Book: Воскрешение



Денис Юрин

Воскрешение

Люди по-разному смотрят на жизнь: одни говорят, что миром правит случайность и хаос, другие искренне верят в неоспоримое господство строгого порядка и неумолимого предназначения. Оптимисты терпят невзгоды в надежде, что и им когда-нибудь выпадет шанс поймать за хвост пугливую птицу удачи; пессимисты же не стремятся изменить свою судьбу, какой бы горькой она ни была, поскольку убеждены, что за них уже все давно решено и продумано могущественными высшими силами. Одни верят в везение и полагаются на удачу, другие доверяют лишь логике и не сделают даже малюсенького шажка, пока досконально не изучат и не просчитают в голове возникшую ситуацию.

Что же такое на самом деле жизнь? Она – случайная закономерность и закономерная случайность; непреклонный порядок вещей с довольно частыми элементами непредсказуемости и в то же время выхолощенный, упорядоченный до зевоты хаос. Говоря проще, наша жизнь – сплошной парадокс и одна большая насмешка над теми глупцами, кто силится понять ее смысл. Как ни странно, вокруг много вещей, противоречащих здравому смыслу, но без которых не обойтись.

Корбис Огарон, старейший моррон,Глава Совета Одиннадцатого Легиона.

Глава 1

«Трехногий петух»

Придорожный трактир «Трехногий петух» был преуспевающим заведением, несмотря на убогость обстановки, затхлость атмосферы внутри недостаточно большого и лишь изредка проветриваемого зала, грубость и нерасторопность частенько пребывавшей в подвыпившем состоянии прислуги, а также сомнительную свежесть подаваемых блюд.

Посетители постоянно ругались, били посуду назло наплевательски относящемуся к их упрекам хозяину, а порой даже таскали его за сальные и редкие волосенки, но толку от этого не было никакого. Синяки и ссадины заживали на толстощекой физиономии ленивого корчмаря поразительно быстро, а его расчетливый мозг, спрятавшийся в глубинах алчной головенки за маленькими, бесстыже прищуренными глазенками, не видел необходимости что-либо менять. К чему обращать внимание на упреки вечно недовольных гостей, когда каждую ночь в переполненном зале не протолкнуться, а выручке невзрачного и ветхого трактира у дороги позавидовала бы даже самая престижная столичная ресторация?

Не смущала хозяина и нелепость названия, кое-как выведенного на раскачивающейся над входом в заведение вывеской. Как человек, большую часть жизни проживший в деревне, он прекрасно знал, что у петухов, как, впрочем, и кур, не ноги, а лапы и что трехлапые домашние птицы – такая же несуразная нелепость, как снег, идущий в разгар жаркого-прежаркого лета. Посетители считали название абсурдным, но это не мешало им оставлять в трактире свои гроши. Хозяин же, наоборот, гордился нелепой выдумкой, делающей его заведение «запоминающимся», а следовательно, успешным; и по утрам, когда переждавшие ночь странники разъезжались, расходились или, на худой конец, расползались на четвереньках, радостно подсчитывал барыши.

Впрочем, если честно признаться, успех трактира крылся отнюдь не в бросающейся в глаза глупости названия, а в верном расчете ныне покойного отца алчного толстяка. Он построил грязный и душный барак, весьма походивший на нищенскую ночлежку, в очень выгодном месте. Заведение располагалось на пересечении двух важных трактов, так что в нем останавливались на ночь не только путники из соседней Геркании, но и странники, идущие иль едущие с востока, от имперской границы. Частенько посещали «Петуха» и торговые караваны, хотя прибыли с путешествующих торговцев было немного. Не менее расчетливые, чем корчмарь, инородцы-коммерсанты везли провизию с собой, а на ночлег становились лагерем в поле, предпочитая духоте и узости плохо прибранных комнатушек свежесть ветра и чистый воздух вольных просторов. Караванщики обычно лишь с часок отдыхали, поили коней и, брезгуя сомнительным пивом жадного корчмаря, продолжали свой путь.

Основными постояльцами «Петуха» становились одиночные или путешествующие небольшими группками путники различного достатка и всех сословий, понимавшие, что до закрытия на ночь городских ворот им уже никак не успеть, или боявшиеся спать в открытом поле, на виду у нет-нет да и появляющихся в окрестностях шаек разбойников. Именно по этой причине самым прибыльным временем суток в заведении была ночь, опасная пора, которую каждому находящемуся в здравом уме страннику хотелось переждать под защитой пусть непрочных, но все же стен и в компании товарищей по несчастью. Ведь разбойники хоть и лихой люд, но разумный! Ни одному, даже самому отчаянному головорезу и в голову не придет напасть на забитый до отказа придорожный трактир, где пережидают темноту разные люди, в том числе и сведущие в воинском деле.

