярда поступают сюда, так что, когда они будут здесь, пожалуйста, отнесите их в подвал, хорошо?


Последние несколько недель жара стояла такая, что грязь на илистых отмелях по берегам Темзы засохла и растрескалась, но в подвале Хоум-офиса было по-прежнему холодно. Сваленный сюда хлам, который отчасти защищал от холода, был теперь по большей части вывезен, и Таниэль, спустившись вниз, обнаружил сидящевшего за своим столом молодого офицера, который тщетно пытался согреть руки, обхватив ими лампу. В окружении старых шкафов с документами, среди металлического шума, издаваемого снующими вокруг полицейскими в тяжелых ботинках с набойками, Уильямсон в перчатках без пальцев выглядел как преступник.

– Мне показалось, что я вижу среди этих шкафов экспедицию Франклина, – сказал Таниэль.

– Да, не хватает только собак и… ледяных вершин, – мрачно откликнулся Уильямсон. – Эти телеграммы – из Форин-офиса? Какое вы имеете к ним отношение?

– Сегодня утром меня нанял Фрэнсис Фэншоу.

– О, это хорошо, – он взял у Таниэля транскрипты и сделанные им от руки записи, но отложил их в сторону. – Итак, – сказал он, понизив голос и перестав заикаться, – сегодня утром ко мне приходил Фредерик Спиндл и рассказал о спрятанных алмазах и дополнительных механизмах.

Таниэль подвинул к себе стул и сел напротив него, обхватив себя руками, чтобы согреться. На нем была рубашка с короткими рукавами.

– Я пришел к вам по тому же поводу. Я нашел Мори в восточной картотеке. В Японии он барон, из очень богатой семьи. Фэншоу говорит, из баснословно богатой. Так что не думаю, что алмазы – это улика.

– Почему тогда он занимается изготовлением часов в Найтсбридже?

Таниэль помотал головой. Не то чтобы было невозможно объяснить присущие Мори странности, но он опасался делать это сейчас. Он стал бы описывать Мори в слишком розовых тонах.

Уильямсон облокотолся на стол и спрятал пальцы под шарфом.

– Тем не менее все это выглядит не вполне правильно.

– Но также и не вполне неправильно.

Уильямсон остановил на Таниэле острый взгляд, казалось, просвечивая его до костей.

– Как бы то ни было, – сказал он, растягивая слова, – часы появились у вас в квартире вечером того дня, когда мы получили угрозы. Они открылись в день, когда произошел взрыв. Сигнал прозвучал непосредственно перед взрывом. А как насчет специального механизма, который показывает, где в определенное время находится обладатель часов? Не знаю, для чего он предназначался, но Спиндл говорит, что это один из сложнейших механизмов, какой ему когда-либо приходилось видеть. Вы не станете изготовлять самый совершенный механизм из когда-либо виденных одним из лучших часовых мастеров Лондона, чтобы просто использовать его как будильник, не так ли?

– Я снял комнату у него в доме, – тихо сказал Таниэль, – чтобы следить за ним. Я не утверждаю, что он невиновен. Я просто говорю, что трудно предположить, что алмазы – это плата, поскольку речь идет о богатом человеке. Богатство которого уходит корнями в прошлое, судя по тому, что говорит Фэншоу.

Уильямсон некоторое время молчал, откинувшись на спинку стула.

– Ну что ж, это хорошо. Это очень хорошо, – он выглядел виноватым, но не произнес извинения вслух. – Знаете, вам бы надо служить в Специальном отделе, а не печатать для Фэншоу. Вы очень уравновешенны.

Таниэль улыбнулся.

– Интересно, как часто офицеры из Специального отдела погибают, если они упускают ирландцев?

– Если упускают? Всегда.

– Приятнее, однако, работать с более эффективными людьми, не правда ли? Так что во всем есть свои преимущества и недостатки.

Уильямсон расхохотался, но тут же закашлялся.

– Расскажите мне о Мори.

– Что именно?

– О вашем впечатлении от него, если оставить в стороне загадочную историю с часами.

– Он добр, – сказал Таниэль, глядя в пол с процарапанными на нем полукружьями, оставленными ножками столов. – Он боится высоты и не любит соседских детей. У него есть ручной механический осьминог, который ворует носки. Кажется, его хорошо знают в выставочной восточной деревне в Гайд-парке, так что он не то чтобы совсем отшельник.

– Вы с ним ладите?

– Да, вполне.

– До такой степени, что сможете осмотреть дом, не вызывая подозрений?

– Вряд ли я смогу поднимать половицы, – тихо произнес Таниэль.

– Вам и не надо поднимать половицы, я хочу, чтобы вы просмотрели его переписку. Если он связан с ирландцами, он, скорее всего, сжег все, что может послужить уликами, но мог и не сжечь. Люди чувствуют себя дома в безопасности; он мог сохранить письма, листовки… помимо прочего, они не гнушаются шантажа.

– Хорошо, – ответил Таниэль; у него заныли зубы.

– Если вы что-нибудь найдете, сразу же сообщайте мне. Спиндл скоро передаст мне законченный отчет, но я не могу арестовать человека за наводящие на размышления часы, к тому же… вы понимаете. Давление с самого верха.

– По вам это заметно.

– Нет, вы скажите, что на самом деле думаете, – Уильямсон пытался говорить задиристым тоном, но потом обхватил руками голову. – Правда, заметно?

– Долли, все будет хорошо. Я думал, вы уже арестовали половину вовлеченных в это дело преступников.

– Да. Мы знали их имена за много месяцев до взрыва, но не могли их арестовать, пока не найдем бомбы. Иначе у нас не было бы доказательств. Но мы не нашли чертова изготовителя бомб. Если мы не сможем его поймать, будет дьявольски трудно напрямую связать остальных ублюдков со взрывом, и потом, никто из них его не знает; им не рассказали ни о чем, кроме того, что каждый из них должен непосредственно сделать, на случай, если их арестуют. Прошу вас, будьте осторожны. Если вы спугнете этого человека, все дело может…

Таниэль откинулся назад. Уильямсон, должно быть, заметил выражение его лица, поскольку сделал умиротворяющий жест рукой.

– Не думайте, что я не понимаю, какой это чудовищный административный провал, раз приходится рассчитывать на помощь гражданского лица.

– Что случится, если я не смогу ничего найти?

– В таком случае мне все равно придется его арестовать, чтобы попыться вытрясти из него признание до того, как министр иностранных дел узнает, что я арестовал восточного аристократа.

Таниэлю стало трудно дышать, он почувствовал боль в груди.

– Долли, возможно, это не он. В бомбе был спрятан часовой механизм, но любой часовщик мог извлечь его из каких-нибудь сделанных Мори часов, и да, у вас есть подозрительные часы, но ведь любой часовой мастер мог настроить их так, чтобы они сработали нужным образом.

– А что вы скажете о попрошайке у вашего дома, который видел мальчика с иностранным клеймом на ботинках?

– Половина лондонских часовщиков – китайцы.

– Вы действительно так думаете или вам просто очень хочется, чтобы это был не он?

Таниэль встал.

– Чего мне хочется, так это чтобы вас не вышвырнул на улицу министр иностранных дел при весьма возможном развитии событий, при котором самурай сумеет настолько упорно и долго удерживать свои позиции против нескольких копов, что о происходящем станет широко известно.

Уильямсон тоже встал.

– Извините, – сказал он, протягивая Таниэлю руку.

Таниэль пожал ее и поспешно отвернулся, чтобы полицейский не увидел его лица.


Вернувшись со службы с украшенным позолотой приглашением на бал Форин-офиса в сумке, Таниэль вошел в дом не через мастерскую, а через парадный вход. Он видел через окно, что Мори работает. Таниэль положил на кухонный стол полученный от Фэншоу словарь, поставил чайник на огонь и, ожидая, пока он закипит, прочитал несколько первых страниц. Словарь содержал не слова, а отдельные символы, лишь некоторые из них были одновременно словами, разбитыми на группы, каждую из которых объединял штрих под определенным номером. Вначале шли числа и символы, обозначающие слова «человек», «солнце» и «большой». Таниэль перекинул страницы налево, чтобы просмотреть статьи в конце словаря. Они казались бессвязными, запутанными и древними на вид. Слова были философскими терминами.

– О, тут чай, – сказал Мори, услышав из мастерской бульканье кипящего на кухне чайника.

– Не хотел вас беспокоить, – отозвался Таниэль.

– Ничего, беспокойте.

Таниэль шире приоткрыл дверь между мастерской и кухней. Она никогда не закрывалась до конца, удерживаемая крепким железным упором. Дверь была дубовая, со стрельчатым завершением; ее массивность напоминала Таниэлю юные годы, когда он играл на органе в герцогской часовне: ему приходилось изо всех сил налегать плечом, чтобы открыть дверь на хоры. Правда, та дверь была скрипучей. Мори сидел спиной к Таниэлю, склонившись над микроскопом. Он был поглощен какой-то сложной работой и даже не обернулся. Переложив карандаш из правой руки в левую, Мори делал какие-то пометки на кальке. Было очевидно, что он не считал необходимым поддерживать разговор из вежливости.

Подойдя сзади и коснувшись его локтя, Таниэль положил перед ним гинею. На Мори была рубашка из настоящего льна, и оттого, что он сидел боком к двери, сквозняк холодил его левую руку. Он повернулся на стуле.

– Что это?

– Это ваш выигрыш, – ответил Таниэль. – С сегодняшнего утра я работаю в Форин-офисе.

Мори кивнул.

– Отлично.

– Спасибо, барон Мори.

– О, кто вам об этом сказал? – сердито спросил часовщик.

– Никто. Я видел в офисе ваши иммиграционные документы. Почему вы об этом не сказали?

– Мне больше хочется быть часовщиком, чем самураем.

– Как видно, вам ужасно не нравится быть самураем.

– Молчи, крестьянин!

Таниэль рассмеялся; он знал, что сказал бы Уильямсон, увидев эту сцену, но тут же отогнал от себя эту мысль. Не Уильямсону возвращаться в Пимлико, когда все закончится.

Вскоре они сели ужинать: свежий хлеб, настоящий виноград и горьковатое восточное вино, после двух чашек которого Таниэль решил, что оно ему нравится. Ему также доставляло удовольствие смотреть, как Мори ест рис палочками, – он управлялся с ними чрезвычайно аккуратно, Таниэль не сумел бы столь же изящно орудовать ножом и вилкой. По всей видимости, Мори неодобрительно относился к европейским столовым приборам, считая их признаком бессмысленного декаданса, и, как будто желая подчеркнуть свое отношение, перемыл всю посуду, за исключением вилки Таниэля, которую он воткнул в банку, словно для химической пробы. Таниэль шутливо толкнул его в бок и увидел его улыбку, отразившуюся в темном окне.

В саду, среди берез, от травы поднимались светящиеся шары. Он видел их в свою первую ночь здесь, но сейчас ему удалось разглядеть их поближе, и он обнаружил, что они окрашены в желтые и оранжевые тона. Время от времени один из них мигал, как будто между ними что-то передвигалось. Ребенок Хэйверли, вновь оставленный возле задней двери, тоже заметил это и разразился радостными воплями.

Таниэль поставил тарелку, которую вытирал:

– Что это?

– Светлячки.

– В Англии не водятся такие светлячки.

Мори вынул из кармана ключ. Как только он открыл дверь, блуждающие огоньки исчезли. Они все же вышли в сад и огляделись, но не нашли ничего, за исключением Катцу, пускающего пузыри в садовой лейке.

Часть вторая

XI

Оксфорд, июнь 1884 года

Всю неделю Грэйс работала над интерферометром. Триместр заканчивался четырнадцатого июня, то есть завтра, – и после этого будет уже слишком поздно. В Лондоне невозможно произвести аккуратные измерения, там слишком много шума: от поездов метро под землей и от идущих повсюду строительных работ на поверхности. Именно по этой причине у американца не получился эксперимент. Он пытался поставить его в подвале военно-морской академии, где прямо над его головой пять сотен мужчин занимались строевой подготовкой. У Грэйс же теперь появились все основания надеяться на успех. Она все сделала как следует: перепроверила первоначальные расчеты, выявила ошибки и исправила их. Взяв в руки последние записи из последней стопки перечитываемых материалов, она почувствовала прилив необыкновенной легкости. Сделанные ею выводы, казавшиеся вначале столь уязвимыми, теперь обрели под собой почву. Новый эксперимент будет успешным. Ей все же придется вернуться в Лондон ненадолго, но отнюдь не навсегда. Как только статья будет опубликована, колледж примет ее обратно.

Она обосновалась в глубоком подвале колледжа Леди-Маргарет-Холл, куда не долетал шум и где ее никто не тревожил. Или почти не тревожил. Мацумото заходил каждый день в три часа убедиться, что она не взорвала себя. Она пыталась объяснить, что у нее нет никаких взрывчатых веществ и что, следовательно, в подвале нечему взрываться, однако он парировал, что вряд ли она не найдет способа это сделать.

Сейчас как раз время приближалось к трем. Отбалансировав последнее зеркало в интерферометре, Грэйс разогнула спину. Как это случается после того, как долго сидишь, сосредоточившись на чем-то одном, вид комнаты необъяснимым образом изменился. Она казалась больше, и в ней как будто прибавилось вещей. Вдоль задней стены располагалась коллекция принадлежащих колледжу вин. Все остальное здесь было ее собственностью. Она установила здесь козлы со столешницей, по которой сейчас были рассыпаны осколки зеркал и ножовки. Рядом со столом стояла позаимствованная ею в часовне Нового колледжа купель, в которую Грэйс поместила рубанок, а на нем, в свою очередь, были крестообразно расположены четыре стрелки интерферометра. Она, конечно, с таким же успехом могла бы обойтись магнитом и некоторым количеством железных опилок, но ей казалось более профессиональным самой изготовить прибор, по виду напоминающий ветряную мельницу-мутанта. В науке обязательно должна присутствовать определенная доля мистики, без нее публике станет ясно, насколько тут все просто.

Грэйс начала наполнять ртутью купель из тяжелой, впивающейся в предплечье канистры. Тускло мерцая, ртуть плавно растекалась по дну. Ртуть из второй канистры плескалась, соединяясь с той, что уже находилась на дне купели, но брызги поднимались невысоко – ртуть намного тяжелее воды. Грэйс отодвинула канистру в сторону и приступила к выравниванию поверхности, в которой из-за вылитой на нее новой порции ртути образовались вмятины.

Ее отвлекли удары тростью в дверь.

– Это я, Кэрроу, – услышала она голос Мацумото. – У тебя тут происходит что-нибудь гадкое, о чем мне следует знать?

– Постой, не входи сейчас. Тебе лучше держаться подальше, чтобы не вдыхать испарения.

Он распахнул дверь, толкнув ее набалдашником трости.

– Что, черт подери, тут происходит?

– Это ртуть.

– Я и так вижу, что это ртуть, Кэрроу, вопрос в том, почему ртуть оказалась в этом, во всех прочих отношениях восхитительном, подвале?

– Погоди, еще одна осталась, – сказала Грэйс, ей уже становилось тяжело дышать. Канистры со ртутью были небольшими по размеру, но при этом чрезвычайно тяжелыми, как будто состоящими из цельного металла. – Ртуть ослабляет вибрации, она тяжелее воды.

– Я привел с собой друзей, думаю, тебе будет полезно хотя бы иногда встречаться с другими представителями человеческого рода.

– Что?! – Грэйс опустила на пол пустую канистру и выпрямилась, увидев спускающихся по лестнице шестерых молодых людей из ближайшего окружения Мацумото. Все они были одеты в модные узкие пиджаки и щеголяли шелковыми галстуками, переливающимися роскошными радужными цветами. Оказавшись в захламленном, тускло освещенном помещении, они разразились вежливыми восторженными восклицаниями. Один из них выступил вперед и подчеркнуто церемонно поклонился.

– Альберт Грей. Кажется, мы с вами однажды уже встречались, но я в то время мог быть слишком поглощен другими делами.

Он имел в виду, что не мог оторваться от своего древнегреческого. Грэйс осторожно пожала ему руку, пальцы у нее онемели от таскания тяжелых канистр.

– Извините, тут ртутные испарения.

Он посмотрел на свою ладонь и вытер ее о брюки.

– Так для чего здесь все эти приспособления? Вы заняты какой-то дивной алхимией?

– Н-е-е-т, это для измерения света, – услышав, как что-то звякнуло, она рывком кинулась за спину Грея и вырвала из рук стоявшего там молодого человека одно из зеркал. – Пожалуйста, ни к чему не прикасайтесь.

– Не кажется ли вам, что физика представляет собой занятие, требующее определенных аналитических способностей и не очень подходящее для женщин? – спросил Грей, обмакивая пальцы в купель с ртутью.

– Послушай, не будь такой задницей, – вспылил Мацумото, прежде чем Грэйс успела открыть рот и произнести что-нибудь в свою защиту. – Мы, конечно, знаем, что ты воображаешь себя эдаким светилой, но, черт побери, посмотри хотя бы раз правде в глаза. Твои собственные аналитические способности не выше, чем у дохлого кролика. И, унижая настоящего ученого, ты все равно не сможешь этого скрыть.

Его тирада погрузила присутствующих в потрясенное молчание. Мацумото никогда и ни с кем не терял самообладания. Грей испуганно смотрел на него глазами получившего выговор ребенка.

– Вам всем следует отсюда уйти, – сказала, наконец, Грэйс. – Эти пары ядовиты и могут причинить вред, если вдыхать их слишком долго.

Однако разволновавшийся и не желающий успокаиваться Грей вновь обратился к ней, изобразив фальшивый смешок:

– Только ядовиты? Мацумото, между прочим, рассказывал нам о взрывчатых веществах. Я знаю, что однажды вы чуть не спалили колледж. И не вы ли стоите за взрывом в Уайтхолле?

– Где?

У Мацумото округлились глаза:

– Кэрроу, я каждый день приношу тебе свежие газеты.

– Я собиралась… прочитать их позднее.

– Бомба в Уайтхолле? Разрушенный Скотланд-Ярд? Фении?

– О, господи… они все погибли? Я имею в виду, полицейские?

– Нет, они все оказались снаружи.

– Почему тогда это важно?

– Интересно, отдаешь ли ты себе отчет в том, что говоришь.

Грэйс услышала всплеск и обернулась:

– Грэй, немедленно выньте свои чертовы пальцы из моей ртути! Мацумото, если бы я хотела общения с людьми, я бы поднялась наверх и пообедала в холле. Все немедленно вон отсюда! Я сказала, не трогать! – закричала она и больно ударила Грея по руке стальной линейкой. Он судорожно втянул в себя воздух и отпрянул.

– Хорошо, увижу вас всех за обедом, – невозмутимо сказал Мацумото, подталкивая свое стадо к лестнице. Сбившись в тесную кучку, они молча направились к выходу, Грей шел последним. Поднявшись по лестнице, он тут же схватил под руки ближайших к нему молодых людей. В Оксфорде мужчины часто перемещались цепочками, как некие законспирированные атомы; ее это раздражало. С верхней площадки до нее донесся взрыв смеха, Грэйс знала, что они отпускают шуточки по ее поводу.

– Ты и вправду полагал, что я приду в восторг от этих идиотов, бесцеременно вмешивающихся в мой эксперимент? – напала она на Мацумото. – Мой главный эксперимент, к которому я готовилась многие недели?

– Нет, но у лекарства всегда горький вкус, – вздохнув, он подошел поближе, чтобы поглядеть на ртуть. В отличие от остальных, он держался спокойно, без помпезности, но сейчас и это раздражало Грэйс. Ему слишком нравилась собственная непринужденность.

– Стремление к одиночеству – это не болезнь, которая нуждается в лечении…

– Это утверждение безошибочно указывает на истеричное состояние того, кто его высказавает. Человек, присматривавший за мной, когда я был ребенком, всегда проводил свое время в одиночестве и довольно скоро стал психопатом. В любом случае, за этой ртутью скрывается какая-то цель, замаскированная под нечто наукообразное. Это опасно? У тебя не получится что-нибудь наподобие той истории с магнием?

– Она не взрывоопасна, – повторила Грэйс в четвертый раз за неделю. – И вообще, воронка получилась не такая уж большая, и с твоими бровями не случилось ничего дурного.

– Ты не будешь отрицать, что кратер на газоне весьма заметен, несмотря на героические усилия садовника, – он поднял на нее глаза. – Знаешь, я надеюсь, что ты не станешь вовлекать других барышень в свои химические занятия.

– Чтобы не сжечь еще чьи-нибудь брови?

– Нет, потому что они научатся делать бомбы, а ты только представь, что произойдет, если дать в руки бомбу кому-нибудь вроде Берты.

– Она изучает античность, – сказала Грэйс после паузы. – А остальные – биологи, что означает, что они проводят свое время в компании дрожжей и… слизи.

– Хорошо, объясни мне тогда, для чего нужна эта смертельная штука.

– Это интерферометр, – ей приятно было даже просто произносить это слово; она слегка подтолкнула прибор, и он стал медленно вращаться на ртутной поверхности, поблескивая зеркалами. – Он измеряет скорость проходящего через эфир света.

– Эфир – это такая же среда, как воздух, для распространения звука.

– Ты, оказывается, помнишь, – удивленно отозвалась она.

– Иногда я случайно запоминаю что-нибудь научное, – вздохнул он. – Но какой в этом смысл?

– Смысл в том, – ответила Грэйс, – чтобы доказать существование эфира. Эфир присутствует повсюду, он проходит сквозь предметы. Он состоит из мельчайших частиц: только представь, что по сравнению с ними крупинки сахарной пудры – это настоящие булыжники. Но Земля вращается в эфире, заставляя его двигаться, таким образом, возникает явление, которое называют эфирным ветром или эфирным сопротивлением. Это очень полезно, потому что мы можем его измерить. Если будет подтверждено, что эфир может перемещаться, то это докажет его существование.

– Каким образом, если мне будет позволено задать тебе этот вопрос?

– С помощью света. Это единственная субстанция, полностью зависящая не от воздуха, а от эфира. Как видишь, у моего прибора четыре стрелки с зеркалами на концах, они нужны, чтобы отражать свет в обоих направлениях. Свет, движущийся в ту же сторону, что и эфирный ветер, будет перемещаться быстрее, чем свет, распространяющийся горизонтально, поперек. Так же, как лодка плывет по течению быстрее, чем против него. Это зеркало снова соединяет два световых луча в один и направляет его в телескоп, который отбрасывает так называемые светлые интерференционные полосы вот на этот лист бумаги. Накладываясь друг на друга, они выглядят на бумаге как цветные линии. Если свет проходит через эфир, их наложение не будет абсолютным. Если же этого не происходит, линии полностью совпадут.

– Понятно. А почему это так важно знать?

– Для этого есть масса причин, – ответила Грэйс, проигнорировав выражение его лица. – Если мы сможем доказать существование эфира, многие вещи станут понятны. Эфир пронизывает все сущее, включая и безвоздушное пространство, и человеческий мозг, поэтому импульсы наверняка оказывают на него воздействие.

– Импульсы.

– Мышление – это физический процесс, Мацумото, это электрические вспышки и движение химических элементов, тут нет никакой магии. Движущиеся субстанции вызывают перемещение эфира.

– Электричество, – сказал он со скучающим видом.

– Да. В любом случае…

– Ну да.

– В любом случае, – повторила Грэйс, – существование эфира объясняет, как работают медиумы, если они не шарлатаны, почему могут реально существовать привидения, и в целом, как мысли могут оказывать физическое воздействие на людей и предметы, выходя за пределы черепной коробки. Изучая эфир, можно подойти ближе к пониманию того, что происходит с человеческим сознанием после смерти.

– О, – сказал Мацумото, теперь в его голосе появились нотки интереса, – и что ты собираешься сделать сейчас?

– Сейчас я собираюсь выключить свет и включить натриевые лампы, настроить их и провести некоторые наблюдения.

– Мне уже скучно, – пожаловался Мацумото, но помог ей выключить все стоящие на столе лампы, оставив только одну. Она была нужна Грэйс, чтобы отыскать выключатели мощных натриевых ламп интерферометра, после чего ее тоже погасили.

– Я собираюсь проверить, что все стрелки абсолютно одинаковой длины. Посмотри на этот лист бумаги возле телескопа.

– Что я должен увидеть?

Грэйс пошевелила одну из стрелок.

– Ты видишь на бумаге темные полоски?

– Да, – у Мацумото был изумленный вид.

– Это светлые интерференционные полосы, о которых я тебе говорила. Скажешь мне, когда их очертания станут четкими.

– Насколько четкими?

– Как если бы ты начертил их пером.

– Готово, – сказал он через мгновение.

– Отлично, – сказала Грэйс, проверив. – Так, теперь мы будем использовать белый свет, – она вновь зажгла свою лампу, выключив натриевую.

– Что? Черт возьми, какая между ними разница?

– Белый свет разлагается на цвета спектра. Считать линии, таким образом, будет легче, так как цвета будут меняться по мере излучения вовне. Если же ты будешь считать только серые линии, ты быстро запутаешься.

– Ясно, – его голос звучал обеспокоенно.

– Что-то не так?

– Нет. Но все это очень уж нелепо. У меня ощущение, как будто Господь встроил в повседневные вещи какие-то зловещие мины-ловушки.

– Они не зловещие, это всего лишь радуга, – рассмеялась Грэйс. – Так, давай начнем. Мы надеемся на то, что между этими четкими полосами начнут появляться маленькие линии и сделают их более размытыми.

Грэйс поставила натриевую лампу на край крестовины так, чтобы она светила на центральное зеркало. На листе бумаги темные линии, за исключением черной полосы в центре, окрасились в цвета спектра.

– Мне кажется, что они все еще довольно четкие, – сказал Мацумото. Он вздрогнул от щелчка, когда маленькая фотокамера, установленная на телескопе, сфотографировала линии. Грэйс настроила затвор объектива таким образом, чтобы камера делала снимки каждые пять секунд после включения света.

– М-м… – она повернула установленный в купели с ртутью интерферометр. Линии погасли, затем свет снова прошел через телескоп. Линии не изменились. Они оставались такими же и при повороте на триста шестьдесят градусов, и при повороте луча в противоположном направлении. Она надеялась получить едва заметные интерференционные полосы, и фотографии нужны были для более пристального изучения и аккуратности измерений, однако линии и так можно было хорошо рассмотреть невооруженным глазом. У Грэйс противно заныло под ложечкой.

– Я сделала что-то не так, – наконец произнесла она.

– Хватит на сегодня, – Мацумото снял лампу с крестовины, – у меня кружится голова от ртути. Могу ли я предположить, что, вероятно, эфира просто не существует в природе?

– Он существует, известно, что он есть. Согласно всем современным математическим моделям вселенной, он должен существовать.

– Хватит на сегодня, – повторил Мацумото и потащил ее за руку прочь из лаборатории. Когда они поднялись наверх, он погладил ее по плечу.

– Нет, нет, я должна попробовать еще раз, я просто что-то неправильно соединила или…

– Тебе нужно немного пройтись, а потом посмотришь на все свежим взглядом. Всего десять минут. Пошли.

После сумеречного подвального освещения солнечный свет казался слишком ярким. Пробивавшиеся сквозь открытую дверь лучи были идеально прямыми.

Свет имеет вид прямых линий, будучи при этом волнами. Уже не впервые этот парадокс приводил ее в замешательство: почему именно волны? Это был старый вопрос, на который не находилось ответа.

– Я не хочу долго гулять, – сказала она. – Послезавтра я уже не смогу пользоваться лабораторией.

– Почему?

– Триместр заканчивается. Я возвращаюсь домой.

– Я полагал, что эта твоя ужасная тетка оставила тебе дом в Кенсингтоне. Ты можешь устроиться там.

– Дом был завещан как часть приданого.

– Ну так выйди замуж за какого-нибудь несчастного ублюдка, а потом дашь ему пинка под зад. Мне казалось, что недавно приняли закон, по которому твое принадлежит только тебе, даже если муж умер или куда-то делся. Помнится, Берта со своей командой долго ликовала по этому поводу.

– Да-а, но дом мне не принадлежит. Тетка завещала его не мне, а моему отцу для меня. А он думает, что все родственники моей матери, включая меня, такие же, как она, поэтому он не доверит мне распоряжаться даже стружкой от карандаша. Когда я выйду замуж, дом, по старой доброй традиции, будет принадлежать моему мужу. Что означает, что мне надо найти мужа, который не будет возражать против экспериментов с эфиром в подвале. А это, как я полагаю, маловероятно. Если только ты согласишься. В таком случае ты получишь дом в Кенсингтоне.

Он рассмеялся.

– Я был бы рад, конечно, но, к сожалению, невеста-англичанка вызовет у меня на родине ужасный скандал. Англичане чересчур уродливы.

Грэйс прочистила горло:

– Очаровательно.

– Ты видела когда-нибудь японок? Это такие утонченные создания. Человек, повстречавший англичанку где-нибудь в Киото, может вполне обоснованно принять ее за тролля. Кстати, раз уж мы заговорили о троллях. Ты собираешься завтра на бал Форин-офиса? Ведь твой отец вроде бы дружит с министром?

– Да, именно поэтому я не смогу здесь задержаться еще на несколько дней. А ты?

– Посол меня пригласил. Он тебе понравится. Он такой же, как я.

– Понятно. Если ты услышишь, что я преждевременно застрелилась, ты поймешь причину.

Он снова засмеялся.

Грэйс засунула руки в карманы, и вместе они отправились по своему обычному маршруту, огибая по периметру зеленую лужайку. Ей пришлось поднырнуть под свесившуюся над тропинкой ветку розового куста. Все здесь имело полудикий, запущенный вид. Даже здание колледжа выглядело так, как будто немного заросло. Она обернулась назад: листья карабкающегося вверх по стене дикого винограда уже покраснели, став почти багровыми ближе к земле и смешавшись с растущей внизу лавандой. Еще пару недель виноград будет радовать взгляд своим великолепием, а потом начнет терять листву, чтобы осенью превратиться в путаное сплетение голых стеблей.

Грэйс привелось однажды встретить ученого, чьи интересы лежали примерно в той же области, что и ее, некоего Оливера Лоджа из Ливерпульского университета. Он читал лекции, посвященные эфиру и электричеству. В прошлом году она ездила в Ливерпуль, чтобы его послушать. Он объяснял, как электризация частиц, включая частицы воды, приводит к их срастанию, и даже прямо в лекционной аудитории сумел продемонстрировать слушателям полученный таким способом мелкий дождь. Это была захватывающая тема, и, если ее должным образом развить, можно будет найти ей применение в воздействии на погоду и в поисках эфира, представляющего собой в высшей степени разреженные частицы. Но она подозревала, что Лодж был единственным в своем роде, кроме того, он уже был женат. Таким образом, если ей придется пойти по этой дорожке, единственное, что можно будет сделать, это попытаться найти кого-нибудь, кто согласится на сделку: он получает дом, а взамен предоставляет ей лабораторию в нем; но, не будучи ни очаровательной, ни общительной, она не могла себе представить, как взяться за это дело.

Тогда у нее остается два варианта. Первый: она находит какой-нибудь глупый просчет в эксперименте, исправляет его, публикует достойную статью и получает место лектора; второй: если окажется, что дело не в ошибке, а в неправильной постановке вопроса, тогда при удачном стечении обстоятельств она сможет учить школьниц, устраивая небольшие магниевые фейерверки между уроками рисования и литературы. Ей не слишком нравилась определенность перспективы, с какой теперь будет решаться ее судьба. Было бы куда приятнее воображать, что может произойти чудо, даже если его и не случится. Зажатая в узкий коридор доступных возможностей, она ощущала, как у нее развивается клаустрофобия, чего никогда не происходило, когда она работала в темном подвале с низком потолком.

– А ты куда отправишься после окончания триместра? – спросила она Мацумото.

– В Японию. Хотя можно особенно не торопиться, так что я решил выбрать неспешный маршрут через Европу.

Грэйс нахмурилась.

– То есть сразу из Лондона? Прямо оттуда ты едешь домой? Ты ничего не говорил.

– А ты ни о чем не спрашивала.

– Не кажется ли тебе, что такая скрытность выглядит как-то не по-дружески?

– А как насчет демонстративного отсутствия интереса?.. – приподняв бровь, парировал Мацумото.

– Что бы я ни делала, ты истолковываешь это как безрассудную страсть, – с раздражением произнесла она, хотя это было всего лишь обычное его поддразнивание. Однако у нее и без того было испорчено настроение из-за жары и неудачи с экспериментом, и, в конце концов, иногда складываются такие ситуации, когда его игривость становится неуместной.

– Послушай, ведь это ты минуту назад предлагала мне на тебе жениться.

– Ради бога, Мацумото, мы что, в Камелоте? Любовь и брак – не одно и то же. По правде говоря, очень быстро они становятся взаимоисключающими понятиями.

– Раньше ты часто брала меня под руку, – сказал он.

Она напряглась.

– Что?

– А потом ты перестала это делать, – продолжал он, не давая себе труда повторить фразу. – Для меня твое предложение лестно, конечно, но надеюсь, ты меня простишь. Чудесно было с тобой общаться, но, боюсь, моя семья этого не одобрит.

Она прекратила брать его под руку полгода назад, когда поймала себя на мысли, что он очарователен. Странно, но было совсем нелегко противиться обаянию человека, который, не будучи наделен от природы какими-либо выдающимися достоинствами, ведет себя так, как будто он Адонис.

– Моя семья тоже бы не одобрила. Я перестала брать тебя под руку с тех пор, как ты начал пользоваться этим отвратительным одеколоном.

– Ясно, – сказал он, но по его тону было понятно, что ей не удалось его убедить. – В таком случае прошу прощения.

– Прекрасно. Послушай, мне надо возвращаться, я хочу проверить, правильно ли я настроила зеркала. У меня есть еще почти целый день до возвращения в Лондон.

– Значит, увидимся в Лондоне?

– Возможно, но, если ты решишь к нам зайти, пожалуйста, используй черный ход; если ты попытаешься войти через парадную дверь, слуги поднимут тебя на смех.

Он помрачнел, но Грэйс не стала медлить, повернулась и пошла в сторону лаборатории. Она всегда знала, что он стремится добиться признания окружающих, чтобы потом над ними посмеяться, но при этом она никогда прежде не замечала за ним злорадства. Эта мысль засела у нее в голове, и она спрашивала себя, не была ли она для него предметом насмешек с момента их знакомства.

XII

Лондон, июнь 1884 года

Из комода доносились неистовый грохот и дребезжание.

– Так, – сказал Таниэль, вертя на пальце ключ, – отдавай мои носки. И мой парадный галстук. Он мне сегодня понадобится.

Катцу затих. Его завод, скорее всего, заканчивался, и молчание, возможно, не было намеренным, но Таниэлю оно казалось обиженным.

Задумав, как устроить коварную ловушку еще накануне вечером, Таниэль заранее приготовил вещи, чтобы утром спокойно одеться, но к его победе вскоре стало примешиваться раскаяние. Тот факт, что он, такой большой, сумел перехитрить маленького механического осьминога, все амбиции которого ограничивались кражей носков, не вызывал особой гордости. Он повернулся к комоду, чтобы выпустить Катцу. Осьминог, свернувшись, неподвижно лежал на дне ящика. Таниэль достал его из комода, но Катцу не шевелился. Таниэль положил его обратно. Немного поразглядывав осьминога, он, в качестве признания своей вины, обернул вокруг него несколько остававшихся носков.

Сегодня снова была суббота, третья из проведенных им на Филигранной улице, и вечером должен был состояться бал Форин-офиса. От Уильямсона ничего не было слышно, и Таниэль до сих пор так и не обыскал дом. Мори редко уходил из дому, разве что в бакалейную лавку, но она находилась в конце улицы, и за время его отсутствия нельзя было успеть осмотреть его спальню и мастерскую. Таниэль начинал подозревать, что Мори была свойственна некоторая агорафобия – боязнь пространства и скопления людей, хотя в этом и не было ничего удивительного. Шумливые любители светской жизни редко выбирают карьеру часового мастера. Но он снова чувствовал прежнюю тяжесть в груди. Он был почти уверен, что Уильямсон не станет штурмовать дом, не предупредив его об этом, но риск все же оставался; время текло, и каждый день со все возрастающей тревогой Таниэль выглядывал из окна на улицу, ожидая увидеть людей в мундирах.

Он до сих пор не вполне привык иметь в своем распоряжении все выходные и, спускаясь вниз, размышлял о том, какими растянутыми кажутся ему дни. Он так привык спрессовывать все дела в короткий промежуток времени, что и сейчас, ожидая, пока закипит чайник, успел вытереть стол и поменять воду в аквариуме Катцу на подоконнике. Заварив чай, Таниэль с двумя чашками в руках отправился в мастерскую. По будням в семь утра Мори кормил его завтраком, сопровождая еду беседой по-японски с учетом доступного Таниэлю словарного запаса. Он умел, при очень отчетливом и грамматически правильном произношении, разговаривать с ним, как с разумным человеком, а не идиотом, и благодаря этому Таниэль схватывал язык на лету. Уже за одно это Мори заслужил свой чай, вне зависимости от того, сделал он бомбу или нет.

– Доброе утро.

– А, доброе утро, – ответил Мори, не отрываясь от микроскопа. Он был занят сборкой миниатюрных часов с помощью деликатнейших, похожих на хирургические, инструментов. – Прошу прощения. Я считаю.

Таниэль молча сел на высокий стул. С уличной стороны витрины, прижав к стеклу ставший от этого похожим на пятачок нос и разглядывая выставленные там чудеса, стоял один из ребятишек Хэйверли. Он подпрыгнул от неожиданности, когда Мори швырнул в окно мятную конфету. Отскочив рикошетом от стекла, конфета приземлилась на пороге. Мальчишка расплылся в улыбке, схватил конфету и убежал. Мори уже опять сосредоточился на работе. Таниэлю казалось, что его пальцы неподвижны, и только по легкому напряжению мышц кисти можно было понять, что он работает. Рядом с ним стояла пустая банка. Он вывалил детали часов на стол, маленькой горкой здесь лежали шестеренки и еще какие-то штуки, назначения и названий которых Таниэль не знал. Мори, не глядя, протянул руку и вытянул из этой кучки крошечный корпус.

– Я больше не считаю, – сказал он, установив его на место.

– Мне кажется, я сломал Катцу, – сознался Таниэль. – Он… – Таниэль не мог решить, является ли морально оправданным пленение осьминога в ящике комода по причине кражи почти всех его носков и парадного галстука. – Он шевелился, а потом перестал, – в конце концов сказал он.

– Если вы не можете его найти, возьмите сегодня мой, – предложил Мори.

– Простите?

– Ваш галстук, – Мори выпрямился и заложил сцепленные руки за затылок.

– Я сказал, что, наверное, сломал Катцу.

– Извините, я не расслышал.

– Нет, он действительно стащил мой хороший галстук, – сказал Таниэль. – Если у вас что-то не задастся с изготовлением часов, вы, по крайней мере, сможете зарабатывать на хлеб чтением чужих мыслей, – продолжал он, помолчав.

– Я… да, – произнес Мори. – Доброе утро, – добавил он, обращаясь к почтальону, вошедшему в мастерскую с большой плоской посылкой в руках. – Да, положите, пожалуйста, сюда. Спасибо.

– Что это? – с любопытством спросил Таниэль. Марки и штампы на ней не были ни английскими, ни японскими.

– Картина. Работа одного пребывающего в депрессии голландца, который пишет сельские пейзажи и сценки, цветы и прочее. Она довольно уродлива, но я должен поддерживать в хорошем состоянии поместья в Японии, а современное искусство – это неплохое вложение денег.

– Можно посмотреть?

– Я бы не стал тратить на это время, – ответил Мори, однако Таниэль уже развязал бечевку и отогнул верхнюю часть оберточной бумаги. Картина была довольно странной. Краска была наложена на холст таким толстым слоем, что выпирала над поверхностью какими-то буграми, грязноватые цвета и рельефные мазки усугубляли впечатление. Мори был прав: картина уродлива, но вихревые удары кисти, деформировавшие предметы, рождали ощущение видимой глазом силы ветра, а зелень звучала для него тихо шевелящимся на ветру сеном.

– Вам стоит повесить ее здесь, она очень хороша.

– Я не люблю западное искусство, – упрямо ответил Мори.

– Нет, вы только посмотрите, – Таниэль вынул тяжелую картину из упаковки. – В ней чувствуется мысль, она выглядит как оживленный Моцарт.

– Что?

– Я… – Таниэль вздохнул, – я вижу звуки. Это похоже на Моцарта. Знаете, быстрая игра.

– Видите? Прямо перед собой?

– Да. Но я не сумасшедший.

– Я так и не думаю. Все звуки?

– Да.

– Например? – немного помолчав, спросил Мори.

– Например, когда вы говорите, все окрашивается в этот цвет, – он показал на свои часы. – А тикающие часы… это… Вспышки света от маяка. Лязганье чугунной лестницы в моем старом департаменте – желтое. Это все ерунда.

– Вы когда-нибуть пробовали это нарисовать?

– Нет, я бы выглядел как обитатель приюта для душевнобольных.

– Это было бы гораздо интересней, чем картина с покрытым грязью полем, – без малейшего намека на шутку произнес Мори.

Таниэль ощутил, что краснеет, и низко опустил голову. Он не собирался никому об этом рассказывать, и теперь, выставив напоказ свою тайну, чувствовал неловкость.

– Нет, это не так. Я хочу повесить картину.

Со второго этажа раздался грохот, что-то затрещало – похоже было, что Катцу вырвался на волю через заднюю стенку комода.

– С Катцу, кажется, все в порядке, – заметил Мори.

– Вы не знаете, куда он запрятал мои вещи?

– К сожалению, нет. Я уже говорил, что его шестеренки работают в произвольном режиме, поэтому я не всегда могу заранее установить траекторию его передвижений. Я посмотрю позже, что произошло, но сейчас я не могу прерваться, иначе у меня все рассыплется. Вы можете позаимствовать один из моих галстуков. В верхнем ящике, – сказал он, указывая на потолок. Его спальня находилась прямо над мастерской.

Таниэль не двинулся с места. Ему представился шанс, которого он так долго ждал, но ему тяжело было решиться этим шансом воспользоваться.

– Идите же, – сказал Мори. – Я не заколдовывал порог у себя в комнате. Боже милостивый, уж этот мне английский принцип неприкосновенности частной жизни!


Комната Мори была ничем не примечательна. В ней не было ни картин, ни безделушек, ни бумажных фонариков, не было даже книг, – только комод и кровать. Он просмотрел содержимое ящиков – ничего, кроме одежды, никаких бумаг. В левом верхнем ящике – воротнички и галстуки. Он проверил подоконник, заглянул под кровать и, ничего не обнаружив, недоуменно покрутил головой и вернулся к галстукам. Зеленый и голубой были погребены под серыми галстуками, было видно, что их доставали отсюда нечасто. Чтобы извлечь их на свет, Таниэль отодвинул в сторону ворох темных галстуков и обнаружил под ними тетрадь. Он замер. На старой потрескавшейся обложке не было никаких надписей, корешок был порван, и тетрадь прошита заново, что позволило вставить в нее дополнительные страницы. Записи были на японском. Несмотря на то, что он не успел еще научиться более или менее свободно читать и понимать по-японски, Таниэль открыл тетрадь.