Конечно, до Альмиры, столицы Филании, от «Петуха» было довольно далеко, около десятка имперских миль, и как дальше по дороге, так и в непосредственной близи от городских ворот находилось несколько более пристойных заведений. Однако цены в них были столь высоки, что не только прижимистые купцы, но и частенько бездумно сорящие деньгами дворяне средней руки предпочитали переждать одну-единственную ночь на липкой скамье в грязном и затхлом зале «Петуха», нежели переплатить втридорога за мягкую и чистую постель в почти столичном заведении.

В ту ночь в трактире было особенно многолюдно. Еще не совсем стемнело, а внутри уже не оставалось свободного местечка ни на скамьях, ни даже на узких, неприспособленных для сидения подоконниках. Желающим промочить горло с дороги приходилось пить стоя, да еще толкая соседей локтями, а те, кто нуждался в более продолжительном отдыхе, располагались или на грязном полу посреди столов, или снаружи, у входа, где не было так шумно и душно, но зато до костей пробирал стылый, осенний ветер.

К полуночи все подъезды к «Трехногому петуху» оказались заставлены повозками, телегами и даже каретами, правда, без гербов, а двор напоминал походную стоянку довольно многочисленного отряда. Сбившиеся в небольшие группки путники жгли костры и за миской пахнущей тиной и луком похлебки рассказывали друг дружке небывалые истории, якобы произошедшие с ними в пути. Особо шумели солдаты, горожане с крестьянами вели себя значительно тише, а в угрюмом молчании пребывали лишь две категории не успевших занять место внутри заведения постояльцев: нищие оборванцы в настолько пропахших потом обносках, что их даже не подпускали к кострам, и предпочитавшие не покидать карет дворяне, не столь именитые, чтобы претендовать на уже занятые комнатушки трактира, но и не столь обедневшие и забывшие о дворянском достоинстве, чтобы подсаживаться к компаниям простолюдинов.

Народу было много, чересчур много! Уставшие путники не утруждались запоминанием лиц соседей, не то чтобы к ним как следует приглядеться. А уж на только что прибывших и пока еще не подсевших ни к одному из костров странников никто просто не обращал внимания. Единственное, за чем следили стынущие на холодной земле или томящиеся от духоты переполненного зала постояльцы, так за целостью кружки с пойлом, почему-то именуемым пивом, и за сохранностью припрятанного глубоко за поясом кошелька. А зря! В пути нельзя быть беспечным даже на становье, ведь опасности подстерегают не только на дорогах иль в лесной глуши, и не всякий злодей позарится лишь на тощий скарб странника. Некоторым злоумышленникам нужно гораздо большее, нежели деньги или добро. Они охотятся за чужими жизнями, а скопление пьяного люда отнюдь не становится помехой для осуществления их темных замыслов.

Он появился около часа ночи, когда посиделки возле костров немного затихли и некоторые путники уже пристроились на ночлег, подложив под головы поистрепавшиеся в дороге котомки. Тощенький, невысокий, ничем не примечательный человечек, одетый как небогатый купец или зажиточный крестьянин, возник возле трактира незаметно и, прежде чем ступить на землю спонтанно возникшего становья, несколько минут протоптался возле ворот. На его широком лбу виднелись глубокие складки раздумья, маленькие глазки бегали по двору, как будто выискивая закуток, в котором можно было бы уютно пристроиться, а короткая, неровно остриженная борода время от времени подергивалась. Толстые, испачканные землей и травой пальцы странника находились в постоянном движении: они то теребили, в отличие от бороды, аккуратно подстриженные усики, то терзали размахрившиеся кончики веревочного пояска. Ноздри оробевшего человека все время подергивались, что, впрочем, легко объяснялось сырой и холодной погодой.