Это не походило на дневник. Тут был текст, но большая его часть была разбита на пункты, кроме того, здесь содержалось много других вещей: вырезки из газет, снабженные примечаниями карты, хорошо зарисованные пером часовые механизмы и люди. Вглядевшись внимательнее, он стал различать даты, хотя они и были записаны в японской манере, то есть время отсчитывалось от вступления на престол нового императора. Он постарался вспомнить объяснения Фэншоу. В шестьдесят седьмом в Японии была гражданская война, а в шестьдесят восьмом к власти пришел император. Сейчас на дворе восемьдесят четвертый, следовательно, по японскому календарю – шестнадцатый год. Даты записей были очень приблизительно объединены в группы. Сначала шли даты, предшествовавшие правлению Муцухито, хотя Таниэль был не в состоянии прочесть имя предыдущего правителя, и они были довольно беспорядочны, перепрыгивали через месяцы и даже годы в обоих направлениях. Потом замелькали более близкие по времени даты. Пару раз всплыли записи, сделанные в текущем году. Ближе к концу тетради Таниэль увидел записи, относящиеся ко второй половине этого года, к следующему году и к году за ним. Он нахмурился и перепроверил свои вычисления, но ошибки не было. Таниэль перелистал страницы назад. В середине, сразу за записью, датированной двенадцатым апреля 1871-го, стояла сегодняшняя дата – четырнадцатое июня 1884 года. Чернила выцвели от времени и ничем не отличались от предшествующего отрывка. Первым словом в строчке было его собственное имя.

Таниэль растерянно огляделся по сторонам. Надеясь, что в случае чего услышит шаги поднимающегося по лестнице Мори, и заложив пальцем нужную страницу, Таниэль перешел вместе с книгой к себе в спальню, где на кровати лежал раскрытый словарь, полученный им от Фэншоу. Каждый день он выучивал по сорок новых слов. Это было не так трудно, как казалось вначале. Умение видеть звуки способствовало быстрому запоминанию, и он находил разумной пиктографическую систему письма: слово, обозначающее гору, было похоже на гору, а слово «лес» представляло собой три растущих вместе дерева. С понятиями вроде «красивый» было сложнее – слово представляло собой комбинацию из иероглифов «свинья» и «овца», но в таких случаях, как советовал Мори, следовало обращать внимание на контекст. Возможно, в незапамятные времена у монахов в отдаленных районах Древнего Китая было нестандартное представление об овцах, а также, наверное, они могли бы объяснить, почему для обозначения зла использовались три женские фигуры и отчего каждое второе слово включало изображение храма или святилища. Во всяком случае, Таниэль уже умел немного читать, к тому же он собирался перевести лишь крошечный кусочек текста. Грамматика была, несомненно, выше его возможностей, однако иероглифическая система способствовала, пусть и частичному, синтаксическому анализу прочитанного.

Катцу пробил в задней стенке комода дыру и сбежал через нее. Таниэль смел щепки и прикрыл дверь. Пристроив на коленях тетрадь, он начал листать страницы словаря. Порядок расположения иероглифов соответствовал количеству элементов в каждом из них, что, безусловно, было логично, но трудоемко; Таниэлю потребовалось немало времени, чтобы отыскать все из них. К счастью, у Мори был очень четкий почерк, поэтому Таниэль безошибочно нашел все, что требовалось. Через полчаса трудов у него в руках, наконец, оказалось нечто, похожее на перевод.


14 июня, 1884

Таниэль купил ноты. Я не знаю имени композитора, но мне приятна мелодия, слушая ее, я чувствую себя молодым. Голубой торт, на котором глазурью изображена утка. Он говорит, что это лебедь, но я думаю, все же утка. Также красное вино. Мне оно не нравится, но он считает, что мне следует научиться его любить, чтобы быть принятым в цивилизованное общество. Мы оба выпили слишком много, хотя что это за праздник, если все чересчур чинно.

Да: в его спальне, возможно, придется заменить комод.


Таниэль захлопнул тетрадь, отнес ее в спальню Мори и положил на прежнее место в ящике комода. Затем он перечитал свой перевод. Ничего из описанного не произошло, за исключением сломанного комода, и Мори никоим образом не мог об этом знать до сегодняшнего утра. Все остальное было совершенно непонятно. Таниэль не сомневался, что наделал в переводе массу глупых ошибок, тем не менее в тексте не было ничего относящегося к Клану-на-Гэль или бомбе.

Разорвав листок с переводом на мелкие части и засунув их в камин, он спустился вниз, чтобы посоветоваться с Мори по поводу цвета галстука. Он слишком долго отсутствовал и поэтому хотел создать впечатление, что просто никак не мог остановиться на одном из галстуков. Лучше показаться тщеславным, чем вызвать подозрение, что он шпионит для Специального подразделения.

– Голубой, – произнес Мори, как только Таниэль вошел в мастерскую.

– Это зеленый.

Мори спокойно посмотрел в его сторону, проследив, как он убирает голубой галстук.

– Я утащил ваше приглашение, чтобы посмотреть на сегодняшнюю программу. Там говорится, что в середине вечера будет играть пианист по имени Эндимион Гризт; если я дам вам деньги, вам не трудно будет купить для меня ноты?

– Вы уверены, что будет именно Гризт? Это ненормальный тип с розовой лентой на шляпе.

– Я знаю, но все же прошу вас, – он протянул приглашение Таниэлю.

– Я сомневаюсь насчет этого бала, – сказал Таниэль. – Там не будет ни одной знакомой души, к тому же… посмотрите, здесь в приглашении специальная колонка, перечисляющая всех послов. Видите, Аринори Мори, он имеет к вам отношение?

– Не думаю. Его фамилия означает «лес», три дерева, – он написал иероглиф на клочке бумаги. – А я – Мо-у-ри, что по-английски пишется одинаково, но мы их различаем. Вот так.

– Featheringstonehough, – посмотрел на него Таниэль. – Вы – японский эквивалент Фэншоу.

– Моя фамилия, возможно, тоже раньше означала «лес», просто ее произносили, претенциозно растягивая звуки. Вы точно должны идти?

– Да. Но я попытаюсь улизнуть оттуда пораньше. Стащу какой-нибудь еды и сбегу.

Мори рассмеялся низким гортанным смехом, но взгляд его по-прежнему был прикован к часам, над которыми он работал. У него был усталый вид, со своей вытянутой шеей он выглядел каким-то особенно хрупким.

– Мистер Стиплтон, если вы встретите на балу…

– Кого?

– Да нет, неважно.

– Кого-то из ваших знакомых?

– Да, но я сейчас понял, что мне это неинтересно.

Таниэль фыркнул и осторожно, чтобы не причинить ему вреда, похлопал Мори по спине. Часовщик, уклонившись от его руки, снова склонился над микроскопом. Таниэль наблюдал за ним. Что-то было не так. Откуда-то из глубины наползало неприятное ощущение, что Мори видел его за чтением тетради, но это была ничем не обоснованная тревога.

– Вы хорошо себя чувствуете? – наконец спросил Таниэль.

– У меня начинается простуда.

– Сейчас лето, выйдите на воздух. Вам станет лучше на солнышке.

– Какое это лето, в Англии не бывает лета, вместо него – бесконечная осень с небольшими изменениями погоды раз в пару недель. К тому же на улице сейчас все эти ребята Хэйверли. Хватит надо мной смеяться.

Таниэль и так перестал смеяться, увидев через окно констэбля. Полицейский всего лишь велел мальчикам Хэйверли угомониться. Мори удивленно посмотрел на Таниэля, и тот осознал, что очень уж откровенно уставился в окно. Он помотал головой и промямлил что-то по поводу необходимости сходить на почту. Дойдя до нее, Таниэль отправил телеграмму Уильямсону, прося дать ему еще немного времени.

XIII

В огромном доме Кэрроу в Белгравии легко мог потеряться кавалерийский взвод, но при этом горничная Грэйс – Элис – всегда была где-то поблизости от своей хозяйки, а братья Грэйс – оба находились на военной службе, но получили увольнительную по случаю сегодняшнего бала, – были слышны в каждом его уголке. Их отец настоял, чтобы они прибыли на бал. Лорд Кэрроу вложил много трудов в его организацию и теперь хотел, как он сам говорил, похвастаться своими детьми. Под этой формулировкой скрывалось желание выглядеть респектабельным главой многочисленного семейства.

Элис, вздыхая, приводила в порядок вечернее платье Грэйс. Раздался стук в дверь, и в комнату вошел лорд Кэрроу. Он принадлежал к странному типу мужчин, которые встречаются со своими приятелями чаще, чем с собственными детьми.

– Привет, Грэйси. Ты уже все перевезла из Оксфорда?

– М-м. Там не особенно много оставалось, большую часть вещей я уже вывезла оттуда на Пасху.

Он обвел глазами комнату, и Грэйс сделала то же самое. Ей казалось, что с каждым ее приездом домой комната уменьшается в размерах. Дряхлая деревянная лошадка-качалка стояла, замерев, в углу возле парты, на которой в беспорядке были разбросаны листки бумаги в клетку, карандаши и детали вычислительной машины, конструированием которой она была занята в прошлые каникулы. Стеклянная призма в окне бросала радужные отсветы на мебель, персидские ковры и всевозможные астрономические инструменты, аккуратно расставленные за время ее отсутствия. Прогибающиеся под тяжелыми шагами лорда Кэрроу старые половые доски привели в движение древнюю лошадку-качалку, и она жалобно заскрипела. Грифельная доска была довольно криво прибита к стене; Грэйс сделала это собственноручно, так как прислуга раз за разом упорно выносила доску в подвал, где хранилась всякая рухлядь.

– Оденься поприличнее, – сказал отец. – Ты помнишь, что Фрэнсис Фэншоу будет на бале?

– Да, я помню.

– Ты огорчишь мать, если хотя бы не попытаешься.

Грэйс перевела глаза на потолок. Ее мать занимала почти весь верхний этаж, где постоянно топился камин и шторы были задернуты от сквозняков и яркого солнечного света. Слуги говорили, что она болеет с тех пор, как вернулась из Оксфорда, и поэтому Грэйс до сих пор ее не видела. Однако этим утром, открыв дверь своей комнаты, она ощутила легкий аромат духов с запахом сирени. Грэйс была почти уверена, что еще мгновение назад мать стояла здесь, наблюдая за ней в дверную щелку.

– Я не могу поставить всю свою жизнь в зависимость от того, что может ее огорчить или порадовать, – спокойно сказала она.

Отец приподнял брови.

– Вот как. Если мне не изменяет память, я все же отправил тебя в Оксфорд, несмотря на возражения твоей матери, после чего ее здоровье стало ухудшаться еще быстрее. У тебя было четыре года на занятия чем угодно по твоему усмотрению, и я не заметил ни благодарности с твоей стороны, ни того, чтобы ты достигла каких-либо успехов. Или, может быть, ты вот-вот получишь свою достославную должность в университете?

– Нет.

– Ну что ж. Я делаю для тебя все, что в моих силах, и, черт возьми, не позволю тебе крутить носом. Одно из главных проклятий нашего времени состоит в том, что мужчины и женщины получают образование, избыточное для их жизненного предназначения.

– То есть это не малярия, – сказала Грэйс без усмешки. Десять лет назад его глупость вызывала смех, но теперь ей уже было не так весело, – и не те, кто недостаточно образован для своего предназначения.

– Твоя мать будет в желтом, – сказал лорд Кэрроу, обладавший выдающимся даром игнорировать все, что казалось ему бессмысленным. – Она рассчитывает, что ты наденешь что-нибудь, сочетающееся по цвету.

– У меня только одно подходящее платье и, к сожалению, оно зеленое.

Он чопорно направился к выходу, но внезапно обернулся:

– Через десять лет ты будешь с благодарностью вспоминать, что тебя подтолкнули к действию.

– Ты все это со мной проделываешь, полагая, что знаешь, что я буду думать через десять лет? Ты идиот.

– Мисс! – воскликнула Элис.

– Мы все встречаемся внизу в восемь, – сказал лорд Кэрроу, изо всех сил стараясь сохранить спокойный тон.

Грэйс наклонила голову, как будто спрашивая, почему он еще не закрыл за собой дверь.

Дверь захлопнулась, и Элис разразилась в ее адрес долго сдерживаемыми упреками.

– Довольно, – сказала Грэйс, позволив ей слегка выпустить пар.

Элис раздосадованно плюхнулась на стул и продолжила свое занятие. Она пришивала оторвавшийся стеклярус к зеленому вечернему платью. Грэйс не надевала его уже несколько лет, и бисеринки, одна за другой отрываясь от ткани, падали на дно гардероба. Грэйс, сидя перед зеркалом, наблюдала за своим отражением, втыкавшим шпильки в прическу, но перед ее внутренним взором вставала комната в колледже, которую сейчас приводят в порядок, подготавливая для новой неизвестной студентки, что поселится здесь в начале следующего триместра.


Слуга выкрикнул ее имя, и головы на мгновение повернулись в ее сторону. Со времени поступления в Оксфорд она ни разу не бывала в лондонском свете и потому обрадовалась, заметив несколько знакомых лиц, одно из которых принадлежало Фрэнсису Фэншоу. Она начала было поднимать руку, чтобы протянуть ему, но он холодно улыбнулся и быстро отошел. Грэйс опустила руку, чувствуя себя уродиной. Ее братья устремились навстречу друзьям по кавалерийской службе, а она обвела глазами зал в поисках черной шевелюры, однако, если Мацумото и был уже здесь, то не среди танцующих. Она видела лишь дипломатов с их элегантными женами и приглаженных нарядных клерков из самых важных департаментов Форин-офиса, но все они были англичанами с одинаковым цветом волос и схожей осанкой, хотя под сияющими люстрами и порхали обрывки разговоров на дюжине разных наречий. Ясно было, что ни один из этих языков не был японским. Грэйс сглотнула слюну и огляделась в поисках свободного места.

На нее пахнуло ароматом дорогого одеколона, и пара затянутых в белые перчатки рук легла на ее плечи.

– Пошли, Кэрроу, хватит кривиться на этих бедных женщин, пойдем поиграем в достойную игру.

Она обернулась. Мацумото подбородком указал на дальний угол зала, где слуги устроили подобие джентльменского клуба. Тут были карточные столы, рулетка и глубокие бархатные кресла, расставленные вокруг камина.

– Платье выбирала Элис? – предположил он.

Она кивнула и разгладила подол, хотя он не был измят. Платье было еще вполне модным, но она чувствовала себя в нем безвкусно одетой, к тому же в сочетании с короткими волосами оно смотрелось нелепо.

– Как оно тебе?

– О, оно… оно… ну как бы тебе сказать, это ужас, расшитый блестками.

Она рассмеялась, взяла его под руку и позволила отвести себя через зал к столу с рулеткой. Его свита уже ждала там, все они были щегольски одеты и в белых галстуках. Пара его адъютантов оживленно беседовала с одним из клерков по-японски. Грэйс с любопытством разглядывала этого человека, ей интересно было, где он выучил язык. Крупье кивнул Мацумото и вручил ему черную коробочку с фишками и шариком для игры. Мацумото поднес шарик к ее губам.

– Подуй. Не то чтобы я думал, что это как-то повлияет на вероятностный процесс. Видишь? Наука.

– Теория вероятностей – это область математики.

– Заткнись.

Грэйс подула, и Мацумото осторожно бросил шарик на колесо рулетки. Пока серебряное колесо вращалось, все делали ставки, помещая свои фишки на красное и черное, а те, кто не понимал теории вероятностей, – на клетки с цифрами.

– Зеро? – спросил у нее Мацумото.

– Один шанс из тридцати семи, – ответила Грэйс.

– Азартные игры – для удовольствия, это не математика. Зеро, – сказал он, обращаясь к крупье. – Вспомни скачки. Люди обожают ставить на лошадь на трех ногах и с одышкой не потому, что надеются на выигрыш, а потому, что воображают, как великолепно было бы, если бы она выиграла.

– По-моему, это похоже на религию, – подняла на него глаза Грэйс.

Он расхохотался.

– Бедняжка, ты слишком педантична. Твоя наука может спасти человеку жизнь, но только воображение придает ей смысл. Взять, например, того клерка, посмотри на него. На нем большими буквами написано, что он клерк, – сказал Мацумото, глядя через ее плечо на человека, все еще беседующего с тремя его приятелями. – Вероятно, самое яркое событие дня для него – поход в столовую, с тем чтобы съесть тарелку еле теплого овощного супа, прежде чем вернуться на свое место и продолжить раздавать паспортные бланки китайским иммигрантам. И как, по-твоему, он живет? Верит, что мир состоит из статистики и вероятностей, или воображает всевозможные невероятные вещи?

– Статистика и вероятности – это всего лишь методика описания разнообразных вещей, которые от этого не становятся менее интересными.

– Думаю, большинство людей с тобой бы не согласились. Ага, вот оно! – внезапно воскликнул он.

Шарик на колесе рулетки, пощелкивая, замедлял движение.

К ним подошел один из братьев Грэйс, уже раскрасневшийся от выпитого.

– Во что играем? – спросил он.

Мацумото взглянул на него с иронией, как опытный денди на свое юное отражение, и щелчком подкинул ему несколько фишек.

– О, благодарю… о! – прибавил Джеймс, только сейчас заметив его иссиня-черные волосы и раскосые глаза и просияв. – Вы, должно быть, японский кавалер нашей Грэйси!

– Не думаю, что у нее есть кавалер. Она отпугивает их цифрами и серой, – ответил Мацумото. Ей на мгновение почудилась холодность в его тоне, но нет, Мацумото был неуязвим: любое высказывание, не являющееся комплиментом в его адрес, отскакивало от него, как мячик, и рикошетом попадало в случайно оказавшегося рядом человека.

Шарик, потеряв скорость, подкрадывался к последнему номеру.

– Зеро! – объявил крупье.

– О! – засмеялась Грэйс и невольно, не подумав, вскинула руки вверх, подобно Мацумото и своему брату. Она отступила назад, чтобы пропустить Мацумото, собиравшегося забрать свой выигрыш, и наткнулась на кого-то сзади. Обернувшись, она увидела клерка, о котором они только что говорили.

– Ах… извините, – сказал он, слегка улыбнувшись. У него были необычайно яркие, как вспышка молнии на грозовом небе, серые глаза. – Я вас не заметил.

Грэйс улыбнулась в ответ. В его речи слышался отголосок совершенно неуместного северного диалекта, не очень ярко выраженного, но не имеющего ничего общего с итонским произношением людей из Форин-офиса.

– Ну что вы, это я виновата. Можно спросить, где вы выучили японский?

– О… с помощью словаря. И еще дома. Меня учит человек, у которого я снимаю жилье. Но я не слишком хорошо знаю язык, – он оглядел ее, не пытаясь сделать вид, что не видит ее короткую стрижку. – Как бы то ни было, еще раз прошу прощения, мадам…

– Погодите, не могли бы вы задержаться на минуту, – сказала Грэйс и тут же почувствовала себя глупо. – Видите ли… извините. Я просто думаю, что мой друг на меня сердится, и мне больше не с кем здесь поговорить.

Он перевел свои серые глаза на Мацумото, потом опять посмотрел на нее. У него были спокойные, сдержанные манеры, обычно свойственные людям военным, но в остальном он не походил на армейского. Его волосы не были напомажены, и он не держал руки за спиной.

– Почему бы нам тогда не потанцевать? – предложил он. – Я не слишком хороший танцор, но, думаю, это лучше, чем рулетка.

– С удовольствием. Кстати, меня зовут Грэйс. Кэрроу.

– Таниэль. Стиплтон.

– Это как Натаниэль?

– Да, но моего отца звали Нэт, поэтому… – Он замолчал и наклонил голову; было очевидно, что ему не раз уже приходилось сегодня объяснять это разным людям, причем преимущественно тем, кто в любом случае не мог правильно произнести английские звуки в его имени.

– Да-да, понятно.

Довольная, Грэйс легонько побарабанила по спине Мацумото, чтобы сообщить ему, куда уходит. Он смерил Таниэля взглядом с головы до ног и отвернулся, не сказав ни слова.

XIV

Девушка выглядела довольно нелепо. На ней было платье, зеленое, как оперение колибри, хотя в моде были белый и бледно-голубой, и ее волосы были коротко пострижены. Двигалась она с грацией неисправного велосипеда: то чересчур быстро, то слишком медленно. Чем-то она напоминала ему Мори, вернее, человека, каким мог бы быть Мори, не будь он так тесно связан с пожаром в Скотланд-Ярде. И говорила она с присущей Мори серьезной правдивостью.

– У вас необычное произношение для человека, работающего в Форин-офисе.

– А у вас необычная прическа, – ответил он. Их пикировка напоминала азартную игру: он только недавно выучился танцевать и разговаривать одновременно. Фэншоу всю неделю давал ему уроки прямо в офисе, полагая, что если даже нескладехи из русской секции освоили эту премудрость, то он тем более не допустит, чтобы кто-либо из его парней опозорил весь отдел.

Она согласно кивнула – два коротких кивка, как будто внутри у нее была до упора закрученная пружина.

– Раньше у меня были длинные волосы, но я как-то подожгла их по неосторожности, и с тех пор мне кажется, что стриженые волосы безопаснее.

– Но каким образом?

Она отвела глаза в сторону, и сквозь слаженную игру струнного оркестра в углу зала он услышал, как скрипнули ее стиснутые зубы. Цвета музыки смешивались с фигурами танцующих, и подчас Таниэль не мог уверенно определить источник вспышки: то ли это брильянтовая булавка в женской прическе, то ли звук скрипки в оркестре. Подолы колышущихся над полом юбок создавали собственные оттенки, а мужские голоса иногда терялись, перекрываемые красными звуками виолончели. Последний раз в таком ярком месте Таниэль был на постановке оперетты Гилберта и Салливана.

– Я изучаю физику в университете. Кое-какие испытания прошли неудачно. Я правильно понимаю, что вы работаете в восточной секции? – спросила она, не давая ему возможности подробнее расспросить об экспериментах.

– Да, так и есть.

– Значит, вы знаете Фрэнсиса Фэншоу?

– Я работаю под его началом.

– Мы с ним вместе удили рыбу детьми. И… как там, интересно?

– Не так интересно, как изучать физику в университете, – ответил он, желая вернуться к этой теме прежде, чем нить беседы уведет их слишком далеко.

– Ну, теперь с этим кончено, – сказала Грэйс и стала расспрашивать Таниэля о его работе, о том, что представляет из себя японский и насколько он труден для изучения. Когда оркестр перестал играть, она сделала быстрый реверанс.

– Ну что ж. Было приятно познакомиться.

С дальнего конца зала распорядитель объявил, что через несколько минут начнется выступление Эндимиона Гризта. Таниэль посмотрел в его сторону, затем снова на Грэйс. Она наблюдала за беседовавшим с Фрэнсисом Фэншоу пожилым человеком – ее отцом, судя по схожей форме подбородка.

– Пойдемте, послушаем это вместе. Мне не хочется сидеть там одному.

– Отчего же?

– Потому что композитор уж очень претенциозен и его музыку чертовски трудно слушать.

– Вы тоже от кого-то прячетесь? – рассмеялась Грэйс.

– Нет, но я обещал купить ноты для хозяина моей квартиры. Хочется сначала послушать это самому, чтобы знать, что меня ожидает в дальнейшем.

– Хорошо, – согласилась она, по-видимому, с облегчением.

Они прошли через зал к роялю и креслам, обтянутым гобеленовой тканью и расставленным в ряд. Вокруг было довольно людно, публика уже уселась в ожидании выступления. Возможно, собравшиеся еще не были знакомы с музыкой Гризта. Сам композитор уже устанавливал ноты на пюпитре, на тулье его шляпы красовалась неизменная розовая лента. Он поправил ее, глядя на свое отражение в черном лакированном корпусе рояля, отполированном столь тщательно, что, когда он бросил на крышку свои шелковые перчатки, они, заскользив, упали на клавиши. Грэйс ссутулилась в кресле, так что плечики ее платья приподнялись над ее собственными плечами.

– Так, значит, вы много знаете о музыке?

Он помотал головой.

– Нет. Просто иногда покупаю билеты на галерку Альберт-холла.

– Однако, судя по вашим словам, вы знаток музыки, – сказала Грэйс, понизив голос.

– Неужели? – отозвался он, стараясь выглядеть одновременно смущенным и польщенным ее похвалой. – Он начинает.

Грэйс выпрямилась, плечики ее платья вернулись на свое место.

Как он и ожидал, вступление представляло собой поток неприятных цветов и высокоумных теоретических построений. Он понимал, что было бы нечестным по этой причине считать Гризта претенциозным; масса людей с удовольствием слушала подобную музыку, а некоторые и сочиняли ее сами, поскольку им нравилось находить в музыке матаматическую основу. Тем не менее ему всегда хотелось ответить таким людям (в случае, если бы ему вдруг вздумалось читать хвалебные рецензии на концерты Гризта), что если метод и математика одержат верх над реальной сутью вещей, в мире уже никогда не родится новый Моцарт. Вернее, Моцарты будут появляться на свет, но их всех задвинут в комическую оперу и никогда не допустят до симфонического оркестра. Слушая Гризта, он не мог справиться с грустью, но Таниэля поддерживала надежда уговорить Мори не играть его произведения слишком часто. Правда, ему, скорее всего, не придется терпеть это долго. Таниэль вспомнил об Уильямсоне: может быть, он сейчас тоже в этом зале?

Музыка перетекла в знакомую, быструю мелодию, которая поначалу показалась похожей на остальное, но нет! Таниэль неожиданно для себя обнаружил, что может ее напеть. Он посмотрел на потолок, чтобы рассмотреть цвета на пустой плоскости, полагая, что ошибся по рассеяности, но формы и оттенки остались неизменными. Именно этот отрывок Мори играл по утрам. В программке было отмечено, что соната специально сочинена по случаю бала и исполняется впервые.

– Эта часть получше, – прошептала Грэйс.

Таниэль ответил медленным кивком.


После выступления он, извинившись перед Грейс, устремился за Гризтом и поймал его у входа в соседнюю комнату, где продавались ноты. Барышни уже выстроились за ними в небольшую очередь. Некоторые из них обсуждали друг с другом вторую часть, напевая музыкальные фразы и стараясь их запомнить.

– Извините, пожалуйста.

– Хм? – вопросительно промычал Гризт. Прочная немецкая основа проглядывала даже в столь коротком, произнесенном им звуке. Венская консерватория.

– Вторая часть. Вы ее уже раньше где-нибудь исполняли?

– Нет, – настороженно ответил Гризт, – никогда. Ноты были напечатаны только сегодня утром.

– Стиплтон! – раздался голос Фэншоу.

– Стиплтон? – повторил Гризт. – Это вы раньше…

– Простите, – сказал Таниэль. Фэншоу на ходу улыбнулся Гризту и, подхватив Таниэля под руку, отвел его в сторону.

– Вы, кажется, подружились с мисс Кэрроу.

– О, я не позволил себе ничего неподобающего…

– Я вас в этом и не подозреваю. Однако вы не учились в Итоне и, к счастью для вас, не являетесь вторым сыном графа, поэтому к вам не будет претензий из-за дурных манер, нет, погодите, дослушайте до конца; не могли бы вы продолжать с ней беседовать в нелепой с точки зрения светских условностей, но решительной манере, за что я вам буду безмерно благодарен, и чтобы я при этом в своей благородной кротости не имел ни малейшей возможности вставить хоть словечко?

Таниэль попробовал осторожно высвободить руку, однако Фэншоу схватил его за пальцы и настойчиво сжал их.

– Но почему?

– Лорд Кэрроу хочет выдать ее замуж, а я, на свою беду, являюсь вторым сыном графа. Вы с ней уже познакомились. Вам бы хотелось на ней жениться? Мы с ней знаем друг друга с раннего детства, и, поймите меня правильно, она интересный человек, но она всегда была сумасшедшей, проводящей свои дни на чердаке, набитом взрывчатыми веществами. Ради всего святого, Стиплтон, спасите меня, а не то я сейчас начну вышивать прямо на буфетной стойке.

– Она мне нравится, – сказал Таниэль, рассмеявшись.

– Великолепно! Вы прелесть!

Фэншоу смешался с кавалерийскими офицерами, а Таниэль, набрав в легкие воздуху, пошел приглашать Грэйс на следующий танец. У той был сконфуженный вид.

– Фэншоу попросил вас занимать меня?

– Да. Я ведь не просто бесполезный идиот.

Она засмеялась. Но он заметил ее взгляд в сторону оживленно болтавшего с офицерами Фэншоу. Ее спина была напряжена, в глазах натянутое выражение.

– Вы хотели бы выйти замуж за Фэншоу? – спросил Таниэль.

– Мне надо выйти за кого-нибудь замуж, чтобы получить нормальное место для лаборатории. Тетка оставила мне дом, – помотала головой Грэйс, но не стала вдаваться в детали. Затем сразу перескочила на другую тему: – Короче говоря, завтра я буду в ресторане гостиницы «Вестминстер», и мне хотелось бы угостить вас чаем, если вы не работаете в воскресенье. Как насчет половины одиннадцотого?

– Спасибо, с удовольствием. Но почему?

– Потому что вы были ужасно добры ко мне безо всякой на то причины. У вас, быть может, есть занимающаяся наукой сестра?

– Нет, но у меня есть друг, который… занимается тем же разделом химии, как мне кажется.

Она рассмеялась, и он присоединился к ней, но внезапно осознал, что назвал Мори другом, хотя целых две недели боролся с собой, избегая этого слова.

Наклонив голову, Грэйс заглянула ему в глаза.

– С вами все в порядке? Вы вдруг погрустнели.

Таниэль отделался каким-то расплывчатым объяснением, о котором тут же забыл.


Бал завершился заполночь, и, когда Таниэль свернул, наконец, на Филигранную улицу, было уже около часа ночи. Все здесь выглядело призрачно в свете одиноких уличных фонарей, но все же иначе, чем в ту ночь, когда он впервые попал сюда после взрыва. Не шумел дождь, и он слышал поскрипывание старых деревянных построек, охлаждавшихся и оседавших после жаркого дня, а по все еще освещенным окнам угадывал, в каких домах живут холостые квартиранты. Слышно было журчание воды в сточных канавах под мостовой. В витрине пекарни все еще вращалась, поблескивая, модель колеса обозрения, бросая движущиеся тени на глянцевую поверхность тортов и пирожных, утративших свой цвет в полумраке. Один из тортов был украшен фигуркой сахарного лебедя.

На первом этаже дома под номером двадцать семь все еще горел свет. В гостиной то звучали, то замолкали странные фортепьянные аккорды. Он прислонился лбом к стене. Черт возьми, ноты! Он совсем о них забыл. Таниэль распахнул дверь.

Мори сидел, поджав под себя одну ногу, бесконечно наигрывая одну и ту же музыкальную фразу и все время сбиваясь: ему никак не удавалось одолеть интервальный скачок между октавами. Все лампы были погашены, горела только одна свеча на пустом пюпитре.

– Простите меня, я забыл про ноты, – сказал, досадуя на себя, Таниэль.

– Ничего, – Мори наконец оторвал руки от клавиш, с треском распрямляя уставшие пальцы. – Как вам понравился…

– Но вы только что играли эту вещь, – прервал его Таниэль. – Я спросил о ней Гризта, и он ответил, что исполнял ее сегодня впервые; думаю, он солгал. Сыграйте еще раз. Я уверен, что это она и есть.

– Я не могу. Я ее забыл.

– Вы не можете забыть что бы то ни было так внезапно.

Мори отвел плечи назад, как птица, не решившая, лететь ей или нет.

– Вы, вполне вероятно, и не можете, но посмотрим, что вы скажете, дожив до моего возраста. Как мисс Кэрроу, была в форме?

Улыбка застыла на лице у Таниэля.

– Откуда вы об этом знаете?

– Вы только что… рассказали мне, – сдвинул брови Мори.

– О, я, как видно, пьян больше, чем мне кажется. Или мои преклонные годы уже не за горами. Как бы то ни было, с ней было интересно. Я хочу вскипятить чаю, попьете со мной?

– Нет. Думаю, мне лучше отправиться в постель со своей простудой. Я вообще-то не собирался сидеть допоздна. Спокойной ночи, – сказал он, поднимаясь по лестнице.

Ожидая, пока закипит чайник, Таниэль заглянул в шкафчики в поисках меда. Лимоны у них были: Мори держал их на подоконнике, используя кислый лимонный сок для очистки деталей часов от масла. Поиски Таниэля увенчались успехом: он обнаружил баночку с куском медовых сот внутри. Он положил немного в чашку, выжал туда же пол-лимона и размешал все это в горячей воде. Приготовляя полезный напиток, Таниэль думал, что не должен этого делать. Ему не следует беспокоиться по поводу простуды Мори. Интересно, что сказал бы Уильямсон, если бы увидел его за этим занятием? Однако предупредительный сигнал, как видно, устал работать. Таниэль взял приготовленное питье и свой чай и, поднявшись по лестнице, постучал локтем в дверь Мори.

– Впустите меня, я вам кое-что принес.

Молчание, затем звук отодвигаемой защелки.

– Что именно? – спросил Мори осипшим голосом. – А, спасибо.

Таниэль не спешил уходить.

Мори прикрыл ладонью покрасневшие глаза.

– Это лимон?

– И мед. Попробуйте, это хорошо помогает от… Что-то еще не так? – спросил Таниэль, слегка поколебавшись.

– Нет. Отправляйтесь в постель и хватит суетиться вокруг меня. Вам надо выспаться, если вы собираетесь завтра попасть в гостиницу к десяти.

Рука с чашкой застыла возле губ Таниэля. Ему с трудом удалось скрыть свое потрясение, и после небольшой паузы он заставил себя отхлебнуть из чашки, но ему было трудно сделать глоток. Итак, Мори или кто-то еще следил за ним. До боли в пальцах сжав ручку чашки, он пытался оценить, с какого момента это происходит. Если с самого начала, то им известно, что он работает на Уильямсона. Ему никогда не приходило в голову скрывать свои долгие визиты в подвал Хоум-офиса. Но если бы они об этом узнали, то уже давно затащили бы его на какой-нибудь пустой склад и расспросили с помощью пары крепких плоскогубцев. Следовательно, это началось недавно. Таниэль как будто чувствовал у себя за спиной чье-то тяжелое дыхание, он покрылся гусиной кожей, и вместе с этим пришло четкое осознание, что сейчас сама его жизнь может зависеть от его способности, не показывая виду, немного поболтать, допить свой чай и покинуть дом до рассвета.

– Мне не требуется особенно много времени на сон, и я с удовольствием за вами поухаживаю.

Однако он допустил слишком долгую паузу. Когда до Мори дошел смысл его слов, его плечи поднялись и две маленькие морщинки между бровями стали глубже. Таниэль бросился к лестнице, но Мори оказался проворнее и перекрыл ему дорогу прежде, чем Таниэль достиг площадки. Увидев руку Мори у себя на груди, он перекрестным движением тоже уперся рукой ему в грудь.

– Мне придется столкнуть вас с лестницы, если вы сейчас же меня не пропустите, – тихим голосом произнес Таниэль.

– Не надо. Я не следил за вами, это не то, что вы думаете, пожалуйста, – он говорил надтреснутым голосом, и Таниэль чувствовал через жилет, как бьется его сердце. – Я не следил за вами. Я думал, что вы сами мне это сказали. Вы собирались мне это сказать. Я устал, и я путаюсь, когда… вы слышали, как это случалось со мной раньше. Я отвечаю не на тот вопрос, отвечаю на вопрос, который вы еще только собираетесь задать, а не на тот, который уже задали.

– Что вы имеете в виду?

– Я… помню то, что возможно, а если этого не происходит – забываю, – сказал он, не двигаясь с места. – Вы только что могли это наблюдать. Вы забыли купить ноты, и поэтому я забыл, как играть эту музыку. Вы как раз собирались рассказать мне о встрече в гостинице, – повторил он. – Вы собирались.

– Что значит «помню»? – спросил Таниэль, не убирая руки с его груди.

– Я имею в виду, что я не видел этого, не знал об этом и не пришел к этому логическим путем.

– «То, что возможно».

У Мори дернулось плечо и, хотя он не оглядывался, было ясно, что он помнит о крутой лестнице у себя за спиной. Таниэль не давал ему отодвинуться.

– Прошлое, – сказал Мори, проведя пальцем линию в воздухе, – это то, что было и есть. Будущее, – он показал испещренную линиями ладонь, – это то, что возможно.

– Продолжайте.

– Я вижу вероятные вещи очень отчетливо, как будто это недавнее прошлое… именно поэтому я их так часто путаю. Маловероятные вещи предстают обрывочными, как что-то произошедшее много лет назад, потому что перед ними нагромождены часы или годы более вероятных событий.

Цикада на часах в мастерской успела качнуть маятник четыре раза, прежде чем Таниэль снова заговорил. Мори не мог смотреть на него так долго.

– В вашей тетради… в дневнике. Вы описали сегодняшний день, но ошиблись.

– Это не дневник. Это для… – он сделал над собой усилие, – из всего, что может произойти, происходит только что-то одно, но вначале я знаю обо всем. Иногда маловероятные вещи гораздо лучше или интереснее, чем то, что вероятно. Поэтому я их записываю, чтобы сохранить как свидетельство, когда я о них забуду. Это тетрадь для мертвых воспоминаний. Сегодня я лишь чуть-чуть ошибся, меньше, чем обычно. Я сделал эту запись десять лет назад, когда и подумать не мог, что в будущем покину Японию.

Таниэль стиснул зубы. Ему хотелось сказать, что все это чепуха, но все написанное было почти верно. Если бы шарик рулетки остановился на другом номере, Грэйс не наткнулась бы на него, и Фэншоу не подошел бы к нему как раз в ту минуту, когда он собирался купить ноты. У Таниэля было бы время купить их и заодно вспомнить, что в документах Форин-офиса значилось, что сегодня, четырнадцатого, день рожденья Мори; он вернулся бы домой вовремя, купив по дороге украшенный сахарным лебедем торт и дешевое красное вино. В этот теплый вечер они вышли бы в сад. Было совершенно ясно, что это теневая память, так же ясно, как его гипотетическая гибель в «Восходящем Солнце».

– Я знаю, что невозможно проверить то, что могло случиться, но не случилось. Но завтра, – сказал Мори, кивком подтверждая свои слова, когда Таниэль сосредоточился на том, что он говорит, – в гостинице обслуживающий вас официант уронит чайный поднос. У него усиливается тремор в левой руке, но он надеется, что, если не обращать на это внимания, все само пройдет. Мисс Кэрроу будет в зеленом, и на столике будут стоять тюльпаны. Вы ведь не любите тюльпаны. В половине одиннадцатого, возможно, пойдет дождь. И в ресторане будет мужчина с борзой, которая любит джем, если только около Черинг-Кросс не произойдет столкновения двух экипажей.

Таниэль убрал руку и посторонился, давая Мори пройти.

– Ну что ж, завтра, значит, посмотрим.

Подойдя к своей двери и повернувшись к ней спиной, Мори остановился.

– Вы можете меня запереть, если хотите, – сказал он очень тихо.

Таниэль сморгнул. Он уже был готов, несмотря на поздний час и длинное расстояние, отправиться пешком в Пимлико.

– Да.

Мори достал из кармана и покорно отдал ему ключ.

– Только… я понимаю, я бы тоже отказался от квартиры, если бы подозревал, что хозяин по какой-то причине следит за мной, но… Зачем вам убегать прямо сейчас? Как вы думаете, что может произойти? С моей комплекцией я вряд ли смогу причинить вам какой-нибудь вред.

Таниэль изучающе посмотрел на него. Был ли это искренний вопрос, или же все вместе представляло собой безумную историю, сочиненную сонным бомбистом, застигнутым врасплох, – так ли это важно, если выяснится, что Мори полностью или частично вовлечен в преступление?

– Люди, устраивающие слежку за государственными служащими, как правило, действуют не в одиночку, – сказал он наконец. – По проводам постоянно передается множество важных вещей. Мне пришлось подписать почти столько же документов о неразглашении, сколько я закодировал телеграмм. Вам должно быть это известно, вы ведь тоже состояли на государственной службе.

– Да, – Мори закусил нижнюю губу. – В любом случае извините меня.

– Все в порядке.

Мори слегка кивнул и сделал шаг назад.

– Дверь надо слегка прижать, – сказал он, затворяя ее за собой.

Таниэль повернул ключ. Замок бесшумно закрылся, и с обратной стороны двери где-то на уровне плеча Таниэля послышался мягкий удар – по-видимому, Мори стукнулся головой о филенку.

Взяв ключ, Таниэль вошел в свою комнату и сел на кровать, стаскивая с себя одолженный галстук и запонки. Он был не в состоянии о чем-нибудь думать. Единственное, на что был способен его мозг, это подать сигнал, что воротничок впился ему в шею.

XV

Только утром, при дневном свете Таниэль заметил, что у комода появился новый корпус, в который были переставлены старые ящики со всем содержимым, включая Катцу. Осьминог, судя по всему, одобрил новое место обитания, поскольку принес обратно краденые носки вместе с коллекцией разноцветных бусин и деталей часов. Пока Таниэль надевал воротничок, ящик закрылся. Изнутри послышалась недовольная возня.

Одевшись, Таниэль подошел к двери в спальню Мори, чтобы отпереть ее, но остановился на полпути. Глядя сквозь промежутки между тонкими балясинами, сделанными из дуба разных оттенков, старыми и более новыми, он заметил, что дверь в мастерскую открыта. Таниэль положил ключ обратно в карман и спустился вниз.

Как только он переступил порог мастерской, зажужжали электрические лампы. Ему пришлось остановиться, так как звук легко было услышать в расположенной наверху спальне. После нескольких томительно тянувшихся мгновений тишины Таниэль вошел внутрь.

Он стал обыскивать шкафы и ящики столов, начав с ближайших к входной двери. В шкафах лежали часы в коробочках, на многих из которых были наклейки с именами заказчиков. Таниэль внимательно проглядел их все, но не нашел ничего более интересного, чем пара морских хронометров, уже оплаченных морским ведомством. Ящики были в основном набиты часовыми деталями – необработанными шестеренками и пружинками, крошечными алмазиками, цепочками и проволокой всех размеров, а когда он, в конце концов, отыскал один ящик с бумагами, в нем оказались только квитанции и бухгалтерская книга, заполненная аккуратными японскими цифрами. Сверху лежал счет от ювелира за корпусы для часов.

Под бумагами он нашел простую шкатулку с квадратным углублением на крышке, как будто подготовленным для дальнейшей инкрустации. Таниэль открыл ее и тут же закрыл, не увидев внутри ничего, кроме часового механизма, но, услышав мелодичный звук, открыл ее снова. Когда он полностью откинул крышку, полилась тихая музыка. Реверсивный музыкальный механизм оставался на виду, так как основание шкатулки еще не было вставлено на место. Крошечная фигурка серебряной девочки начала вращаться под музыку, и ее зонтик постепенно раскрывался. Неожиданно для себя он долго не мог оторвать глаз от исполняющей пируэт маленькой танцовщицы. У Аннабел была музыкальная шкатулка, когда они оба были детьми, но, поскольку эта игрушка быстро надоедает детям после достижения четырехлетнего возраста, Таниэлю уже давно не приходилось видеть ничего подобного. Серебряная девочка замедлила вращение – завод в музыкальной шкатулке заканчивался. Таниэль видел, как ослабевали пружины, и, прежде чем танцовщица окончательно остановилась, закрыл шкатулку и положил ее на место.