Если бы на новичка хоть кто-нибудь обратил внимание, то непременно перепутал бы его неестественное поведение со вполне объяснимой нерешительностью. Уставший путник наконец-то добрел до трактира, и тут его постигло суровое разочарование: вместо теплоты очага и горячей снеди его ожидали лишь ночлег на голой земле да наверняка невкусная похлебка, которую еще как-то нужно измудриться разогреть на костре. Со стороны могло показаться, что припозднившийся странник пребывал в раздумье, прикидывая в уме, стоит ли ему останавливаться или все же продолжить путь и хоть к утру, но все же добраться до нормального дорожного пристанища, где можно было бы и досыта наесться, и хорошо выспаться. Однако на самом деле долгая задержка возле ворот имела совсем иную причину, нежели обычная нерешительность…

Наконец-то мужчина ступил во двор и осторожно, стараясь не потревожить сон лежавших на голой земле простолюдинов и держась подальше от карет да телег, стал пробираться к настежь распахнутым дверям «Петуха», откуда все еще доносились монотонный гул изрядно захмелевших постояльцев, шарканье ног, скрип гнилых половиц, скрежет одежных застежек, грохот глиняных кружек, стук деревянной посуды и жалкое подобие музыки. Прошмыгнув через двор и переступив порог трактира, мужчина вновь повел себя неестественно робко. Вместо того чтобы попытаться протиснуться к стойке или потеснить на скамейке одного из спящих гостей, он снова замер, прижавшись спиною к липкой от грязи стене, и забегал глазами по залу, как будто кого-то выискивая.

Не евшего вот уже третью ночь подряд вампира начинал потихоньку мучить голод, однако звериный инстинкт еще не настолько окреп, чтобы заглушить голос рассудка и заставить ослабшего хозяина, позабыв об осторожности, накинуться на первого встречного. У забредшего в трактир кровососа был богатый выбор, и он не спеша его делал, стараясь найти лучшую жертву, человека, чьей кровью можно было бы насытиться, возможно, на несколько ночей наперед. Людей вокруг было много, но далеко не все из них казались вампиру съедобными, а уж «питательных» путников было вообще наперечет. Тела солдат не так легко расстаются с кровью. Их жизненная сила всячески старается задержаться в жилах, да и ее качество оставляет желать лучшего. Воины привычны к походам и боям, их организмы находятся в постоянном движении, и кровь отдает им почти все ценные соки, в ней остается не столь уж и много полезных для вампира веществ. Крестьяне, бродяги и некоторые горожане – одним словом, большинство из тех, кто ночевал во дворе, обычно питаются всякой дрянью, и испить из них, вампиру казалось, все равно что с головой окунуться в бочку с собачьим дерьмом. Кроме того, что от простолюдинов неприятно разило чесноком, потом и луком, насыщенность их крови полезными веществами была еще меньше, чем у солдат, то есть почти нулевой. Кровососу пришлось бы осушить до последней капли никак не меньше полудюжины мужичков, прежде чем в его пустом желудке наконец утихли бы неприятные позывы. Самыми лакомыми «кусочками», бесспорно, являлись спящие в каретах дворяне, но к ним, увы, вампиру было не подобраться. Лошади и прочий одомашненный скот являлись самыми злейшими врагами нежити. Они почувствовали бы его приближение, и поскольку были распряжены, то не только предательски заржали бы, но и от испуга постарались бы забить его копытами. Именно по этой причине гостю и пришлось маневрировать по двору, обходя телеги с каретами и держась на почтительном расстоянии от собачьих будок.

Внутри трактира вампир надеялся обнаружить более богатый ассортимент жертв, но ожидания его обманули. Трактирщик оказался настолько ленив, что даже не обзавелся для услады постояльцев и собственного престижа парочкой-другой гулящих девиц. Как ни странно, именно они, жрицы любви и служительницы плотских утех, являлись для вампиров отнюдь не самым низким сортом пищи. Конечно, кровь распутниц уступала и по питательности, и по вкусовым качествам крови изнеженных дворян и состоятельных горожан, однако довольно сносный рацион и размеренный образ жизни прибившихся к кабакам блудниц способствовали отложению в жидкости их тел многих ценных питательных элементов.

В трактире было не только тепло, но даже жарко, однако жавшийся к двери гость по-прежнему подергивал носом. Со стороны казалось, что он стоически борется с потоками вязкой, зеленоватой жидкости, которая вот-вот хлынет на его губы, усы и бороду. И естественно, никому из находившихся поблизости людей в голову не пришло, что робкий посетитель совсем не простужен, а принюхивается: старается отсеять чуждые, зловонные ароматы, которых под потолком зала витало в изобилии, и выяснить, у кого же из присутствующих самая питательная, самая лакомая для него кровь.

Сначала придирчивого вампира прельстил сам корчмарь, однако сонного толстяка было трудно вытащить из-за стойки, да и его исчезновение из трактира не могло остаться незамеченным. Вторым претендентом на почетное звание «лучшая добыча» оказался небогатый пожилой дворянин, мирно спящий за столом возле окна. Последние пять-шесть лет своей жизни бывший офицер проживал в покое, тепле и достатке. Благодаря размеренному течению дней и отсутствию потрясений житейского свойства его кровь, так сказать, «набрала сок», накопила в себе многое, что вампир с удовольствием бы позаимствовал. Однако в самый последний момент чуткое обоняние кровососа обнаружило запах очень неприятных примесей в крови ушедшего на покой солдата. Дворянин был болен, хотя сам об этом пока не знал: в течение ближайшего года или двух неизвестная филанийским эскулапам болезнь непременно свела бы его в могилу. Эту заразу, нетипичную для здешних мест, старый солдат подцепил в последнем намбусийском походе. Недуг еще не давал о себе знать, протекал незаметно, но вскоре у пораженного им человека должны были начаться такие адские боли, что даже отнюдь не сердобольный вампир ему искренне посочувствовал. Песчаная лишайница была безвредна для племени кровососов, и непрошеный гость обязательно проявил бы гуманность, избавив достойно послужившего филанийской Короне солдата от позорного, долгого и необычайно мучительного пребывания на смертном одре, однако, к несчастью благородного мужа, диковинная намбусийская болячка вызывала у вампиров изжогу.

Третьей и последней претенденткой на беседу тет-а-тет в укромном уголке стала бывшая довольно привлекательной в молодости и еще сохранившая частичку былой красоты горожанка в возрасте тридцати пяти – сорока лет. Сидевший по правую руку от нее муж еще пил и, оживленно беседуя на повышенных тонах с молодым соседом, интенсивно закусывал, отправляя в рот пригоршни редьки и целые пучки зеленого лука. Слушавшая уже второй час подряд их беседу красавица явно скучала, ее веки то и дело закрывались, а изуродованная отвратительным чепцом голова неуклонно стремилась упасть на липкую от жира поверхность стола. Кровь женщины пахла многообещающе, и в ее запахе вампир не обнаружил ярко выраженных противопоказаний. Если дремавшая возле мужа горожанка чем-то и болела, то недуг не был для вампира опасным. Жертва была выбрана, и уже изрядно соскучившийся по вкусу теплой крови на губах охотник незамедлительно приступил к активным действиям.

Людям не так уж много известно о вампирах, а об их повадках – и подавно. Двухсотлетний Фегустин Лат, а именно он почтил своим присутствием в эту ночь «Трехногого петуха», принадлежал к древнейшему шеварийскому клану детей ночи, клану Мартел, что, конечно же, не могло не отразиться на его, так сказать, физиологических особенностях, манере поведения и выбранном способе охоты. Один из членов знаменитого шеварийского клана, он не боялся чеснока, хотя питал к его резкому запаху наиглубочайшее отвращение. Святые крест и вода, а впрочем, и все остальные символы, как Единой, так и Индорианской Веры, вызывали в его темной душе раздражение. Их вид иногда даже приводил к вспышкам иррационального гнева, однако существенного вреда кровососу церковные атрибуты, увы, не причиняли. Пару раз Фегустина с ног до головы окатывали освященной водой, но он лишь скрежетал зубами, притом не от боли, а от злости. Во-первых, оба раза вода оказалась ледяной, а во-вторых, вампира бесило упорство, с каким верующие придерживались своих фанатичных, по-детски наивных представлений об устройстве мира.



Холод был неприятен Лату, но не мог убить охотника за чужой кровью. Солнечный свет был чрезвычайно опасен в первое столетие его ночной жизни, затем же лишь вызывал раздражающий, сводящий с ума зуд кожи и жуткую резь в глазах. В случае крайней необходимости Фегустин даже путешествовал днем, но не мог продержаться под обжигающими и причиняющими головную боль лучами небесного светила долее часа. Пока не мог, поскольку старшие вампиры клана Мартел вели дневной образ жизни, а его Глава, сам великий Теофор Нат Мартел, бывало, даже загорал, получая от солнечных ванн необычайное как моральное, так и телесное наслаждение.

Осиновый кол, вогнанный в тело, причинял страшную боль, сравнимую с опусканием руки в едкий раствор. Однако вопреки распространенному среди людей мнению точное попадание куска осины в сердце не убивало шеварийского кровососа, а лишь лишало на какое-то время способности двигаться.

Смертельным же врагом для Фегустина, как, впрочем, и для остальных представителей его клана, не говоря уже о людях, являлось оружие, обычное человеческое оружие, которым можно легко отделить бессмертную голову от бренного тела или, раздробив крепкий череп, повредить мозг, единственную часть его плоти, не подлежащую восстановлению. Именно по этой причине шеварийский вампир лишь в крайних случаях нападал на солдат, дворян, наемников или разбойников, а в ходе охоты избегал прямого силового воздействия на жертву, благо что у членов клана Мартел имелись свои весьма изощренные и безопасные способы добывания пищи.