Когда Таниэль стал открывать последний ящик, внутри что-то звякнуло. Это зазвенели, соприкасаясь, вставленные в широкий штатив стеклянные пробирки. Таниэль бросил взгляд на пустой дверной проем, потом снова посмотрел на пробирки. Все они были заткнуты одинаковыми пробками и не имели этикеток. На первый взгляд ему показалось, что в пробирках ничего нет, но, поднеся одну из них к свету, он понял по отбрасываемой ею тени, что на дне пробирки находится газообразное вещество. Приблизив пробирку к глазам, Таниэль смог различить крошечные частицы, плавающие внутри. Одна из них сверкнула голубым, и на поверхности стекла заискрился тонкий, как волос, проблеск, но тут же погас.

На стол вспорхнула механическая птичка, и в нос ему ударил запах химического вещества, такой же, какой он уже замечал раньше. Чтобы поймать птичку, Таниэлю пришлось положить пробирку на стол. Как только он обхватил птицу руками, она замерла. Таниэль нашел защелку и отодвинул ее: перед ним предстал внутренний механизм. Затем, усевшись на высокий стул перед микроскопом и глядя в окуляр, Таниэль стал изучать его детали.

В центральной части механизма находилось квадратное углубление, в которое была вставлена плотно перевязанная пачка из крошечных квадратиков бумаги. От нее исходил резкий химический запах, а сверху на ней стояла аккуратная красная печать с японской надписью «огнеопасно».

Таниэль быстро отдернул от нее руки, чересчур быстро. Локтем он задел пробирку, которую только что положил на стол, а теперь не успел поймать: скатившись с края стола на пол, она разбилась. Она была совсем маленькая, и звон бьющегося стекла не был громким, но он раздался в полной тишине. Таниэль, быстро захлопнув дверку на корпусе птички, подбросил ее вверх, и птаха перелетела к окну, распушив свои серебряные перышки.

Таниэль посмотрел на пол: от стеклянных осколков поднималось нечто серое, похожее на пыль. Почти немедленно у Таниэля защипало в глазах, а в оставшейся со вчерашнего вечера недопитой чашке чая стали происходить странные вещи. Вода исчезала, оставляя за собой на стенках чашки зеленое кольцо от заварки. Таниэль вскочил со своего места и отпрыгнул назад, но порошок уже образовал над столом темное облако. В воздухе запахло оловом. Таниэль отступил к двери и уже собирался бежать за Мори, но в это время раздался треск, и из облака полил дождь. Капли воды забарабанили по полу, задевая край стола и падая в наполовину опустевшую чашку.

Дождь кончился только после того, как маленькое облако полностью истощилось, и мастерская стала выглядеть так, будто кто-то опрокинул на пол чашку воды. Таниэль стоял, как ему показалось, целую вечность, ожидая, не произойдет ли чего-нибудь еще. В конце концов он дотронулся пальцем до мокрого пятна на полу. Убедившись, что это всего лишь вода, он вытер ее насухо и развесил влажные кухонные полотенца на спинках стульев. Итак, порох и безымянные химикаты для устройства дождя по требованию. Он поднялся наверх убедиться, что Мори все еще на месте. Ключ с трудом поворачивался в замке, от него на среднем пальце Таниэля осталась вмятинка. Он приоткрыл дверь, почти уверенный, что комната окажется пустой, но Мори все еще спал, положив голову на руку, солнце освещало его затылок. Как видно, кто-то забросил его сюда.


По воскресеньям в полицейском управлении, временно расположившемся в подвале Хоум-офиса, работали только дежурные сотрудники, и Долли Уильямсона среди них не было. Таниэль оставил у него на столе записку с жирно подчеркнутыми строчками и отправился разыскивать гостиницу, в которой у него была назначена встреча с Грэйс. Пошел дождь.

Гостиница оказалась ближе, чем он ожидал. Он множество раз проходил мимо здания с заостренным силуэтом, думая, что в нем расположено правительственное учреждение: оно находилось напротив Вестминстерского аббатства и было почти такого же размера. Заходя в помещение, посетители оставляли зонты в стойке из красного дерева возле дверей, и швейцар извлекал их оттуда по одному и уносил сушиться. Под сводчатым потолком мерцали огромные люстры. Таниэль предпочел разглядывать отбрасываемые ими радуги, чем смотреть на людей за столиками, в нарядах, пошитых на Сэвил-Роу, смеющихся, сидящих перед хрустальными бокалами и украшенными марципановыми фруктами пирожными. Дождь с удвоенной силой забарабанил по стеклу у него за спиной. Таниэль отодвинулся от окна. Он чувствовал себя стесненно, как будто ожидая, что сейчас кто-нибудь укажет ему на дверь и велит убираться, хотя ничего не указывало на вероятность подобного развития событий.

Грэйс с мокрыми волосами появилась из-за спины официанта. Таниэль успел лишь наполовину приподняться из-за стола, чтобы поприветствовать ее, а она уже плюхнулась в кресло.

– Здравствуйте, мисс Кэрроу.

– Мисс Кэрроу? Я думала, мы договорились, что вы будете называть меня Грэйс, – ответила она, отодвигая в сторону вазочку с тюльпанами, которая мешала им видеть друг друга, при этом она задела ногтем край маленькой хрустальной вазы, и та отозвалась мелодичным звоном. Несколько нежных лепестков упало на скатерть. Грэйс снова была в зеленом.

– Как вы? Уже заказали что-нибудь? – спросила она.

– Нет еще. Официант думает, что я бродяга.

– Фу. – Она помахала рукой, и официант немедленно заскользил к их столику. Заказав чай с булочками, Грэйс откинулась назад в своем кресле и окинула его изучающим взглядом.

– Вы не сказали, как у вас дела, – проговорила она.

– Я знаю, извините. Я просто думаю, как ответить.

– Любопытно, – засмеялась Грэйс.

– Насчет Фэншоу: что-нибудь сдвинулось с места после того, как я ушел?

– Нет. По-видимому, я обречена жить в комнате под спальней моей матери до тех пор, пока не заколю циркулем себя или ее.

– Все настолько плохо? – улыбнулся Таниэль.

– У вас есть мать? – спросила Грэйс, округлив глаза.

– Нет. Я ее не помню.

– О боже, простите.

– Нет, ничего. Как я уже сказал, я ее не помню. Она могла быть какой угодно. Отец… он редко разговаривал, однако по тому, как он вертел в руках блесну, можно было многое понять о его настроении.

К ней вернулась непринужденность. Ссутулившись, она наклонилась вперед и положила локти на стол.

– Вы единственный ребенок?

– Нет, у меня есть сестра, – при этих словах он на мгновение замолчал, подумав, что в последнее время он слишком редко вспоминал об Аннабел и еще неделю назад должен был отправить ей деньги. – Она живет в Эдинбурге с двумя мальчиками.

– Вот как! Чем занимается ее муж? Я все пытаюсь услышать о каком-нибудь родственнике, которого вы не любите, чтобы вам понятней стало мое отношение к матери.

– Ха. Он был солдатом. Афганистан. Я видел его всего два раза. По правде говоря, он показался мне сукиным сыном, но я мог ошибаться. Он был родом из Глазго. Все общение с ним, в основном, сводилось к «С добрым утром».

– Ясно. Похоже, что все, кого вы знали, уже умерли. Так что вам придется поверить мне на слово, что после того, как человеку исполняется девятнадцать, матери становятся невыносимыми.

– Да-да, я вам верю. Но, как я понимаю, дом не слишком велик?

– Весьма велик. Размером чуть больше Сахары, – кивнула Грэйс.

– О, я внезапно почувствовал себя счастливым.

– Вполне справедливо! Пресса серьезно недооценивает счастье быть сиротой. Однако вы, по-видимому, помогаете сестре? – спросила она после паузы.

– Это не проблема.

– Это почти наверняка ложь.

– В общем… да, – сознался он, и они оба рассмеялись. Когда их смех затих, наступила странная пауза; Грэйс молча смотрела на него, сжав губы и как будто удерживая себя от желания что-то сказать. Таниэль искал в уме подходящую фразу, чтобы продолжить разговор, но тут очень кстати появился официант с чаем и булочками. Напротив них щенок борзой, привязанный к стулу хозяина – крупного мужчины в твидовом пиджаке, посмотрел вверх и радостно насторожил уши. Пока официант суетился, ставя на стол чай и сливки, собака вскарабкалась к мужчине на колени и сунула нос в блюдечко с джемом. Таниэль прикусил язык. Наблюдая за происходящим, он вовремя услышал дребезжание посуды на накренившемся подносе и успел подхватить за край падающий поднос.

– О… Простите, пожалуйста, – забормотал официант.

Таниэль вернул ему поднос и заглянул в глаза, но невозможно было определить, был ли официант просто сконфужен или напуган оттого, что восточный человек заплатил ему за этот трюк.

– Вам надо обратиться к доктору по поводу руки.

– Я… да. Да, я как раз собирался, – покраснев до ушей, официант исчез.

Грэйс подняла брови.

– Потрясающая скорость, – восхитилась она. – Знаете, канцелярская работа и телеграф – это занятия, которые люди из Специального отдела обычно используют как прикрытие. Я права?

Таниэль отвел взгляд, принявшись внимательно рассматривать завиток крема.

– Нет. Мне вчера рассказал об этом хозяин моей квартиры.

– А, он часто здесь бывает?

После некоторого колебания он решил открыться ей и попробовать посмотреть на происходящее с другой стороны. Она, вероятно, будет в состоянии сказать, может ли подобное происходить в принципе, или, по крайней мере, знает о другом ученом, который мог бы ответить на этот вопрос.

– Нет. Я не могу решить, насколько все это правда, но он просто знает о многих вещах. Он знал о вас, знал ваше имя, знал, что вы пригласили меня сюда. Он знал про эту собаку напротив нас и про руку официанта. Про дождь. Про то, как вы будете одеты.

Пока он говорил, она наклонялась к нему все ближе.

– Каким образом, при каких обстоятельствах? Может быть, он делает это, чтобы порисоваться перед вами?

– Нет. Я думал, что он следит за мной, и едва не столкнул его с лестницы.

– И все, о чем он говорил, сбылось?

– Да. Я слыхал об инопланетянах. Но мне никогда не приходилось слашать о борзых – любительницах джема. Возможно ли такое в принципе?

Грэйс облизнула губы.

– В основном это, конечно, мошенничество, но то, что люди легко ловятся на этот крючок, лишь доказывает высокую вероятность реального существования таких вещей. Вообще говоря, это легко поддается проверке.

– Правда?

– Конечно. Вам просто следует провести какой-нибудь контрольный опыт. Например, разложить лицом вниз семь карт. Если человек не мошенник, он все их назовет правильно.

– Возможно, тут требуется что-нибудь похитрее, – сказал Таниэль, глядя, как на поверхности чая в его чашке отражаются капли на оконном стекле. Он уже настолько привык к зеленому чаю, что вкус черного казался ему странным.

– Думаю, что это, скорее всего, обман. Но он очень тщательно все обдумал. И он наверняка знает карточные трюки.

– Судя по вашему виду, вас это сильно расстраивает.

Таниэль поднял на нее глаза.

– Если он лжет, значит, все это время он за мной следил. И все это было бы не столь огорчительно, если бы я работал в другом месте.

– Хорошо… почему бы тогда вам не позволить мне его проверить?

– Каким образом?

– О, добрый вечер, я приятельница Таниэля, и я принесла с собой карты. Вы играете в покер? Отлично, – Грэйс наклонила голову. – Я знаю, на что надо будет обратить внимание, это не проблема. На самом деле все это близко к тому, чем я занималась в университете.

– Вы уверены?

– Завтра вечером в семь, это не слишком рано?

– Нет, хорошо; я буду дома к шести, – сказал Таниэль и тут же прикусил язык. Он не мог припомнить, с каких пор начал думать о Филигранной улице как о доме.

Грэйс кивнула в ответ.

– Отлично, договорились. Завтра в семь. Какой у вас адрес?

Ему пришлось попросить у официанта бумагу и ручку.

– Благодарю вас, – сказал он тихо.

– Ну что вы. Мне приятно будет оказать вам услугу, это будет хоть какой-то компенсацией за мои вчерашние бесполезные дамские маневры.

Грэйс налила ему еще чаю, и они поговорили о погоде и о Ньютоне. Через час, рассчитавшись за них обоих, она ушла. Таниэль смотрел, как торопливым шагом, чтобы не промокнуть под дождем, она идет снаружи мимо окна. Зеленое платье придавало ей эксцентричный вид, а стриженые волосы делали ее похожей на девушку из работного дома.


Когда Таниэль вернулся на Филигранную улицу, Мори в мастерской не было. Катцу помахал ему тремя из своих четырех щупалец со стола, где он, крадучись, преследовал механических птичек. Птички суетливо порхнули мимо Таниэля и уселись в витрине, а маленький осьминог спустился вниз по ножке стола и последовал за ними; пока он полз по полу, его металлические сочленения издавали звуки цвета морской волны. Надеясь, что Мори нет дома, Таниэль пошел наверх, чтобы снять запонки и обдумать, каким образом можно будет объяснить завтрашний визит Грэйс. Однако, поднявшись по лестнице, он услышал звук бегущей воды. За его собственной спальней коридор поворачивал под острым углом и заканчивался узенькой лестницей. Попав в этот дом впервые, он думал, что лестница ведет на чердак, но на деле помещение наверху оказалось оборудованным под ванную комнату. Хотя, на первый взгляд, верхняя часть дома казалась странным выбором для размещения ванной, ознакомившись поближе с географией старого здания, Таниэль увидел, что помещение находилось непосредственно над паровым котлом. Из серебряных кранов бежала обжигающе горячая вода, пахнущая чистотой, как гостиничный гладильный пресс.

– Чайник внизу только что закипел, – послышался голос Мори из-за чуть приоткрытой двери.

– Мне можно войти?

– Да.

Таниэль чуть приоткрыл дверь, но тут же закрыл ее снова.

– Вы принимаете ванну.

– А что, по-вашему, я могу делать?

– Убираться.

– Я не могу перекрикиваться с вами через дверь. Заходите. Я не барышня.

Таниэль сел на пол спиной к двери, откуда видны были только голова и плечи Мори. Из-за мокрых волос его черты казались острее, чем обычно, капли воды блестели на выпирающем позвоночнике. Несмотря на то, что он часто ходил с закатанными рукавами, цвет его кожи на руках и груди был одинакового оттенка. Его кожа не была ни темной, ни светлой; там, где у белого человека вены просвечивают голубым, у Мори ничего не было видно. Это свойство придавало ему более завершенный вид.

– Если коротко, я пригласил сюда завтра вечером Грэйс Кэрроу, – сказал Таниэль. Между ними в воздухе висел вовремя пошедший утренний дождь и все сбывшееся в гостинице, но Таниэль не стал об этом говорить.

– Я не хотел бы видеть у себя в доме незамужнюю женщину, – осторожно сказал Мори.

– Она – леди из Белгравии, и она придет сюда не в качестве незамужней женщины. Кроме того, я уверен, что ее будет кто-нибудь сопровождать.

– В таком случае, я завтра уйду и не буду вам мешать.

– Но мне хотелось бы, чтобы вы с ней познакомились.

– А мне этого не хочется.

Таниэль прикрыл рот рукой.

– Но вам она понравится. Она умна. Она физик. Думаю даже, что она, возможно, суфражистка.

– Нет. У меня нет времени на женские избирательные права.

– Но она… что? – сказал Таниэль.

Мори оставался неподвижным, только мышцы запястья слегка напряглись. Его рука лежала на краю ванны.

– У женщин не будет права голоса до тех пор, пока это не совпадет с интересами государства в налоговой политике. А это произойдет лишь тогда, когда вымрут все работоспособные мужчины. Так что сегодняшние протесты бессмысленны.

– Хорошо. Резонно, как и всегда.

– И вы, несмотря на мое отношение, не боитесь ее со мной знакомить?

– Не боюсь, – настойчиво повторил Таниэль, стараясь проглотить комок в горле. – Знаете, вы оказались правы по поводу всех этих вещей в гостинице. Вы действительно обладаете способностями, о которых говорили, поэтому вы должны знать, что я не имею в виду ничего непристойного. Я отношусь к ней с симпатией, не более того, она интересный человек, но она из такой семьи, что они меня просто высекут, если при нашей с ней встрече не будет присутствовать заслуживающий доверия человек. Бароны заслуживают доверия. Пожалуйста.

Мори смотрел мимо него; на краткий миг он показался Таниэлю не столько человеком, сколько странным бессловесным созданием, которого вытащили из морских глубин и попросили совершить нечто нечестивое. Затем, пошевелившись, он вернулся к своему обычному состоянию.

– Ну что ж, только ради того, чтобы вас не выпороли.

– Спасибо.

Рука Мори соскользнула с края ванны в воду.

– И вам, конечно, придется купить какао в «Харродс», поскольку вы забыли про ноты, заперли меня на всю ночь, и, кроме того, мне не нравится мисс Кэрроу.

Таниэль замялся. Ему хотелось сжать запястье Мори.

– Конечно, обязательно. Значит, завтра в семь?

– Хм. И, пожалуйста, не надо бразильского мусора. Перуанский, в зеленой упаковке.

– Хорошо.

Спустившись вниз, Таниэль остановился, задержав руку на полированном шаре, которым заканчивалась лестница. Перила скрипели, поскольку Катцу раскачивался на них, уцепившись двумя щупальцами. Таниэль наблюдал за играющим осьминогом, и воображение рисовало ему последовательность событий в случае, если Мори все-таки говорит правду. Он заставил себя переключить мысли прежде, чем они заведут его чересчур далеко, и вышел под дождь, чтобы купить какао.


На следующее утро Таниэль отправился на работу намного раньше обычного; воздух еще не прогрелся, и оттого, что он не успел позавтракать, у него слегка сосало под ложечкой. Ему пришлось некоторое время подождать в подвале Хоум-офиса, и, заметив, что он нервно открывает и закрывает крышку часов, молодой офицер принес ему чашку чая. В чае чувствовался привкус пыли. Пыль была повсюду: полицейские обустраивались и передвигали вещи. Шкафы с документами, сдвинутые теперь к стенам и образующие группы наподобие хаотично расположенных зданий, были окружены кипами пахнущих тленом бумаг и грудой ужасающих картин в дорогих рамах – ненужных даров от иностранных представительств. Таниэль снова открыл крышку часов. Уильямсон обогнул баррикаду из шкафов и остановился, увидев сидящего возле своего стола Таниэля.

– Привет, Таниэль. Я нашел вашу записку. Пойдемте… со мной, – сказал он тихо.

Таниэль проследовал за ним мимо рядов из столов и шкафов. Через маленькую дверь они вышли в коридор, неосвещенный и погруженный в полную темноту, так что Таниэлю пришлось ориентироваться на серебряные отголоски от ботинок шагающего впереди Уильямсона, затем они оказались снова на свету – в маленькой комнатке с прислоненными к одной из стен швабрами. В центре комнаты за столом восседал мистер Спиндл, держа руку на почерневших останках часового механизма, сложенных перед ним на столе.

– Не могли бы вы рассказать о ваших находках мистеру Стиплтону? – попросил Уильямсон, на этот раз не заикаясь.

– С какой стати? – раздраженным тоном спросил Спиндл. Без трехслойной лупы его глаза оказались обычного размера, и на вид он не отличался от любого другого хозяина лавки. – Я полагал, вы пошли за министром внутренних дел.

– Министр внутренних дел не живет здесь вместе с нами. Слушаем вас.

Поджав губы, Спиндл взял в руку пинцет и вручил Таниэлю увеличительное стекло.

– Как скажете. Вам надо подвинуться ближе, – сказал он.

– Мне хорошо видно.

– Прекрасно. Видите эту ходовую пружину? Я вам ее уже показывал. Золото и сталь, все в стиле мистера Мори. В главном механизме, конечно, использованы драгоценные камни, как и во всех хороших часах, но это алмазы технического сорта. Гораздо чаще используются рубины. У меня здесь есть для сравнения часы, которые я купил на прошлой неделе в мастерской Мори; как видите, внутри у них алмазики. Даже в сравнение не идет с количеством алмазов в ваших часах, – сказал он, обращаясь к Таниэлю и бросив при этом выразительный взгляд на Уильямсона. – Я по-прежнему отказываюсь верить, что у него могут быть такие деньги для…

– Я видел его документы в Министерстве иностранных дел, – перебил его Таниэль. – Он прибыл в страну, имея титул барона Мори, с сопроводительным письмом от министра внутренних дел Японии.

– И каким же образом можно проверить подлинность письма от министра внутренних дел Японии? – засмеялся Спиндл.

– Посредством телеграфа, – ответил Таниэль. – Из моего департамента. Это всего лишь Япония, не Марс.

Он сделал это на прошлой неделе, отправляя ответ на дипломатическую почту. Таниэль послал служебный запрос, адресованный не столько официальным инстанциям, сколько оператору на другом конце провода. Ответ пришел спустя всего несколько часов: клерку даже не потребовалось проверять информацию. Он сам встречался с Мори, которому часто по поручению министра Ито приходилось бывать в посольстве в качестве переводчика. Это тот же человек: примечательное северное произношение, умение выдерживать уместный стиль в одежде, несмотря на принадлежность к нации, чьи государственные служащие любят щеголять в визитках с бутоньерками в петлицах. Опасный соперник при игре в бридж.

– Ну что же, думаю, в вопросах разведки я должен уступить профессионалу. Давайте вернемся к часам. Видите эти маленькие шестеренки? Они необыкновенно мелкие. Для работы с ними руки должны быть очень маленькими.

– Дети из работного дома делают часовые детали.

– Так же, как и восточные часовщики. И, наконец, большая шестеренка. – Спиндл взял в руки почерневшую, погнувшуюся при взрыве из-за чудовищного жара, но до сих пор отсвечивающую в отдельных местах серебром деталь. – Посмотрите на выгравированный на ней узор. Вьющиеся растения и листья, не так ли? Насколько я знаю, его имя переводится как «лес». – Спиндл положил шестеренку и открыл купленные им часы, в которые был вложен бумажный кружок с выполненным рукой Мори рисунком. – Тот же узор. Он, конечно, не оставил на механизме своей подписи, но, думаю, все это выглядит вполне убедительно.

Таниэль повернулся к Уильямсону:

– Все это лишь означает, что тот, кто сделал бомбу, использовал для этого надежный часовой механизм, а Мори делает самые надежные часы в Лондоне. Если бы мистер Спиндл был равен ему в мастерстве, в бомбе вполне могли бы оказаться его часы.

При этих словах Спиндл вздрогнул.

– Я знаю, – сказал Уильямсон, – именно поэтому я до сих пор не отправил полицейский наряд, чтобы его арестовать. – Он вздохнул и взял Таниэля под руку. – Пойдемте отсюда. Спасибо, мистер Спиндл. Не могли бы вы еще немного подождать?

Таниэль позволил Уильямсону сопроводить себя обратно в полицейский подвал, но затем резко высвободил руку.

– Долли, вы не можете пойти к министру внутренних дел с такого рода доказательствами, вы об этом прекрасно знаете.

– Конечно, не могу, я просто хочу, чтобы он подождал еще час, а потом скажу ему, что министр не может его принять. Этот напыщенный идиот впился в меня как клещ, мне хочется помариновать его как следует. Меня уже тошнит от его вида. Он тут у нас подвизался еще со времени взрыва на вокзале Виктория.

Таниэль почувствовал некоторое облегчение, но все же его не отпускало внутреннее беспокойство. Они молча подошли к столу Уильямсона. Заказанные Таниэлем канцелярские принадлежности нашли своего адресата: рядом со столом стояла настоящая корзина для бумаг, а под служившей пресс-папье пачкой чая лежала стопка чистой бумаги.

Уильямсон набрал в легкие воздух и после паузы продолжил:

– Тем не менее я собираюсь изъять найденные вами взрывчатые вещества.

– Сейчас? – с трудом выговорил Таниэль.

– Завтра. Сегодня мы устраиваем облаву в другом месте. Мы до сих пор гоняемся за некоторыми другими участниками преступления. Теми, которые непосредственно подкладывали эту проклятую штуку.

– Хорошо, а с ним что случится?

– Как вы думаете, что?

– Вы войдете в дом и затем…

– Мы будем удерживать его там, пока производится обыск. Когда нам удастся что-нибудь найти, мы его арестуем.

– А что, если я ошибся, и это просто какая-то ерунда? Вы просто вытрясете из него признание?

Уильямсон наклонил голову, как будто разговаривал с ребенком:

– Завтра вечером… вам лучше будет снять для себя номер в гостинице, – сказал Уильямсон, снова начав заикаться и заканчивая на этом дискуссию. – Я знаю, вам нравится этот парень, – добавил он, втягивая воздух носом, – но, даже не беря в расчет все остальное, дюймовый брикет динамита в часовой мастерской не может не тревожить меня. Подумать только, сколько еще таких же пакетиков может быть припрятано в его мастерской, и… маленькие объемы приобретают популярность. Их проще спрятать в часовом механизме, труднее дезактивировать. Бомбы сейчас представляют собой нечто более изощренное, чем просто связка динамитных шашек.

Таниэлю нечего было на это возразить. Они обменялись рукопожатием через стол.

– Оставайтесь с ним до завтра, – сказал Уильямсон. – Мы выходим на финишнюю прямую.

XVI

Снизу послышался грохот. Оба ее брата были дома. Шесть часов – время ужина для слуг, поэтому ни дворецкого, ни Элис не было поблизости и некому было их утихомирить. Грэйс вздохнула и снова проверила колоду игральных карт.

Сегодняшним утром она выходила в город в сопровождении Элис и купила две одинаковые колоды. После того, как она вынула из одной туза пик и вложила его в другую, Грэйс вернула подмененную колоду в ее упаковку и снова запечатала. Это был очень простой тест, но, перебрав в воскресенье в уме все возможные варианты, она пришла к выводу, что он самый подходящий. Если взять что-нибудь посложнее, приятель Таниэля почует неладное. Результаты испытания должны проявиться очень наглядно. Если этот человек вынет из колоды лишнего туза до начала игры, это во многом подтвердит предположения Таниэля. Если же он этого не сделает, значит, он, скорее всего, мошенник. Он ведь часовщик, а Грэйс никогда не приходилось встречать человека с техническим складом ума, который, заметив ошибку, проигнорирует ее. Зная о наличии лишней карты, он обязательно вынет ее из колоды. У него не будет причин этого не сделать.

Стрелка висящего рядом с зеркалом барометра дрожала вокруг отметки «дождь», столбик ртути опустился вниз. Грэйс посмотрела на него, потом выглянула через открытую дверь в коридор. Там было пусто, Элис только что спустилась в кухню. Они договорились выйти из дому через двадцать минут. Грэйс сунула подмененную колоду в карман летнего пальто и перекинула его через руку. Интересно будет посмотреть, как часовщик отреагирует на ее слишком ранний и к тому же без сопровождения, приход.

Грэйс спустилась по лестнице и оказалась на пути мчащихся мимо нее братьев. Они были немногим младше нее – девятнадцать и двадцать один, – но, стоило им оказаться дома в отпуске, как они немедленно впадали в детство.

– С дороги, с дороги! – кричал Джеймс, в руках у него был мяч для игры в регби.

– Вы что, играете в регби в доме? – спросила она, вжимаясь в стену.

– Да, у нас не хватает игроков. Будешь играть? – улыбаясь, спросил Уильям. Он был самый младший, и Грэйс подозревала, что мяч принадлежит ему. Когда Грэйс была маленькая, об этой игре еще никто не слыхал, но Уильям уже играл в нее в Итоне, когда она как раз приобретала популярность, и с тех пор стал говорить о ней в почтительном тоне, которого, помимо регби, удостаивались лишь женщины и ружья. С тех пор как Грэйс побывала с ним в Хэмпстеде, она пыталась убедить их поменять регби на крикет. В крикете есть, по крайней мере, правила: никому не позволено наступать на голову другого игрока, объясняя это увлеченностью игрой.

– Нет, – ответила она, заглядывая поверх их голов в гостиную. – Это вы разбили вон ту вазу?

– А, возможно. Джеймс! Сюда!

Грэйс решила, что ее это не касается. У нее есть свои дела.

Горячий воздух снаружи был густым и липким как мед. Марево колыхалось вдоль мраморных фронтонов городских домов. Грэйс шла по улице, перекинув через руку летнее пальто, из кармана которого острым углом выпирала карточная колода. Липкая от жары кожа зудела, и Грэйс то и дело потирала запястья, стряхивая облепивших их мошек. Они сегодня были повсюду, рассыпавшись в воздухе темными точками, как на зернистой фотобумаге.

Белгравия осталась у нее за спиной, и небо впереди закрыла грозовая туча. Великолепно.


Когда Грэйс свернула на Филигранную улицу, дождь уже стоял стеной, и вид у нее был, как будто ее только что вытащили из Темзы. Она думала, что придется, дрожа от холода, ждать на крыльце и жалобно звать хозяев, чтобы ее впустили внутрь, но дверь под номером двадцать семь распахнулась, как только она подошла к ступенькам перед входом. В дверях, улыбаясь, стоял Таниэль.

– Извините, ради бога, дождь… – Грэйс смотрела, как вода падает сверху на выставленные в ряд на нижней ступени бутылки. Ей приходилось видеть дома, где слуги так же выставляют их на улицу, но никто не объяснил ей, для чего это делается. Горлышки у бутылок были слишком узкими для эффективного сбора дождевой воды.

– Я знаю, мы видели тучи из окна мастерской. Мори заваривает чай. Заходите, здесь тепло, мы затопили камин…

Мори. Имя было ей почему-то знакомо, но она не могла вспомнить, где его слышала.

Сделав паузу, Таниэль с облегчением посмотрел ей через плечо:

– С вами никого нет?

– Да, – подтвердила Грэйс, – извините. Я собиралась прийти в сопровождении горничной, но мои братья стали играть в регби прямо в доме, и я решила, что с меня достаточно, поэтому ушла, никого не дожидаясь.

– Регби? Но почему?

– Бог весть, – ответила Грэйс. Таниэль посторонился, пропуская ее внутрь. Достав из кармана сверток с картами, она повесила мокрое пальто на вешалку в прихожей.

– Они военные и, когда не гоняются по Африке за неграми, начинают гоняться друг за другом.

Таниэль проводил ее в аккуратно прибранную гостиную, маленькую, но теплую, с фортепьяно в углу и низким китайским столиком перед камином. Кресло было отодвинуто к окну. Таниэль видел, что она заметила странную расстановку мебели.

– Ничего, если мы будем сидеть на полу?..

– Да, конечно, в этом есть что-то богемное. К тому же я замерзла.

Грэйс уселась на ковер спиной к огню, и Таниэль опустился на колени напротив нее, прямой, как пианист. Она подумала, что, возможно, так оно и есть, хотя он отрицал это во время их разговора на балу.

– Можно принести вам одеяло? – спросил он.

– Спасибо, не надо, – ответила Грэйс, кашляя.

– Вы посинели от холода.

– Я согреюсь через минуту, – она заметила висящий на ручке кресла сложенный серый джемпер вроде тех, что носят моряки и рабочие. – А впрочем, вы не будете возражать, если я позаимствую вот это?

– А… он не мой, но я уверен, что Мори не будет против, – Таниэль передал ей джемпер. Натянув его, Грэйс увидела, что он в точности подходит ей по размеру. Он был связан из дорогой мягкой шерсти, и от него пахло лимоном.

От двери послышалось позвякивание фарфоровых чашек, и они оба обернулись.

Таниэль не говорил ей о том, как выглядит Мори, и она представляла себе угрюмого мужчину в традиционной одежде примерно того же возраста, как отец Мацумото. Он был совсем другим. Одет по-европейски, с короткими крашеными волосами и очень молод на вид. Склонившись над столиком и расставляя на нем чайные принадлежности, он вежливо улыбнулся Грэйс. От улыбки у него вокруг глаз собрались морщинки, выдав его настоящий возраст, но, как только улыбка растаяла, кожа на его лице разгладилась. Грэйс улыбнулась ему в ответ, стесняясь своего вымокшего вида.

– Мистер Мори, я так рада с вами познакомиться, – сказала она, протягивая ему руку через стол. – Грэйс Кэрроу. Простите, я утащила ваш джемпер. И извините, что я пришла раньше времени.

Она внимательно следила за его реакцией.

– Ничего страшного. – Он пожал ее руку с силой, неожиданной для таких тонких пальцев, и опустился на колени рядом с Таниэлем. Кажется, он действительно не имел ничего против ее слишком раннего появления, хотя умение скрывать свои чувства одинаково свойственно восточным людям и ясновидящим.

– Где ваша компаньонка? – Его выговор был в точности как у Таниэля, по-видимому, Мори выучился у него говорить по-английски.

– К сожалению, мне пришлось уйти без нее.

Он посмотрел на нее так, как будто ее мысли и цели были написаны у нее на лбу и ему не составляло труда их читать.

– Вы уверены, что для вас правильно находиться здесь без сопровождающих?

– Но она ведь уже здесь, – возразил Таниэль.

– Да, конечно, – сказал наконец Мори и протянул ей блюдо с аппетитными на вид разноцветными пирожными. Грэйс таких никогда не видела, но взяла себе одно из любопытства. Они были бисквитные, с кремом, и Грэйс не могла вспомнить, когда в последний раз пробовала что-либо столь же вкусное.

– О боже… где вы их достали? Они просто потрясающие!

– Он сам их печет, – сказал Таниэль.

Грэйс выразила свое восхищение и взяла еще одно пирожное, но затем остановилась. Она с удовольствием проглотила бы с полдюжины, но рядом с Мори она казалась себе тяжеловесной и испытывала все возрастающую неловкость.

– Итак, если вы не против, можно мне спросить, почему вы выбрали Лондон? – поинтересовалась она.

– Здесь делают лучшие в мире часы. – Чем больше он говорил, тем более странное впечатление производил его голос. Он был слишком низким для его хрупкой фигурки, и, хотя даже у Мацумото сквозь его отточенное уроками ораторского искусства оксфордское произношение иногда пробивались свойственные японскому языку шипящие, в речи Мори отсутствовал даже малейший намек на акцент.

– Ах да, конечно. – Она замолчала, затем вытащила из кармана свои часы с ласточкой. – Постойте, ведь это вы сделали, правда?

Он пальцем подцепил их за цепочку и подтянул к глазам:

– Да. Я продал их Уильяму Кэрроу. Это ваш брат?

– Это его подарок. Они великолепны, – добавила она, открыв крышку и продемонстрировав Таниэлю птичку на ее внутренней поверхности. – Мне сразу показалось, что я раньше слышала ваше имя. Только почему-то я воображала, что вы итальянец. Ой, я же принесла с собой карты, – воскликнула она, чувствуя, что он не станет протестовать против предположения, что он мог оказаться итальянцем. Грэйс не думала, что общение с Мори окажется для нее таким трудным. При том, что его английский был безупречным по сравнению с Мацумото, он казался в гораздо большей степени иностранцем. Даже в том, как он сидел, чувствовалась особая выучка, так же, как и в особом внимании ко всем чайным манипуляциям. Протягивая ей чашку, он проследил, чтобы своим синим китайским рисунком она была повернута к Грэйс; то же самое было выполнено и с чашкой Таниэля. Он делал это за разговором, видимо, не рассчитывая, что они заметят, что все его действия подчиняются определенному ритуалу. Но Грэйс заметила. Этот фарфор заслуживал почтительного отношения, она узнала стиль. Их дом в Белгравии был набит предметами, напоминающими о прежнем пристрастии ее матери к посещению аукционов. Это был цзиндэчжэньский фарфор, до сих пор без единой трещинки, несмотря на более чем трехсотлетний возраст. Мацумото упоминал пару раз о пропасти, разделяющей поколения у него на родине, но она не представляла себе, насколько он был прав.

– Во что будем играть? – спросил Таниэль.

– В покер? – предложила Грэйс. – Вы знаете, как играть?

– Да, хоть я и уверен, что проиграю, – Таниэль посмотрел на Мори. – Мне рассказывали люди из британского посольства в Токио, что в карточной игре вы опасный соперник.

– То есть вы обсуждаете в дипломатической переписке мою скромную персону? Могу я спросить зачем?

– Чтобы узнать, стоит ли играть с вами на деньги. У вас есть спички?

– Не такой уж я ужасный, – сказал Мори, однако достал из жилетного кармана спички и щелчком подвинул к нему коробок.

– Неужели? А я слыхал, что вы выиграли дом в Осаке.

– Кому нужен дом в Осаке! – ответил он, и внезапно в его безупречном английском прорезался чужеземный акцент. – Тогда ведь пришлось бы жить в Осаке.

– Что же в этом плохого?

– Она похожа… на Бирмингем.

– Тем не менее мы будем играть на спички, – сказал Таниэль. Грэйс улыбнулась. Мори виновато улыбнулся ей в ответ. У него были естественные, спокойные манеры человека, не привыкшего часто бывать в обществе и принимать гостей. Грэйс через стол подвинула к нему колоду. Она заранее положила джокеров сверху, а лишнего туза – вниз, замаскировав его несколькими другими картами, так, чтобы Мори не смог найти его случайно.

– Будьте любезны, окажите нам честь, – обратилась Грэйс к Мори, протягивая ему карты.

– М-м, – он взял бумажный сверток и развязал на нем шнурок. Затем аккуратно, слой за слоем, он развернул бумагу и высвободил коробочку с картами, а потом столь же неторопливо и тщательно сложил бумагу. Грэйс приходилось наблюдать, как Мацумото делает то же самое, тут, по крайней мере, между этими двумя было сходство, хотя Грэйс и не понимала, для чего им это надо. Педантизм Мори вызывал легкое раздражение, но Грэйс подумала, что такой человек непременно вынул бы лишнего туза из колоды, если бы знал о нем.

– Каждому по десятку для начала? – спросил Таниэль, пересчитывая спички.

Мори выложил на стол первого джокера, затем тщательно накрыл его вторым.

– Жадина, – сказала Грэйс, стараясь не показывать, как внимательно она следит за всеми движениями Мори.

– Я уже лет сто не садился за карты, – добродушно проворчал Таниэль. – В последний раз это было, когда я проиграл сестре.

– Ах, да, напомните, пожалуйста, как ее зовут.

– Аннабел. Она живет в Шотландии.

Мори сдвинул три четверти колоды так, что открылся туз пик, вынул его и положил поверх джокеров. Затем, переложив со стола на пол все три карты, начал тасовать колоду.


Если это и был трюк, Грэйс не могла понять, как он его проделал. Всю первую партию она размышляла об этом, но не нашла ответа. Мори играл мастерски, почти не глядя в свои карты. Выиграв, он открыл их, продемонстрировав набор из карт среднего достоинства. Из выигранных спичек он соорудил домик, при этом вид у него был такой, как будто он всецело поглощен этим занятием. Ему явно было скучно, но он из вежливости старался не показывать виду. Грэйс заметила, что Таниэль также наблюдает за Мори, и их глаза встретились у часовщика за спиной. Она слегка кивнула; по Таниэлю было видно, что он с трудом сдерживает свои эмоции. Грэйс не могла понять, в чем дело, так как он болтал с ними с непринужденным видом, и, в то же время для нее было ясно, что лишь немалым усилием воли он сохраняет внешнее спокойствие; она подозревала, что за этим скрывается не просто боязнь оказаться объектом слежки или обычная тревожность.

– Вы великолепны, – обратилась она к Мори.

– В юности у меня было слишком много свободного времени и вдобавок много братьев.

У Мори была очень твердая рука: он уже возвел трубу на крыше спичечного домика.

– Я сделаю еще чаю, – предложил Таниэль.

– Может, если вы не против, поиграем во что-нибудь еще? С фишками? – отвлекся от своего занятия Мори.

– У меня наверху есть триктрак.

– Но почему? Вы отлично играете, – возразила Грэйс.

– Это будет нечестно по отношению к вам обоим.

– Вы очень откровенны.

– Но это правда. Не сердитесь на меня, – вздохнул он.

Идя на кухню, Таниэль обошел что-то на своем пути. Вскоре это что-то появилось в виде механического осьминога в натуральную величину. Он вскарабкался к Мори на колени, по-видимому, некоторое время изучал предметы на столе, а затем занялся разрушением спичечного домика.

– Ой, что это? – воскликнула пораженная Грэйс.

– Это Катцу, – Мори слегка приподнял осьминога, и тот обвил свои щупальцы вокруг его рук.

– Ка…

– Катцу. Это означает Виктор, победитель. В честь королевы.

– О боже, это потрясающе. Можно мне посмотреть?

– Да, только осторожно, он тяжелый. Если хотите, можете посмотреть, что у него внутри, – Мори поднял осьминога и передал его ей через стол. Центр тяжести находился у осьминога посередине, как и у его живых собратьев, но при этом весил он намного больше.

– Замочек у него на спине.

Катцу замер, когда Грэйс отодвинула задвижку позади его головы. Внутри она увидела мерцающие наслоения деталей, соединенных миниатюрными алмазиками. Познания Грэйс в механике позволяли ей проследить за сцеплениями зубцов, но затем перед ее взглядом открылись сотни крошечных шестеренок, и она ощутила себя великаншей, заглянувшей в бесконечную глубину шахты.

– Боже мой! Это произвольно взаимодействующие шестеренки? Как вам удалось этого добиться?

– Вращающиеся магниты, – ответил Мори, не удивившись ее вопросу. – Потому здесь и используется изоляция, в противном случае он бы сломался, как только оказался бы рядом с электрогенератором в мастерской.

– Это… Мне в жизни не приходилось видеть ничего подобного. Этот механизм на годы опережает обычную счетную машину, – она подняла глаза к потолку, – на десятилетия!

– Нет, ну что вы. Современные часовые механизмы намного совершеннее, чем это представляется большинству людей. Никто ничего не патентует, иначе фабрики вытеснят часовщиков с рынка.

– Да, я понимаю, – Грэйс защелкнула крышку на спине осьминога и приподняла его, чтобы посмотреть, как он двигается; Катцу в ответ замахал на нее тремя щупальцами. Он был само совершенство. Грэйс пощекотала его, и он свернулся в клубок. Как бы далеко ни зашел скрытый от посторонних глаз прогресс в часовом деле, ему было далеко до уровня этой игрушки. Счетная машина едва подошла к умножению на двенадцать, и в мире не существовало механизмов, способных имитировать живые организмы. Грэйс внимательно наблюдала за Мори и решила, что в какой-то момент бросит осьминога на пол. Мори посмотрел на нее со странным выражением.

– Осторожно, – сказал он.

Грэйс аккуратно опустила Катцу на пол, после чего он прополз под столом, снова забрался к Мори на колени и продолжил разбрасывание спичек. Лицо Мори разгладилось.

– Поразительно! – сказала Грэйс.

– Спасибо. Возьмите еще пирожное, они не могут долго лежать.

Солнце наконец снова вышло из-за туч, и в теплом вечернем свете твердая глазурь на пирожных переливалась разнообразными оттенками голубого, зеленого и розового, подобно скоплению разноцветных морских анемонов. Грэйс взяла себе одно и съела почти половину, когда заметила, что Мори не ест.

– А вы сами почему не едите? – спросила она, вновь почувствовав свою неуклюжесть. Она была почти уверена, что, если они с Мори встанут рядом, окажется, что они примерно одинакового роста и комплекции, но он каким-то удивительным образом занимал меньше места в пространстве.

– По правде говоря, я их не очень люблю. Я пеку их для мистера Стиплтона. Он умеет видеть в музыке цвета и говорит, что, если сыграть эти цвета точно в таком порядке на фортепьяно, получится мелодия «Зеленых рукавов», – ответил Мори, кивком указав на тщательное расположение пирожных на блюде.

Грэйс внимательно осмотрела пирожные, но пришла к выводу, что вряд ли следует понимать это утверждение буквально, – это, видимо, метафора, часто используемая увлеченными музыкой людьми в общении с теми, кто от музыки далек. Ей приходилось слышать подобные рассуждения от одного из друзей Мацумото, поющего в хоре. Это был довольно странный молодой человек.

– Какая бы ни была мелодия, вам следует печь их почаще. Они очень соблазнительны.

Мори поднял голову, и на миг у него в глазах промелькнула глубоко запрятанная неприязнь, но почти сразу ее сменило непроницаемое выражение, и они услышали шаги возвращающегося с чаем Таниэля. Его руки были заняты подносом, под мышкой он нес коробку с триктраком, и ему пришлось локтем осторожно прикрыть за собой дверь. Грэйс смотрела на него: ей нравилась его спокойная манера, но, поняв, что Мори наблюдает за ней, она отвела глаза.

Как бы мастерски ни играл Мори в карты, его таланты явно не распространялись на игру с фишками. Им всем примерно в равной степени везло или же, наоборот, не везло, и, хотя умения здесь требовалось гораздо меньше, чем удачи, Мори, казалось, получал от этой игры гораздо больше удовольствия.


Солнце уже село, когда Таниэль пошел провожать Грэйс, чтобы найти для нее кэб. На темной кривой улочке мостовые пахли дождем, и, хотя Грэйс вернула джемпер Мори, ей не было холодно. Между склонившимися друг к другу фронтонами были натянуты веревки с бельем. В почти полной тишине слышно было только шипение газовых фонарей и пение невидимых цикад. Некоторое время они шли молча.

– Он, без всякого сомнения, гений, – сказала наконец Грэйс. – Нигде в мире не смогут создать ничего подобного осьминогу. Я вложила в колоду лишнего туза, и он сразу его обнаружил; это означает, что либо кто-нибудь из нашей прислуги сказал ему об этом, либо вы правы в своих предположениях о нем, – она посмотрела на него, – и, следовательно, ему ни к чему играть в эти игры. Я слыхала, что у сумасшедших гениев бывают свои развлечения, но дурачить клерка из Форин-офиса ради собственного удовольствия – это… нелепо.

Таниэль долго молчал. Она видела, как он набрал в легкие воздух, прежде чем заговорить.

– Полгода назад некто оставил часы в моей квартире в Пимлико. В них сработал предупредительный сигнал за несколько секунд до взрыва бомбы в Скотланд-Ярде. Они спасли мне жизнь. Я отдавал их на экспертизу. Сигнал в часах был установлен именно на этот день, час и минуту. Я живу в этом доме, потому что так меня попросили об этом в полиции. Не исключено, что именно он изготовил бомбу. Он мог бы рассказать мне об этом, чтобы объяснить действие часов, которые, возможно, предназначались для кого-то другого. Большая ложь, чтобы скрыть большую ошибку.

– Изготовитель бомбы. Значит, надо действовать безотлагательно, – Грэйс слегка задумалась. – Хорошо. Итак, если это мошенничество, значит, он подкупил кого-то у меня дома. Только таким способом он мог узнать о лишней карте. И о том, в каком платье я была вчера. Думаю, прежде чем делать какие-либо выводы, мне надо поговорить со своей горничной. Как только я что-нибудь узнаю, я немедленно пошлю вам телеграмму.

– Постарайтесь сделать это как можно быстрее. Завтра здесь будет полиция.

– Обязательно, – Грэйс взяла его за руку, и он было попытался высвободиться, но затем слегка наклонился к ней, и она сжала его пальцы. – Похоже, вы доверили мне очень серьезные вещи, – тихо сказала она.

– Вы – ученый.

– Уже нет.

– Вы так и не рассказали мне почему.

– Видите ли, я оставила университет.

– Но вы говорили о доме вашей тетки, или…

– А. Он… да, – сказала Грэйс, удивленная тем, что он помнит. – Она завещала мне дом, но только как часть приданого с тем, чтобы передать его моему будущему супругу, потому что традиционно женщины в нашей семье глупы и мой отец не станет записывать дом на мое имя. Если я хочу получить дом вместе с его очень большим, идеально подходящим для лаборатории подвалом, мне нужно выйти замуж. Там завещаны еще и деньги, но опять не на мое имя. Все на самом деле очень просто, – на этом месте Грэйс хотела остановиться, но Таниэль слушал ее очень внимательно, с неподдельным сочувствием, и она продолжила: – но вряд ли что-нибудь из этого выйдет. Основным кандидатом был Фрэнсис Фэншоу, вы об этом знаете, но он вдовец с пятилетним сыном. Вполне объяснимо, что он не хочет, чтобы его ребенок бегал вокруг мачехи, у которой подвал набит вредоносными химикатами.

– В таком случае вы должны ограбить банк и тайно заниматься своими исследованиями где-нибудь на чердаке, – произнес Таниэль с не свойственной ему настойчивостью.

У Грэйс появилось ощущение, что она ступила на тонкий лед.

– У вас такой тон, как будто вам очень близок предмет нашего разговора.

– Я ничего не понимаю в науке.

– Но при этом вы знаете что-то еще.

Он, судя по его виду, не хотел говорить, но потом решился:

– Раньше я играл на фортепьяно. Но после того, как погиб муж моей сестры, мне пришлось ей помогать, а, видите ли, музыка – не слишком доходное дело. Тем не менее мой совет вам искренен, – продолжал он, не дав ей выразить сочувствие, – что бы вам ни пришлось для этого сделать, это будет лучше, чем сдаться. Если хотите, вы можете публиковаться под моим именем. Я могу отсылать ваши статьи в журналы, и никто ничего не узнает.

– Правда? – Грэйс посмотрела ему в глаза.

– Вам совсем не обязательно было приходить сюда сегодня. Если бы я мог устроить для вас лабораторию, я бы обязательно это сделал.

Некоторое время они шли молча.

– Знаете, – наконец сказала Грэйс, – вы и в самом деле можете. Тут подойдет любой неженатый мужчина. Мне нужна лаборатория. Хотите получить дом в Кенсингтоне?

Он усмехнулся.

– Ваша семья найдет что сказать по этому поводу.

– Нет, ну что вы. Неравный брак очень легко устроить, если в полночь прогуляться по Гайд-парку. Немедленное бесчестье и принятие неотложных мер гарантированы. Одна из барышень Саттертуэйт проделала это несколько лет назад, чтобы выйти замуж за француза-католика. Когда на табличке написано: «По траве не ходить», всегда найдется кто-нибудь, кто немедленно прыгнет на газон.

Таниэль смотрел вдаль, в глубину длинной улицы, окаймленной светящимися точками фонарей и тянущейся до темных ворот Гайд-парка.

– Нет, я не могу.

– Это была лишь мимолетная мысль, – промямлила Грэйс. – Не стоит воспринимать ее слишком серьезно.

– Нет, я имел в виду, что в парке небезопасно. Тут недалеко есть паб.

– Что?! – встрепенулась Грэйс.

Таниэль выдохнул.

– У моей сестры два мальчика. Она еле сводит концы с концами на свою военную пенсию и деньги, которые я ей отсылаю, а это даже сейчас очень немного. Они посещают воскресную школу при церкви, и, мне кажется, это все, что сестра может себе позволить. Если бы я мог…

– Они могли бы поступить в Хэрроу, – сказала Грэйс, и Таниэль отвел глаза в сторону, как будто опасаясь дать волю воображению. Она видела его настороженность, но не знала, как его успокоить. Деньги не имеют значения, когда знаешь, что они всегда будут, – сказала бы она, но это было настолько банально, что истинный смысл фразы требовал пояснения.

– Думаю, мне следует детально объяснить, какие последствия может повлечь за собой такой шаг, а уж потом вы решите, – в конце концов сказала она.

Таниэль кивнул и придержал дверь паба, пропуская ее вперед. Их встретили клубы табачного дыма, носившиеся в воздухе обрывки разговоров и смех.

XVII

Едва войдя в дом через парадную дверь, Грэйс поняла, что в доме еще не спят. В домашней атмосфере не чувствовалось привычного ночного спокойствия, лампы со свежеобрезанными фитилями светили ярко. Грэйс не успела еще снять пальто, а Элис с заплаканными глазами уже примчалась сверху и проводила ее в кабинет к отцу. Он сидел за столом и, судя по окутывающему его густому облаку дыма, уже давно не двигался с места.

– Что это за история с телеграфистом из Форин-офиса? – спросил он. – Я уже собирался обратиться в полицию.

– У него есть друг, возможно, ясновидящий, а это имеет отношение к тому, чем я занималась в Оксфорде, так что я решила с ним познакомиться. Я всем рассказала, куда иду.

– Этот друг-ясновидящий, он мужского или женского пола?

– Мужского.

Он выпустил изо рта колечко дыма.

– Полагаю, что вследствие плачевного состояния здоровья твоей матери некому было в прошлом отчитывать тебя за недопустимое для девицы поведение, – сказал он тихим голосом. – Я сожалею, что не задумался об этом раньше и позволил тебе совсем отбиться от рук. Ты знаешь, который сейчас час?

– Да.

– Тебе не приходило в голову, что если тебя увидят в компании мужчины после полуночи или узнают об этом, у тебя почти не останется шансов составить приличную партию?

– Это вышло случайно.

– Это не меняет дела, – возразил он. – И я вижу, что из-за этого безответственного поступка твоя мать сегодня разболелась еще сильнее.

– Моя мать болеет оттого, что в ее комнате пыльно и полно моли. Думаю, даже если мне будет запрещено выходить из дому, это не добавит ей здоровья.

– Черт побери! – взорвался он; его голос зазвучал теперь намного громче, и хотя она сама на это напрашивалась, ей пришлось проворно отодвинуться от стола. – Как зовут этого человека?

– Ты ведь не собираешься его преследовать…

– Я сказал, назови его фамилию! Напиши его адрес. Сию же минуту! – он толкнул в ее сторону ручку и чернильницу.

Грэйс начала писать, внезапно почувствовав угрызения совести. В глубине души ей казалось, что отец поймет, что происходит, но, как выяснилось, он даже отдаленно не догадывался о том, что она задумала. Она всегда отдавала себе отчет, что ее неприязнь к отцу обусловлена в основном зависимостью от него и тем, что он вечно мешал ей делать то, что она хотела, но теперь, когда всему этому скоро настанет конец, она вдруг увидела перед собой встревоженного, недалекого человека, старающегося поступать в соответствии со своими представлениями о том, что правильно. Ей стала очевидна жестокость выбранной ею стратегии. Закончив писать адрес и нарисовав маленькую карту, она вместо того, чтобы толкнуть по столу листок бумаги, передала его отцу в руки.

– Ладно, думаю, ты со временем будешь сожалеть о своем поступке, – сухо сказал он. – И от тебя не убудет, если утром ты пойдешь и извинишься перед матерью. Сейчас она, наконец, уснула после того, как ей дали снотворное.

– Да, конечно.

– Я займусь твоими делами утром. Иди спать.

Грэйс вышла в холл и попыталась стряхнуть со своей одежды пропитавший ее запах табачного дыма. Она понюхала свой рукав, но аромат лимонного мыла, оставленный джемпером Мори, больше не ощущался. Грэйс вздохнула и пропустила волосы сквозь пальцы; ей казалось, что вокруг никого нет, но внезапно она заметила шарахнувшийся от нее в сторону силуэт. Это была Элис, ожидавшая ее у подножия лестницы. Она все еще всхлипывала. Присев, Грэйс попыталась приободрить ее:

– Выше нос! Все хорошо.

Элис шмыгнула носом.

– Правда?

Обойдя лестницу, Грэйс села рядом с ней на скрипнувшую ступеньку.

– Элис, совершенно неважно, как ты ответишь на мой вопрос, мне надо, чтобы ты сказала правду. Кто-нибудь недавно спрашивал тебя обо мне? Что я собираюсь надеть, что я делаю? Про трюк с картами, о котором я тебе рассказывала? Я не рассержусь, если ты об этом рассказала.

Элис смотрела на нее озадаченно.

– Спрашивали? Нет, я в жизни не буду никому рассказывать такие вещи.

– Совсем ничего?

– Ничего. Я ни с кем о вас не говорю, мисс, я ваша горничная, а не какая-нибудь сплетница, – она судорожно сглотнула. – Мисс, это правда, что вы провели где-то всю ночь с двумя мужчинами?

– Да. Я играла в карты.

– Но если кто-нибудь узнает…

– Да, да, я падшая женщина, пария, и так далее, и тому подобное. Я иду наверх, мне надо сделать кое-какую работу.

– Работу? Среди ночи?..

– Чашка чаю будет очень кстати, спасибо.


Грэйс отложила мелок в сторону. Между нею и грифельной доской все еще висела пыль, от которой было сухо во рту. Еще раньше пыль осела в складках ее рукавов, от чего хлопок стал похож на переливчатый шелк. Отступив назад и впервые окинув взглядом всю доску, Грэйс увидела, как густо покрыта она записями, но еще и то, что эти записи лишены смысла. Вне зависимости от заданной скорости эфира эта часть уравнения никак не соответствовала другой его части, а именно допущению, что Мори говорил правду. Если бы ясновидящий был в состоянии ощущать движение эфира, если бы смысл события мог каким-то образом передаваться через него подобно очертаниям, образующимся в завесе меловой пыли от ее дыхания, он все равно не смог бы переместиться на значительное расстояние, развеянный образующимся от движения Земли попутным аэроветром. То есть информация о событии могла бы передаваться только на очень короткие расстояния. Если бы Мори был тем, за кого себя выдает, то он был бы способен предсказывать будущее, но только то, что случится буквально через несколько мгновений после предсказания.

– Он мошенник, – сказала она, глядя на мелок. – Таниэль живет в одном доме с изготовителем бомб, искусным в карточных фокусах. Прелестно.

В комнату вошла Элис с новой чашкой чая, забрав не замеченный Грэй остывший чай, и от ее движения пыль в воздухе слегка рассеялась, а затем образовала завихрение. Грэйс внимательно следила за уплывающими в сторону белыми частицами.

– Что происходит, мисс? – спросила Элис.

– Молчи, – ответила Грэйс, неотрывно глядя на пыль. – Молчи, молчи!

Элис, не слишком обидевшись, с интересом вытянула шею.

– Мел все еще находится в движении оттого, что ты открыла дверь.

– Мел?

Грэйс растерла на доске еще немного мела и, пока порошок падал вниз, осыпаясь с доски, стала чертить по нему в воздухе пальцем, разглядывая отклонившиеся от первоначальной траектории частицы.

– Должна сказать, они сохраняют заданную форму.

– Вы хорошо себя чувствуете? – поинтересовалась Элис. Ей явно не нравилось, что Грэйс, находясь дома, пишет уравнения и рассуждает о них. Она, по-видимому, хотела таким образом выразить свое мнение о том, что, хотя цифры и являются неотъемлемой частью повседневной жизни, они, как и разглядывание французских открыток, – неподходящее занятие для леди.

– Нет, я дура. Мы все дураки. Я не понимаю, каким образом в физике могут делаться хоть какие-то открытия, когда мы продолжаем совершать одни и те же ошибки. Движение относительно. Можно стоять на одном месте, не ощущая при этом, что вращаешься вместе с Землей со скоростью сто пятьдесят тысяч миль в час, проносясь одновременно с этим вокруг Солнца, которое, в свою очередь, движется… и меловая пыль, несмотря на это, остается почти неподвижной.

– Какое отношение мел имеет к…

– Элис, – сказала Грэйс, все еще глядя на доску, – я раньше уже спрашивала, разговаривал ли с тобой кто-нибудь обо мне, и сказала, что это не важно. Я солгала: это чрезвычайно важно. От твоего ответа сейчас зависит, будешь ли ты по-прежнему здесь работать. Ты сказала мне правду?

– Моя работа здесь не зависит от ответа, меня наняли, когда вам было четыре года.

Грэйс повернулась к ней.

– Боюсь, верность ценна лишь при условии постоянства. Прошлые заслуги не оправдывают предательства в настоящем.

Элис пошатнулась. Она все еще держала в руках чашку с чаем, на поверхности которого уже образовалась тонкая белая пленка от витающей в воздухе меловой пыли.

– Нет, мисс, но я говорю правду, клянусь…

– Ты можешь рассказать, где была, когда тебя не было при мне?

– Я ела на кухне! – Глаза Элис вновь наполнились слезами.

– Значит, если я поинтересуюсь у миссис Слоам, она мне расскажет, что для тебя приготовила?

– Да, я ела яичницу с ветчиной!

– Весьма необычно для тебя, ты никогда не любила ветчину.

– У нее закончилась говядина, поэтому мы… Я ни с кем не разговаривала!

– Ты никого не видела возле дома? Азиата?

– Я не разговариваю с китайцами, они грязные! – Она снова стала всхлипывать. – Вы не можете меня уволить. Я скажу леди Кэрроу, она всегда…

– Элис, ну конечно, я тебя не выгоню. Мне просто хотелось услышать от тебя честный ответ.

Элис молча смотрела на нее, в ее взгляде была смесь облегчения и обиды.

Грэйс повернулась боком к доске.

– Есть два возможных сценария. По одному из них выходит, что мой друг живет рядом с человеком, который делает бомбы, при этом очень убедительно притворяясь ясновидящим…

– Делает бомбы!

– …да так, что, возможно, тратит на это сотни фунтов. Или же… получается, что он является живым доказательством существования статического эфира. Так что, как видишь, мне очень важно знать, говоришь ли ты правду, – Грэйс терла лицо, чувствуя сухость кожи после проведенного возле камина вечера и ночи в облаке меловой пыли. – Он немедленно нашел лишнюю карту, которую я спрятала в колоде и о которой ничего ему не говорила. Если ты ему об этом не сказала, то ему больше не от кого было об этом услышать.

– Я ничего никому не рассказывала, мисс, – нахмурилась Элис, – и уж точно не мерзкому маленькому китайцу.

Немного поколебавшись, она решилась:

– Что общего между эфиром и ясновидением? Все об этом говорят на сеансах и так далее, но никто не объясняет.

Грэйс кивнула в ответ.

– Свет проходит через эфир так же, как звук проходит сквозь воздух, но гораздо эффективнее. Ты замечала, что, когда запускают фейерверк, ты сперва видишь вспышку и лишь затем слышишь хлопок? Это оттого, что звук распространяется медленнее, намного медленнее. То есть воздушная среда придает звуку определенную скорость. Так же и с эфиром. Он пропускает свет на скорости около двухсот тысяч миль в секунду. Понятно?

Элис наклонила голову.

– Свет проникает повсюду, следовательно, и эфир может быть где угодно. И все проходит через него. Я всегда думала, что движение Вселенной должно поддаваться измерению, но движение – относительная величина, существующая внутри замкнутой системы, как, например, планета; до этого мог бы додуматься любой дурак, владеющий элементарными представлениями о термодинамике, не будь мы все заняты измерениями какой-то ерунды. Из этого следует, что движение, в основном, не происходит на нулевом уровне, за исключением некоторых вещей, к которым это не относится. Люди, свет, насекомые, бактерии. Синапсы человеческого мозга. Это как раз та область, в которой может существовать ясновидение, и именно поэтому в наши дни Общество психических исследований спонсирует работу многих физиков. Возбужденные частицы эфира на скорости света соединяются друг с другом, как костяшки домино. Если некий человек наделен способностью улавливать их движение, он узнает о возможных событиях на этапе их формирования, еще до того, как они произойдут. Он будет знать о том, что вы собираетесь сделать, как только вы решитесь на это, а не когда вы уже выполнили задуманное. Он даже будет знать о том, что вы еще только рассматриваете возможность произвести определенное действие, поскольку от этих ваших мыслей тоже исходят определенного рода волны. О, господи! – воскликнула она внезапно.

Элис вздрогнула от неожиданности:

– Мисс?

– Это не о тебе, извини. Я только сейчас поняла, почему он проиграл в триктрак. Эфир передает информацию о возможных событиях. Но кубик…

– Всем дает равные возможности, – прошептала Элис.

– Да. Единственная информация, которую эфир может сообщить о падающем предмете с одинаковыми гранями, это то, что он упадет. Даже человек, наделенный исключительными способностями к ясновидению, вполне может проиграть в игре в кости, – Грэйс потерла раскалывающийся от боли затылок. – Мне нужно немедленно отправить Таниэлю телеграмму. Он должен знать, что его друг говорил ему правду.

– Но, мисс, сейчас три часа ночи. Почта закрыта.

– Да, конечно. Но сделай это первым делом утром.

Грэйс облокотилась на грифельную доску.

– Ох, мисс, ваше платье…

– Мел легко отстирывается.

Грэйс отхлебнула чаю, который, несмотря на привкус мела, оказался очень кстати после изнурительно долгой ночной работы.

– Это непременно должен был быть клерк из Форин-офиса? – со вздохом спросила Элис.

– Он намного лучше всех прочих.

– А ему известно, что завтра к нему явится очень сердитый лорд Кэрроу?

– Да. Это я его об этом попросила. И вчера я специально пришла домой так поздно. И, Элис, нечего так на меня смотреть.

– Вот оно как! И, уж конечно, его противный маленький китайский дружок и слова не сказал о том, какую глупость вы делаете…

– Его не было с нами, когда мы условились. На самом деле, – сказала она после паузы, – мне кажется, он хотел сказать что-то на этот счет, но я не дала ему такой возможности.

– Правда?

– Да. По-моему, он… в общем, я ему не нравлюсь. Эти двое, как мне кажется, очень близки.

Элис задумалась.

– Мисс, – сказала она наконец, – опасно выводить из себя человека, который умеет предсказывать будущее. Что помешает ему устроить так, чтобы на вас наехал экипаж или свалилась груда кирпичей?

– Человеческая порядочность, как и у всех прочих, – ответила Грэйс, но при этом она опустила глаза в чашку и почувствовала, как внутри у нее что-то сжалось.

XVIII

Грэйс обещала отправить телеграмму, как только сможет с уверенностью объяснить происходящее. И, хотя Таниэль понимал, что до половины восьмого утра ничего не принесут, он, следя за кипящей на плите кастрюлей с рисом, все время прислушивался, не зазвонит ли дверной колокольчик. Ему обычно нравилось наблюдать за поднимающимся к потолку паром, потому что пар при варке риса был совершенно особенным, но сейчас он не мог ни на чем сосредоточиться. Он открыл дверь в мастерскую, чтобы видеть улицу через большое окно, и обнаружил, что Мори уже там. Он был занят перекладыванием самых хрупких часов из шкафов в глубокие обтянутые бархатом коробки. Таниэль взялся рукой за дверной косяк.

– Что происходит? – поинтересовался он. Они еще раньше договорились, что до половины восьмого он должен говорить только по-японски, и это оказалось очень кстати. Новый для него иностранный язык скрывал его непривычно натянутый тон: его японский и так всегда звучал не слишком естественно.

– А, это… – Мори защелкнул одну из коробочек. Таниэль видел, что он подыскивает слова, чтобы выразить свою мысль в понятных выражениях, но оставил эту затею и, нарушив собственное правило, перешел на английский:

– Сейчас сюда прибудет полиция. По-видимому, мое имя звучит на ирландский манер. Когда вещи сложены в коробки, люди обращаются с ними более аккуратно.

– Правда? – спросил Таниэль.

– Иногда, по крайней мере. Видите ли… они очень сердиты и готовы взяться за любого подходящего, по их понятиям, иностранца, так что они меня арестуют. Но это скоро дойдет до вашего офиса. В настоящий момент в Японии отношение к соглашениям с Британией довольно критическое, поэтому, когда в Министерстве внутренних дел станет обо всем известно, они выйдут из себя. Так что я предпочитаю покончить с этим сегодня, с тем, чтобы с меня сняли подозрения, вместо того чтобы бежать куда-нибудь в Озерный край и скрываться там неделями. И хватит так на меня смотреть, отправляйтесь на службу.

– Они будут вас бить.

– Не слишком изобретательно.

Таниэль снова посмотрел в окно. На улице было по-прежнему безлюдно, если не считать одного из мальчишек Хэйверли. Он блуждал в тумане среди ему лишь одному видимых чудес. На плече у него восседал Катцу.

– Вы ожидаете почту? – спросил Мори. – Она будет только к вечеру. Почтовое отделение в Найтсбридже в этот день по утрам не работает.

– Я забыл, – выдохнул Таниэль.

– Идите на службу, – повторил Мори. – Если вы здесь задержитесь, они и вас арестуют.

– С какой стати?

– Если вас кто-нибудь ударит, вы непременно дадите сдачи, а это… противодействие полиции, как мне кажется. Ради бога, идите. Ждите телеграмму в районе пяти часов и, если вам нетрудно, сразу же передайте ее Фрэнсису Фэншоу.

– Мори…

– Стиплтон.

Он послушался.


Войдя в офис, Таниэль остановился у своего стола и долго разглядывал новый телеграфный аппарат. Его полированные детали еще сохраняли первоначальный блеск, и в насечке на колесе для транскрипта еще не собралась грязь. Казалось, что за последние несколько недель произошло столько всего нового, но на самом деле получалось, что единственной реальной переменой в его жизни была замена расшатанного телеграфного аппарата на современную модель, выполняющую ту же самую работу более плавно.

Появился Фэншоу и сунул ему в руки папку, набитую мятыми листами с наклеенными на них необработанными транскриптами.

– Диппочта из Токио и Пекина. Вам надо пойти доложить министру краткое резюме.

– Мне?

– Вы – единственный, кто все их прочел. Идите. Да побыстрее, он ждет.

Лорд Левесон, не ожидая вступления, сразу же начал задавать вопросы. Это был крупный седовласый мужчина, его отрывистая речь напоминала лай. Вопросы он выпаливал как из пулемета. Ему требовались лишь отдельные части дипломатической почты по интересующим его темам, но поскольку необработанные транскрипты были пересыпаны надписями и обрывками сокращенного кодирования, оставленными операторами, он не мог прочитать их сам. Все это продолжалось час, затем два, и, наконец, решив, что Таниэль справляется с чтением транскриптов лучше, чем другие телеграфисты, Левесон вручил ему заодно донесения из Москвы, после чего все началось заново. Таниэль, однако, успел прочитать всего несколько первых строчек, когда в дверь постучали и в кабинет просунулась голова Фэншоу.

– Извините, что перебиваю. Стиплтон, там для вас телеграмма. Курьер говорит, что может отдать ее только вам лично в руки.

Молоденький посыльный с почты дожидался, пока Таниэль не распишется в получении телеграммы, помеченной надписью «суперсрочно». Развернув ее, Таниэль увидел всего одну строчку:

– Мори говорит правду. Грэйс.

– Экстренная ситуация дома, – объяснил Таниэль и, отдав диппочту Фэншоу, покинул кабинет.


Сев в поезд в направлении Найтсбриджа, Таниэль считал станции по появлявшимся в темноте освещенным перронам. Когда он наконец поднялся наверх, было уже очень жарко и солнце стояло в зените. Он надеялся успеть до появления полиции, но, еще даже не видя дома номер двадцать семь, Таниэль уже знал, что полицейские находятся на месте. На Филигранной улице всегда было много народу, поскольку люди, которым было по средствам проживание здесь, не работали в конторах, но сейчас толпа на дальнем конце улицы казалась намного гуще, чем обычно. Прохожие, идущие в сторону мастерской, смотрели вперед и замедляли шаг, а пройдя мимо дома, оглядывались. Таниэль шел быстро, и люди, заметив официальный стиль его одежды, уступали ему дорогу.

Мори сидел на тротуаре. Возле него стоял полицейский, облаченный в слишком плотный для такой жары мундир. Мори явно сидел здесь не по своему желанию. Кто-то силой заставил его встать на колени, и теперь его брюки были запачканы в пыли.

– Стойте, – сказал ему полицейский. – Мастерская закрыта.

– Я здесь живу. Мори, вы в порядке?

– Что вы здесь делаете? – ответил он вопросом на вопрос, но в его тоне не было удивления.

– Вы что, целый день здесь сидите?

– Молчать! – прикрикнул полицейский, слегка пнув Мори ногой. – Ни одного слова!

– Джеймсон, – позвал его кто-то из-за дверей, – тащи его сюда, надо послушать, как он объяснит нам вот это.

Полицейский рывком поставил Мори на ноги и подтолкнул его к дверям. Таниэль последовал за ними. В мастерской их встретил сурового вида офицер, в руках он держал одну из механических птичек. Птичку покорежили, пока открывали, и теперь из нее торчал пакет с порохом.

– Так-так. Что ты на это скажешь, а? Джеймсон, вызывай карету, мы сейчас… О, черт!

Мори выхватил у него птичку и порох и потянул за торчащий из пакета шнурок. Все увидели вспышку.

– Ложись! – взревел сержант.

Таниэль остался стоять. Мори держал в открытой ладони пакет и смотрел на Таниэля так, как будто кроме них в комнате никого не было. Появился язычок пламени, а затем в воздухе поднялись и закружились, потрескивая и мерцая, золотые и малиновые искорки. Всего лишь фейерверк. Яркие вспышки и запах дыма на несколько секунд создали в сумрачном интерьере мастерской праздничную атмосферу, вызывая воспоминания о ярмарках и карнавалах. Вспышки вскоре погасли. Бумажный пакет, сгорев, рассыпался пеплом. Мори отряхнул ладони, и на пол плавно опустились мягкие серые лохмотья.

Присутствующие на некоторое время застыли в молчании. Таниэль обвел взглядом мастерскую. Содержимое вытащенных из стола ящиков вывалено наружу, дверцы шкафов распахнуты, и все, что в них лежало, валяется на полу. Поначалу вещи вынимали и раскладывали аккуратно, но вскоре перестали церемониться, и полицейские попросту раскидывали их в стороны ногами, чтобы освободить себе проход.

Один из полицейских пинком вновь заставил Мори встать на колени, раздались крики, и кто-то замахнулся дубинкой.

– Уильямсон!

Таниэль не замечал его до сих пор, но арест человека, изготовляющего бомбы для Клана-на-Гэль, был слишком важным событием, и Таниэль не зря надеялся, что Уильямсон самолично явится вместе со своими людьми. Он все это время сидел в глубине помещения, наблюдая за происходящим.

– Одно из двух, – обратился к нему Таниэль, – я сию же минуту отправляю телеграмму в Форин-офис с сообщением, что вы собираетесь выбить недостоверное признание из японского аристократа, не имея ни мотивов преступления с его стороны, ни доказательств его вины, если не считать фейерверка. И поскольку вы, и это главное, не нашли вовремя бомбу, взорвавшуюся в Скотланд-Ярде, есть большая вероятность, что вас уволят. Или же вы можете забрать отсюда своих людей. И если вы немедленно не спрячете эту штуку, вам придется драться с человеком одной с вами весовой категории, – добавил он, глядя на полицейского с дубинкой.

Уильямсон потрясенно уставился на него.

– Заткнитесь, а не то я и вас арестую.

– В таком случае завтра же, когда я не появлюсь на службе, Фрэнсис Фэншоу начнет наводить обо мне справки, не так ли? И дальше произойдет все то же самое, только на двенадцать часов позже.

– Вы… идиот.

Таниэль молча покачал головой, ожидая.

– Всем освободить помещение! – заорал Уильямсон, не отводя от него взгляда. – Да, сейчас же, быстро, все на улицу!

И продолжил тихим голосом, обращаясь к Таниэлю:

– А когда мы докажем его вину, ты почти наверняка отправишься в Бродмур в качестве сообщника, ты, ненормальный, ненормальный ублюдок. Прочь с дороги!

Таниэль отодвинулся и, стоя рядом с Мори, проводил их взглядом. Как только последний полицейский покинул мастерскую, он взял Мори за руки и помог ему подняться. Наблюдавшая за происходящим толпа стала расходиться. У сидевших на стене мальчиков Хэйверли был разочарованный вид: они так и не дождались настоящей драки. Таниэль некоторое время смотрел на улицу, понимая, что полиция нечасто появлялась на Филигранной улице, и, зная Лондон, не слишком надеялся, что соседи примут увиденное за ошибку. Проходившие мимо дамы, прикрываясь веерами и склонив друг к другу головы, перешептывались, время от времени оглядываясь назад.

– Вам известно, что сегодня в выставочной деревне будут Гилберт и Салливан? – спросил Мори, оторвав Таниэля от тревожных мыслей.

– Что? Почему?

– Им нужен материал для оперетты на японский сюжет. Афиши висят уже целую неделю.

– Они сделали вам больно?

– Нет.

Таниэль взял в ладони его голову, разглядывая, нет ли синяков у него на лице, и, действительно, нашел один синяк.

– Лжец. Мне не следовало уходить сегодня утром, простите меня.

Мори улыбнулся одними глазами.

– Я знаю, вы говорите так из лучших побуждений, но, должен сказать, мне немного обидно. По-вашему, я не переживу несколько синяков и немного крика без помощи человека, появившегося на свет уже после того, как я впервые попал под обстрел корабельных пушек?

– Когда это было?

– Когда британцы обстреливали Кантон. То есть… они не целились лично в меня, но, полагаю, это все же можно учесть.

– Несомненно, это следует учесть, – Таниэль закашлялся, почувствовав спазм в горле.

– Спасибо, – мягко сказал Мори. Таниэль последовал за ним к выходу, огибая разбросанные по полу вещи.


В чайном домике Осэй пахло рисовым вином и апельсиновым цветом от душистых рам, на которых женщины сушили выстиранные кимоно. В воздухе висел такой густой дым от курительных трубок, что с трудом пробивающееся сквозь него ламповое освещение приобретало янтарный оттенок. Завитки дыма тянулись за разрезающими эту сизую пелену людьми, снующими между столиками и стойкой с деньгами и напитками. Артур Салливан собственной персоной, сидя за фортепьяно, наигрывал на старом инструменте бойкую мелодию; он выглядел значительно моложе, чем это представлялось из задних рядов оперетты. Он морщился каждый раз, прикасаясь к до первой октавы, издававшей чудовищно резкий едко-зеленый звук. Это была нота, которую Мори изменил две недели назад. Таниэль посмотрел на него, желая спросить, зачем он это сделал, но Мори, не обращая на него внимания, заказал саке.

Столы и стулья, обыкновенно стоявшие вокруг фортепьяно, были сдвинуты в сторону, и на образовавшейся площадке танцевали девушки и ребятишки; одновременно с этим какой-то мужчина с роскошными седыми усами старался, по-видимому, не слишком успешно, объяснить сюжет группе молодых людей. Таниэль предположил в нем Уильяма Гилберта, хотя никогда не видел его. Мори потянул за собой Таниэля, и они заняли ближайшие к пианино места; к их столику подплыла Осэй и поставила перед ними чашки. Вплетенные в прическу цветы, гармонирующие с цветом ее нового пояса, придавали ей летний вид. Она улыбнулась Мори, но тот был погружен в чтение японской газеты и не заметил или не захотел ее заметить. Когда она отошла, Таниэль ткнул пальцем в газету.

– Что это означает? – спросил он. Он был в состоянии прочесть каждый иероглиф заголовка, но не мог понять общего смысла.

– Правительство намеревается снести Вороний замок, – ответил Мори. Костяшками пальцев он водил по иероглифам; ему пришлось поменять их порядок, чтобы правильно перевести на английский.

– Вы уверены?

Мори улыбнулся.

– Такова современная политика Японии. Замки ассоциируются со старым сёгунатом, поэтому правительство выставляет их на принудительные аукционы. Некоторые из них были разрушены или проданы, в большинстве размещены новые гарнизоны императорских войск. Вороний замок принадлежит клану Мацумото. Он черного цвета. Его хотели снести еще лет десять назад, но местное население протестовало.

– Мацумото. Мог я недавно повстречать кого-то с таким именем?

Мори опустил голову, и Таниэль понял, что он погрузился в воспоминания.

– Акира?

– Понятия не имею. Высокий мужчина, безупречно одетый. Ведет себя как денди. Он был вместе с Грэйс, то есть с мисс Кэрроу.

– Да, он из той же семьи. Сейчас замок принадлежит его отцу.

– Где же будут жить рыцари, которым принадлежали замки?

– В Токио, в городских домах.

– Господи, самое близкое по времени к средневековой Англии из того, что я знаю, это романы Вальтера Скотта. Как можно отказываться от собственной истории, когда всего в сорока милях от вас кто-то еще стреляет из лука?

Его доводы явно не убедили Мори:

– Я жил когда-то в замке. Там было очень холодно.

– Филистимлянин.

– Можете называть меня Далилой, – невозмутимо ответил Мори.

Таниэль чокнулся с ним своей чашкой.

Сидя за столиком, они оказались ниже пелены табачного дыма, и Таниэль был этому рад, так создавалась иллюзия некоторого дистанцирования от происходящего. Он вдруг понял, что ему не хочется здесь находиться. Он видел все оперетты Гилберта и Салливана, но сейчас оба композитора сидели совсем рядом, и это было совсем не то же самое, что смотреть на них с галерки или из верхних рядов амфитеатра. Это затрагивало в нем какие-то струны, все еще причинявшие боль.

– Послушайте! – выкрикнул Гилберт, обернувшись в их сторону, и Таниэль вздрогнул. – На вас нормальная одежда, вы говорите по-английски? – он смотрел на Мори.

Мори кивнул.

– Подите сюда и помогите.

Мори взглянул на Таниэля, но тот отрицательно покачал головой:

– Нет, я лучше…

– Ему кажется, что японский – это что-то вроде детского лепета, у него смешные усы, и он разговаривает с этими молодыми людьми, которым около двадцати – двадцати пяти, как с двенадцатилетними ребятишками. Вы упускаете такую возможность!

Таниэль усмехнулся, но в его тоне была безнадежность:

– Это смехотворно.

Они обошли девушек, тщетно пытающихся научить друг друга вальсировать, не чувствуя при этом ритма. Гилберт знаком указал им на места рядом с собой. Разговаривая, он одновременно курил трубку, и его окутывал густой дым, как будто исходивший из жерла вулкана. Не успели они сесть, как он сунул Мори в руки лист бумаги с либретто и велел ему самостоятельно разобраться с написанным. Таниэль насупился, но, прежде чем он успел упрекнуть Гилберта в невоспитанности, Мори прикоснулся к его руке.

– Будет с вас воевать на сегодня, – сказал он. – Успокойтесь, а не то вас выкупят разгневанные мусульмане.

Таниэль ногой пихнул его лодыжку, но Мори оставался безучастным.

– Еще один англичанин, слава тебе господи, – воскликнул Гилберт, не обращая внимания на их пикировку. – Среди этого сброда можно позабыть, что находишься в Лондоне, не так ли? Тут прямо как в каком-нибудь Пекине. Что вас сюда привело? Интересуетесь музыкой?

– Мы видели афиши нового спектакля. Микадо, если не ошибаюсь?

– Точно. Сатирическая вещь, на сюжет из японской жизни. Намечена на октябрь, к этому времени сюда прибудет некая иностранная знаменитость. Нам бы хотелось заполучить настоящих японцев, чтобы они позанимались с артистами, но, похоже, никто из них не говорит по-английски.

– Большинство из них как раз говорит, – сказал Таниэль. Бывая в деревне, он успел заметить, что почти у всех маленьких детей здесь английские няньки и что далеко не каждый из здешних обитателей недавно прибыл из Японии. Осэй и ее отец жили в Англии уже много лет. – Им просто велели в присутствии туристов вести себя так, как будто они только вчера приехали сюда из Японии.

– Ха. Контракты, – мистер Гилберт выпустил изо рта струю дыма, после чего выбил трубку о край стола, – понятно. Вы многое знаете о местной жизни. Наверное, говорите по-японски?

– Совсем немного. О чем ваша оперетта?

– О странствующем менестреле Нанки-Пу, влюбившемся в неподходящую для него девушку по имени Ям-Ям и впавшем из-за этого в немилость у императора-тирана. Что скажете?

Таниэль приложил усилия, чтобы сохранить на лице невозмутимое выражение.

– Здорово. Но это ведь не вполне настоящая Япония?

Гилберт пожал плечами.

– А зачем? Вернейший путь к успеху – писать, ориентируясь на самого глупого зрителя в зале. Если актеры достаточно часто будут произносить слово «пинг», любой уловит суть происходящего.

Фортепьяно в очередной раз издало отвратительно резкий звук.

– Кто-нибудь может, наконец, исправить эту чертову штуку? – заорал Гилберт на весь зал.

– Я, я могу, – пробормотал Таниэль, решивший про себя в любом случае уйти, если снова услышит мерзкую ноту, от которой у него сводило пальцы.

Он прошел через зал к инструменту и постучал костяшками пальцев по его крышке.

– Пустите меня на минуту, я его настрою.

– О, вы сможете это сделать? – Салливан говорил отрывисто, и по его интонации трудно было понять, испытывает ли он облегчение от предложения Таниэля. – Когда тебе нужен слепой настройщик, его никогда не найти. Я так понимаю, что настройка фортепьяно – ваша профессия?

– Да, в прошлом, – ответил Таниэль и, откинув крышку инструмента, наклонился, чтобы ослабить маленькую клавишу, слишком сильно натягивающую струну. – Попробуйте теперь.

– У вас абсолютный слух? – улыбаясь, спросил Салливан.

Таниэль кивнул.

– Я буду очень признателен, если вы послушаете вот эту центральную часть. Присаживайтесь, пожалуйста, – он подвинулся на стуле. Салливан обладал довольно пухлой комплекцией, но худой Таниэль сумел примоститься рядом.

– Итак, действие происходит в Японии, и вот тут на полутонах проходит небольшая восточная часть, которая в этом месте сливается с более оживленной темой, но соединение получилось довольно неуклюжим, вот посмотрите…

– Не в моей компетенции давать вам советы.

– Да-да, конечно, но что вы все-таки думаете?

– Я… думаю, оно неуклюжее.

– Совершенно верно. Вы, кажется, завсегдатай в этом месте. Быть может, вы что-нибудь знаете о восточной музыке?

Танниэль спрятал под себя кисти рук, не желая прикасаться к клавишам, но на словах объяснил, что имеет в виду, и Салливан, раз или два медленно проиграв отрывок, понял, в чем дело, и лицо его просияло.

– Не в вашей компетенции, как бы не так! Я не спросил, из какого вы театра?

Таниэль отрицательно покачал головой.

– Ни из какого. Я служу клерком в Форин-офисе.