Выбрав жертву, Фегустин тут же начал действовать, но при этом не забывал об осторожности, ведь любая случайность могла помешать охоте. Первым делом он покинул безопасный наблюдательный пост у двери и, стараясь никого не задеть локтями и не наступить на ногу кому-нибудь из шатающегося с кружками между столами люда, приблизился к жертве на расстояние в десять шагов. Полминуты оказалось достаточно, чтобы влезть в головы сразу троих простолюдинов и изучить их скудные, примитивные мыслишки. Женщине хотелось спать, ее муж мечтал уговорить соседа еще на кувшинчик вина за его счет, а случайный собеседник семейной пары – крестьянин – страстно желал подпоить разговорчивого простофилю-горожанина до мертвецкого состояния и поближе познакомиться с его женой.

В который раз на своем веку поразившись незамысловатости человеческих стремлений, Фегустин решил удовлетворить тайные желания ближних, но, как коварный джинн, сделал все с точностью до наоборот. Через минуту с начала его мысленного и совершенно незаметного со стороны внушения сластолюбец-крестьянин заснул крепким сном, в котором осуществились его фривольные фантазии; муж присоединился к шумной компании наемников, в надежде, что разгоряченные хмелем солдаты угостят его дармовым винцом; а избранная жертвой женщина медленно поднялась со скамьи и направилась к выходу. Она не спала. Ее красивые, но уже давно утратившие задорный блеск глаза были широко открыты, но тем не менее разум ей уже не принадлежал. В ее голове пульсировало неугомонное и неотложное стремление как можно быстрее покинуть шумный, душный трактир и на сто шагов удалиться в лес, туда, где ее ждали желанная тишина и мягкая постель из опавшей листвы и пожухших трав.

Вот и все, самая трудная часть темного дела была успешно завершена: невинная «овечка» добровольно отбилась от человеческого стада, а те, кто мог бы ее хватиться, на ближайший час, а при удачном раскладе – два, нашли иное применение своим силам. Теперь вампиру оставалось лишь проследовать за жертвой и наконец-то утолить одолевавшую его жажду, однако злодей не торопился покидать душный зал «Петуха» и вопреки здравому смыслу, вместо того чтобы пойти следом за женщиной прочь со двора, протиснулся к стойке и заказал сонно моргавшему трактирщику стаканчик самого лучшего в заведении вина.

Не только вампиры из шеварийского клана Мартел, но и многие иные кровососы не брезгуют людскими напитками, поскольку считают чрезвычайно полезным не столь для здоровья, сколь для поднятия настроения побаловать себя перед трапезой небольшим аперитивчиком. К тому же от нелепых случайностей не застрахован никто, даже самые хитрые и расчетливые убийцы. Фегустин не хотел, чтобы кто– нибудь из дремавших возле костров иль в каретах заметил, что он покинул двор тут же за дамой, которую утром или, самое позднее, к полудню найдут поблизости мертвой. Совпадения порождают слухи, а к слухам обычно очень внимательно прислушиваются отцы из святой инквизиции. На памяти Лата было несколько случаев, когда беспечная неосторожность его собратьев приводила к началу большой охоты на них.

* * *

Колокол на одной из часовен Альмиры оповестил о начале второго часа ночи, как раз когда Фегустин покинул двор придорожного трактира и направился напрямик, полем, к опушке леса, где спала крепким сном одурманенная жертва. Обостренный слух и удачно дувший с юго-запада ветер помогли вампиру услышать то, что было недоступно человеческим ушам, ведь до столицы филанийского королевства как-никак целых десять имперских миль, а может, и чуть более…

Новость отнюдь не обрадовала кровососа, а заставила его перейти с быстрого шага на легкую трусцу, что оказалось весьма затруднительным, учитывая рыхлость и вязкость обильно орошенной дождями земли. Осень была еще в самом начале, поэтому светало рано – около четырех часов утра. Судя по приметам, грядущее утро обещало быть солнечным, значит, в распоряжении Фегустина оставалось всего три неполных часа на то, чтобы полакомиться кровью жертвы, а в процессе трапезы и удовлетворить мужские потребности (этот приятный пункт Лату крайне не хотелось исключать из своего плана), а затем еще как-то успеть добраться до одного из трактиров возле ворот Альмиры.