– Клерком в… Какая потеря! Но вы ведь пианист?

– М-м…

– Не хотели бы вы прийти в воскресенье в «Савой» на репетицию? Я уже довольно давно подыскиваю подходящего пианиста, хотел даже вообще выбросить этот кусок. Не могу же я одновременно играть и дирижировать! Это небольшие деньги, но почему бы вам не попробовать? Придете?

– Не знаю, будет ли у меня время, – медленно произнес Таниэль, чувствуя тяжесть на душе.

Салливан махнул рукой, как будто стирая его слова.

– Это все-таки не симфонический оркестр, я не правлю железной рукой в оркестровой яме и не ору на музыкантов, не умеющих играть «Болеро» с закрытыми глазами. Репетиции у нас довольно короткие. Первое представление намечено на октябрь. Что скажете?

Таниэль и сам не знал, чего он хочет. Сама мысль об этом предложении вызывала в нем страх. Он уже много лет не садился за фортепьяно и не знал, сможет ли по-прежнему хорошо играть, не знал даже, так ли притягательно это для него сейчас. Таниэль уже совсем было решил отказаться, но тут взгляд его упал на внимательно наблюдавшего за ним Мори, и он внезапно все понял. Несколько недель назад Мори изменил ноту в инструменте. Это был его подарок. Таниэля как будто окатило теплой волной.

– Хорошо, почему бы не попробовать?

– Вот и отлично! – Салливан сжал его руку. – И спасибо вам за помощь. Вам непременно надо поработать в оркестре, будет просто трагедия, если этого не случится. О боже, я нанял вас для работы со мной и при этом даже не спросил, как вас зовут, мистер…

– Стиплтон.

– Ну что ж, мистер Стиплтон, я должен угостить вас бокалом вина.

За первым бокалом последовали еще четыре, время текло незаметно, это был вечер удивительных перемен. Когда, наконец, Таниэль стал искать глазами Мори, то не сразу его увидел. Оказалось, что он и не исчезал из поля зрения, просто сидел в дальнем углу зала в окружении сурового вида мужчин из местных. Он мало говорил, больше слушал. Судя по жестам его собеседников, речь шла о каких-то спорах и неприятностях. Увидев направляющегося в его сторону Таниэля, Мори встал, прощаясь; мужчины также поднялись со своих мест, отвешивая ему глубокие поклоны.

– Что там произошло? – спросил Таниэль, когда они встретились возле выхода. Приоткрыв дверь, он пропустил Мори вперед, и они вместе осторожно спустились по крутой лесенке навстречу вечерней прохладе. Еще не стемнело, но сумрак, сглаживая очертания предметов, размывал ведущую к воротам тропинку, и она была менее заметна, чем была бы ночью при зажженных ярких фонарях. После пропитанной табачным дымом атмосферы чайного домика воздух казался особенно чистым.

– Некоторые из парней побывали на митингах националистов и вот недавно привели с собой сюда западных приятелей. Никто из них не владеет английским в достаточной мере, чтобы объяснить хозяину, что происходит.

– Думаю, лучше будет все это прекратить. Националистические митинги обычно организует Клан-на-Гэль.

– Если люди хотят быть националистами – это их полное право, – возразил Мори. Они прошли мимо часовни и растущих перед ней двух деревьев со светлой листвой и стволами, и Мори поднял глаза вверх. Он не был набожным, но несколько дней назад ради интереса научил Таниэля делать надписи на молитвенных табличках, и его табличка до сих пор висела на канате между деревьями. При часовне был только один священнослужитель, и по утрам он был не в состоянии прочесть все таблички сразу.

– Особенно если речь идет о национализме, при котором японские мальчики ходят на ирландские митинги в Лондоне и приводят с собой оттуда новых друзей.

– Вы ходили… ах, да, я понимаю, что вы имеете в виду… – Мори внезапно прервал Таниэля на полуслове, упершись рукой ему в грудь и заставив остановиться. Выставив вперед свой меч, на их пути стоял Юки, сердитый мальчишка, которого Таниэль видел в свой первый приход сюда. Кончик меча почти касался лица Таниэля. Остановленный Мори, Юки наклонил голову и теперь нацелил меч в его сторону. На несколько казавшихся очень долгими мгновений все застыли, лишь колыхалась на ветру листва и раскачивался натянутый между деревьями молитвенный канат. Бумажные фонарики у входа в чайный домик Осэй качались, отбрасывая в темноту волны света.

– Ты, значит, видел газету, – сказал Мори по-японски.

Таниэль попытался сдвинуться с места, в надежде отвлечь на себя внимание Юки, но Мори еще крепче надавил на его грудную клетку.

– Вы можете это остановить, – ответил ему Юки, и, хотя он твердо держал в руке меч, голос его прерывался. – Вы – Мори. Вы – рыцарь. Вы можете это остановить. Япония гибнет, а вы заняты изготовлением часов!

– Я хочу домой, становится холодно. Пропусти нас.

Юки сделал ложный выпад, после чего Мори ударом кисти отодвинул меч в сторону. На вид все было просто, однако звон меча прорезал воздух и видно было, что по руке Юки прокатилась волна боли. Мори схватил мальчишку за локоть и начал выворачивать его руку, пока из нее не выпал меч. Нижняя кромка лезвия была тупая, держась за нее, Мори протянул меч Таниэлю, рукояткой в его сторону. Меч был легкий и слишком короткий для белого человека.

– Пойдем. Я отведу тебя домой.

– Отпустите меня, вы…

– Заткнись, – ответил Мори.

Мори выпустил его руку, и Юки поплелся за ними, но при этом чувствовалось, что он кипит от негодования. Один раз он попытался толкнуть Таниэля, но получил от Мори хороший подзатыльник. После этого он угомонился, и Таниэль не сразу понял причину, но потом сообразил, что именно такой, сохранившийся от старых времен, стиль поведения мальчик считал правильным. Современные манеры были ему противны, он хотел видеть перед собой самурая. Ведь он все время об этом и твердил.

Деревня находилась в юго-восточном углу Гайд-парка и с одной стороны была отгорожена длинным пяти- или шестиэтажным зданием, которое, как смутно помнилось Таниэлю, было когда-то гостиницей. Теперь вдоль его первого этажа тянулись навесы мелких лавочек. Позади здания стояла пагода, а рядом с ней – маленькое озеро, в черной глади которого отражался оранжевый свет от бумажных фонариков. Два островка соединялись выгнутыми ажурными мостиками, чьи силуэты казались особенно хрупкими при вечернем освещении, а на мелководье возвышались молитвенные ворота. Днем все это, по-видимому, выглядело довольно привлекательно, но в сумерках приобрело довольно зловещий вид. Весь подобравшись, Юки провел их в расположенную в центральной части здания лавку.

Освещение здесь было скудным, и их глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть. Сквозь прорези подвешенных высоко под потолком шахтерских ламп в помещение проникало совсем немного света. Несмотря на открытую дверь, сквозь которую текла струя свежего воздуха, лавка была пропитана запахом селитры. По стенам сверху донизу тянулись ряды полок, набитых бумажными пакетами ярких цветов; все они были разными: некоторые обычной прямоугольной или квадратной формы, другие – в виде драконьих голов или красных цилиндров с нанесенными на них тонко прочерченными крошечными изображениями рыцарей и женщин с длинными волосами. Сбоку на всех этих предметах были прикреплены наклейки с крупными надписями на японском.

– Огненные цветы Накамуры, – прочитал вслух Таниэль и оглянулся на Мори. – Что это значит?

– Фейерверки.

В глубине лавки, где были расстелены татами и стоял низкий верстак, пожилой мужчина, стоя на коленях, нарезал из бамбука тонкие прямые палочки. При виде вошедших он пришел в страшное смятение и растянулся перед ними на полу. Первой мыслью Таниэля было, что он потерял сознание, но оказалось, что это глубокий поклон. Когда хозяин лавки снова встал на колени, на лбу у него красовалось большое пыльное пятно, которое мужчина стер ладонью, однако грязь забилась в глубокие морщины у него на лице. Мори помог ему подняться. Он оказался моложе, чем показалось Таниэлю вначале, но вид у него был очень болезненный. За его спиной зашуршала отодвигаемая в сторону занавеска, и из-за нее на мгновение показалась женщина, но, увидев посторонних, тут же снова ее задернула.

– Тебе не следует это проделывать при каждой встрече со мной, – обратился Мори к хозяину.

– Мори-сама очень милостив, но я знаю свое место, – ответил Накамура с удрученным видом. – Что он натворил на этот раз?

– Ничего особенного, – успокоил его Мори, – но, думаю, ему не следует давать в руки меч.

– Где ты достал меч? – накинулся на сына Накамура. Таниэль положил меч на скамью так, чтобы Юки не мог до него дотянуться.

– Мори-сама, пожалуйста, простите меня…

Мори ласково прервал его на японском. Накамура начал было отвечать, но потом повесил голову. Юки фыркнул с раздраженным, но одновременно несуразным видом.

– Его надо учить ремеслу, – тоскливо произнес Накамура. – Здесь ему нечем заняться, кроме как наклеивать этикетки на коробки да ходить в город на митинги.

Таниэль взглянул на Юки: возможно, он пользовался популярностью среди наименее вменяемых ирландцев.

– Я хотел спросить, Мори-сама, нельзя ли…

– Думаю, часовое дело ему вряд ли подойдет, – терпеливо ответил Мори.

– Я не понимаю…

Юки понял. Его лицо вновь приобрело злое выражение, черные глаза блуждали по полкам с фейерверками. В душе Таниэль готов был с ним согласиться. Запрет на обучение делать часовые механизмы казался ему бессмысленным: ведь мальчишка уже и без того работал в лавке фейерверков. Связки стянутых веревками самых длинных ракет громоздились на полу и тесно заполняли полки. Верстак был завален обструганными палочками, цветной бумагой, наклейками, мисками и пакетами с порошками всех оттенков от серебристо-серого до белого. Некоторые банки были черными, непрозрачными, чтобы защитить их содержимое от солнечного света, с наклейками, надписи на которых состояли из сложных древних иероглифов вроде тех, что когда-то рисовали на песчаных, с сернистыми пластами, стенах пещер, чтобы обозначить понятие, для которого тогда еще не придумали слово.

– Неважно, – сказал Мори. – По-моему, господин Ямашита ищет кого-нибудь себе в помощники.

– Но ведь он делает луки.

– Это хорошее, надежное ремесло и достаточно сложное, чтобы заинтересовать; кроме того, оно традиционное. И Ямашита строг.

– Да, – ответил Накамура, – конечно, господин, – повторил он и толкнул сына в плечо. – Проси прощения у Мори-самы. Сию же минуту!

Юки отвел в сторону дерзкие кошачьи глаза. На ресницах у него повисли слезы отчаяния.

– Если ты будешь вести себя вежливо, – спокойно обратился к нему Мори, – Ямашита, быть может, научит тебя, как пользоваться этим мечом. У тебя это должно неплохо получиться.

Юки заморгал, ошарашенный этими словами, а его отец, казалось, испытывал радость и стыд одновременно.

– Спокойной ночи, – сказал Мори, слегка поклонившись. Накамура потянул за собой сына, и оба склонились до пола в глубоком поклоне.

Таниэль первым пошел к выходу. Немного помолчав, он сказал:

– Митинги националистов и лавка, набитая фейерверками, – сочетание, которого стоило бы избегать.

– Да, это правда.

– Не могли бы вы устроить так, чтобы исключить одну из этих составляющих?

Мори не сразу ответил.

– Помните, вы сказали полицейскому, что ему следует драться с человеком одинаковой с ним комплекции?

– Д-да.

– Юки меньше меня. Если он сделает бомбу, я отниму ее у него, но я не хочу его останавливать. Это все равно что трясти младенца или дать пинка котенку, – он вздохнул, – я имею в виду…

– Не надо, я вам верю.

– Можете жизнью поклясться? – печально спросил Мори.

– Да, – ответил он с легкостью, и это была правда. По пути к воротам Таниэль взял руку Мори, чтобы посмотреть, не ранил ли его Юки своим мечом. Поперек суставов тянулся длинный разрез в том месте, где он схватился за острое лезвие, а тупая сторона меча оставила красную полосу, которая впоследствии превратится в синяк. Мори недолго наблюдал за его изучающим взглядом и почти сразу, выдернув у него свою кисть, сложил руки на груди. Таниэля поразило одиночество, сквозившее в этом жесте. Он хотел спросить, в чем дело, но заметил, как каменеют плечи Мори, когда речь касается будущего, и передумал, отчего Мори сразу расслабился.

– Возле дома вас ждет лорд Кэрроу, – сказал он. Таниэль вздохнул, он совсем позабыл о Грэйс, да и устал, и ему не улыбалось вступать в перебранку с незнакомым человеком. Мори не смотрел на него, но отвел назад ближайшее к Таниэлю плечо, как будто приоткрывая дверь, чтобы они могли разговаривать, находясь в соседних комнатах.

– Вы не обязаны это делать.

Таниэль помотал головой.

– Сейчас уже поздно об этом говорить.

XIX

Карета лорда Кэрроу стояла напротив дома номер двадцать семь и, судя по нетерпеливо мотающим головами лошадям, находилась здесь уже довольно давно. Фонари на ней подсвечивали фамильный бело-голубой герб. Как только Мори вошел в дом, дверца кареты распахнулась и на мостовую ступил высокий мужчина в накидке с пелериной на шелковой подкладке. Держа перед собой трость, он неприветливо смотрел на Таниэля.

– Вы собираетесь жениться на моей дочери?

– Да.

Выражение лица лорда Кэрроу приобрело еще большую враждебность.

– Она высказалась очень откровенно. Сказала, что ей нужно выйти замуж и что для нее состояние не имеет значения.

– Но это просто смешно…

– Возможно, но это не ее вина, не так ли?

У Кэрроу был такой вид, как будто он собирается ударить Таниэля своей тростью.

– Вам придется подписать контракт, что вы обязуетесь поддерживать кенсингтонский дом, о существовании которого она вам, несомненно, сообщила, в безукоризненном состоянии, что означает, что вы должны будете в нем жить. У вас не будет права на его продажу. Приданое будет выплачено не сразу, а по частям, и я сохраню контроль над ним. Черт подери, если вы воображаете, что женитесь на деньгах, то вы сильно ошибаетесь!

– Мне не нужны ее деньги.

Наступило молчание. Таниэль посмотрел на витрину мастерской, где уже горел свет. Мори начал приводить в порядок разоренную мастерскую. В соседних лавках тоже зажигались огни, и их окна представляли собой живые картины, на которых, как в кукольных домиках, люди работали, ужинали или беседовали между собой.

– Я полагаю, – сказал Кэрроу, – что она, скорее всего, придумала этот трюк, чтобы доказать свою правоту, и она откажет вам, чтобы ее уже точно нельзя было выдать замуж. Но я не дам себя обмануть. Так что, мистер Стиплтон, надеюсь, вы не против того, чтобы провести остаток жизни с женщиной, которую вы совершенно не знаете, – он вновь смерил Таниэля взглядом с головы до ног. – Я считаю, что вы наглец.

– Вам следовало знать, что, если вы установите знак «Не ходить», она непременно бросится туда.

– Как вы смеете!

– Не желаете ли зайти на чашечку чаю? – спросил Таниэль со вздохом.

– Конечно, нет!

– Тогда доброй ночи.

Кэрроу вновь сжал в руке трость, но не поднял ее. Вместо этого он резко повернулся и забрался в карету, которая, подпрыгнув на мостовой, тут же тронулась с места. Таниэль пошел в мастерскую. Там Мори раскладывал вещи по местам в застекленных шкафчиках, но он обернулся на звук открывающейся двери, и между ними на некоторое время повисло молчание, которое Таниэль не решался прервать.

Затем Мори достал из жилетного кармана стальное кольцо и протянул его Таниэлю.

– Это ее размер. Вам нужно будет завтра показать его ювелиру.

Таниэль бережно взял кольцо. В руке у Мори оно казалось крупнее. Опустив кольцо в карман, Таниэль еще некоторое время стоял, держась за верстак.

– Пойдемте выпьем, – наконец сказал он. – Я… кажется, я женюсь.


Мори достал из шкафа шерри и свернулся в кресле, а Таниэль, сев перед камином, стал разжигать огонь. Подкладывая в растопку опилки и завитки стружек, он слышал у себя за спиной мягкий звук льющегося из бутылочного горлышка вина и ощущал его аромат, пробивающийся сквозь смолистый запах горящих веток. Когда огонь разгорелся и поленья затрещали в камине, он обернулся к Мори и взял из его рук протянутый бокал.

– Вам действительно хочется жениться?

– Она говорит, что мы сможем отправить мальчиков Аннабел в хорошую школу. В Лондоне, чтобы я мог с ними видеться.

Было бы честнее сказать, что он вернулся домой из Уайтхолла не потому, что испытывал доверие к Мори, а благодаря выводам, к которым Грэйс пришла в результате своего эксперимента, но он не мог этого сделать. После того, как он увидел, что устроила полиция, увидел то, как они обращались с Мори, он чувствовал, что заберет эту историю с собой в могилу.

– Люди говорят: сперва брак, а любовь придет потом. Это на самом деле так?

– В вашем случае – да.

– Это будет… – он не закончил фразу, не подобрав нужного слова. Он всегда был уверен, что никогда не женится, поэтому и не пытался вообразить, как это будет выглядеть.

Мори осторожно прикоснулся своим бокалом к его:

– Поздравляю.

Таниэль вдохнул полной грудью, его переполняло возмутительное, изумившее его самого ощущение счастья. Раньше его волновал предстоявший разговор с лордом Кэрроу и тревожила мысль о том, что представляет собой кенсингтонский дом, наводивший ужас при одном упоминании; так продолжалось до тех пор, пока он не осознал, что все это время ждал, чтобы Мори сказал что-нибудь, не давая ему при этом возможности высказаться.

– Я, наверное, говорю идиотские вещи, – сказал он, не зная, как еще можно извиниться так, чтобы это не звучало бессовестно.

Острая линия ключицы Мори приподнялась на миг углом и вновь приняла горизонтальное положение. Блики от огня высветили ямку между косточками. Мори снял галстук и воротничок.

– Так и есть. Но это хороший знак, – он слегка улыбнулся. Когда он молчал, казался мальчишкой не старше Юки.

Таниэль поставил на стол бокал и достал из кармана часы. Черные глаза Мори следили за его движениями.

– Это ведь вы оставили их у меня, правда? Но почему?

– Вы мой друг и могли погибнуть. И вы не стали бы прислушиваться к словам незнакомца где-нибудь в кофейне. Необходимо было что-то, что надолго заняло бы ваши мысли.

– Так оно и случилось. А для чего был нужен дополнительный часовой механизм?

– Чтобы, измеряя расстояние, определять, где вы находитесь. Если бы сигнал раздался в неправильное время, вы оказались бы в момент взрыва в опасном месте. Вы не знали, что надо прислушиваться к сигналу, поэтому он не мог быть привязан к конкретному времени. Но этот механизм утяжеляет часы. Если хотите, я могу его вынуть.

– Нет… нет, – Таниэль удивлялся, как он мог не понять этого раньше. Если бы часовщик знал, что он прислушивается к сигналу, у него бы не было необходимости определять его местонахождение.

– Но я пытался от них избавиться. Если бы скупщик согласился их у меня взять…

– Вы читали гарантию? – снова улыбнулся Мори.

– Конечно же, нет.

– Третий параграф. Все часы являются пожизненной собственностью их владельца. Если часы сломаются, я починю их бесплатно, а если вы их потеряете или продадите, вам должны будут их вернуть. Скупщики от них теперь отказываются, так как вскоре они исчезают. Очевидно, что некоторые люди, продавая часы, не хотят получить их обратно, но, тем не менее, приятно, когда вещи окружены неким мистическим ореолом.

– Вы порой вызываете тревожное чувство.

– Извините, – Мори опустил глаза вниз. – Как бы то ни было, но я хочу лечь. Я чересчур много выпил.

Мори пожелал ему спокойной ночи, и, когда он ушел, Таниэль перебрался в его кресло. От долгого сидения на каменной плите перед камином у него ломило спину. Из кресла через полуоткрытую дверь ему было видно, что Мори остановился на лестнице. Он стоял, скрестив руки на груди, уставившись куда-то перед собой. Постояв так с минуту, он снова стал подниматься по ступеням. Таниэль прислушался: тишина была столь глубокой и ясной, что он мог слышать призраков из тридцати шести или тридцати семи возможных миров, в которых Грэйс не выигрывала в рулетку и не натыкалась на него, отступив от стола. Ему хотелось вернуться назад и чтобы шарик остановился на другом номере. Он бы ничего не узнал и остался бы жить на Филигранной улице, быть может, на много лет, был бы счастлив и не украл бы эти годы у одинокого человека, слишком порядочного, чтобы самому сказать ему об этом.

XX

Закрутившись в водовороте событий, Таниэль совершенно позабыл о сделанном ему Салливаном предложении. Только освобождая карманы перед предстоящей утренней стиркой, он обнаружил визитную карточку Салливана. Первая репетиция должна была состояться вечером в воскресенье, через два дня.

В назначенный день он прямо из Уайтхолла отправился в театр «Савой», придя туда заранее, чтобы было время ознакомиться с партитурой. Он бывал здесь и раньше, но только во время представлений, когда театр был заполнен публикой. Пустой зал походил на пещеру. Таниэль слегка отступил назад, чтобы видеть балконы. Они располагались двумя ярусами, охватывая подковой арку просцениума. В пахнущей мастикой и пылью оркестровой яме уже ожидала репетиции пара скрипачей. Таниэль уселся перед новым роялем и поднял крышку. Клавиши рояля были из настоящей слоновой кости. Таниэль некоторое время сидел, глядя на свое бледное отражение в них.

Наконец он притронулся к одной из клавиш. Таниэль ощутил гул струны, с которой она соединялась, и звук наполнил до того тихую оркестровую яму. Ноты уже стояли на пюпитре. Он тихонько проиграл первую строчку. Заискрились легчайшие оттенки. Что-то в его сознании, годами пребывавшее в вывихнутом состоянии, вдруг встало на свое природное место, заставив его вздрогнуть от неожиданности. Откинувшись назад, Таниэль начал просматривать ноты, затем, найдя более сложный отрывок, сыграл его, но он был слишком мал и не мог служить в качестве настоящей проверки, поэтому Таниэль попробовал несколько строчек из моцартовского концерта, извлеченных из позабытого хранилища где-то в глубине его памяти. Они сохранили свою свежесть.

Так было и со всем остальным. Таллис без педалей, Гендель, даже та его ужасная пьеса для органа, которая, казалось, была сочинена для исполнителя с тремя руками. Он думал, что все это ушло, но выяснилось, что он просто на годы запер себя в нескольких маленьких каморках, думая, что все здание разрушено. Это было не так. Там были лабиринты из коридоров и дверей и масса пыли, но, когда раздвинулись портьеры и упали драпировки, обнаружилось, что все сохранилось в прежнем виде и даже не потускнело. Он снял руки с клавиш и сидел, положив их на колени, мысленно осваивая новые пространства.

Кто-то легонько, малиново побренчал по двум верхним клавишам. Ему улыбался мистер Салливан.

– Как вам партитура? Боже мой, с вами все в порядке?

– Я… это пыль, я думаю, у меня на нее реакция. С партитурой удобно работать. Спасибо.

– Отлично, отлично, – он наклонился к Таниэлю. – Я надеюсь хорошо все это отрепетировать к октябрю, до того, как сюда прибудет один важный гость. Примерно к двадцатым числам. Как вы думаете, у нас получится?

Таниэль утвердительно кивнул.

– А кто приезжает?

– Министр из Японии, мистер Ито. Он приедет для какого-то официального мероприятия в Уайтхолле, но здешний японский посол упомянул в разговоре с ним оперетту, и он сказал, что хотел бы ее посмотреть, и, конечно, получил приглашение. Это будет особенное представление в японской выставочной деревне, – он смущенно улыбнулся. – Я поначалу довольно легкомысленно отнесся к визиту азиатского министра, но оказалось, что это очень важная шишка. Вам приходилось о нем что-нибудь слышать? Вы ведь, кажется, работаете в Форин-офисе?

– Ито – их министр внутренних дел.

– Понятно. Понятно, – сказал Салливан с обеспокоенным видом. – Буду безмерно благодарен, если вы проявите осторожность и не прищемите себе пальцы дверью за неделю до спектакля.

Таниэль кивнул, думая, что во всем этом слишком много потрясающих совпадений, и решив спросить у Мори, не он ли устроил все таким образом, что его друг будет смотреть интересный спектакль поблизости от дома, где они могут случайно столкнуться друг с другом и Мори при этом не надо будет просить его о встрече. Такая застенчивость была очень характерна для Мори.

Раздался пронзительный серебристый телефонный звонок. Таниэль вздрогнул, вызвав улыбку у Салливана, который поспешил к источнику звука. Телефонный аппарат был привинчен к стене оркестровой ямы.

– Мистер Гилберт не хочет приходить сюда каждый день, поэтому он провел телефонную линию между сценой и своей квартирой, – пояснил Салливан, беря в руку телефонную трубку. – Да, да, слышу вас. Играем!

Таниэль почувствовал стеснение в груди. Играть вместе с целым оркестром профессионалов было совсем не то же самое, что воспроизвести самому несколько давно выученных вещей, но пути к отступлению уже не было. Салливан повесил телефонную трубку на крюк таким образом, чтобы принимающее устройство было направлено в сторону оркестровой ямы; Таниэль взял аккорд, и струнные инструменты рассыпались знакомым водопадом из диезов и бемолей. В них были все оттенки морских брызг, почти как у Катцу, когда он жужжал на высоких нотах. При мысли о маленьком осьминоге Таниэль как будто погрузился в домашнюю атмосферу. Юный скрипач рядом с ним выглядел потерянным, у него что-то не ладилось, и Таниэль тихонько напел ему отрывок в правильной тональности. Пока они настраивали инструменты, в оркестровую яму впорхнула Осэй в своем цветастом кимоно. Таниэль вначале удивился, увидев ее здесь, но потом вспомнил, что сам впервые встретил Гилберта в выставочной деревне.

Осэй пришла, чтобы обсудить с Салливаном костюмы, которые, по ее словам, должны были быть трехслойными, чтобы выглядеть подлинно японскими. Салливан выглядел растерянным, не вполне понимая ее акцент, так что ей пришлось повторить свою речь дважды. Смущенный, он согласился на все ее предложения, несмотря на энергичный протест, доносящийся из телефонной трубки: Гилберт, видимо, настаивал на том, чтобы не тратить лишних денег. Если Салливан и слышал его крики, то не посчитал нужным на них ответить. Осэй направилась к выходу, но остановилась, когда мимо нее прошмыгнул кто-то в японской одежде.

– Юки-кун, что ты здесь делаешь? Поди-ка сюда!

– Хозяин велел мне передать записку для мистера Салливана, – тон у Юки был, как всегда, сердитый.

Он отдал записку изумленному Салливану и, возвращаясь к Осэй, окинул Таниэля враждебным взглядом. Таниэль попытался улыбнуться, но Юки демонстративно не заметил его улыбку. У него был вид военнопленного. Он по-прежнему высоко закатывал рукава, а за пояс у него был заткнут маленький кинжал с обмотанной лентой рукояткой. Осэй пришлось силком увести его с собой. Глядя вслед этим двоим, вскоре растворившимся в сумрачных коридорах за сценой, Таниэль размышлял о вежливом способе запретить Юки носить нож.

– О! – воскликнул Салливан. – Отлично! Слушайте все: Форин-офис подтверждает дату визита мистера Ито. Наша премьера состоится двадцать восьмого октября в японской выставочной деревне в Гайд-парке. Вам придется выступать осенью под открытым небом, но зато после спектакля будет фейерверк и всех угостят вином, – произнеся эту бодрую речь, он сурово посмотрел вниз. – Похоже, это будет важное дипломатическое сборище. И если выяснится, что кто-либо из вас подрядился на это время работать в другом месте, этот человек будет немедленно обезглавлен! – В ответ на его заявление по оркестровой яме прокатилась волна смеха. – О, не правда ли, это прелестно, – проворчал он. – Вы, как видно, думаете, что я шучу.

Часть третья

XXI

Токио, 1882 год

У Мори была привычка переходить дорогу, не обращая внимания на движущийся транспорт. Ито объяснял это для себя его рассеянностью, но, оказавшись с ним возле вокзала Синбаси, Ито внезапно понял, что Мори поступает так осознанно. Синбаси – конечный пункт железнодорожной линии, связывающей Токио и Йокогаму, – представлял собой грандиозную постройку в западном стиле, с просторными залами, в которых располагались билетные кассы; здание подковой охватывало подъездные пути и возвышалось над окружающими домами, будучи вдвое их выше. Дорога перед вокзалом кишела движущимися в обе стороны экипажами.

Пока люди на тротуаре толпились, ожидая разрыва в бесконечном потоке транспорта, Мори, выйдя из здания вокзала, тут же, не раздумывая, пересек дорогу. Ито задался вопросом, сколько поколений феодалов потребовалось, чтобы произвести на свет человека, пребывающего в несокрушимой уверенности, что даже токийский рикша распознает в нем аристократа и уступит дорогу. Незаконнорожденное происхождение, казалось, ничуть этому не мешало.

– Он так похож на мать, – с умилением говорили старые вельможи.

Сегодня принадлежность к хорошей семье была вдвойне важна, так как рядом с ним был Киётаки Курода. Носивший все черное, Курода вечно кичился своим родовым именем. Уже одного этого, даже если забыть неприятные черты его характера, было достаточно, чтобы вызвать у Ито сильнейшую неприязнь. Лишь явным дурновкусием можно было объяснить пристрастие адмирала хвастаться именем, напоминающим о пиратских подвигах древнего Куроды. «Черное поле»: как видно, готовясь к трем своим вторжениям в Корею, он вплетал себе в бороду спички. Но Мори он всегда нравился. Они вдвоем шли теперь рядом и, когда они приблизились к нему, до Ито донеслись обрывки разговора, заглушаемого шумом дороги, которую без малейшего для себя ущерба пересек Мори.

– …придется суетиться. Чертовски стыдно.

– …никакой причины… что за идиотизм.

– Титул баронета за службу престолу, когда вы по праву должны быть герцогом Тёсю! Это может даже повредить вашей репутации. Почему вы еще никого не закололи за такую подлость?

– Так для меня лучше. Принадлежавшая замку земля реквизирована, но…

Курода понизил голос и проворчал нечто неразборчивое, затем отчетливо сказал:

– Я оставляю вас на попечение книготорговца.

Ито ждал, что Мори вступится за него, но тот промолчал.

– Не забудьте прийти вечером.

– Что такое случится вечером?

– Открытие Рокумэйкана, – ответил Мори.

Они стояли на тротуаре в нескольких футах от него. Ито повернулся к ним спиной и стал глядеть на реку, стараясь продемонстрировать, что он не прислушивается к их разговору. Это не помогло. Он чувствовал, что Курода смотрит на него.

– Что за «кан»?

– Новая резиденция для приема иностранцев. Вы сожгли приглашение.

– А, это. Присутствие там обязательно?

– Да, это требование императора. Международные отношения.

– Я ему покажу, что такое международные отношения, когда он, наконец, пожелает немного развеяться и выйти в море на военном корабле. Почему у этого заведения такое идиотское название? Какое отношение иностранцы имеют к оленям? Павильон Оленьего Крика, – произнес он, отчеканивая слова, и, повысив голос, прибавил специально для Ито: – Звучит как название трактира.

– Это китайское стихотворение. Генерал видит оленя, пасущегося возле его лагеря, и думает о том, какой прекрасный гость к нему пожаловал.

– У меня в саду есть олень. Прежде росли орхидеи.

– Американцев не интересует китайская поэзия, – заметил Мори, и его речь вдруг заискрилась алмазными гранями аристократического выговора, свидетельствуя о том, что он устал от всех этих игр. – Они не поймут, если мы невзначай назовем их сбродом. Весь смысл тут в присутствии. Конечно, было бы забавно посмотреть, как император будет топать на вас ногами, после чего разжалует в мичманы, но у меня, право, нет времени на то, чтобы унимать после этого ваше пьянство. Бал заканчивается в час ночи.

– Ладно, я приеду туда к десяти.

Затем послышался звук, похожий на удар локтем под ребра, и внезапный громоподобный рев Куроды, адресованный рикше. Ито не сомневался, что Курода смотрит назад, проверяя, не обернется ли он. Он не обернулся.

Подошел Мори и встал с ним рядом.

– Добрый день.

На запястье у него висел кожаный саквояж, судя по форме, не предназначавшийся для документов.

– А, добрый день, – сухо ответил Ито, помня об их грубости в свой адрес.

– На что мы смотрим?

– Ни на что в особенности.

– Знаете, – с присущей ему серьезностью сказал Мори, – мне иногда кажется, что эта страна могла бы быть замечательным местом, не поглощенным ни британцами, ни китайцами, если бы вы и Курода могли смотреть друг на друга без отвращения.

– А мне кажется, что было бы замечательно, если бы он понял, что эти приемы оказывают несравненно более сильное влияние на внешнюю политику, чем любой его военный корабль. Надеюсь, вы взяли с собой смену одежды, – добавил он. На Мори были серые брюки и твидовый пиджак, и он выглядел, как, впрочем, и всегда, удручающе неофициально. – Нужен белый галстук. Я говорил вам об этом раз десять.

– Я бы взял его с собой, но вы ведь велели, чтобы мне его принес ваш помощник.

Ито не стал спрашивать, откуда он об этом знает. Мори получал жалованье за то, чтобы знать многое, и было бы странно, если бы ему было неизвестно местонахождение собственного вечернего костюма. Но все же это раздражало. Ито чувствовал себя так, словно для него была заготовлена ловушка.

Мори положил руку на перила моста за мгновение до того, как Ито тоже ощутил вибрацию. Поначалу все выглядело как обычное небольшое землетрясение, но затем земля стала уплывать у них из-под ног, а на мостовой падали рикши и еле удерживались на ногах лошади. Горшки с цветами, украшавшие подоконники на верхних этажах вокзала, рушились на тротуар и разлетались вдребезги. Баржи на реке накренились. Груз из связанных между собой бочек сполз в воду, и выстроившиеся в одну линию бочки, покачиваясь, поплыли прочь.

Землетрясение оказалось долгим, оно продолжалось около минуты и, когда земля перестала колебаться под ногами, потрясенный Ито выпрямился и одернул сюртук. За исключением разбитых цветочных горшков и опрокинувшегося экипажа, вокруг не было заметно каких-либо очевидных повреждений, хотя в некоторых городских районах, застроенных старыми деревянными домами, разрушения, конечно, будут. В отличие от новых каменных построек деревянные дома во время землетрясений рушились довольно часто и почему-то всегда до основания, как будто были специально построены с таким расчетом, чтобы сложиться, как карточный домик. Ито представил ряды маленьких плоских холмиков вдоль каналов и закрыл лицо ладонями.

– Ладно. Пойдемте посмотрим, устоял ли наш павильон для сброда, – сказал он и стремительно двинулся вперед, оставив Мори позади.

Мори с легкостью догнал его. В последнее время стало очевидным, что он относится к категории мужчин, которым зрелость идет больше, чем юность. Если Ито похудел и у него в волосах появилась первая седина, то Мори окреп, исчезли подавленность и болезненность, свойственные ему в двадцатилетнем возрасте, и весь он как-то посветлел.

– Простите меня насчет Куроды, – сказал он.

– Ну что вы, я вас просто немного поддразнивал.

Твердо решив не говорить о Куроде, Ито прокручивал в голове другие темы для разговора, но не нашел ничего достойного. Мысленно он перебрал уже все, что можно было обсудить, но они по-прежнему шли молча. Мори отвернулся, следя за полетом стайки стрекоз.

Они вошли в парк Хибия через маленькие ворота в южной стене. Тропинка привела их к озеру, листья на растущих вокруг него деревьях уже начали менять свой цвет. Последние цикады умолкли еще пару недель назад, и вокруг стояла тишь, нарушаемая лишь вороньим карканьем. Там, где деревья склонялись над тропой, с их нижних ветвей свисали на паутине довольно крупные пауки. Раздался резкий свистящий звук, и Ито отпрыгнул в сторону, полагая, что это боевой клич какого-нибудь потревоженного арахнида, но это был лишь Мори, срывающий метелку с семенами с какого-то злака; он всегда так делал, когда они проходили здесь. Ито расправил складки своего жилета, мысленно разговаривая с самим собой. Он привык к твердой почве Лондона и Нью-Йорка, и только что пережитое землетрясение вывело его из равновесия.

Обернувшись, Ито заметил среди деревьев фигуру мужчины. Человек стоял неподвижно, наблюдая за ними. Это не был садовник: он был облачен в вечерний костюм. Ито помахал ему рукой, полагая, что это ранний гость, решивший прогуляться по парку, но тот не сделал ответного жеста. Встревоженный, Ито посмотрел вперед, чтобы не сойти с тропинки, но затем снова обернулся: мужчина по-прежнему смотрел в их сторону.

Земля снова вздрогнула, на этот раз не так сильно, но с деревьев посыпался дождь из увядших листьев и насекомых. Ито опять посмотрел назад: человек исчез. Ито отряхнул с рукавов сюртука веточки и попытался выбросить из памяти неподвижный взгляд незнакомца. В конце концов, люди всегда глазеют на тех, кто известен им по газетным фотографиям.

Миновав озеро, они оказались в разбитом на английский манер парке с фонарями на каменных столбах и красными мостиками, перекинутыми тут и там через ручейки. Несколько помощников Ито сидели под крышей пагоды и пили чай из английских фарфоровых чашек. Они еще не успели переодеться для бала и были в кимоно, при этом на головах у них были котелки, а у одного даже феска.

– Добрый вечер, сэр! – обратился к Ито один из них. – Мы собираемся сыграть в бейсбол, не хотите ли присоединиться к нам?

– О, господи, я не умею играть в бейсбол, – засмеялся Ито. – Но я не хочу мешать молодым и сильным быть молодыми и сильными.

– Господин Мори, – обратился он к нему с надеждой; все его помощники побаивались Мори, но тот славился своей ловкостью, – пожалуйста. Бейсбол для современного мужчины – это все равно что умение владеть мечом в старину!

– Нет… не в этот раз, – ответил Мори. У молодежи был разочарованный вид.

– Пожалуйста, проявите доброту, – Ито коснулся его руки.

– Я не сказал ничего такого.

– В таком случае, спрячьте меч в ножны и снимите ваши чертовы доспехи, чтобы не они бряцали, – сказал Ито. Он хотел пошутить, но не сдержал раздражения. – И за этой увлекательной игрой вы, быть может, будете реже встречаться с Куродой. Я пока говорю о ваших контактах, однако они могут вот-вот перейти в тесный контакт, если только этого уже не произошло.

– Ну что же, не буду скрывать: наши планы по свержению всех, кто носит запонки, уже близки к осуществлению.

Ито вздохнул. Иногда ему хотелось ссоры.

– Предупредите меня перед тем, как начнете действовать. В вашем портфеле, по-видимому, бомбы?

– Нет, там уже почти готовый осьминог.

– Осьминог?

– Мне хочется иметь домашнее животное, – не слишком убедительно пояснил Мори.

– Вам надоели пчелы?

Мори держал ульи. Он жил у черта на куличках в Сибуя, рядом с монастырем, и позволял монахам приходить к нему за медом. Стенки у ульев были стеклянные, так что можно было наблюдать за постройкой сот и копошением трутней. Ито терпеть не мог пчел и, навещая Мори, всегда спрашивал, зачем он с ними возится, не будучи увлеченным энтомологом, но никогда не получал внятного ответа на свой вопрос.

– Они не домашние животные.

– В таком случае… я знаю человека, торгующего щенками. Хотите?

– Механическая игрушка не будет беспрерывно лаять, к тому же ее легче взять с собой на корабль.

– Я уже говорил, что не отпущу вас в Англию, пока вы не объясните, зачем вам туда надо.

– А я уже говорил вам, что у меня есть друг в Лондоне.

– Нет, у вас нет друга в Лондоне. Вы никогда там не были и ни с кем оттуда не состоите в переписке.

– Я не продаю британцам никаких секретов.

– Но вы, по крайней мере, понимаете, почему меня это беспокоит?

– Я уже много лет говорю вам об этом, вы не можете утверждать, что я вас не предупреждал.

Ито промолчал, так как это была правда: Мори с самого начала сказал ему, что уедет через десять лет, и многократно повторял это впоследствии, показывая серьезность своих намерений. При этом он никогда не объяснял реальную причину, и это нервировало Ито. В конце концов он снабдил фотографией Мори и четкими инструкциями на его счет всех начальников портов между Токио и Нагасаки. Он не сомневался, что Мори об этом знает; при разговорах на эту тему он чувствовал напряженность, хотя они никогда не обсуждали этого напрямую. Вероятно, Мори собирался заговорить об этом сейчас, он явно хотел что-то сказать, но вместо этого, выставив вперед руку, поймал летевший ему в лицо бейсбольный мяч, который иначе разбил бы ему нос. Помощники Ито стали наперебой извиняться, и Мори так ничего и не сказал.

На краю лужайки росло огромное, очень старое грушевое дерево. Подойдя к нему, Мори высыпал пригоршню семян в высокую траву, росшую вокруг ствола. Каждый раз, стоило ему оказаться поблизости от дерева, он проделывал это странное действие. Он обладал почти болезненной тягой к разрушению чересчур идеального порядка, что по-своему гармонировало с его отвращением к новым домам и выглаженным рубашкам. Он сознательно выбрал место, к которому садовники могли бы подступиться разве что с маникюрными ножницами. Корни дерева поднимались из земли, переплетаясь между собой, обвивая ствол и образуя углубления, заполненные упавшими сморщенными грушами; для роста сорняков здесь были прямо-таки райские условия.

Этим теплым вечером закат окрасил Рокумэйкан в розовый цвет. Двойная римская аркада тянулась вдоль нижнего этажа, ей вторили арки расположенного над ней балкона. Даже в сравнении с недавно построенным зданием вокзала Рокумэйкан блистал новизной и чистотой. Землетрясение не нанесло ему ни малейшего ущерба, не сдвинуло с места ни единой черепицы на кровле. Ито ничуть не удивился: здание выглядело замечательно прочным, словно храм. Едва они подошли ко входу по хрустящему под ногами гравию, как распахнулись огромные двойные двери балкона и навстречу им выпорхнула молодая супруга министра иностранных дел, уже одетая для бала. В неподвижном вечернем воздухе можно было расслышать шуршание шелка; расшитый серым и розовым жемчугом лиф выписанного из Парижа платья мерцал и переливался.

– Ах, добрый вечер, господа, – обратилась она к стоящим внизу Ито и Мори, она говорила по-английски с красивым американским акцентом. – Барон Мори, я так давно вас не видела! Что вы скажете о постройке теперь, когда, наконец, убрали леса? Станут ли все эти привередливые иностранцы хотя бы сейчас воспринимать нас всерьез?

Мори отрицательно покачал головой.

– Нет. Они начнут воспринимать Японию всерьез только в случае нашей победы над Западом в большой войне.