К сожалению, члены могущественного шеварийского клана не умели летать, обращаясь летучей мышью, да и скорость их бега не превышала рысь средненькой лошадки. Провести же еще один день на лоне природы, прячась в ветхой избушке, по пояс в воде под мостом или среди змей на дне лесного оврага, Фегустину не хотелось, а с другой стороны, его появление в людном месте под лучами утреннего солнца грозило бы множеством неприятных моментов. Нет, солнце не убило бы одного из Мартелов, а люди ни за что не признали бы в нем вампира, поскольку до сих пор пребывали в приятном для детей ночи заблуждении, что солнце мгновенно испепеляет проклятую плоть кровососов. Но вот его нежная кожа покрылась бы красными пятнами и огромными волдырями, весьма схожими с бубонами чумы. Люди боятся заразы: ни один трактирщик иль хозяин постоялого двора не пустил бы его на порог, а обезумевшая от страха перед страшной болезнью толпа закидала бы камнями да палками.

Вампир уже почти достиг опушки леса, как вдруг внезапно застыл на бегу и с опаской завертел головой, к чему-то принюхиваясь и присматриваясь. Сменившийся с юго-западного на южный ветер донес до чутких ноздрей кровососа едва ощутимый аромат, странность которого крылась в том, что за двести лет своей довольно бурной ночной жизни Фегустин его ни разу не встречал. Одно дело – почувствовать новый запашок в многолюдном трактире, где воздух буквально пропитан человеческими и винными зловониями, а амбре из топленого жира, прогорклого масла и слегка подгнившего мяса просто сводит с ума чувствительное ночное создание, и совсем другое – ощутить его здесь, посреди открытого поля.

Примерно с минуту Фегустин не двигался с места, пристально всматривался в простиравшуюся перед ним темноту и изо всех сил принюхивался, однако незнакомый запах уже больше не щекотал интенсивно шевелившиеся ноздри вампира, а его привычные к ночи глаза не видели ничего, кроме уродливых очертаний земляных бугров рытвин да кочек. В конце концов, решив, что объект, источавший новый аромат, удалился в противоположном направлении, а следовательно, неопасен, вампир продолжил путь к спящей неподалеку жертве, чье манящее, мерное дыхание уже достигало его чутких ушей.

Горожанка не зашла далеко в лес. Подложив под голову руки, она лежала на боку под одним из ближайших к полю деревцев. Едва приподнимающиеся при дыхании округлости ее форм несказанно порадовали глаз Фегустина, пробудив в нем не столь уж и забытое мужское начало. Вампир укрепился в своем намерении – сделать в процессе питания парочку небольших перерывов и несколько раз совместить приятное с очень приятным… Однако голод был куда сильнее похоти. Склонившись над жертвой, кровосос первым делом разорвал когтями ворот ее старого платья и жадно впился клыками в призывно пульсирующую артерию. Наконец-то Фегустин ощутил во рту приятный вкус крови. Он жадно высасывал из спящей глубоким сном и лишь томно стонущей женщины живительную влагу и боялся… боялся увлечься настолько, что не сможет вовремя остановиться. Но вот сладостный момент утоления первого голода наступил. Лат вспомнил, что он мужчина, поэтому оторвался от шеи и, быстро лизнув ранку языком, остановил на время кровотечение. Каждому известно, чтобы вино не выветрилось, кувшин в перерывах нужно закупоривать пробкой.

Еще более рьяно, чем ранее, довольно мурлыкающий что-то себе под нос вампир принялся рвать острыми когтями старенькое платье, правда, на этот раз страдал не ворот, а подол. Фегустин уже почти достиг цели. Его похотливому взору предстали обворожительные, стройные женские ножки, но тут произошло неожиданное: в ноздри кровососа ударил все тот же незнакомый аромат, но на этот раз он был необычайно сильным, резким и раздражающим. Источник запаха находился где-то поблизости, чутье кровососа мгновенно просигнализировало об опасности.

Вампир молниеносно вскочил и в развороте на сто восемьдесят градусов, еще до того как угрожающе зашипеть, полоснул наотмашь когтями правой руки у себя за спиной, ведь именно оттуда исходил неприятный, быстро приближающийся аромат; именно там, по расчету опытного кровососа, должен был находиться как-то незаметно подкравшийся вплотную враг. Однако когти полоснули пустоту вместо шеи. На долю секунды Фегустин замер в растерянности, а уже в следующий миг земля возле ног вампира зашевелилась и поднялась, приняв очертания стоящей на четвереньках человеческой фигуры. Враг подкрался ползком, на это кровосос никак не рассчитывал.