Она засмеялась, как и подобало хорошо воспитанной даме.

– Но все же, прежде чем закупать в Ливерпуле тысячу броненосцев, может быть, стоит попробовать одержать над ними победу в танцевальном зале?

– Абсолютно верно, – ответил Ито, тихонько толкнув Мори ногой. – Боюсь, графиня Иноуэ, я настолько загрузил его работой, что он позабыл даже те немногие светские навыки, которыми владел прежде.

– О, это не страшно. Очень важно иметь вокруг себя откровенных людей. Что вы стоите внизу? Заходите!

Ито подтолкнул Мори к дверям прежде, чем он успел возразить, и графиня исчезла в глубине зала. От небольшого подземного толчка задребезжали оставленные ею на балконных перилах чашка с блюдцем. Грушевое дерево позади них заскрипело.


Огромный бальный зал понемногу заполнялся барышнями в сверкающих нарядах и высокими иностранцами в военных мундирах и фраках с белыми бабочками. В нагретом светильниками жарком воздухе развевались пурпурные шелковые стяги, их было так много, что Ито ощущал себя внутри надуваемого горячим воздухом шара. Императорские хризантемы были повсюду: на ступенях, вокруг дверей, завитые в арки, они толпились вокруг пространства для танцев; в зале от них было зелено, как в лесу. За прошедший год Ито и графиня Иноуэ вложили в постройку этого здания вчетверо больше средств, чем ушло на строительство нового Министерства иностранных дел, и результаты говорили сами за себя. Мори, конечно, воспринимал здание чем-то вроде казино и при первой возможности удалился на балкон вместе со своим саквояжем, полным часовых деталей. На балконе никого не было, если не считать шестерых придворных дам императрицы, сразу же давших понять, что они явились в это место только повинуясь приказу.

Ито отошел от буфета, держа в руках блюдечко с клубникой в шоколаде, и тут же заметил неотрывно глядящего на него с противоположного конца зала незнакомца из парка. Ито оглянулся на него, не вполне понимая, в чем дело. Человек двинулся ему навстречу, и, когда он проходил под люстрой, Ито заметил, что он держит руки в карманах, а в левой руке под тканью вырисовывается револьвер. Ито застыл, вдруг осознав, что прямо сейчас он может умереть с тарелкой шоколадной клубники в руке. Он не мог пошевелиться, в голове билась лишь мысль о том, что его настигла глупая смерть.

Мори протиснулся между кружащимися в танце партнерами и встал между Ито и мужчиной с пистолетом. Ито пошатнулся, каждая клеточка его тела напряглась в ожидании выстрела, но убийца застыл на месте и лишь смотрел на него. Мори вручил ему сложенный листок бумаги. Не разворачивая записку, мужчина повернулся и почти бегом выскочил из зала.

Ито проглотил ком в горле и, с трудом собравшись с силами, отставив в сторону блюдечко, подошел к Мори.

– Кто это был? – спросил он.

Он видел, что Мори хотел солгать что-нибудь вроде того, что мужчина спросил его, как пройти на балкон, но потом сдался.

– Наемный убийца.

– Что было в записке, которую вы ему дали?

– Я ничего ему не давал.

– Давали, я видел.

– Нет, не давал.

Ито нетерпеливо зарычал, его жена непременно осудила бы такие грубые манеры. Собственно, он и сам бы их осудил, случись ему беседовать с кем-либо не столь непробиваемым.

– Для сотрудника разведывательной службы ваша ложь поразительно незамысловата. Видимо, мне надо самому догнать его и расспросить?

– Ито…

– Что еще вы хотите от меня скрыть? – прервал его Ито и бросился к лестнице.

Мори бессильно развел руками, но не стал его догонять. Ито сбежал вниз по ступенькам как раз в тот момент, когда убийца выскочил наружу через парадные двери.

После солнечного дня на землю опустилась вечерняя прохлада. Ветер усилился, Ито слышал, как качались ветви старого грушевого дерева. К нему и направлялся мужчина. Немного поколебавшись, но почти сразу рассердившись на себя за нерешительность, Ито свернул с усыпанной гравием подъездной аллеи на траву и ускорил шаг. Курода как-то сказал, что разница между аристократом и простолюдином такая же, как между боевой лошадью и ослом. Мори, человек нового времени, все же не был либерален. Он думал так же, Ито не сомневался в этом. Мори не воспрепятствовал ему, когда Ито бросился вслед за убийцей, так как был уверен, что сын книготорговца, не получивший должного воспитания, поведет себя как трус.

Приблизившись к грушевому дереву, человек замедлил шаг. Ито сдвинулся влево так, чтобы не упускать его из виду, и тут заметил лошадь, пасущуюся среди посеянной Мори высокой травы. Человек остановился и развернул лист бумаги. Затем он достал часы, внимательно смотрел на них в течение некоторого времени, потом, подняв голову, огляделся, так что Ито пришлось нырнуть за живую изгородь. Скомкав бумагу, убийца засунул ее в карман и потряс головой, как будто чувствуя себя обманутым. Его рука нащупала револьвер, и он постоял, сжимая пальцами рукоятку, но не предпринимая попытки вернуться в павильон. Он снова оглядел окрестности, как будто ожидая чего-то, но вокруг никого не было.

– Что он вам дал?

Человек вздрогнул и поднял револьвер.

– Если вы боитесь его сейчас, трудно даже вообразить, что он с вами сделает, если вы меня застрелите, – быстро произнес Ито. Рука мужчины снова упала, и Ито стало стыдно оттого, что он прикрылся именем Мори.

Со страдальческим видом человек достал из кармана записку и, подойдя к Ито, протянул ему ее. В ту же секунду земля вздрогнула – это был последний, слабый толчок угасающего землетрясения, и грушевое дерево рухнуло в дюйме от пасущейся лошади. Издав пронзительное ржание, лошадь умчалась прочь. Человек, оцепенев, смотрел на дерево. Ито взял у него из рук листок.

В нем был перечень имен и дат с указанием точного времени. Всего их было пять. Рядом с последним именем стояла сегодняшняя дата и время: девять сорок семь. Ито вытащил часы. Минутная стрелка приближалась к девяти сорока восьми.

– Значит, вас зовут Рёске? – спросил он в наступившей звенящей тишине. Впрочем, нет, вокруг слышны были звуки продолжавшейся жизни: потрескивал сломанный ствол дерева и в воздухе кружились тучи потревоженных его падением насекомых. Из открытых дверей павильона отчетливо доносились звуки вальса. По траве тянулась полоса вывороченной земли. Упав вниз всей своей тяжестью, дерево пропахало в земле глубокую борозду.

– Да, – мужчина оторвал, наконец, взгляд от упавшего ствола. – Я должен найти свою лошадь, – сказал он с отсутствующим видом.

– Постойте! Кто эти остальные?

– Вы разве не знаете? – человек посмотрел на него с удивлением.

– Нет.

– Они тоже покушались на вашу жизнь. Он всех их убил.

Ито перестал что-либо понимать.

– Что?

– Мне надо найти…

– Стойте! – закричал Ито, но человек не стал больше ждать; он бросился в сторону густых зарослей возле озера, куда убежала его лошадь, и вскоре исчез в темноте.


Когда Ито добрался до здания газетной компании «Чойя», все офисы были уже закрыты. Благодаря своей хитрой политике в отношениях с новым правительством компании удалось получить во владение великолепное кирпичное здание в Гиндзе с видом на часовую башню, высокими колоннами и изящным арочным порталом. Несмотря на запертые двери, в нижнем этаже в одном из окон горел свет. Ито побарабанил в стекло костяшками пальцев, и к нему вышел молодой человек с заткнутой за лямку подтяжек перьевой ручкой. Узнав Ито, юноша смутился.

– Прошу прощения, господин Ито, но вы не имеете права приходить сюда и отчитывать нас за то, что мы рассказываем о новостях, даже если они не нравятся правительству…

– Я здесь не для того, чтобы отчитывать вас, мне нужно посмотреть на ваши архивы. Прежде всего на некрологи, если вы их у себя храните. Извините меня за позднее появление, но, к сожалению, дело не терпит отлагательств, а газеты, как правило, сохраняют документацию тщательнее, чем министерство.

– О, конечно, – ответил озадаченный молодой человек. – Мы все храним в подвале. Я сейчас открою…

Спустившись вниз по пологим ступеням, Ито и его провожатый оказались в холодном подвале. Юноша принес две зажженные лампы и ушел, оставив Ито разбираться с архивом. В широких ящиках лежали стопками газеты за последние шесть или семь лет, включая макеты и корректуру. Благодаря идеальному порядку, в котором содержался архив, Ито без труда отыскал выпуски, соответствующие датам в записке. Он просматривал хрустевшие в руках листы, порою слипшиеся из-за хранения в открытых деревянных ящиках, не предохранявших их от проникавшей в подвал летней сырости. Расцепляя напечатанные на тонкой газетной бумаге полосы, он наткнулся на первое имя. Держа газетный лист над лампой, Ито начал читать. Он ожидал найти нечто, связанное со стрельбой или с уличным ограблением, но оказалось, что этот человек был убит молнией. Из газетной колонки следовало, что он браконьерствовал в дворцовом парке, охотясь на птиц, и молния поразила его, ударив в ствол его ружья.

Второй человек погиб, попав под коляску в Кодзимати. Из-за тусклого освещения Ито приходилось постоянно напрягать зрение, и он почувствовал резь в глазах, но это не помешало ему отыскать и третьего человека. Он был убит, попав под огонь во время перестрелки, случайно оказавшись на месте ограбления, и опять очень близко от Кодзимати, по-видимому, всего через две улицы от дома, где жил Ито. Он смутно помнил, что в то время слышал что-то об этом происшествии, но без подробностей. О четвертом Ито не удалось найти никаких сведений: ни в газетном выпуске за указанную в записке дату, ни в последующие дни. Ито откинулся назад на стуле и, сняв очки, оглядел хранилище. Даже если он задействует весь свой персонал, им потребуются многие недели, чтобы просмотреть все газетные номера в поисках одного-единственного имени. Чем дольше он размышлял о способах решения этой задачи, тем безнадежнее она ему казалась. Хотя для начала было достаточно и троих. Три человека, погибших в результате несчастных случаев, четвертый, не найденный, и пятый, чья возможная смерть была предсказана с точностью до минуты. Ито сидел, уставившись на скомканную записку, просвечивающую в свете лампы. Раньше ему казалось, что умение Мори предвидеть происходящее было подсознательным.

Посмотрев на часы, Ито вначале решил, что они неисправны. Он провел в подвале всего полтора часа, до полуночи еще оставалось время. Он медленно встал, расправляя затекшие мышцы, положил газеты на место и поднялся по ступеням. Молодой журналист, у которого на этот раз перьевая ручка выглядывала из кармана, проводил его к выходу. Выйдя на улицу навстречу ночной прохладе, Ито понял, что ему придется идти назад пешком. Улица была абсолютно безлюдна. Озябшие рикши давно отправились по домам, поезда уже час как перестали ходить. Ему надо было пройти меньше мили, но он устал и, к собственному удивлению, несказанно обрадовался, услышав возле себя цоканье копыт и увидев черную лошадь, фыркающую на кружащегося слишком близко от ее носа светлячка. Светлячок улетел прочь, оставив за собой, как почудилось усталым глазам Ито, светящийся след.

– Господин Ито? – спросил возница.

– Да, – ответил он, посмотрев вверх.

– В Рокумэйкан?

– Ох, благодарение богам! Как славно, что ты узнал меня в темноте.

– На самом деле мне было велено подобрать человека на ступенях газетной компании, и, кроме вас, тут никого не было, – засмеялся возница.

Ито вздрогнул.

– Тебя прислал за мной господин Мори?

– Он не назвался, прошу прощения. Так вам нужен экипаж? – с сомнением спросил он.

– Да-да, конечно. – Ито забрался в коляску и развалился на кожаном сиденье.


Экипаж мягко затормозил на посыпанной гравием подъездной аллее, и Ито, подняв голову, увидел сидящего на балконе Мори. Склонившись над столиком в световом круге от лампы, он был занят какой-то работой. Он наверняка слышал шум подъехавшего экипажа, но не посмотрел вниз. Пробравшись сквозь толпу в фойе и на лестнице, с которой гости, выстроившись вдоль перил, наблюдали за танцующими внизу парами, Ито через украшенный хризантемами зал прошел на балкон.

Лампа освещала рассыпанные по поверхности стола детали. Некоторые из них вспыхивали, отбрасывая маленькие радуги. Ито сел напротив Мори. Тот возился с уже узнаваемым, хотя еще не до конца собранным осьминогом, внутри которого блестело созвездие из механических деталей. Они разноцветно посверкивали, одни большие, другие – совсем крошечные, глубоко запрятанные, но все вместе эти разнообразные элементы составляли мерцающие сети, медлительно, как будто во сне, перемещающиеся с мягким пощелкиванием.

– Полгода назад вы начали засевать травой землю возле дерева, – после долгого молчания сказал Ито.

– Да, – ответил Мори, не отрывая взгляда от осьминога. В стеклах его очков отражались механические внутренности осьминога. Радугой вспыхивали маленькие алмазы. Мори поставил на место новую шестеренку, и еще одна секция механизма начала вращаться. От пришедших в движение алмазиков на внутренней поверхности корпуса засверкало еще больше ярких пятнышек.

– Другие люди из этой записки – все они погибли неподалеку от дворца или в Кодзимати. Они тоже собирались меня убить, не так ли?

– Да. – Глаза Мори были по-прежнему прикованы к работе. Ито не мог сказать наверное, когда это началось, но он вдруг осознал, что от механизмов исходит странный протяжный звук, от которого у него по телу забегали мурашки. Это было похоже на длящуюся после удара по камертону ноту.

– Последний из них поверил мне и ушел в монастырь в Киото, – он, как обычно, излагал свои мысли ясно и сухо.

– Почему вы сделали так, чтобы я об этом узнал? – наконец спросил Ито. Он испытывал ноющую боль вроде той, что мучила его, когда он сломал запястье. Но гораздо хуже боли было сводящее с ума осознание того, что он не спотыкался, ничего не ломал, но логика, с беспощадной ясностью осветив туннель, сквозь который время проводит каждого человека, показала ему, что стены этого туннеля – стеклянные. От охватившего его ужаса стало трудно дышать. Он представлял себе, как бы дальше складывалась его жизнь, если бы он не побежал за тем человеком к грушевому дереву. Ему лишь следовало для себя решить, как он часто это делал, например, имея в виду силу земного притяжения или жену, что Мори относится к таким явлениям, которые следует принимать на веру, не пытаясь в них разобраться. Ито вдруг понял, что Мори ждет, когда он задаст свой вопрос до конца.

– Вы можете убить человека, посеяв траву в нужном месте. Что я должен делать теперь, после того как это стало мне известно? Взять с вас слово, что вы не дадите себя убедить Киётаке Курода, что мировая война пойдет нам на пользу? – Ито говорил все громче, но, понимая это, не мог остановиться. – Еще немного, и в один прекрасный день он точно придет к этой идее. Мне, очевидно, следует вас запереть и выбросить ключ.

– Мне надо было вас напугать. Теперь вы не станете никого за мной посылать, когда я сяду на корабль, – ответил Мори. – Какой смысл убивать человека, если можно просто убрать его с дороги?

– О, как это человеколюбиво с вашей стороны! Не будете ли вы так любезны и не просветите ли меня относительно ваших лондонских планов? Что вас там ждет такое чертовски важное?

– Друг, как я вам уже говорил.

– У вас нет там друга.

– Мы с ним просто еще не встретились.

– Я вас никуда не отпущу.

Мори выдохнул. Последняя деталь со стола была установлена на предназначенное ей место. Мори защелкнул заслонку на корпусе осьминога, и механическое существо задвигалось, просыпаясь и сплетая свои щупальца с его пальцами. Мори посадил его к себе на колени.

– Простите меня. Только таким путем я могу заставить вас изменить свои намерения.

– О, не стесняйтесь, поступайте, как хотите, вы увидите, что…

– Никто об этом не знает, но у вашей жены в высшей степени опасная реакция на пчелиные укусы, – тихим голосом перебил его Мори.

У Ито перехватило дыхание:

– Нет!

Мори лишь наблюдал за ним, как будто издалека.

– Убирайтесь! – взревел Ито, не обращая внимания на отпрянувших от его крика придворных дам.

Мори подчинился. Осьминог сидел у него на руках, положив Мори на плечо свою голову. Ито показалось, что он может помахать ему щупальцами, но осьминог не пошевелился. Когда Мори удалился, Ито, упершись локтями в стол, обхватил голову руками. Он всегда гордился своей политикой. Не тем, что причислял себя к правым или левым, модернистам или традиционалистам, но искусством вести дела, пользуясь всеми возможными приемами: достижением компромиссов, дипломатией и умением избегать войн, ибо война является политическим поражением государственного деятеля. Война – это все равно что разбить сломанные часы вместо того, чтобы их починить. Ито никогда в жизни не испытывал такого сокрушительного поражения, как сегодня. Обычно он подшучивал над впадающими в ярость людьми. Он прикрыл глаза, ожидая, когда успокоится сердцебиение, но сердце продолжало бешено колотиться.

Двери распахнулись, и на балкон, оглядываясь по сторонам, вышел Курода. Уже десять к одному.

– Вы только что разминулись с Мори, – сказал Ито. – Он отправился в Англию.

– М-м, – промычал Курода, не выказав никаких эмоций, и повернул обратно к дверям.

– Курода, – внезапно обратился к нему Ито.

– Что?

– По поводу Кореи. – Ито пришлось сделать паузу, чтобы собраться с мыслями. – Она вызывает у вас беспокойство. Почему?

Адмирал посмотрел на него так, как, наверное, смотрел бы на внезапно заговорившую на человеческом языке собаку.

– Из-за китайцев, конечно.

– Но почему? Мы заключили с ними мирный договор…

– Чушь! Спросите своих британских друзей, что они думают о мирных договорах.

Ито набрал воздуха в легкие.

– Послушайте… подойдите сюда на минуту и расскажите мне, как, с вашей точки зрения, лучше всего действовать.

– Что вы имеете в виду?

– Я, видите ли, не военный, поэтому мне нужен кто-нибудь, чтобы просветить меня на этот счет.

Все еще хмурясь, Курода уселся на место Мори и перочинным ножом нацарапал карту на столешнице из красного дерева. Ито поморщился, но промолчал, когда Курода, нацелив нож в его сторону, поинтересовался, не хочет ли он что-то сказать. Когда начало светать, на небе стали видны легкие, как дым, перистые облака. Ито думал о поездах и кораблях и о том, что Мори, скорее всего, уже отплыл в сторону Англии. Теперь, успокоившись, он чувствовал себя сбитым с толку. Мори был достаточно богат для того, чтобы, не выдавая себя, подкупить следящего за ним человека и таким образом уйти от слежки. Ито вздохнул. Курода вручил ему солонку, чтобы обозначить ею местоположение русского флота, и попросил сосредоточиться.

XXII

Лондон, октябрь 1884 года

В длинном и узком саду кенсингтонского дома росло восемь грушевых деревьев. Они были высажены по четыре с каждой стороны от когда-то засыпанной гравием тропинки, и гравий до сих пор кое-где похрустывал под ногами, хотя большая часть тропинки заросла травой. По дому вот уже несколько недель сновали плотники и маляры, и теперь только сад выглядел таким, каким был при тетке Грэйс. Он густо зарос травой и крапивой, а на стене флигеля с маленьким витражным окошечком в двери остался восьмидесятилетний скелет покрывавшего ее когда-то плюща. Грэйс провела все лето, занимаясь тысячью разных не терпящих отлагательства дел и стараясь не смотреть вверх на ветви деревьев, где пугающе крупные вороны свили свои гнезда на опасно близком расстоянии от голов проходящих под ними людей. Таниэль, обычно очень деятельный во всех других случаях, странным образом не желал ни в чем принимать участия. Даже в холодные дни он, как правило, сидел в саду со своим японским словарем, прижав камнем страницы и предпочитая не заходить в дом, когда же Грэйс заговаривала с ним на эту тему, он что-то бормотал себе под нос и находил для себя какое-нибудь иное занятие.

Нельзя сказать, чтобы он специально что-то выдумывал в свое оправдание, но надо было столько всего успеть сделать, и общение с рабочими добавляло сложностей: их сковывал традиционный для их сословия ужас от необходимости напрямую разговаривать с благородной дамой. Дом был набит всяким барахлом, скопившимся здесь за долгую жизнь ее тетки, и несколько недель ушло только на то, чтобы разобрать весь этот хлам. Затем надо было заменить сгнившие половые доски, подумать об оснащении лаборатории и провести газовые трубы, поскольку ее тетка пользовалась мазутом. Шаг за шагом дом обновлялся, становился чище и светлее, но Таниэль по-прежнему проводил время в саду и ни в чем не принимал участия. Они могли приходить сюда только днем по субботам, поскольку отец категорически запретил ей бывать здесь одной, а Таниэль всю неделю был занят на службе и посещал репетиции по воскресеньям, но, даже появляясь здесь так ненадолго, он умудрялся тянуть время. За две субботы до свадьбы внезапно похолодало, и сад побелел. Ветер крутил в воздухе снежную пыль, заволакивая ею деревья. Грэйс работала в лаборатории, согреваясь поставленными с двух сторон и отрегулированными на синее пламя бунзеновскими горелками, так как понимала, что не имеет смысла зажигать для Таниэля камин наверху. Она с равным успехом могла бы попробовать заманить в комнаты оленя.

Услыхав треск льда на открывающихся воротах, она подняла глаза. Лаборатория была, наконец, закончена, и Грэйс решила отметить это событие, пригласив на ее символическое открытие Мори. Она не видела его со времени их первой встречи, но, придя на почту, чтобы отправить ему телеграмму, обнаружила, что там ее дожидается телеграмма от него, подтверждающая, что да, суббота, без четверти два – удобное для него время. Она все же послала свою телеграмму, поскольку что-то в его тексте подсказывало ей, что он попросту забыл, что еще не получил приглашения.

Ее часы показывали, что до его прихода оставался еще час, но все же, услыхав скрип ворот, она забралась ногами на скамейку и открыла окно. Окно было необычного вида: основная его часть было из матового стекла, но чуть в стороне от центра стекольщик поместил круг из яркого витража, составленного из полуфигуры ангела и фамильных гербов, – все это, скорее всего, были обломки, оставшиеся при ремонте какого-нибудь собора. Часть проникавших сквозь окно солнечных лучей была приглушенной, размытой, другая же часть сияла ярким витражным светом, отбрасывая на ее руку разноцветные зайчики. Таниэль был в саду один.

– Он точно собирается прийти? – спросила Грэйс.

– Он придет к назначенному времени, – успокоил ее Таниэль. Он подошел к окну, коротко помахал ей рукой и, взявшись за старую стремянку, подтащил ее к ближайшему грушевому дереву.

– Вам не кажется, что он согласился на этот визит через силу?

– Нет, с чего бы?

– В прошлый раз у меня сложилось стойкое ощущение, что я ему не нравлюсь.

– Зачем тогда было его приглашать? – засмеялся Таниэль.

– Потому что я могу ошибаться, и мне очень интересно, что он скажет об эксперименте. Он может мне в этом помочь. Что… вы делаете?

– Я хочу тут немного поработать.

– В самом деле? – спросила она с любопытством.

Он поднял корзину, которую до этого пристроил возле дерева, и наклонил ее, чтобы показать Грэйс ее содержимое. Корзина была наполнена грушами из настоящего золота или, по крайней мере, позолоченными.

– Они у него валялись на чердаке на полу, и я решил их стащить.

– А он не рассердится? – спросила она, подумав о том, сколько утащила у Мацумото одежды, которую так и не вернула. Она собиралась это сделать, но перед концом триместра у нее не было времени, и она успокаивала себя тем, что все равно увидится с ним в Лондоне. Однако после бала в Форин-офисе он сразу же отправился в Париж, даже не попрощавшись. Его друзья часто жаловались, что он поступает с ними так же. Он любил окружать себя приятелями, но относился к ним, как к красивым шторам, от которых можно отказаться, переехав в другое место, или купить себе новые, когда они начнут надоедать.

– Если бы он был недоволен, он сказал бы мне об этом еще до того, как я их нашел, – махнул рукой Таниэль, взбираясь на лестницу.

Подвешивая груши на ветки на магнитных крючках, он продолжал с ней болтать, но она видела, что все его внимание сосредоточено на деревьях и он постепенно передвигается вглубь сада, дальше от окна. Его, по-видимому, не смущало, что приходилось хвататься за ветки, покрытые мхом, в котором таились острые сломанные сучья. Ей хотелось присоединиться к Таниэлю, но она понимала, что будет опасаться занозить руки и что для нее это будет неприятная работа. Грэйс закрыла окно и спустилась со скамейки на лабораторный пол, чтобы продолжить делать наклейки на ящики с химикатами.

– На самом деле не так уж и холодно, – услышала она спустя некоторое время, ветер доносил его голос от ворот. Значит, Мори уже здесь.

– Вы просто не чувствуете холода, вам и от свечки жарко.

Его голос показался Грэйс странным при первой встрече, но теперь, когда она его не видела, голос производил совсем уж фантастическое впечатление. Создавалось ощущение, что он тремя футами выше и на три тона светлее, чем сам Мори. Раньше в его речи ей слышался характерный северный акцент, и он, возможно, еще иногда проскальзывал, но в целом у него теперь было вполне литературное произношение. Ей было интересно, специально ли он следит за своей речью, или перемена произошла непроизвольно.

– Будьте осторожны. Если вы их не прикрепите как следует, они попадают.

– Почему?

– Сейчас осень.

– Откуда им это известно?

– Внутренние термометры, – ответил Мори.

– Я-то думал, все дело в крошечных эльфах.

– Таким был мой первоначальный план, но оказалось, что их трудно поймать.

– Грэйс в подвале, – рассмеявшись, сказал Таниэль.

Грэйс отложила ручку и переплела пальцы. Ее удивляло, насколько уверенно Таниэль держится и шутит с Мори. Она бы тоже так хотела. Она была практически уверена, что Мори, независимо от своего отношения к ней, охотно поможет ей с экспериментами, хотя бы ради того, чтобы избежать скучного общения с ней в будущем, однако было бы лучше, если бы ей удалось убедить его в значимости собственных исследований.

Она не слышала его шагов на лестнице, о его приходе возвестила поворачивающаяся дверная ручка.

Он вошел медленно, как соседский кот; Грэйс не знала, была ли в этом настороженность. В любом случае он передвигался довольно странно: то стремительно, то очень медленно, она заметила эту его особенность еще при первой их встрече на Филигранной улице. Если бы ей надо было объяснить эту странность, она бы сказала, что этот человек помнит о том, что в прошлом был стариком, но время от времени осознает, что все еще молод и нет причин ходить с осторожностью, заботясь о том, чтобы не переломать старые кости. В черных глазах Мори цветными точками отражались стеклышки витражного окна. Его волосы были теперь темнее, чем тогда, в июне.

– Мистер Мори, здравствуйте, проходите, пожалуйста.

– Здравствуйте, мисс Кэрроу, – сказал он.

– Я работала над экспериментом, который должен был доказать существование эфира, – Грэйс перешла к делу без долгих предисловий, так как терпеть не могла пустых разговоров и на ходу подбирала слова, чтобы оформить свою мысль. – Он существует, и, значит, должен быть способ, как его увидеть, то есть, конечно, я имею в виду не увидеть, а зафиксировать эффект, но до сих пор мне это никак не удавалось. Таниэль некоторое время назад рассказал мне о вас и о том, как вы помните будущее. Я хотела бы у вас спросить, может быть, вы знаете, как это сделать.

– Это как-то связано с электричеством, и… я думаю, сахарная пудра могла бы помочь.

– Надеюсь, вы можете привести какие-то цифры или какие-нибудь факты, не столь расплывчатые, – засмеялась Грэйс.

– Простите. Это за рамками моих возможностей.

– За рамками ваших возможностей? Как такое может быть?

Мори отошел немного в сторону.

– Видите ли, я знаю, насколько захватывающим может быть изучение света, как много в нем не разгаданных наукой тайн, но сам я использую свет, чтобы не споткнуться в темноте, а эфир – чтобы не наткнуться на нежелательные события. Он существует, и он полезен, но, изучая его, я через десять минут засну со скуки. Я люблю механизмы, и я не тот человек, которого стоит спрашивать о математике.

– Но вы ведь теперь можете все понять и во всем разобраться.

– Я никогда этого не пойму. Физические исследования сосредоточены на описании вещей, которые вы не можете понять с помощью интуиции, поэтому вы описываете их в цифрах, в то время как я просто вижу их перед собой, – Мори обводил взглядом комнату, не глядя на Грэйс; комната ему, по-видимому, нравилась, и он придвинулся поближе к горелкам. – Для меня это все равно что слушать, как лишенные зрения и осязания люди подробнейшим образом доказывают существование и описывают вероятный облик слона, в то время как мне слоны вообще не слишком интересны. Мне очень жаль, – сказал он, и видно было, что он действительно сожалеет. Он достал из саквояжа книгу и вручил ее Грэйс:

– Надеюсь, это будет полезно.

Это был сборник волшебных сказок. Грэйс, чувствуя раздражение, медленно перелистала книгу. Во всех этих сказках всегда был некто слишком прозаичный, лишенный способности слышать разговоры деревьев и видеть эльфов, сидящих на ветках, тот, кого деревья молчаливо исключали из своего гармоничного мира. Грэйс никогда не думала о себе в таком контексте.

– Ну что ж, видимо, я должна вас поблагодарить.

Мори кивнул и повернулся к выходу.

– Мори, постойте! Я надеялась, что вы захотите помочь. Думаю, вы могли бы, если б хотели.

– Мне очень жаль, – снова произнес он, не отрицая сказанного ею. – Но я вам не нужен. Вы скоро сами найдете решение.

– Я думаю, что на самом деле вам это весьма интересно, но я украла у вас любимую игрушку, и поэтому вы решили проучить меня, – тихо проговорила Грэйс, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.

Мори поднял голову и впервые посмотрел ей прямо в глаза; его взгляд не был сердитым, скорее слегка удивленным. Грэйс внезапно почувствовала себя так, как будто швырнула камень в снайпера, пусть не очень метко, но настоящий камень.

– Пожалуйста, забудьте об этом и пойдите мне навстречу, вы лучше всех знаете: в мире есть другие игрушки. Это очень важная работа.

– Вы украли мою любимую игрушку, – медленно повторил он, делая упор на слове «игрушка», – а теперь вы пригласили меня сюда поиграть с новой игрушкой, чья душа представляет собой способную рассуждать машину, ездящую по рельсам. Но мне не нравится игрушечная железная дорога, она слишком скучная и рождает желание устроить крушение, просто ради разнообразия.

Грэйс сглотнула слюну.

– Простите, я заслужила отповедь за свою высокомерную метафору. Еще раз извините, я хотела пошутить.

– У вас наверху нет фортепьяно, – сказал Мори, теперь его голос звучал как обычно.

– Надо… сперва поменять полы.

– Но на вид пол новый.

– Вы правы, – смутившись, согласилась она.

– Понятно. Ну что же, я, пожалуй, пойду, мне уже делают заказы к Рождеству.

– Ах, нет… – бормотала она, следуя за ним, поскольку Мори начал подниматься по ступенькам, не дожидаясь ее ответа.

Немного замешкавшись, Грэйс последовала за ним, уверенная, что должна проводить гостя. Ей редко приходилось сталкиваться с по-настоящему враждебным отношением к себе, поэтому, только идя за ним, она постепенно пришла к осознанию, что он не просто наказывает ее за первоначально высокомерный тон, нет: это была откровенная угроза.

– А из их семечек вырастут потом новые грушевые деревья? – окликнул его, стоя на лестнице, Таниэль.

Грэйс больно было дышать. Ей хотелось затащить Таниэля в дом.

– Нет, я не смог уместить в них механизм, необходимый для целого дерева, – ответил Мори. Он взял из корзины следующую грушу и взобрался на нижнюю развилку ствола, чтобы подать ее Таниэлю. На золотой поверхности плода полосками отразились их пальцы.

– Я пойду домой. До вечера.

– Вы так быстро уходите.

– Я ничем не смог помочь.

– А… Ничего страшного. Я тут еще побуду, мне надо дождаться, пока придет человек, который будет класть ковровое покрытие.

– Через десять минут.

– Почему бы вам тогда не подождать его вместе с нами?

– Нет, мне надо идти.

– Мори, – начал Таниэль.

– Нет-нет, я не могу, я оставил хлеб в духовке, – ответил Мори, уже спустившись с дерева на землю. Он вышел на улицу через покрытые ржавчиной ворота и растворился среди прохожих и экипажей.

Таниэль начал спускаться вниз, и Грэйс подошла к лестнице. Стоя на траве, Таниэль стряхивал с рук веточки и мох; от него пахло листьями.

– Я ему не нравлюсь, – натянуто объяснила Грэйс. – Весь его визит в лабораторию занял около сорока секунд.

– Он всегда ведет себя немного странно, не принимайте это близко к сердцу, – со вздохом сказал Таниэль.

– Думаю, тут нет ничего удивительного. Ему будет вас ужасно не хватать.

Таниэль провел руками по волосам, вытащил из них листик и, бросив его вниз, следил, как он плавно опускается на землю.

– Он с этим в конце концов смирится.

– Каким образом? Этого ничто не предвещает; он и так знает ответы на все вопросы, и, если его нельзя убедить сейчас, это невозможно будет сделать и в будущем.

Таниэль, по-видимому, собрался возразить, но в это время налетел порыв ветра и сорвал грушу с дерева. Таниэль, охнув, наклонился, выискивая ее среди высокой травы, но неожиданно остановился. Грэйс не успела спросить его, в чем дело: она увидела, как из травы прямо на глазах тянется вверх вдоль ствола тонкий золотой стебель. Обвив дерево, он выпустил маленькие веточки и новые вьющиеся стебли, прилепившиеся к стволу и старым, выпирающим из земли корням груши. На веточках с легкими щелчками стали распускаться крошечные листочки; они все-таки отличались от настоящих и разворачивались, подобно бумаге, пока не приобрели форму, характерную для плюща. Они оба, замерев, следили за происходящим; плющ рос медленнее, уже не так быстро тянулся вверх, а затем остановился на высоте человеческого роста, его листья блестели в холодном дневном свете.

– Неплохо! – рассмеялся Таниэль.

Грэйс прикоснулась к его руке. Другие груши тоже стали падать на землю, и золотой плющ постепенно обвил стволы всех деревьев. Вытягиваясь на несколько последних дюймов, лианы поскрипывали и звенели, от этого звука у Грэйс заныли зубы. В золоте отражались небо и листва, и казалось, что это взбаламученная вода взбегает вверх по стволам деревьев вместо того, чтобы стекать вниз. Вне всякого сомнения, это было восхитительное зрелище, но Грэйс предпочла бы не видеть его.

– Его имя, – сказала она, – оно ведь означает «лес»? «Чаща», нечто вроде этого? – от общения с Мацумото у нее в памяти сохранились некоторые обрывки японского.

– В прошлом… да, возможно, так и было, пока в это не вмешалась аристократическая манера написания. Почему вы спрашиваете?

Грэйс пожала плечами. Маловероятно, чтобы он был сведущ в восточной поэзии.

– Я не знаю. Он вызывает во мне тревогу. Мне показалось, что только что он мне угрожал. Говорил что-то о том, что я – способная рассуждать машина, и о своей нелюбви к поездам. Все это звучало как выражение копившейся годами ненависти. Как будто он готов переехать меня паровозом.

– Если бы он хотел, он бы уже давно это сделал, – резонно заметил Таниэль. – Кроме того, если вы ему действительно настолько противны, он бы попросту не допустил нашей с вами встречи.

– Зачем тогда он это сказал?

– Может быть, чтобы вы его больше не приглашали. Простите. Вечером я ему выскажу все, что об этом думаю.

– Нет, пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы он на меня еще больше рассердился.

Он посмотрел на нее с высоты своего роста, улыбаясь одними глазами.

– Значит, он может изменить свое отношение к вам только на еще худшее, но никак не наоборот?

– Думаю, он может поддаться искушению, – ответила Грэйс без тени юмора.

Таниэль, казалось, не уловил раздражения в ее тоне. У ворот остановилась повозка.

– Это укладчики ковров.

– Вы не могли бы присмотреть, чтобы они как следует уложили ковер в столовой? – спросила Грэйс, назвав наобум первую же комнату в задней части дома. – Моя мать собирается приехать посмотреть на нее, и мне хотелось бы, чтобы там все было в порядке.

Таниэль посмотрел на нее, как будто не до конца понимая, чего она от него хочет, однако он всегда буквально выполнял все, о чем она его просила.

Как только он вместе с рабочим ушел в направлении столовой, Грэйс загородила дорогу второму, более молодому работнику. Он явно удивился, но не выказал беспокойства, и Грэйс приступила к осуществлению задуманного.

– Вы ведь делаете разные полы, не только с ковровым покрытием?

– Да, мэм. В основном из твердых пород дерева, часто дубовые. Вы хотите заказать? – спросил он с надеждой.

– Видите ли, мой муж интересовался, не могли бы вы сделать нам одолжение. Видите эти деревья? Они нам надоели, но будет жалко просто сжечь грушевое дерево. Если вы их спилите, они – ваши, мы отдаем их бесплатно.

– Вы уверены, мэм? Со всем этим золотом…

– Завтра утром к нам приходит садовник, так что я с удовольствием приплачу, если вы сможете сделать это быстро. Или, может быть, грушевое дерево теперь уже не в моде?

– Ах, нет, оно многим нравится, – быстро ответил он. – Если вы не передумаете, мэм, я буду чертовски рад. То есть, я имел в виду…

– Не волнуйтесь. Я замужем за человеком родом почти что из Йоркшира, вам вряд ли удастся превзойти его в умении чертыхаться.

Разговаривая с рабочими, они с Таниэлем обычно давали понять, что уже женаты: фразы вроде «…потому что мой муж так считает» или, еще лучше: «…потому что моя жена так хочет» звучали куда солиднее, чем «мистер Стиплтон» или «мисс Кэрроу». Грэйс носила подаренное ей при помолвке кольцо камнем внутрь, так что был виден только золотой ободок.

Молодой человек рассмеялся и пошел к своей повозке за пилами. Грэйс вошла в дом и, заварив, как умела, чай, отнесла его в столовую, где мастер под наблюдением Таниэля демонстративно перемеривал довольно замысловатую по своей форме комнату.

Она думала, что Таниэль при первой возможности сбежит обратно в сад и ей придется придумывать какую-нибудь уловку, чтобы удержать его в столовой, однако укладчик ковров оказался родом из Линкольншира, и у них с Таниэлем нашлись общие темы для разговора. К моменту, когда пол в столовой был со всем тщанием затянут ковром и Таниэль смог оттуда уйти, все деревья были уже срублены. Срезанные ветки были аккуратно сложены рядом с дровяным сараем, и на месте грушевых деревьев остались только очень желтые и свежие пни да кучи листьев на траве. Среди них поблескивали крошечные золотые лоскутки. В саду стало теперь просторнее и светлее. Таниэль остановился, как будто уперся в стену.

– Что? – только и смог он произнести вначале.

– Плотник спросил, нельзя ли ему взять немного обрезков грушевого дерева. Я предложила ему забрать все. Это ведь ничего, правда?

– Где механизмы?

– Вон там, в корзине.

Плотник осторожно распутал стебли плюща, некоторые из них переплелись между собой, как лианы, но по большей части они не были повреждены.

– Я, пожалуй, верну это ему, – сказал Таниэль. Некоторое время он разглядывал то, что лежало в корзине. – Я только отнесу это обратно и вернусь через полчаса.

Он поднял корзину и пошел к воротам по пустому, залитому светом саду, глядя прямо перед собой. Грэйс смотрела, как он повернул налево, в сторону Найтсбриджа, только теперь осознав, что расстроила его намного сильнее, чем предполагала.

XXIII

Не посоветовавшись с ними, лорд Кэрроу назначил свадьбу за день до премьеры Гилберта и Салливана, таким образом, у Таниэля все-таки оставалось в запасе двадцать четыре часа, чтобы избежать обезглавливания. Он не особенно волновался по поводу выступления, однако проводил за фортепьяно намного больше времени, чем в кенсингтонском доме. По дороге к Мори, неся в корзине его изуродованные творения, он мысленно увеличивал необходимое для репетиций время. Толкая дверь мастерской, он все еще с отсутствующим видом умножал в уме часы и минуты.

– О, ничего страшного! – воскликнул Мори прежде, чем Таниэль успел открыть рот для извинений. – Они все равно валялись на чердаке среди всякого мусора.

Таниэль поставил корзину возле двери. Из-за внезапного похолодания Мори приобрел жаровню, и в последнее время она постоянно была наполнена горячими углями, от которых по мастерской волнами распространялся теплый воздух. Таниэль размотал шарф и повесил его подле часов с лотосом. Мори все еще был закутан в свой шарф и, когда молчал, нырял в него носом, согревая его своим дыханием. Мастерская сегодня была закрыта: Мори заполнял налоговые бумаги. Бухгалтерская книга на столе перед ним была вся испещрена столбцами японских цифр. Оттого, что на левой странице он писал левой рукой, а на правой странице – правой, написанные на смежных страницах числа наклонялись в противоположные стороны, поэтому казалось, что, заполнив одну страницу, Мори затем прикладывает ее к соседней, и на ней отпечатываются еще влажные чернила. Несколько листиков золотого плюща в корзине трепетали от горячего воздуха.

– Вы отказались присутствовать на свадьбе, потому что вам не нравится Грэйс? – спросил Таниэль.

Мори поднял глаза, в них отражались занесенные снегом окна. Краска на его волосах выцвела, и теперь у него был более чужеземный вид.

– Нет, но я буддист. Будучи христианином, вы обязаны, рискуя заработать воспаление легких, сидеть в холодной церкви и в течение двух с половиной часов слушать дурня в женском платье, бубнящего что-то о добродетельной жизни в браке. Как бы вы мне ни были дороги, я на это не способен.

– Это все равно что черный чай, не так ли? – спросил Таниэль.

– Это не лишено смысла.

– Конечно, это лишено смысла, вы – ненавидящий все иностранное гном! – воскликнул Таниэль, пытаясь смехом замаскировать охватившее его разочарование. Это было довольно глупо: ему хотелось добавить в церковный обряд немного японского колорита, но, когда еще много недель назад Мори отказался присутствовать на бракосочетании, Таниэль не удивился. – То есть… вы не огорчены.

– Я был бы огорчен, если бы согласился. Восточный человек в церкви – удобная мишень для евангельских проповедников.

– Хорошо. Вы прощены, раз для вас это так мучительно.

Мори кивнул, но затем положил ручку на стол.

– Не правда ли, если ангел вдруг является вам посреди беснующейся толпы, наилучшим решением будет не швырнуть им вашу дочь, чтобы отвлечь их внимание, а просто предложить ангелу улететь? Определяющей характеристикой ангелов является их аэродинамический потенциал.

Таниэль нахмурился. Это был слишком длинный монолог для Мори, и Таниэль только сейчас понял со всей очевидностью, что он утратил свой северный выговор. Это была крохотная, малозначимая, но остро ранящая потеря. Таниэль тщетно пытался понять смысл сказанного.

– Я уже сказал, что ваши объяснения приняты; какой смысл раздражаться по поводу того, что скажет викарий в своей проповеди, если вы все равно не будете там присутствовать?

– Я займусь налогами, – проговорил Мори и вновь склонился над своей тетрадью, затем, не отрывая от нее глаз, спросил: – У вас все в порядке?

– М-м, – Таниэль сел на свободный высокий стул поближе к жаровне с углями. Несмотря на то, что он поставил корзину с золотом на пол, он ощущал усталость и тяжесть. Он подвинул к себе лежавший на столе словарь Фэншоу, взял валявшийся тут же лишний карандаш и стал сочинять короткие истории – это был его способ запоминания пиктографических иероглифов. Сидя рядом с Мори, он то и дело обращался к нему за разъяснениями, если не мог найти в маленьком словаре, купленном в выставочной деревне, составляющие иероглифы корни. Сегодня он устал от этого занятия гораздо быстрее обыкновенного, глаза не узнавали даже хорошо известные ему иероглифы. Все сливалось в лишенную смысла мешанину, и Таниэль, наконец, выпрямился на своем стуле.

– Что, прости господи, это может означать: «игольчатая мышь»?

Мори прервался и выписал слово, чтобы посмотреть его значение, но внезапно глубоко вдохнул и, наклонив голову, уставился в свою тетрадь.

– Что-то случилось? – поинтересовался Таниэль.

– Я только что записал приблизительный годовой доход в середину колонки с моими расходами.

Таниэля вдруг, неожиданно для него самого, охватил неудержимый смех, он хохотал до тех пор, пока Мори не ткнул его кончиком пера и не велел ему отправляться вместе со своими игольчатыми мышами на кухню заваривать чай. Таниэль повиновался и встал со стула, но тут же остановился. Смех быстро иссяк, на смену ему пришли прежние невеселые мысли.

– Мори, – спросил он, – почему вы изменили свой выговор?

Мори с помощью скальпеля подчищал в тетради ошибку.

– Я его не изменял, он сам изменился. Я могу говорить по-английски, потому что помню его из будущего, и в основном это исходило от вас, но теперь мы будем разговаривать не так часто. Теперь я перенимаю язык, слушая публичные лекции и ругаясь с миссис Хэйверли.

– Кенсингтон отсюда всего в двадцати минутах ходьбы.

– Вы будете слишком заняты.

– Чем же?

– Ну… вы знаете, обыденные дела имеют обыкновение накапливаться.

Мори локтем задвинул внутрь ящик стола. Таниэль не видел, что в нем, но от легкого толчка находившийся там предмет издал еле слышный, но очень характерный звук: как при закрывании крышки музыкальной шкатулки.

Таниэль не позволил эмоциям отразиться у себя на лице.

– Я никогда не буду настолько занят, – сказал он, не показав виду, что понял, что находится в ящике. – Вот увидите. Вы были неправы раньше, неправы и сейчас. Ладно. Я пошел делать чай.

Мори посмотрел на него с облегчением. Таниэль закрыл за собой кухонную дверь и, поставив на огонь чайник, неподвижно стоял, дожидаясь, пока он закипит. Он любил детей. Дом в Кенсингтоне – отличное место для счастливого, беззаботного детства. И все-таки ему хотелось закрыться у себя в комнате и заснуть, чтобы проснуться в какой-то другой реальности.


Всю неделю стояла холодная погода. На Темзе замерзли илистые берега и отмели. Рядом с Вестминстером вода просачивалась наверх через сделанные сборщиками моллюсков отверстия во льду, и поверхность льда от этого стала бугристой. Газеты восторженно писали о том, что зима может оказаться достаточно холодной для устройства на Темзе морозных ярмарок, хотя Таниэль не слишком в это верил. Столь раннее похолодание обыкновенно являлось предвестником шальных маятниковых зим, когда сегодня все погребено под снегом, на Рождество люди выходят на улицу без пальто, а при новом похолодании под Новый год подхватывают воспаление легких. Тем не менее, когда Таниэль отправился на Кингс Кросс, чтобы встретить приятеля Грэйс Мацумото, ветер задул совсем уж свирепо. Поезд из Дувра, резко затормозив, заскользив на рельсах, врезался в бамперы. Люди вздрагивали от металлического грохота. Державшая в руках чашку женщина от неожиданности выплеснула на платформу чай, и он тут же замерз янтарным пятном. Уже не впервые Таниэль с раздражением задавался вопросом, почему поезда находятся на том же уровне, что и люди. Если бы их опустили хотя бы на пару футов ниже платформы, находиться на ней стало бы значительно безопаснее.

Ему пришлось встречать Мацумото, чтобы выручить Грэйс; мать заставила ее заниматься чем-то связанным с платьем, и, поскольку этот человек специально приехал на свадьбу из Франции, бросить его без внимания и даже не встретить выглядело бы верхом невежливости. Грэйс объяснила ему, что следовало искать среди пассажиров чрезмерно нарядного светского льва, и поэтому Таниэль узнал его почти сразу. Мацумото пожал ему руку, похлопал по плечу и назвал Таниэлем, что по контрасту со Стиплтоном, как в течение многих месяцев обращался к нему Мори, звучало чересчур фамильярно. Сидя рядом с Мацумото в кэбе, Таниэль незаметно разглядывал его. Он выглядел намного моложе Мори и, как и предупреждала Грэйс, был одет модно почти до неприличия. Одного ириса у него в петлице было более чем достаточно, чтобы у Таниэля пропало всякое желание разговаривать с ним.

Он полагал, что Мацумото остановится в гостинице, и удивился, когда кэб затормозил у ворот выставочной деревни. Оказалось, что семья Мацумото владела квартирой в Лондоне. Она располагалась в верхнем этаже соединенных воедино симпатичных городских домов, в одном из которых находилась лавка отца Юки. С тех пор как Таниэль побывал здесь в последний раз, вокруг здания выросли леса. Несколько рабочих, сидя на крыше и болтая в воздухе ногами, распивали что-то из маленькой фляжки. Они были заняты ремонтом каминных труб, о чем свидетельствовала наполовину законченная свежая кирпичная кладка. Один из рабочих положил фляжку в корзину и спустил ее на визжащем тросе ожидавшему внизу хихикающему мальчишке.

Внутри здания был лифт, в мгновение ока он плавно поднял их на пятый этаж, и они оказались в устланном ковром холле, в который выходили двери лучших квартир. Пройдя мимо ваз с цветами по разноцветным коврам, они вошли в принадлежавшую Мацумото квартиру. Пока они дожидались, когда закипит чайник, Мацумото показывал Таниэлю свои апартаменты. Они, по-видимому, были совсем недавно отремонтированы, от натертых полов пахло пчелиным воском. По стенам были развешаны старинные китайские гравюры, но один угол украшали четыре современных полотна, написанных примерно в том же стиле, что и картина депрессивного голландца, приобретенная Мори несколько месяцев назад. Их картина висела в гостиной по соседству с наброском, который Таниэль сделал на мотив Kyrie из моцартовского Реквиема. К стыду Таниэля, Мори спас ее из корзины для бумаг и затем долго преследовал его с коробкой акварельных красок и умоляющим выражением лица, пока Таниэль не сдался и не изобразил оставшиеся части мессы. Он пытался убедить Мори, что гостиная – не место для реквиема, но тот оставался глух ко всем доводам, когда же Таниэль пытался снять акварели со стены, он тут же получал укол булавкой от подоспевшего Катцу. Постепенно он пришел к выводу, что Мори делал это не из вежливости, а потому, что ему действительно нравились его работы. Почему – это до сих пор оставалось неясным.

Они пили черный чай. Мацумото оказался англичанином в не меньшей степени, чем Фрэнсис Фэншоу.

– Приезд сюда не доставил вам слишком больших неудобств? – спросил, наконец, Таниэль, когда все уже было сказано о погоде и картинах.

Мацумото отрицательно помотал головой.

– Нет, нисколько. Но после этого мне немедленно надо будет отправляться домой, – он вздохнул. – По правде говоря, меня серьезно беспокоит ситуация вокруг замка Мацумото. Моему отцу приходится в одиночку сражаться с правительством, которое уже довольно давно требует от него, чтобы он продал родовое гнездо. Вначале мне казалось, что все это не слишком серьезно, но в последнее время я получаю от него все более тревожные письма, так что, к сожалению, сразу же после торжества мне надо будет мчаться ему на помощь. Есть такая штука – закон об упразднении замков, который…

– Да-да, я знаю, – перебил его Таниэль. – Но что с вами будет, если они все же заберут его?

– Переедем в новый дом в Токио, я полагаю. Не думайте, император не собирается превращать своих аристократов в бездомных попрошаек. Он не так уж и плох, – сказал Мацумото, но вид у него был мрачный. – Господи, как же здесь холодно. Я никого не предупредил, что приеду, так что тут нечем топить.

– Давайте постоим несколько минут снаружи. После этого мы будем себя здесь чувствовать, как в тропиках.

– Наверное, я зря это сказал, – пожалел Мацумото, но, захватив с собой чай, послушно вышел на балкон.

С балкона открывалась широкая панорама: выставочная деревня, а вдалеке за ней – Гайд-парк, хоть и отчасти загороженный лесами слева. Небо на горизонте было темно-синим, и деревня внизу светилась огоньками. Стоящую неподалеку пагоду украшали бумажные фонарики и длинные узкие ленты. Плотники соорудили перед ней широкую сцену. На сцене уже воздвигли копию вытянутых, украшенных резьбой ворот из деревни, служащих аркой просцениума, и теперь парнишки, красившие ворота в ярко-алый цвет, замахивались друг на друга кистями с краской.

Позади них появилась Грэйс. В руках у нее был только что купленный в лавке Накамуры бенгальский огонь, и она рисовала им в воздухе светящиеся спирали.

– Наконец-то удалось улизнуть, – сказала она. – Что происходит там внизу?

– Шоу Гилберта и Салливана, – ответил Таниэль. – Премьера состоится здесь в воскресенье.

– Таниэль будет играть в ней на фортепьяно, – пояснила Грэйс, обращаясь к Мацумото, но он только пробормотал что-то вежливое в ответ, так что Таниэлю показалось, что он просто не расслышал ее слова.

Втроем они наблюдали, как женщины, встав на лестницы, чтобы доставать до выступающих балок пагоды, проверяли с помощью зажженных свечей, которые передавали им снизу мужчины, надежность бумажных фонариков. Пламя высвечивало складки их кимоно, придавая им отточенную остроту, мерцая, отражалось в их черных волосах и поясах из шелка. Поздние посетители деревни, привлеченные огнями, стекались сюда посмотреть на происходящее.

Из расположенной под их балконом лавки фейерверков появилась знакомая воинственная фигура Юки.

– Эй, послушай, – окликнула его Грэйс, – я взяла бенгальский огонь и оставила деньги на прилавке!

Юки посмотрел вверх и кивнул, но затем его взгляд уперся в Мацумото.

– Западная обезьяна! – выкрикнул он по-японски.

– Сам ты обезьяна, – ответил ему Таниэль. – Ты живешь в Лондоне, маленький ублюдок!

Мацумото передернул плечами. Он был еще достаточно молод, и его расстраивало неодобрительное отношение со стороны других людей.

– Послушайте, в Риме надо поступать как римляне, – попытался утешить его Таниэль.

Мацумото покачал головой.

– Я в этом не уверен. Иногда я чувствую себя в этой одежде каким-то разодетым павлином, и мне начинает казаться, что, одеваясь на западный манер, я способствую разрушению того, что делает из нас нацию.

– О чем вы разговариваете? – поинтересовалась Грэйс.

– Мальчишка нагрубил ему, потому что он одет по-западному, – объяснил Таниэль.

– Но почему?

– Потому что он – только что вылупившийся невменяемый националист, и ему хочется, чтобы все японцы одевались как самураи и рычали на прохожих. Лавка внизу принадлежит его отцу. Я уже говорил, что неразумно оставлять его наедине с пятьюдесятью тоннами пороха и ненавистью по отношению к каждому, кто носит сюртук, но нельзя же посадить его в тюрьму только за то, что он, может быть, сделает в будущем, – ответил Таниэль, подумав, что следует рассказать Мори о том, что в поведении Юки ничего не меняется. Мори, конечно, и так это знает, но имеет смысл донести до него, что Таниэлю об этом тоже известно.

– Пиджак лучше, чем эти идиотские кимоно, – заметила Грэйс.

– Я с ним поговорю, – сказал Мацумото.

– Мацумото! Ты ведь просто не можешь смириться с мыслью, что есть кто-то, кто относится к тебе без восторженного обожания… так ведь? Ты не хочешь меня слушать? Я ведь разговариваю сама с собой, – пробормотала она вслед отъезжающему лифту.

Таниэль облокотолся на балконные перила и смотрел вниз, чтобы не пропустить взрыва, если он вдруг последует. Грэйс встала рядом с ним.

– Вы огорчились из-за меня, правда? – спросила она. – От того, что я сделала с деревьями.

– Нет. Я просто немного нервничаю оттого, что расстаюсь с привычной жизнью. Только и всего.

– Мори все еще отказывается прийти? – спросила она после паузы.

– Он не придет.

– Я знаю, вам бы этого хотелось, но я рада.

Таниэль посмотрел на нее сбоку.

– Он не колдун. Он просто одинокий человек, которому не с кем поговорить, кроме механизма в виде осьминога.

Грэйс подняла брови.

– Таниэль, проснитесь, наконец. Он помнит о будущем все, кроме произвольных событий. То есть все, за исключением результата при подбрасывании монеты или игре в кости. Вращающихся магнитов, вроде произвольного сцепления шестеренок у Катцу. Он ощущает движение эфира. Ему все становится известно, когда вы еще только собираетесь что-нибудь сделать, потому что электрические колебания в вашем мозгу приводят эфир в движение. Неужели все это не вызывает у вас ни малейшего беспокойства? Ведь это означает, что он знает, как вызвать ваше доверие, знает, как заставить вас изменить свои намерения.

– Я это знаю. Я бы никогда больше не подошел к фортепьяно, если бы он не подстроил мою встречу с Артуром Салливаном. То, что делается с определенной целью, вовсе не обязательно плохо.

– Но вы бы ничего не узнали, если бы он сам этого не захотел. Я его боюсь, потому что думаю, что, если я окончательно ему надоем, он сможет вас убедить, что и вы от меня устали.

– Было бы славно, если вы хотя бы на минуту допустили, что здравого смысла во мне все же чуть больше, чем у цыпленка, – мягко произнес Таниэль. – Я живу с ним бок о бок и научился различать, когда он намеревается что-нибудь устроить.

– Я ведь не имею в виду, что вы глупы. Я думаю, что вы обычный человек, работающий клерком и время от времени музицирующий, а Мори – гений, умеющий создавать целые миры. Я просто… пытаюсь объяснить вам свою тревогу, только и всего.

Таниэль выслушал ее молча. Внизу возле пагоды Мацумото отыскал Юки. Таниэль думал, что интересно было бы сфотографировать этих двоих вместе: один – во фраке, с ирисом в петлице, другой – в линялом кимоно с засученными рукавами, несмотря на то, что в воздухе уже кружатся снежинки.

– Я понимаю, о чем вы говорите, но думаю, что вы неверно его оцениваете.

– Это не так. Я уверена, что, пока вы рядом с ним, вы не сможете принимать решения самостоятельно.

– Грэйс, мы собираемся пожениться. Он этим недоволен, но мы ведь не изменили наших намерений.

– Да, и это заставляет меня волноваться еще сильнее, – прошептала она. – У меня ощущение, что нас еще ждут сюрпризы с его стороны.

Таниэль отрицательно покачал головой.

Грэйс помолчала.

– Вам не приходило в голову, что ясновидение и изготовление бомб – не взаимоисключающие вещи? Подумайте, ведь он мог сделать бомбу, чтобы заманить вас на Филигранную улицу. Как бы то ни было, он знал, что ее подложили, но ничего не сделал, чтобы ее обезвредить.

– Конечно, всегда можно сбросить его с крыши просто на всякий случай.

Грэйс вздохнула.

– Хорошо бы Мацумото поторопиться. Я промерзла до костей.

– Тогда давайте спустимся вниз. Мне в любом случае надо возвращаться назад.

– Зачем? У вас какие-нибудь планы?

– Мне надо получить некоторые заказы, – солгал он; было бы жестоко сказать ей, что ему просто хочется в этот последний вечер побыть дома как можно дольше.


Таниэль застал Мори уговаривающим Катцу слезть со шкафа, где тот устроил себе гнездо из украденных в мастерской фольги и пружинок. С некоторых пор осьминог полюбил блестящие вещи и коварно упрятывал их в недосягаемое для Мори место. Встав на цыпочки и схватив Катцу обеими руками, Таниэль снял его со шкафа. Осьминог обвился вокруг его руки и не желал ее отпускать.

– Дело, по-видимому, в вашей запонке, – с выражением безнадежности произнес Мори. – Извините меня, я, честное слово, не настраивал его так, чтобы он все это проделывал, это его произвольно сцепляющиеся шестерни, знаете, все равно как если бы при бросании монеты двенадцать раз подряд выпадала решка…

– Или, может быть, он живой, – предположил Таниэль.

– Если бы он в самом деле умел думать, у него были бы намерения, и я бы тогда знал, что он собирается сделать, но… я… не знаю, – он попытался открыть панель, за которой находились металлические внутренности Катцу, но осьминог, поворковав, умчался куда-то по полу. Они видели только, как зажглась лампа под лестницей, и потревоженный паук поспешил убраться подальше.

– О, я чуть не забыл, у меня есть для вас свадебный подарок. Я, конечно, должен был бы вручить его вам после церемонии, но тогда в этом не будет смысла, – Мори пошел впереди Таниэля в мастерскую, и, как только он переступил через порог, лампы вспыхнули и зажужжали.

Таниэль, заинтригованный, последовал за ним.

– Что значит «не будет смысла»?

Мори потянулся к полке над верстаком и достал оттуда изящную шкатулку из вишневого дерева. Он бережно поставил ее перед Таниэлем и спрятал руки за спину, чтобы показать, кто должен ее открыть. Таниэль поднял крышку. Внутри на подушечке из голубого бархата лежали три стеклянных флакона. Все они были заткнуты пробками и запечатаны блестящим воском, и все были пустыми на вид, если не считать почти неуловимого различия в их цвете. На стенках флаконов были впаянные в стекло бронзовые таблички, украшенные гравированным орнаментом, таким же, как на бумажных кружках, которые Мори вкладывал в свои часы. На них были надписи на английском и японском. На первом флаконе было написано «солнце», на втором – «дождь» и на третьем – «снег». Таниэль посмотрел на Мори.

– Для чего они?

– Чтобы завтра вы могли выбрать погоду, – он поднял «солнечный» флакон и поднес его к свету. Стекло было подсвечено желтым, и внутри флакона плавали еле заметные, почти невесомые частицы, поблескивая, как пылинки в солнечном луче. Флакон отбрасывал на его руку золотую тень.

– Если вы выпустите в воздух эти частицы с большой высоты, например с церковной колокольни, то в течение нескольких секунд будет достигнут желаемый эффект. Вот этот флакон рассеет облака, а эти два, наоборот, соберут их на небе. Выбранная вами погода будет держаться несколько часов.

Таниэль по очереди потрогал флаконы, глядя на отбрасываемые ими цветные тени у себя на пальцах.

– Что бы вы ни выбрали, половины флакона будет достаточно. А если вы сохраните немного того, что внутри, вы также сможете использовать его для оперетты. Здание, где живет Накамура, подойдет по высоте. Конечно, солнечная смесь вечером сможет дать вам только небо без облаков. Лично я порекомендовал бы вам опустошить весь флакон с дождем, чтобы они поступили как цивилизованные люди и перенесли спектакль в «Савой», – он глазами указал на «дождливый» флакон.

– А что не так с опереттой под открытым небом? – рассеянно спросил Таниэль. Флаконы были не из стекла. Они блестели иначе и не казались хрупкими. Первой его мыслью, когда он открыл шкатулку, было, что они сделаны из драгоценных камней, но сейчас ему вдруг пришло в голову, что они могут быть из алмаза. Он только теперь сообразил, что, обыскивая мастерскую, разбил один из флаконов. Трудно представить, что бы произошло, если бы это случилось на улице. Мори был необычайно изобретателен. Таниэль спрятал руки за спину. Вид у флаконов был такой, как будто их настоящее место – стеклянная витрина в каком-нибудь музее или запертый сейф.

– Это Англия. Какая бы ни была погода, все равно будет ужасно.

– Но вы ведь придете? Там будет ваш друг Ито, так что…

– Конечно, я приду, я очень этого жду. И дело вовсе не в Ито, там будете вы.

Мори говорил, возбужденно жестикулируя поднятыми руками и, когда он внезапно резко опустил их вниз в своей манере сломанной куклы, Таниэль подхватил его за локоть, чтобы он не стукнулся запястьем о край стола. Мори высвободил свою руку, и Таниэль поблагодарил его за подарок в преувеличенно вежливых выражениях.


Грэйс ждала Мацумото возле пагоды, дрожа от холода. Она спустилась вниз, чтобы напомнить ему, что пора идти, но он ничего не замечал. Юки, поначалу сердито смотревший на него исподлобья, теперь разговорился, и не видно было, чтобы Мацумото собирался его прервать. Ему нравилось приручать людей. Запах горячего воска от фонариков напомнил Грэйс о Рождестве. До него оставалось еще два месяца, и Грэйс надеялась, что погода до этого времени не изменится. Она любила морозные ярмарки.

Наконец до неприличия счастливый Мацумото подошел к ней.

– Хочешь пойти со мной в город на митинг националистов?

– В городе проходят митинги японских националистов? – удивилась Грэйс.

– Нет, националисты ирландские, но несколько здешних ребят собираются туда пойти. Чувства у тех и других сходные.

– Знаешь, сегодня вечер накануне моей свадьбы. Я предпочла бы провести его подальше от членов Ирландского республиканского братства, несущих всякую чушь про угнетателей.

– Действительно, что за глупость с моей стороны! Ты ведь собираешься провести вечер с другими друзьями!

– Хорошо, пойдем, но только, пожалуйста, ненадолго. Я уже превратилась в сосульку, – сказала Грэйс, ссутулившись и постучав каблуком по притоптанному снегу.

– Мы не будем сидеть до конца. И это совсем рядом, на Пикадилли, мы можем доехать на метро.

Грэйс подняла голову.

– Ни в коем случае. О метро не может быть и речи, если только ты не хочешь умереть от болезни бронхов…

– Чепуха, – возразил Мацумото. – Я в Лондоне, и поэтому я должен ездить на метро.

– Неужели ты не понимаешь, что поезд приводится в движение силой пара, получающегося при сжигании угля, который, сгорая, выделяет сернистые испарения?

– Это вредно?

– Знаешь, давай поедем. Нагрузка на систему японских частных школ значительно снизится, если ты погибнешь прежде, чем получишь возможность производить себе подобных.

– Вот и великолепно, – ответил он и поманил Юки.

Станция метро была недалеко, и под землей оказалось значительно теплее, чем снаружи. Еще на подступах к платформе Грэйс ощутила на губах привкус копоти, которая висела в воздухе, придавая всему вокруг сумрачный вид. Сумрачными выглядели и пассажиры метро. Грэйс была изумлена их количеством. Метро, конечно, было дешевле наемного кэба и не так ужасно, как омнибус, но все-таки оно производило тягостное впечатление. Юки в его японской одежде привлекал к себе немало любопытных взглядов, но относился к ним с гордым безразличием. Его взор был обращен куда-то в пространство, как будто он различал вдали нечто, недоступное прочим смертным.

На платформу шумно ворвался поезд, толкая перед собой волну горячего воздуха с кружащимися в нем частицами сажи. Мацумото помог ей войти в пустой вагон первого класса. На стене за окном был наклеен потрепанный плакат с рекламой пастилок от першения в горле. Поезд тронулся; Мацумото оглядывался вокруг, восхищенный новизной происходящего. Довольно долго они мчались по темному туннелю, но потом перед ними забрезжил тусклый свет. Это были отблески от ламп бурильщиков, прокладывавших новый, круто спускающийся вниз туннель. Хотя они быстро проехали мимо, Грэйс успела заметить проблеск света на круглом щите, отгораживающем туннель, и мужчин, работающих в его квадратных отсеках. С тех пор как при строительстве метро стали использоваться щиты, которые рабочие, копая туннель, переставляли метр за метром по мере продвижения вперед, стало невозможным отслеживать прогресс в прокладывании новых линий. Никто теперь не рыл траншеи прямо на улицах; туннели располагались настолько глубоко, что люди на поверхности не могли услышать шум от работ. Внезапно вагон резко дернулся, и Грэйс непроизвольно вцепилась руками в край сиденья.

– Ненавижу поезда, – пробормотала она.

– Уверен, крушения случаются довольно-таки редко, – рассмеялся Мацумото.

– Крушение на скорости сорок миль в час катастрофично по своим последствиям, как бы редко это ни происходило. На свете не бывает умеренных крушений поездов.

– Ох, выше нос, Кэрроу.

В зале городской мэрии, где проходило собрание, пахло мастикой и мокрыми пальто. Они сели в заднем ряду, Грэйс – с краю, а Юки – рядом с группой мужчин, сердечно его приветствовавших. Надеясь, что Мацумото ничего не заметит, Грэйс вынула из кармана пальто книгу, которую купила днем. Она принадлежала перу Оливера Лоджа, человека из ливерпульского университета, занимающегося проблемами искусственного воздействия на погоду. Он, по-видимому, достиг новых успехов в лабораторных исследованиях, но, как обычно, недостаток средств не позволял ему продвинуться в области практического применения своих идей. Перелистывая страницы, Грэйс время от времени прислушивалась к происходящему, но почти сразу снова погружалась в чтение. Ей не нравились ирландские республиканцы по тем же причинам, по которым она не любила суфражисток. Те и другие слишком много говорили, не понимая, что одними жалобами невозможно ничего изменить.

– Я хочу уйти отсюда, – сказал Мацумото.

– Хм. Что? Но мы ведь только… – она не закончила фразу. – Я не против. Пойдем.

– Ты разве не слушала, что он говорит?

– Конечно, я его не слушала.

– Он расхваливает взрыв, который в мае разрушил Скотланд-Ярд, – возмущенно проинес он, – и Парламент, и… Кэрроу, нам надо немедленно уходить. Юки, извини нас, я плохо себя почувствовал.

Они двинулись к выходу. Оглянувшись, Грэйс заметила, как один из приятелей похлопал Юки по руке, но вид у того был разочарованный. Мацумото покачал головой.

– Извини меня. Он сказал, что это просто националистический митинг, не объяснив, что здесь будет неофициальное сборище Клана-на-Гэль. Боже милостивый! – перейдя дорогу, он оглянулся на двери, из которых они только что вышли. – Там были призывы взять в руки оружие. Я просто не могу в это поверить! Кто им позволяет устраивать такие сборища, когда на них может прийти буквально кто угодно?

– Тут нет ничего незаконного, – объяснила Грэйс. – Там, возможно, даже присутствовала полиция. Клан-на-Гэль – это всего лишь экстремистское крыло организации ирландских националистов. У них есть представитель в Парламенте. Парнелл. Я даже пила с ним чай. Не надо думать, что это горстка сумасшедших, которые собираются где-то тайком.

Он недоверчиво засмеялся.

– Я не перестаю удивляться политической близорукости правительства, у которого уже взорвали половину Уайтхолла. Это все, что нужно знать о британцах. Сколько сейчас времени? Еще только семь. Мы можем прогуляться пешком, раз уж ты так сильно ненавидишь метро.

– Постой, может быть, нам надо сначала вытащить оттуда Юки? Он слушает все это и при этом живет в лавке с фейерверками…

– Он мне сказал, что ходит сюда уже много месяцев подряд, но лавка до сих пор на месте. К тому же она принадлежит его отцу; он не настолько глуп, чтобы уничтожить собственные средства к существованию.

Грэйс кивнула, соглашаясь. Они прошли совсем немного, и она хотела обратить его внимание на поднимающихся в горку, скользящих на льду запряженных в кэбы лошадей, но Мацумото заговорил первым.

– Я хотел спросить, ты готова к завтрашнему дню? Твоя мать провела с тобой беседу?

– Надеюсь, ты не имеешь в виду того, о чем можно подумать, хотя, как мне кажется, именно это ты и имеешь в виду.

Как всегда, он не выказал ни малейшего смущения.

– Послушай, я слыхал твои рассуждения по поводу биологии. Помнится, ты утверждала, что ее суть – в изучении дрожжей и слизи. Это не предвещает ничего хорошего.

– Очень мило с твоей стороны, что ты беспокоишься обо мне, но в этом нет необходимости.

– Ты уверена? Я не доверяю твоей матери. Могу вообразить: она описала процесс в терминах, скорее подходящих для операции по удалению аппендицита. Видишь ли, это неправильно. Мужчинам не нравится чувствовать себя в роли хирурга, оперирующего без анестезии.

– Ради всего святого, Мацумото, заткнись!

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Грэйс пристально посмотрела на него.

– Мы женимся, потому что мне нужна лаборатория, а ему надо помогать овдовевшей сестре, у которой слишком много детей. Это деловое соглашение.

– Ну нет, деловое соглашение – это когда ты делаешь заказ у портного. А ты собираешься жить с этим парнем, и о нем нельзя сказать, что он уродлив или неприятен в общении.

– Мацумото.

Он набрал было воздух в легкие, но затем выдохнул, и с него слетела неуместная веселость.

– Прости меня. Я не хотел… знаешь, иногда человек говорит глупости, когда он… – видно было, что он боролся с собой, но затем, тряхнув головой, закончил фразу, – когда человек в состоянии шока оттого, что его скверная подруга выходит замуж.

Она похлопала его по руке, и они отправились дальше, переругиваясь и то и дело оскальзываясь на обледенелой мостовой. Мацумото горько жаловался на арктический холод, а Грэйс думала о том, как легко, засунув руки в карманы, ходит по льду Таниэль. Она не знала, как ему это удается, но он так естественно вписывался в зиму. Глаза у него были подходящего для зимы цвета. Если повезет, завтра будет идти снег, это будет хорошо с ним сочетаться, и старое кладбище при маленькой кенсингтонской церкви скроется под белоснежной пеленой, а выбранные ее матерью цветы будут казаться еще ярче. А Мори, если его взгляды на погоду такие же, как у Мацумото, с меньшей вероятностью захочет изменить свое решение в последнюю минуту.

XXIV

Шпиль колокольни Сент-Мэри не был особенно высок, но при взгляде с нее становилось очевидно, что шпили колоколен возвышались над прочими городскими постройками. Таниэль открыл флакон с надписью «Снег», отчего на руках у него остались кусочки красного воска, которым была запечатана пробка, и подержал его горлышком вверх, ожидая, пока ветер подхватит мерцающие частички. Он не был уверен в успехе. Под белесым небом раскинулся Лондон, сплошное море серых зданий перебивало лишь покрытое инеем зеленое пятно Гайд-парка; для такого широкого пространства полфлакона порошка казалось явно недостаточным. У него над головой выпущенные в воздух частицы, соприкасаясь с бронзовой поверхностью колоколов, издавали мягкий шелестящий звук. Таниэль посмотрел вниз, стараясь взглядом отыскать Мори, что оказалось несложным: его серое пальто выделялось среди одетой в черное толпы. Он двигался в западном направлении, в противоположную от дома сторону. У Таниэля хватило времени, чтобы задаться вопросом «зачем?», но он не успел найти ответ, так как его щеку кольнула первая снежинка. Таниэль высунулся наружу через сквозную арку. На небе собирались тучи, и воздух стал зернистым от ледяной крупы. К тому моменту, когда он встал перед алтарем, снег, кружась, падал на землю, и замерзшая грязь на церковном дворе укрылась под свежим белым покрывалом.

Грэйс подошла к дверям, укрываясь от снега под белым зонтом. Таниэль видел, как она, стоя на крыльце, вертела его в руках, стряхивая влагу, прежде чем оставить его у входа. Ее отец, по-прежнему недовольный, отказался вести ее к алтарю, и вместо него эту роль взял на себя Мацумото.

Церемония не заняла много времени, хотя показалась долгой из-за холода в церкви, после чего все переместились в Вестминстер, где было значительно теплее. Несмотря на то, что до вечера было еще далеко, в помещении было уже темно, и на столах стояли зажженные свечи. Племянники Таниэля вскоре затеяли игры с воском. Они теперь говорили с сильным шотландским акцентом, как и Аннабел, сильно постаревшая с их последней встречи. Таниэль наблюдал за мальчиками, прислушиваясь к разговору сидевших по другую сторону от него Грэйс и Мацумото. Дети были совсем крошечными, когда он приезжал к ним, и не помнили его, а потому дичились, если он заговаривал с ними, нерешительно оглядываясь на мать. Они не поражали своим развитием, и Таниэль не старался их расшевелить, хорошо помня, какой мукой было для него в детстве, когда его заставляли беседовать с дальними, незнакомыми ему родственниками. Он завидовал умению Мори легко находить общий язык с детьми.

Через открытую дверь в обеденный зал неожиданно впорхнула пара бронзовых птичек. Некоторые дамы взвизгнули, но сразу же стало ясно, что появление птичек неслучайно, так как они очень изящно и согласованно продемонстрировали на лету мертвую петлю, их перышки мерцали в свете свечей. Таниэль узнал их за секунду до того, как они пролетели над длинным столом, оставляя за собой каскад ярких вспышек. Гости ахали и смеялись. Сыновья Аннабел восторженно бегали за птичками, а те пели, одновременно устроив в зале фейерверк в виде разнообразных фигур. Вскоре после этого птички, подлетев к Грэйс, уселись с двух сторон на край ее бокала. Грэйс взяла одну из них в руки. Подобно настоящей ласточке, птичка крепко вцепилась лапками в ее палец, оставив на коже шесть бледных отметин. Она распушила бронзовые перышки, и от этого раздался мелодичный звон.

– Я жалею, что Мори не пришел, – сказала Грэйс.

– Правда? – спросил Таниэль. Пользуясь тем, что гости отвлеклись на птичек, он, стараясь не привлекать к себе внимания, достал из кармана пакетик «Липтона» и опустил его в одну из белых кофейных чашек. Разговаривая с Грэйс, он одновременно обдумывал, как попросить кого-нибудь из официантов принести горячей воды, не привлекая внимания лорда Кэрроу. На шампанское, должно быть, была истрачена куча денег, но Таниэль терпеть его не мог.

– Нет, – ответила Грэйс, – но он должен был быть здесь. Это ваша свадьба.

– Да, – согласился Таниэль. Он подумал, что, если бы он промолчал, Мори, возможно, пришел бы и сел в церкви где-нибудь в заднем ряду. Конечно, не исключено, что он все равно бы не пришел, но Таниэль не мог себе раньше представить, насколько безрадостно будет тут все без него.

Сидевший по другую сторону от Грэйс Мацумото наклонился вперед.

– Можно мне посмотреть поближе на одну из этих птичек? – попросил он.

Благодарный за то, что он прервал их с Грэйс разговор, Таниэль передал ему птичку.

– Я нечаянно услышал, что вы сейчас говорили… – Мацумото замялся. – Это Кэйта Мори, не правда ли?

Они одновременно обернулись в его сторону.

– Каким образом вы догадались? – спросил Таниэль.

– Это его работа. – С лица Мацумото сошла улыбка. – Вы хорошо его знаете?

– Да, хорошо, – ответил Таниэль.

– В таком случае вам, должно быть, известны обстоятельства, при которых он покинул свой родной город?

– Нет, он никогда…

Мацумото слегка опустил подбородок.

– Понятно. Позвольте мне рассказать вам. Кэйта Мори – незаконнорожденный сын жены старого лорда Мори. Его законнорожденные братья погибли во время междоусобных войн, и поэтому их родовой замок перешел по наследству к его двоюродному брату, Такахиро. У Такахиро был тяжелый характер, но при этом он не был плохим человеком. Он сам был благородного происхождения и верил в права родовой знати, поэтому он никогда не любил Мори. Мори, разумеется, отвечал ему взаимностью, – карие глаза Мацумото на мгновение остановились на Грэйс. – Однажды между ними произошла ссора, и часом позже Такахиро погиб под обрушившейся на него обветшавшей частью стены замка. Я видел это своими глазами. Совпадение, конечно, но при этом с Кэйта Мори связано чересчур много совпадений. Полагаю, вы это уже заметили.

– Да, – сказал Таниэль, – однако странным будет обрушить на чью-то голову каменную стену, потому что вы этого человека недолюбливаете.

– Не в этом суть, – возразила Грэйс. – Мацумото, ты говорил о совпадениях, но это не совпадение. Ты ведь упомянул других погибших?

Подкравшиеся к ним племянники Таниэля попытались схватить вторую птичку, но она, вспорхнув, пролетела немного над столом, потом села, но снова взмыла вверх, когда мальчики погнались за ней. В полете ее металлические крылышки мелькали так быстро, что издавали нежный вибрирующий звук – чистый и солнечно-желтый. От этого у Таниэля появилось странное ощущение, как будто вокруг стало по-весеннему светло, несмотря на то, что в этот пасмурный зимний день в зале горели свечи. Он тряхнул головой и снова прислушался к тому, что говорил Мацумото.

– …не знаю. Мне было только восемь лет, когда погиб Такахиро. Мне кажется, нужно по-настоящему хорошо знать Мори, чтобы отличить, когда поезд случайно сходит с рельсов, а когда – потому что в нужный момент он отвлек машиниста.

– Он не станет устраивать крушение… – начал Таниэль.

– Таниэль живет у него, – прервала его Грэйс. – А меня он не любит.

– В таком случае я бы на вашем месте попросил, чтобы меня отправили работать при посольстве в Марокко, – обратился к Таниэлю Мацумото. – Пока она не попала под омнибус.

– Боже мой, не станет он этого делать! В течение трех месяцев он не предпринял ни одной попытки толкнуть вас под омнибус, сомневаюсь, что он сделает что-либо подобное теперь.

Не желая слышать их возражений, Таниэль подозвал официанта. Грэйс подняла брови, услыхав, что он просит принести горячей воды.

– Вы контрабандой пронесли сюда собственную чайную заварку?

– Да, прошу прощения. Я не люблю шампанского.

Она поцеловала его в макушку. Он уловил летний, с примесью итальянских пряностей, запах ее духов, который сегодня был слишком резким. Мацумото внезапно встал и заявил, что должен идти, чтобы вовремя попасть на поезд, поэтому они оба пошли его проводить; снаружи все еще шел снег, и они рассмеялись, когда Мацумото опереточно напыщенным жестом раскрыл над головой зонт. Таниэль, попрощавшись, повернул назад, но Грэйс, шелестя шелковым шлейфом своего свадебного платья, проводила Мацумото до самых дверей. Он взял ее за руку.

– Знаешь, – мягко произнес он, слегка понизив голос, – в течение двадцати лет Мори жил, не пытаясь опрокинуть на Такахиро стену. Если вы собираетесь оставаться здесь… ну что ж. Тогда тебе следует заранее продумать, как поступать в случае, если ты почувствуешь, что он вознамерился совершить нечто непоправимое.

Грэйс кивнула, соглашаясь.

– У меня есть одна смутная идея.

– Лучше бы она не была смутной.

– Она и не будет. Когда я обдумываю что-либо, что собираюсь сделать, он узнает об этом в ту же секунду, поэтому я стараюсь удерживать этот процесс в состоянии незавершенности.

Для Таниэля их голоса окрасились в один цвет со снегом.

– Ты и в самом деле так можешь? – спросил Мацумото с выражением обеспокоенности на лице.

– Понимаешь, это как если бы ты хотел перемножить два больших числа: с приложением некоторого усилия ты можешь произвести умножение в уме, но если тебе лень это делать, ты не активизируешь это действие, пока не возьмешь в руки счеты.

– Да, – сказал Мацумото после некоторого раздумья, глядя на снег снаружи, – я вижу, что ты имеешь в виду. Ты достаточно умна для того, чтобы, если дойдет до дела, решить эту задачу. Хорошо, желаю тебе удачи, а мне пора идти.

Она протянула ему руку для рукопожатия, но он отступил назад, поклонился и пошел к воротам, оставив ее с неуверенно повисшей в воздухе рукой.

– Иди к нам, – позвал ее Таниэль, – с ним все будет в порядке.

Она вернулась к столу, на ходу потирая озябшие руки.

– Я в этом не сомневаюсь. В Париже ведь есть и опера, и балет.

Лорд Кэрроу, выразив сожаление, объявил, что через полчаса его ждут в Конногвардейском полку, после чего прочие члены семьи группами по два-три человека неспешно покинули банкетный зал. Таниэль ожидал Грэйс, прощавшуюся с последними гостями, у подножия гостиничной лестницы, где их ждал заказанный на ночь номер. Поднимаясь по ступеням, Грэйс неловко подхватила шлейф своего свадебного наряда – ей никогда прежде не приходилось носить таких длинных платьев. Таниэлю пришлось замедлить шаг, чтобы идти с ней рядом; он держался как можно ближе к стене, стараясь не соприкасаться с Грэйс локтями.

– Танниэль, – окликнула его Аннабел.

– Я думал, вы уже ушли. Я скоро приду, – прибавил он, обращаясь к Грэйс, и снова спустился вниз.

Аннабел, улыбаясь, обвила его шею руками.

– Мой милый, – прошептала она, – все это выглядит немного странно. Ты уверен, что сделал правильный выбор? Она выглядит как мальчик.

– Она мне нравится. Как вы сегодня, все было в порядке?

– Да, спасибо, нам все понравилось, – она оглянулась на дверь, возле которой ее ожидали сыновья. – Прошу прощения за ребят, я думала, они лучше тебя помнят.

– Они вели себя лучше, чем я когда-то с дядюшками.

– Все наши дядюшки были толстыми рыболовами, и от них всегда пахло рыбой, – возразила она. Аннабел вздохнула и отвела назад волосы. Их цвет потускнел. Она вся поблекла. Таниэль не сразу узнал ее, когда она вышла из спального вагона эдинбургского поезда, и ему пришлось притвориться, что выступившие у него на глазах слезы – от радости.

– Неужели ты не мог найти для себя другую девушку, может быть, беднее, но более подходящую?

– Нет. Где, по-твоему, я могу встретить женщину? У меня нет на это времени. Я прихожу со службы домой, дискутирую с моим сумасшедшим хозяином по поводу кошек или суфражисток, а затем наступает время снова отправляться на службу.

– Понятно. В таком случае это очень удачная партия. Ты и вправду собираешься устроить мальчиков в школу?

– Ради всего святого, неужели ты в этом сомневаешься?

– В таком случае, увидимся на неделе, – сказала она с явным облегчением.

– Вы ведь уезжаете в четверг?

– Да, рано утром.

Таниэль проводил их до кэба и еще некоторое время постоял под продолжающим падать с неба снегом, отчасти чтобы посмотреть, как они отъезжают, отчасти – потому, что в нем еще теплилась надежда увидеть Мори. На улице было пустынно. Таниэль вернулся в гостиницу, по дороге стряхивая с себя снег.