Два мощных и резких удара одновременно обрушились на ноги вампира ниже колен. Враг ударил умело, ребрами обеих ладоней под основание икроножных мышц. Испустив неестественный пищащий звук, означавший не только боль, но и наивысшую степень удивления, Фегустин упал на спину и повалился назад поперек мягкого тела пребывавшей в дурманном сне жертвы.

Быстро задергав руками, вампир тут же попытался подняться на колени, но враг не терял времени даром, навалился на него и плотно прижал к земле извивающегося, словно змея, кровососа. Фегустин почувствовал, как стальные оковы цепких пальцев пережали его кисти. Укусить противника вампиру не удавалось, поскольку его широко раскрытые челюсти намертво зафиксировала острая и крепкая кость чужого плеча. Кровосос дергался, пытался освободиться из захвата, но ничего сделать не мог, противник хоть и был слабее, хоть наверняка и уступал ему по быстроте, но обладал силой, достаточной, чтобы удержать вампира в таком неудобном для него положении. Тело Фегустина продолжало борьбу, а в голове блуждали тревожные мысли. Напавший на него не был членом враждебного клана, не принадлежал к оборотням иль иным существам, называемым людьми нежитью, но и человеком его было не назвать. Кровь, быстро бегущая по его напрягшемуся, как струна, телу, источала тот самый специфический аромат, что Лат почувствовал еще в поле. С ужасом вампир понял, что это запах смерти! Кровь, неестественно быстро бежавшая по артериям и венам врага, была мертва, не обладала жизненной силой, но что-то заставляло ее циркулировать по телу, которое просто не могло жить, которое уже давненько должно было лежать в земле и мирно гнить…

Иррациональный страх придал вампиру силы. Резким рывком Фегустин не только сбросил с себя противника, придавившего его к пышной жертве, но умудрился подняться на колени, однако затем ему изменила удача. Сильный удар кованого каблука в живот вновь повалил его наземь, а резво запрыгнувший на него сверху и оседлавший, будто коня, живой мертвец приставил к левой глазнице вампира острие ржавого пехотного стилета. Вампир забоялся пуще прежнего, ведь незнакомец не только почему-то жил, хотя должен был на усладу червям разлагаться в земле, он обладал не только небывалой для человека силой, но и знанием… он знал, почему-то знал, чем можно грозить вампиру. Одно резкое движение уверенной, совсем не дрожащей руки мертвеца, и тонкое квадратное лезвие стилета, выколов глаз, погрузилось бы в глазной канал и добралось бы до мозга кровососа. Фегустин не хотел умирать, поэтому тут же прекратил попытки сопротивления и затих, полностью отдавшись на волю победителя.

С виду враг был молод, не старше тридцати лет, хотя Фегустин не побился бы об заклад насчет его истинного возраста. Красивое, перепачканное грязью лицо сидевшего на вампире мертвеца не выражало ни злости, ни злорадства, оно вообще ничего не выражало, а мутные, стеклянные глаза смотрели как будто сквозь поверженного противника. Дыхание живого мертвеца было не сбившимся, абсолютно ровным, хотя даже вампир в ходе скоротечной схватки основательно запыхался. На лбу победителя виднелся уродливый шрам. Лат его сразу и не приметил под тканью надвинутого на самые брови рваного капюшона. Незнакомец молчал, и это лишь усиливало страх взятого в плен вампира, но наконец-то губы ожившего мертвеца разжались, и он неуверенно, как будто впервые в жизни что-либо говорил, произнес:

– Ка-а-а-ажель! – изрекли губы мертвеца со множеством побочных, причмокивающих и пришепетывающих звуков.

– Что? – изумленно вытаращив глаза, переспросил удивленный и оттого еще больше испугавшийся Лат.

– Ко-о-о-шель! – уже более внятно произнес победитель, а затем с жутким имперским акцентом добавил: – Давай… живо!

Фегустин не поверил своим ушам. Неужто странное существо (назвать человеком врага вампир не мог) напало на него лишь ради наживы? Однако, когда к твоему глазу приставлено острие стилета, которое вот-вот проткнет радужную оболочку, не до пререканий, будь ты хоть человек, хоть нежить. Вампиру было не жалко глаза, который через пару-другую ночей все равно восстановится и будет видеть еще лучше прежнего, но вот то, что затем лезвие углубится в череп, было кровопийце небезразлично.

– За пазухой, справа! – быстро ответил Фегустин и сжался всем телом, когда свободная рука мертвеца одним резким рывком расстегнула все застежки куртки и его холодные, тонкие пальцы скользнули по голому телу.