Он отыскал номер, состоявший из спальни и гостиной; все здесь было пропитано каким-то особенно чистым гостиничным запахом, исходящим от только что выстиранного, наглаженного белья и свежепокрашенных стен. Мягкие ковры и кресла в различных оттенках голубого и белого делали обстановку особенно роскошной, на низеньком столике перед камином стояли принесенные сюда привратниками остатки свадебного торта.

– Я переодеваюсь, – послышался голос Грэйс из-за закрытой двери. – Подождите минутку, не заходите сюда. Как ваша сестра? Я не успела с ней поговорить.

– С ней все хорошо. Она говорит, вы похожи на мальчика.

– Вы с ней оба из одного теста, – фыркнула Грэйс.

– Это я от нее унаследовал, – согласился Таниэль, снимая галстук и воротничок. Из большого окна открывался вид на Темзу и мост Ватерлоо, по которому медленно ехали кэбы с зажженными фонарями. Река теперь уже окончательно замерзла, и на ней тоже было заметно движение фонарей: это люди пешком перебирались на другой берег по льду, чтобы не карабкаться на мост. Отсветы фонарей вспыхивали на обледенелых корпусах вмерзших в лед судов. В темноте снег по-прежнему летел наискосок, но Таниэлю казалось, что за белой пеленой он различает острый силуэт колокольни их кенсингтонской церкви. Он пересчитывал ответвления уходящих вбок улиц, пока не наткнулся на полосу электрического света – по-видимому, фасад Харродса. Филигранная улица должна была начинаться где-то позади него.

Дрова в камине затрещали, и вверх, в трубу взвился рой искр, однако, как бы ярко ни горел огонь, тепла от него было немного. Таниэль сжал озябшие руки. Прежде он не был чувствителен к холоду, но то, как Мори воспринимал температуру, изменило и его собственное восприятие. Некоторое время назад, рассматривая карту Японии, Таниэль обнаружил, что ее юг находится на одной широте с Марокко. Подойдя к камину, он подбросил в него еще поленьев и пододвинул поближе кресла. Грэйс вернулась, одетая в белый пеньюар, слишком белый для ее бледной кожи.

– Я, пожалуй, буду ложиться, – сказала она. – Ах нет, сначала торт, а потом постель. Я ужасно устала от бесконечного стояния на ногах и длительного общения с родителями.

– Хорошо, я только перенесу сюда из спальни подушку и пару одеял.

– О, вы можете… Я вовсе не предполагала, что вам придется спать здесь, – сказала она.

– Ничего страшного, – он прошел в спальню и, порывшись в шкафу, нашел дополнительный комплект постельного белья. Свадебное платье Грэйс было разложено на краю большой кровати с балдахином. Таниэль осторожно повесил его на вешалку и спрятал в шкаф. Повернувшись, чтобы выйти из комнаты, он увидел рядом с собой Грэйс.

– Я имею в виду, я предпочла бы, чтобы вы остались, – сказала Грэйс, поморщившись от досады, что не может подобрать правильных слов, и перебирая пальцами рукав пеньюара. – В конце концов, это наша первая брачная ночь. Вы не должны проводить ее на кушетке.

– Я в жизни не смогу заснуть на пуховой перине и вам поэтому не дам спать.

– Я не против, – она взяла его за руку и сжала ее. Ее рука была холоднее, чем его, холодным был шелк ее рукава. Таниэль снова ощутил запах ее духов, особенно сильный оттого, что были надушены ее волосы, уложенные в прическу с огромным количеством локонов.

– Вы, помимо прочего, заслуживаете того, чтобы выспаться в нормальной постели.

– Я знаю, что произвожу впечатление человека, воспитанного где-нибудь в шахте, но, право, я все-таки предпочту лечь на кушетке, – ответил Таниэль, высвобождая от нее свою руку, чтобы вернуться обратно к огню. Он начал снимать подушки с длинной, набитой конским волосом и слегка поскрипывающей кушетки; Грэйс отрезала кусок торта и протянула ему тарелку. Таниэль взял ее, ощущая при этом ломоту во всем теле, как если бы у него начиналась простуда. Мышцы груди были напряжены, нажав пальцами под ключицей, он почувствовал боль. Грэйс была права: они слишком много времени провели на ногах.

– Ну что же, спокойной ночи, – сказала она.

– Спокойной ночи, – улыбнулся он.

Она поцеловала его, очень легко, быстро скользнув по нему холодными влажными губами и обдав его медовым запахом своей пудры. Он вздрогнул и инстинктивно прикрыл рот рукой.

– Простите… я, видимо, заболеваю. Я не хочу вас…

– О, у вас и правда нездоровый вид. Доброй ночи.

Таниэль кивнул и погасил лампу, как только увидел, что полоска света из-под двери спальни потемнела, но при этом не стал ни раздеваться, ни ложиться. Он ждал до тех пор, пока не затих шелест переворачиваемых страниц ее книги, затем тихонько встал. В темноте он не смог найти своего пальто и вышел на улицу без него.


В окнах дома горел свет. Как только он вошел в мастерскую, его окатило волной горячего воздуха. Жаровня, как обычно, была наполнена раскаленными углями, но, вдобавок к этому, Мори работал с раскаленным паяльником. От его тонкого, светящегося красным кончика поднимался пар по мере того, как Мори водил им внутри часового механизма, припаивая шестеренки. Паяльник был настолько горячим, что Мори работал стоя, чтобы успеть отскочить, не обжегшись, если случайно выронит его из рук. Отодвинутый в сторону стул стоял слева от него, и Катцу, распластавшись на сиденье, нежился в тепле.

– Ну как вы, согрелись, наконец? – спросил Таниэль, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно.

– Почти, – Мори снял галстук, перекинув его через лямку своих подтяжек так, что его концы свисали у него вдоль бедра наподобие перекинутой через плечо жокейской ленты. Он осторожно установил паяльник на тигель с горячими углями. В ямке между ключицами у него выступила испарина.

– Как все прошло, удачно? – спросил он.

– Да, получилось славно.

Мори вылил воду из чашки на зашипевшие угли, над которыми тотчас поднялся пар, и откинулся назад.

– Отлично. Я думал, вы останетесь на ночь в гостинице.

– Да, конечно. Я вернусь туда позже. Грэйс… ее семья все еще там. Вам все-таки надо было прийти, – внезапно сказал он.

– Я знаю. Простите меня. – Он задумчиво посмотрел на Таниэля и повернул в сторону кухни.

– Для чая уже слишком поздно, но у меня есть вино или…

– Мори, постойте.

Мори остановился, и Таниэль, обогнув стол, подошел к нему и прикоснулся щекой к его потемневшим волосам. От его одежды пахло паром и лимонным мылом. Из них двоих он был сильнее, с твердыми мышцами. Он постоял некоторое время, крепко обняв Таниэля, затем отодвинул его от себя. Он умел, щадя чужое самолюбие, не выказывать обеспокоенности, только интерес.

– Это было… – начал Таниэль.

– Не надо мне рассказывать, просто думайте об этом. А потом я все забуду, если вы передумаете.

Таниэль кивнул, наблюдая, как Мори слушает то, что он хотел сказать, и раскаленные нити электрических ламп искорками отражаются в его глазах. Аннабел, Мацумото, Грэйс. Когда мысли закончились, он посмотрел вниз и погладил шелковый галстук над бедром Мори, давая другим мыслям оформиться прежде, чем они превратятся в слова. Мори взял его за локти, наблюдая, как Таниэль расправляет узел на галстуке. Он притянул его ближе к себе и затем вытянул руку в сторону двери. Лампы погасли, сделав их невидимыми со стороны темной улицы. Оранжевый отблеск от меркнущих нитей в лампах ясно отразился в его глазах и затем исчез, когда Таниэль поцеловал его. Он подался плечами вперед, и Таниэль вдохнул его в себя: лимонный запах его кожи, и пар, и уголь. Хотя он брился утром, его щека была шершавой.

– Куда вы ходили сегодня утром? – тихо спросил Таниэль, уткнувшись в его макушку. – Вы потом не вернулись обратно с той же стороны. Я вас видел с колокольни.

– Я ходил повидаться с Шесть.

– С малышкой из работного дома?

– М-м. Мы ходили посмотреть виварий в Гайд-парке. Я встречался с ней каждую субботу, когда вы бывали в Кенсингтоне.

– Хорошо… это хорошо, – сказал Таниэль. Всегда, когда он уходил к Грэйс, ему представлялось, что завод внутри Мори заканчивался, и он неподвижно сидел в мастерской, ожидая, чтобы кто-нибудь завел его снова. Странно было думать, что он поддерживал себя в заведенном состоянии и, пока никто не видел, навещал сирот. Таниэль почувствовал себя обманутым, что было довольно лицемерно с его стороны.

– Вы не против, если я останусь здесь, пока утром не заработает метро?

– Нет, – ответил Мори, нахмурившись. – Но вы, таким образом, теряете ночь в гостинице. Этот дом стоит здесь с четырнадцатого века, он и завтра никуда не денется.

– Но я ведь не смогу бывать здесь часто, правда?

– Да, но это…

– Эта музыкальная шкатулка в вашем ящике, она для Шесть?

Мори на минуту замер.

– Нет.

– Нет, я тоже так подумал.

– Ну хорошо, я, пожалуй, затоплю камин наверху, – он помолчал, глядя на уличный фонарь за окном. – Дрова отсырели, это займет некоторое время.

– Не страшно, – ответил Таниэль и сел, рассеянно поддразнивая Катцу и глядя на кружащийся в свете, падающем из окна мастерской, снег.

XXV

Грэйс распахнула дверь мастерской. Таниэль сидел внизу в одиночестве рядом со стоявшей на столе подставкой для паяльника, наполненной горячими углями. Грэйс слышала, как он покинул гостиницу, но ей потребовалось время, чтобы одеться, поэтому она не успела сесть в один с ним поезд метро. Когда, наконец, она подошла к изгибу Филигранной улицы, ей показалось, что все уже спят, но свет в окне внезапно зажегся, оба они уже были в доме. Она секунду постояла, не двигаясь: было не похоже на то, что они только что вошли, они были здесь вдвоем в темноте. У Грэйс противно заныло под ложечкой. У каждого есть свои дурные привычки, но ей не хотелось знать, каковы они у Таниэля, по крайней мере, до тех пор, пока они не привыкнут к совместной жизни и не научатся вместе смеяться вместо того, чтобы избегать друг друга. К счастью, Мори куда-то вышел. Внутри было жарко.

– Привет, – произнесла Грэйс. – Что случилось? Я слышала, как вы уходили.

Таниэль не выказал удивления, увидев ее. Он сидел неподвижно и, хотя обыкновенно улыбался ей при встрече, на этот раз он лишь еле заметно растянул губы.

– Ничего не произошло, я просто зашел на чашку чая. Я думал, что вы уснули, иначе я бы вас предупредил.

– Хорошо, но давайте вместе вернемся, иначе вы пропустите последний поезд.

– Ничего страшного, я могу вернуться первым поездом.

– Это довольно долгое чаепитие.

– Я собирался еще и выспаться, – ответил он, не улыбнувшись. – Почему мое местонахождение так важно?

– Потому что за все эти месяцы вы ни разу не проявили никакого интереса к кенсингтонскому дому, вы попросту не желаете оставить Филигранную улицу, поэтому я думаю, что там, где вы проведете сегодняшнюю ночь, вы и будете жить. Это означает… если вы сожалеете о том, что сделали, и хотите, чтобы все вернулось назад, вы должны решить это сегодня.

Таниэль нахмурился.

– Грэйс, я вернусь утром. Я не собираюсь ни от чего отказываться.

– Я понимаю, что, может быть, говорю странные для вас вещи, но ответьте: вы хотите надо мной посмеяться?

– Я хочу сейчас здесь остаться. Только на этот раз. Пожалуйста.

– Хотелось бы мне знать, что за чай вы пьете в темноте, – тихо сказала она. Она надеялась, что он испугается, но этого не произошло.

Грэйс впилась ногтями в ладони.

– Помните, я однажды сказала, что настанет день, когда он от меня устанет, и в этот же день вы разделите его чувства? Сегодня этот день наступил.

Он слегка наклонил голову, так что световой блик на его волосах лишь чуть сдвинулся.

– Вы помните, я как-то сказал, что я не идиот…

– Конечно, вы не идиот…

– Нет, я обыкновенный человек, клерк, иногда играющий на фортепьяно.

Она не сразу узнала собственные слова, но, когда до нее дошло, что он цитирует ее высказывание, ее кольнула досада, а потом захлестнула волна растущего смятения.

– Я никогда не имела в виду…

– Я вернусь завтра, – повторил Таниэль.

– Нет, возвращайтесь сейчас. Я знаю, теперь вам хочется остаться на одну ночь, но завтра вам снова захочется остаться, и послезавтра тоже, вы никогда не уедете отсюда. Понимаете ли вы, что произойдет после этого? Таниэль, если для посторонних станет очевидным, что мы расстались… Господи, мой отец – лучший друг лорда Левесона. Знаете, министра иностранных дел? Он добьется, чтобы вас выгнали со службы, независимо от того, что я ему буду говорить, и нам с вами не видать приданого как своих ушей. Что станется с вашей сестрой?

При упоминании сестры он сцепил лежавшие на столе руки.

– Я хочу остаться, потому что вряд ли попаду сюда когда-нибудь еще. И Грэйс, вскоре после этого у нас будет ребенок. И я буду любить вас обоих, а он останется здесь в одиночестве, как это всегда с ним случается, но меня это не будет волновать, потому что к этому времени мы с ним станем друг другу чужими и у меня будет собственная семья, о которой надо заботиться. Мне хочется подумать о нем, пока у меня еще есть такая возможность.

– Что за чушь он вам рассказывает? – требовательно произнесла она, сознательно повышая голос. Понимать, что мужчина умен, – это одно, но совсем другое – видеть, как он пользуется своим умом. Если бы происходящее не касалось ее так близко, она могла бы восхититься его стратегией. – Таниэль, он делает это только для того, чтобы заставить вас…

– Я так не думаю.

– Боже милостивый, я чувствую себя Кассандрой. Мои предсказания правдивы, но вы не хотите мне верить. Просто позабудьте на минуту, что вы не так умны, как он, и попытайтесь оценить, что он сделал.

– Я не часовой механизм.

Грэйс хотелось схватить его за плечи и потрясти.

– Вы как раз им являетесь. Но вы настолько хороший механизм, что не осознаете этого. Пожалуйста, поймите это. У вас в руках не только ваша собственная жизнь, но и моя. Я не смогу содержать лабораторию без денег от приданого.

– Я это понимаю. Именно по этой причине я и вернусь к вам утром, – ответил он с ледяным спокойствием, и Грэйс вдруг осознала, что не раз слышала у него этот тон. Непростительной глупостью с ее стороны было думать, что он никогда не сердится. Она выдохнула.

– Ну что же, тогда увидимся утром. Простите меня. Уверена, все как-то решится, и достаточно быстро.

Его лицо посветлело.

– Да, до завтра.

– Хорошо. Я вас покидаю, чтобы в одиночестве насладиться похожим на пещеру гостиничным номером.

Таниэль улыбнулся.

– Передайте от меня привет Мори, – прибавила она.

Грэйс вышла на улицу под продолжающийся снегопад, дверь за ней захлопнулась. Мелкая снежная крупа, которую усилившийся ветер гнал со стороны Найтсбриджа, барабанила по подолу ее юбки. Оглянувшись назад, она увидела Таниэля, открывающего тяжелую старую дверь, ведущую из мастерской на кухню. После его ухода свет в мастерской стал меркнуть сам по себе и вскоре совсем погас, лишь от остывающих углей в жаровне все еще исходило слабое свечение.

На обратном пути, сидя в кэбе, Грэйс прикрыла глаза от усталости, но перед ее мысленным взором проплывали разные картины. Ей никогда не приходилось видеть, как падает каменная стена, но Мацумото в свое время показывал ей фотографию Вороньего замка. По его словам, он был намного меньше, чем некоторые грандиозные старинные замки юга, разрушенные за последнее десятилетие, но, тем не менее, это было колоссальное сооружение, стоящее на волнообразно изгибающихся внутренних стенах над черным озером. Она думала о том, сколько может весить один камень из стены, сколько камней ушло на такую стену и что произойдет с человеческими костями, если на них обрушится вся эта тяжесть. Вряд ли после такого останутся хоть какие-то кости.

– Вестминстер, мисс, – язвительно произнес возница.

Грэйс выпрямилась и, открыв глаза, поняла, что кэб остановился не меньше минуты назад. Сквозь окошко экипажа желтый свет уличного фонаря отбрасывал колеблющуюся тень на ее колени. Она вышла из кэба и рассчиталась с кучером. От усталости у нее ныли суставы, она двигалась с трудом, как несмазанный механизм.

Поднявшись по лестнице, она открыла незапертую дверь номера. Лампы, которые она не погасила перед уходом, все еще горели. Часы на каминной доске проиграли короткую мелодию, стрелки показывали половину двенадцатого, и пол затрясся, возвещая, что поезд под землей отошел от станции «Вестминстер». Грэйс выдохнула и приложила ладони к вискам, зацепившись за волосы подаренным ей Таниэлем по случаю помолвки кольцом.

Садясь, она выронила из кармана соверен, и он закатился под кресло. Орел. Грэйс подняла монету и представила возбужденный эфир, смыкающийся над бесплодным шансом выпадения решки. Погребенные под ним решки, груды решек были повсюду: это были призраки Грэйс, заваривающей чай, запирающей дверь, стоящей у окна, делающей все то, к чему она подсознательно готовилась в последнее время. Ей виделись смутные силуэты женщины, которая должна была завтра к десяти прийти убираться, и гостей, которые еще не до конца определились, какую комнату им хотелось бы занять. Частицы эфира были настолько мелкими, что отклонились от основной директории под воздействием пульсирующих нервов в чьем-то мозгу на расстоянии десяти миль. Или, может быть, ста.

Грэйс повертела монетку в руках и подбросила ее опять. Орел. Орел. Орел, как бы это ни было смешно. С каждым разом, подбрасывая монету, она в глубине души надеялась, что вероятность выпадения орла уменьшилась, но шансы по-прежнему оставались равными. У этого процесса отсутствовала память. Монета ничего не желала знать о том, что орел выпадал уже четыре раза подряд. Перед каждым подбрасыванием эфир разбивался на два потока, и всегда с равнозначным прогнозом для обоих. Неважно, кто и зачем бросает монету. Шансы всегда будут одинаковыми, всегда столь же непредсказуемыми, даже если по какой-то невероятной случайности орел выпадет двадцать раз. Конечно, ведь именно на этом принципе работает механизм внутри Катцу.

Не выпуская из рук монету, Грэйс, наконец, дала волю своим мыслям. Она так долго хранила идеи где-то в глубине подсознания, что они развились почти что сами по себе, почти не требуя вмешательства с ее стороны. Грэйс посмотрела на часы. Без двадцати пяти двенадцать. Последний поезд отправляется в полночь. Если поторопиться, она успеет.

Ветер снаружи гудел и тряс водосточные желоба, забрасывал оконные стекла смерзшимися листьями. Несколько застрявших в паутине листьев отбрасывали на пол причудливые тени. Лежа спиной к стене, обнимая Мори одной рукой, Таниэль ощущал жар от камина на предплечье и тыльной стороне руки, а холодный воздух со стороны стены холодил плечо. Он прятался от света, уткнувшись носом Мори в затылок. Он чувствовал, как проваливается в сон, мышцы обмякли, и мысли стали зеркальными. Мори высвободился из-под его руки. Если бы Таниэль стоял, его голова бы непроизвольно упала.

– Мне надо идти. Миссис Стиплтон вот-вот исчезнет из гостиничного номера.

– Что?

Он видел силуэт Мори, севшего в кровати и натягивающего рубашку, оставив Таниэля на мгновение мерзнуть, прежде чем жар от огня заполнил образовавшуюся пустоту.

– Все перевернуто вверх дном или будет перевернуто к тому времени, когда я успею туда добраться.

К этому моменту до Таниэля стал доходить смысл сказанного. Он тоже сел.

– Кто-то… ее похитил?

– Я не знаю. Вы остаетесь здесь, – сказал он прежде, чем Таниэль успел что-нибудь сказать. – Перестаньте пытаться высказывать свои мысли и послушайте меня.

Таниэль прикусил язык.

– Я не помню, где ее можно найти, – продолжал Мори, – это означает, что решение пока не принято. Если я отправлюсь сейчас, то, возможно, еще смогу ее найти. Я помню, что, после того как она оставила гостиницу, я видел ее бродящей по Лондону, поэтому я постараюсь оказаться поблизости от нее, чтобы, когда у нее созреет решение, у меня был шанс опередить ее. Если вы пойдете со мной, вы будете меня тормозить. – Мори поколебался, как будто желая прибавить что-то еще, но затем внезапно встал и двинулся к двери, на ходу обматывая вокруг шеи шарф. Таниэль бросился за ним.

– Вы знаете что-то еще, – крикнул он с верхней ступени. Мори был уже возле дверей, натягивая пальто.

– Нет, – ответил он.

– Ради бога, не надо лгать. Что все это значит? Что произойдет, если вам не удастся ее настичь?

– У меня нет времени, – сказал Мори. Входная дверь захлопнулась у него за спиной. Когда Таниэль оделся и выбежал на улицу, снегопад вновь усилился, и Мори уже нигде не было видно. Сквозь полосы света от уличных фонарей Таниэль вглядывался вдаль Филигранной улицы. Ветер задувал снежинки между пуговицами его рубашки.


Ему не оставалось ничего делать, кроме как сесть за пианино и ждать. Чтобы отвлечься, он стал наигрывать отрывки из оперетты, поставив на крышку фортепьяно зажженную свечу, хотя ему уже больше не требовалось смотреть в ноты. Снег падал и падал бесшумно. И его мысли тоже были пересыпаны снегом. Мацумото был напуган, так же, как и Грэйс. Сквозь метель он не мог разглядеть, происходило ли это оттого, что оба понимали нечто недоступное его разуму, или потому, что они сами не смогли чего-то понять. Он был не в состоянии определить, собирается ли ушедший из дому Мори сделать что-то в соответствии со своими словами, или же он поступит так, как предсказывала Грэйс.

В солнечные оттенки салливановской музыки неожиданно вторгся резкий скрип. Таниэль поднял голову от клавиатуры и подался вперед, стараясь увидеть дверной проем. Шаги были слишком тяжелыми для Мори. Таниэль проследовал в направлении звуков наверх, пройдя мимо перешептывающихся часов в мастерской, мимо пушистого снежного безмолвия за окном на лестничной площадке. В полумраке вокруг его свечи плясали крошечные зеленые отголоски. Он открыл дверь в спальню Мори, и тонкая полоска света от свечи проникла внутрь. Там было пусто.

– Мори? – неуверенно позвал Таниэль.

В колеблющемся свете он увидел только Катцу. Маленький осьминог лежал на подушке, его щупальца круглились вокруг невидимого плеча. В том месте, где должна была находиться ключица Мори, щупальце слегка изгибалось. Таниэль почувствовал облегчение. Значит, Мори собирался быть здесь.

Он вздрогнул от громкого стука в дверь. Думая, что это Мори, забывший ключи, Таниэль поспешно бросился вниз, не ощущая боли от пролившегося на тыльную сторону ладони горячего воска.

Снаружи стоял Долли Уильямсон.

Таниэль посмотрел за его спину, проверяя, нет ли с ним других полицейских, их не было.

– Мир, – произнес Уильямсон, поднимая вверх руки. – Извините, если не вовремя. Я подумал, что мне лучше зайти самому.

– Что происходит?

– Мне можно войти?

Таниэль сделал шаг назад. Уильямсон прошел в гостиную и встал, наблюдая, как Таниэль зажигает лампы.

– Ваша жена пропала из гостиницы, – сказал он, садясь на стул перед пианино. – Прислуга сообщила об этом полчаса назад. Кто-то заметил, что дверь открыта настежь. Они сперва думали, что и вы исчезли, но потом один из них сказал, что вы ушли раньше.

– Пропала…

Уильямсон кивнул.

– Мы осмотрели номер. Похоже, что там была борьба. На дверях остались следы крови, но ее было не так много, чтобы мы могли думать о смертельном ранении. Полагаю, ваша супруга жива.

Только сейчас Таниэль почувствовал, что у него болит обожженная рука, и счистил с нее каплю все еще мягкого воска.

Уильямсон слегка наклонился, чтобы заставить Таниэля посмотреть ему прямо в глаза.

– Почему вы покинули гостиницу?

– Мне нужна была книга. Потом я задержался немного, чтобы согреться, и пропустил последний поезд метро.

– Книга. В вашу первую брачную ночь.

– Набитые конским волосом кушетки не слишком приспособлены для сна.

Уильямсон глубоко втянул в себя воздух, затем шумно выдохнул.

– Понятно. А где тогда проводит сегодняшнюю ночь мистер Мори?

– В Йорке. Там сейчас проходит ярмарка часов.

– Его не было на свадьбе?

– Нет, присутствовали только члены семьи.

– Он и ваша супруга ладят между собой?

– По-моему, они раза два поговорили друг с другом.

– Она умная женщина, как я слыхал. Ученый. Я думаю, такая девушка не могла бы не заметить, что в нем есть нечто настораживающее. Может быть, даже спросила его об этом.

Не вполне так, однако в целом он копает в правильном направлении, – отметил про себя Таниэль. Возможно, она их видела. Если она зла на Таниэля или даже просто боится Мори, она могла заявить об этом в полицию; как правило, таким делам не дают ходу, но внезапно для него стало очевидным, что Уильямсон с радостью ухватится за такую возможность и приложит все усилия, чтобы запустить этот процесс. У него нет доказательств, которые позволили бы обвинить Мори во взрывах, значит, надо найти другой повод, чтобы упрятать Мори в тюрьму. Его приговорят надолго. Мори, конечно же, узнал обо всем в ту же секунду, как только Грэйс решила обратиться в полицию. Ей это тоже было известно. Таниэлю пришлось вцепиться обеими руками в подсвечник, чтобы удержаться от желания нанести Уильямсону удар по лицу.

– Это не он, Долли. Он не делает бомбы, – голос Таниэля звучал как будто откуда-то издалека.

– То есть вы хотите сказать, что все это – не более чем невероятное совпадение? Если вы так считаете, значит… – он остановился: в саду вдруг вспыхнули маленькие огоньки, отбрасывая цветные тени на оконную раму. – Что это?

– Я не знаю.

Таниэль подошел к задней двери и распахнул ее. В саду никого не было, но блуждающие огоньки, которые он видел в свою самую первую ночь здесь, появились снова. Они парили над покрытой снегом землей, и в их сиянии была отчетливо видна цепочка следов, ведущих от двери к садовой калитке.

– Итак, он был здесь, – сказал Уильямсон, пристально глядя на Таниэля. – Вы мне лгали или действительно не знали об этом?

– Он не был…

– Стойте, где стоите, – приказал Уильямсон, выходя за калитку, чтобы, обойдя вокруг дома, проследить, в каком направлении ведут отпечатки ног.

Таниэль, сев на корточки, рассматривал следы. У Мори по-прежнему была всего одна пара коричневых ботинок с клеймом японского сапожника на подошве; на вдавленных в снег отпечатках клейма не было. Уильямсон вернулся спустя несколько минут и покачал головой.

– Следы ведут к дороге, но дальше теряются, – он остановил на Таниэле тяжелый взгляд. – Я собираюсь вас арестовать, и тогда, возможно, вы мне расскажете нечто интересное.

– Отпечатки принадлежат не ему! На подошвах его обуви японские иероглифы…

– Таниэль, сколько еще миниатюрных мужчин живет в этом доме?

– Больше никого, но он не покупает одежду английского производства.

– Можете ли вы безусловно исключить возможность, что он мог приобрести новую пару туфель и вы при этом ничего не заметили? – поинтересовался Уильямсон.

– Ну что ж, тогда арестуйте меня, но мне, право, нечего вам больше сообщить.

– Вы находитесь под домашним арестом. Констебль Блум останется с вами, – произнес Уильямсон при виде открывающейся двери. Сурового вида полицейский остановился у входа, стряхивая снег с ботинок. Уильямсон, по-видимому, через окно мастерской увидел его приближающийся фонарь.

– А вы пока отыщите мою жену. Пожалуйста.

Уильямсон, взявшись за ручку двери, недоуменно потряс головой:

– Что, черт возьми, такого он мог вам наговорить, чтобы вы ослепли до такой степени? Он сделал бомбу, и ваша жена об этом узнала, после чего он ее похитил. Что он сделал, когда вы впервые попали сюда? Ей-богу, было бы здорово узнать. Я бы поместил это в руководство для подготовки полицейских.

– Я вам расскажу после того, как вы ее найдете.

Уильямсон безнадежно развел руками и вышел. Констебль Блум, не дав Таниэлю закрыть за ним дверь, сделал это сам. Таниэль вернулся к пианино и, посидев некоторое время неподвижно, открыл две последние пустые страницы салливановской партитуры и стал по памяти записывать кусок из сочинения Гризта.


На следующее утро в доме появился лорд Кэрроу. Не говоря ни слова, он хлестнул Таниэля стеком по лицу и так же молча ушел. Констебля Блума сменил другой полицейский. Он сказал, что поиски пока не дали никаких результатов. Таниэль оставил его в кухне, снабдив всем необходимым для чая, и уселся за чтение в мастерской.

Когда настало время пятичасового чаепития, Таниэль, заявив, что идет наверх поспать, нашел в шкафу свое старое пальто – новое он оставил в гостинице – и сквозь окошко в спальне Мори выбрался на крышу маленького крыльца над задней дверью. Он спрыгнул на снег, отделавшись несколькими царапинами. Обогнув березы, чтобы не оставлять заметных следов посреди газона, он обнаружил на задах садов Филигранной улицы ручей и пошел вдоль него в северном направлении. Ручей привел его к самой границе Гайд-парка, он оказался так близко от выставочной деревни, что мог расслышать голоса и игру на скрипке – кто-то репетировал партию для струнных инструментов из оперетты.

Таниэль пошел медленнее, надеясь, что Мори ждет его здесь. В сумерках в толпе было безопаснее, чем дома, где он сидел под охраной полицейского. Снаружи чайного домика Осэй собралось довольно много народу – люди использовали это место для встречи друг с другом. Таниэль проталкивался сквозь толпу, ища взглядом серое пальто. Он смог пережить свой арест, удар стека лорда Кэрроу и исчезновение Грэйс, но сейчас он чувствовал, что готов сорваться. У него перехватывало дыхание от яростного желания немедленно увидеть Мори, и чтобы тот был таким, как всегда, и чтобы он объяснил то, что до сих пор было непонятно, но серого пальто нигде не было видно. Таниэль медлил, и по мере того, как таяла надежда, его руки бессильно повисали вдоль туловища, как щупальца Катцу, когда у него кончался завод.

Кто-то потрепал его по руке, но это оказалась всего лишь Осэй. Слегка поклонившись, она указала рукой в сторону пагоды, видимо, чтобы напомнить ему, что следует поторопиться.

Таниэль, с трудом стряхнув с себя оцепенение, постарался взять себя в руки. Темные глаза Осэй остановились на красной отметине от удара стеком у него на лице. Таниэль пошел впереди нее, чтобы избежать необходимости поддерживать разговор. Ему следовало бы вернуться на Филигранную улицу прежде, чем полицейский заметит его отсутствие, но он не мог расстаться с мыслью, что Мори просто опаздывает по какой-то причине, и что он может появиться уже после начала представления. Он ведь говорил, что придет. Он сказал это всего два дня назад. И поведение Катцу подтверждало его слова. Он собирался прийти.


Пагода была увешана сотнями фонариков. Таниэль ожидал, что во время спектакля под открытым небом будет ужасно холодно, но устроители позаботились о том, чтобы зрители не замерзли. Несмотря на то, что снегопад к вечеру прекратился, над местами для публики был натянут тент, и в конце каждого ряда была установлена жаровня с горячими углями. Горячий воздух поднимался над положенными на сиденья кресел подушками, создавая марево вокруг горящих фонарей. Вдобавок ко всему многие дамы кутались в меховые накидки, а некоторые зрители принесли с собой одеяла. Сияние огней и снег создавали иллюзию, что все происходящее – музыкальное действо, разворачивающееся по царской прихоти где-нибудь на территории Зимнего дворца. Все это казалось таким далеким от безмолвия Филигранной улицы.

Таниэль нашел оркестр, располагавшийся сбоку от сцены и, заняв свое место и услышав звяканье стекла под нижним краем пианино, впервые вспомнил о том, что в кармане у него до сих пор лежат флаконы с погодой. Он достал их очень осторожно, не зная, что может произойти, если они разобьются все разом, и переложил в жилетный карман. Можно было не спешить: зрители все еще отыскивали свои места и рассаживались. Музыканты натирали струны канифолью и подкручивали колки, рабочие сцены суетились вокруг бумажных фонариков. Снаружи люди торопливо заходили в лавку Накамуры и покидали ее с ракетами и программками в руках, запасаясь ими для обещанного после представления великолепного фейерверка. Приглядевшись, Таниэль заметил в первых рядах группу безукоризненно одетых азиатов. В большинстве своем молодые, они окружали старшего по возрасту мужчину, довольно некрасивого, но не отталкивающего. Он сидел в той же позе, которая в холодную погоду была характерна для Мори: втянув руки в рукава пальто. Таниэль оглянулся на оркестр: музыканты все еще занимались приготовлениями. Он подошел к местам для зрителей и перегнулся через все еще не занятый первый ряд.

– Мистер Ито? – обратился он к некрасивому мужчине.

– Да, что вы хотите? – мужчина поднял на него свои по-птичьи зоркие глаза.

– Меня зовут Натаниэль Стиплтон, я живу у Кэйта Мори. Я хотел узнать, виделись ли вы с ним сегодня?

Взгляд Ито стал жестким.

– Что должно произойти?

– Простите?

– Почему вы здесь? – У него был едва уловимый американский акцент.

– Я играю в оркестре. Но Мори пропал. Может быть, вы знаете что-нибудь о…

– Он должен быть здесь?

– Да.

Ито пробрался между рядами и отвел Таниэля в сторону. Он был совсем крошечный. Намного миниатюрнее Мори.

– Значит, он послал вас сюда, чтобы вы выполнили то, что он задумал, что бы это ни было. Сегодня вечером должно что-то произойти.

– Нет, никто меня сюда не посылал. Я играю на фортепьяно, ничего больше.

– Кто устроил вас сюда?

Таниэль до боли сжал руки, стараясь подавить в себе желание ударить кулаком по первому подвернувшемуся предмету.

– Вы правы, это сделал он.

– Кто бы сомневался, – сказал Ито. – И вам совершенно ничего не приходит в голову?

– Ох, я, черт подери, не знаю! Он делает игрушку, после чего я получаю работу в Форин-офисе, – вряд ли стандартный ход мыслей мог бы подсказать мне какие-то очевидные выводы. Простите, – добавил он уже спокойнее.

– Ничего, все вполне объяснимо. У меня точь-в-точь те же чувства в отношении мистера Мори. – Ито потряс головой и окинул публику и сцену долгим внимательным взглядом. – Ну что ж, вам пора возвращаться к своему инструменту. Наблюдайте за происходящим и не пропустите чего-нибудь… странного. – Он быстро посмотрел на Таниэля. – Приятно, конечно, познакомиться с еще одним представителем Общества Мори по Приуготовлению Будущего, – сказал Ито, не выразив на лице ни малейшего удовольствия. – Хотя, по правде говоря, я надеялся, что уже являюсь скорее бывшим, нежели действующим его членом.

– Я полагал, что вы с ним друзья.

– Друзья?! Я выкинул его из Японии, – воскликнул Ито и прикусил нижнюю губу. – Он, видите ли, мог убить мою жену.

Последовала пауза, и Таниэль не знал, чем ее заполнить.

– Извините, – бросил Ито, возвращаясь на свое место.


Таниэль снова сел за фортепьяно, и гобоист, коснувшись его плеча, сказал, что пора настроить инструменты. Шатер наполнился жалобными, похожими на морские брызги всхлипами настраиваемых инструментов, и публика прекратила шуметь и успокоилась. В тишине было слышно, как шуршат разворачиваемые ноты, а в струнной секции неожиданно опрокинулся шаткий металлический пюпитр, и его пришлось спешно водружать на место. Таниэль видел пронзительно светящееся повизгивание затягиваемого кем-то винта. Гобоист прикоснулся рукой к виску, вид у него был полуобморочный. Один из скрипачей передал ему пахнувшую кофе фляжку и улыбнулся. Мог убить мою жену. Никто не спрашивал Таниэля, нужно ли ему что-нибудь, все ли с ним в порядке. Только Мори интересовали подобные вещи.

Мистер Салливан выплыл на сцену и поклонился встретившей его аплодисментами публике. Поправив нотные листы на пюпитре, он приветственно помахал рукой оркестру и взмахнул дирижерской палочкой. Таниэль уселся поудобнее на своем стуле, пытаясь на расстоянии разглядеть что-либо необычное. Он не слишком старался. Если Мори направил его сюда, чтобы увидеть нечто, это вскоре станет очевидным безо всяких усилий с его стороны.

Оперетта началась, и актеры в великолепных, длиной до полу кимоно, из-за которых казалось, что они не ходят, а плавно скользят по сцене, заполнили подмостки. Таниэль играл, одновременно следя за происходящим на сцене. Все развивалось так, как и должно было.


Во время первого действия не случилось ничего особенного, не считая того, что в самый торжественный момент Юки пнул вешалку с костюмами. Таниэль заподозрил, что что-то может произойти во время антракта, когда публика разошлась, чтобы размять ноги и купить чаю в чайном домике Осэй, но были слышны лишь приличествующая случаю болтовня и восторги по поводу действительно прекрасного спектакля. Таниэль начал было думать, что Ито ошибается, что нет никакого плана и ничего не должно случиться, однако тут же одернул себя: в последний раз он убедил себя в том, что ничего опасного не произойдет, в мае, когда едва не погиб от взрыва.

Ито стоял возле жаровни в конце второго ряда, явно не желая выходить на холод. Одного из его помощников послали за чаем. Мори по-прежнему нигде не было видно.

Чувствуя боль в шее, Таниэль встал, чтобы немного размяться. Он было остановился возле сцены, увидев, как ему показалось, полицейский мундир, но оказалось, что это всего лишь актер в костюме. Тем не менее он снова занервничал. Таниэль уговаривал себя, что если полиция обнаружит его исчезновение и найдет его здесь, необходимость участвовать в спектакле будет сочтена достаточно веским основанием для объяснения его побега, и он не будет по-настоящему арестован, но полной уверенности в этом у него не было. Он старался не углубляться в мысли о тюрьме, тема казалась слишком болезненной.

Кто-то коснулся его руки. Оглянувшись, он увидел мистера Накамуру, изготовителя фейерверков, согнувшегося в своем характерном раболепном поклоне.

– Простите…

– Что-нибудь случилось? – осведомился Таниэль, думая, что сегодня он выглядит еще более обеспокоенным, чем обычно, хотя, может быть, все дело в ярком освещении, при котором его лицо было видно гораздо отчетливее, чем в полутьме лавки. От него сильно пахло порохом, и Таниэль отодвинулся от ближайшей к нему жаровни.

– Вы не видели Юки? – понизив голос, спросил Накамура. У него был надтреснутый голос старого человека. Таниэль почувствовал прилив раздражения. Это было недоброе чувство, но он не мог не думать, что, будь у него такой соня вместо отца, он бы, наверное, тоже ходил на собрания националистов и ввязывался в бои с самураем.

– Мне кажется, он был где-то тут, ломая все, до чего может дотянуться.

– У меня из лавки пропало несколько пакетов, они будут мне нужны для фейерверка после представления. Он, как видно, куда-то их переложил… глупый мальчишка…

Таниэль схватил его за плечо.

– Какие пакеты?

– Я знаю их названия только по-японски. Химикаты, – безнадежно произнес он, – для фейерверка, для огня. Ох, вот он. Юки, Юки, куда ты дел…

Юки стоял у края сцены, разглядывая публику. Обычно, стоя, он складывал руки на груди, но сегодня он прижимал их к бокам: в одной из них у него был тяжелый револьвер. Таниэль схватил за пояс удивленного, слабо протестующего Накамуру и оттащил его в сторону. На этом он потерял время: Юки успел щелкнуть предохранителем. Никто этого не услышал. Окруженный кольцом жаровен с углями, мальчишка был не виден никому, кроме Таниэля.

Таниэль схватил его, и раздался выстрел. Ему никогда не случалось оказываться так близко от стреляющего оружия. Звук был похож на вспышку молнии, и в течение нескольких секунд он не мог слышать ничего, кроме высокого жалобного свиста.

Когда к нему вернулся слух, в помещении стояла гробовая тишина. Все, казалось, застыло. Танниэль ухватился за пистолет так, что его рука оказалась под предохранителем, острие впилось ему в кожу, поскольку Юки жал на курок, пытаясь заставить Таниэля из-за боли выпустить пистолет. Это было единственное, на что он мог рассчитывать, будучи маленького роста и не имея сильных мускулов.

– Отпусти револьвер, – сказал Таниэль ему в ухо. Как правило, он терял способность изъясняться по-японски, как только перед ним оказывался любой другой японец, кроме Мори, но сейчас ему было так же легко говорить, как и на английском. – Я не хочу причинить тебе боль.

– Я убью тебя, – ответил Юки со странным спокойствием в голосе. – Этот человек уничтожает Японию.

– Мы можем обсудить это позже, но ты сейчас поступаешь неблагородно. Эти люди – музыканты, они ни в чем не виноваты. Посмотри, господин Ито уже ушел.

Мальчишка обернулся. Ито исчез вместе со своими помощниками. Юки обмяк, и Таниэль внезапно ощутил, как судорожно вздрагивают от рыданий его ребра. Предохранитель больше не давил ему на руку. Таниэль отбросил пистолет подальше. Он заскользил под стульями и врезался в виолончель, отчего ее струны легонько зазвенели.

Затем их окружили люди, схватили Юки и поволокли его на улицу. Кто-то громко требовал, чтобы зрители как можно скорее покинули помещение, хотя большинству из них не требовалось напоминание: в шатре уже почти никого не осталось. Таниэль отошел назад, подальше от этой суеты, и забрал свое лежавшее на стуле возле пианино пальто. У него не дрожали руки, на одной только была красная ссадина от предохранителя. Он вдруг понял, что после взрыва в Скотланд-Ярде в нем не осталось страха. После всего пережитого злополучный мальчишка с револьвером, как ни странно, не мог его испугать. Натягивая пальто и морщась от боли в шее, Таниэль не мог отогнать от себя мысль, что, если бы сегодня у него не было шанса спасти жизнь Ито, он, возможно, не пережил бы пожара в «Восходящем Солнце».

Он повернулся, чтобы уйти, размышляя, как бы ему вернуться домой незамеченным, и внезапно нос к носу столкнулся с Мори.

XXVI

К западу от Гайд-парка колокола кенсингтонских церквей возвестили половину седьмого, и мир на краткий миг окрасился в голубое. Вид