– Х-х-х-харашо! – на выдохе протянул мертвец, засовывая себе за пояс довольно тощий кошель, в котором позвякивали одна серебряная и полдюжины медных монет, а затем огорошил вампира еще более несуразным вопросом: – Где мы?

– В лесу, – не задумываясь, ответил пораженный вампир и тут же поплатился за то, что неправильно понял вопрос.

Стилет погрузился в глаз, который тут же потек по щеке, а острое лезвие уперлось в глазной канал.

– Местность, что это за местность?! Ближайший город?! – изрек мучитель уже почти совсем четко, уже почти по-филанийски, но все же с сильным имперским акцентом.

– Альмира… мы рядом с Альмирой! – заикаясь, простонал кровосос, готовый заплакать от испуга и злости.

Лишившийся глаза Фегустин разозлился настолько, что готов был продолжить схватку и со всей бушевавшей внутри его яростью наброситься на врага, однако сохранивший трезвость рассудок уберег хозяина от такого неосмотрительного поступка.

– Аль-ми-и-и-ра, – задумчиво произнес победитель по слогам, отведя взгляд от жертвы и зачем-то оглядевшись по сторонам, как будто надеясь увидеть поблизости городские стены филанийской столицы. – А год какой ныне?!

Определенно, такой вопрос сбил бы с толку кого угодно, но только не вампира, уже понявшего, что имеет дело с ожившим мертвецом, долгое время пролежавшим в земле, а не с обычным сумасшедшим.

– Тысяча сто девяностый, – уже спокойно, подавив в себе злость, ответил Фегустин.

– А по викерийскому стилю? – после недолгого раздумья переспросил мертвец.

– Не знаю… не помню – с мольбой о пощаде в голосе прошептал вампир, – по нему уже давно лета не считают…

Как ни странно, признание подобного рода ничуть не разозлило палача. Мужчина лишь понимающе кивнул и, резким движением убрав из пустой глазницы стилет, поднялся с жертвы. У вампира появился шанс взять реванш, но он не последовал опасному желанию. Противник уже доказал, что он проворней, и только дурак стал бы рисковать, а как раз глупцом Фегустин Лат не являлся. Побежденный лишь приподнялся на локтях, притом нарочито медленно, чтобы не делать резких движений, но четкий и грубый приказ «Лежать!» вновь впечатал его в землю.



– Пролежишь четверть часа… затем пшел прочь! В трактир не возвращаться! – с трудом произнес победитель схватки, даже не удостоив взглядом лежавшего у его ног вампира. – Больше не пить… жизнь ей оставишь! – кивнув на спящую женщину, продолжил диктовать условия мертвец, которому или трудно было говорить по-филанийски, или просто с непривычки трудно шевелить языком. – О встрече со мной никому ни гу-гу! Ослушаешься хоть в чем-то, казню! Есть в Альмире любимый трактир… из тех, где народу обычно побольше?!

Внезапно прозвучавший вопрос застал Фегустина врасплох, но он, собравшись с мыслями и подавив ком, подкативший к горлу, все же ответил, притом довольно быстро, так что небольшая заминка не вызвала раздражения у бесспорного хозяина положения.

– Таверна «Попутного ветра!»… Это в порту, – пролепетал вампир.

– Хорошо, – кивнул мертвец, – через две ночи будь там… ровно в полночь.

Изъявив свою волю, мертвец повернулся к вампиру спиной и не спеша направился к полю. Он не боялся нападения сзади и, скорее всего, был к нему готов, однако Фегустину не хотелось искушать судьбу, хотя и встречаться со странным существом во второй раз тоже особого желания не возникло. Удалившись на расстояние в двадцать-двадцать пять шагов от места недавней схватки, мертвец быстро упал на землю и исчез… так умело потерялся среди канав и кочек, что единственный, но по-прежнему зоркий глаз вампира не смог обнаружить даже клочка его рваных одежд.

«А может, он умеет ползти под землей?! Ведь мертвец же!» – пришла в голову Фегустина шальная мысль, но тут же была отвергнута, поскольку показалась чудом уцелевшему вампиру глупой и совсем неуместной. Главным для Лата в данный момент было совсем иное. Вампир пытался понять, как же ему поступить: прийти на встречу с мертвецом через две ночи или даже не заходить в Альмиру? С одной стороны, у него в столице Филании имелись важные дела, а с другой – ни к чему посещать город, в котором водятся такие странные и сильные твари, с одной из которых он только что повстречался.

* * *

Он вернулся в трактир ровно в два часа ночи, хоть и не обладал настолько хорошим слухом, чтобы услышать звон городского колокола. В «Трехногом петухе» было уже не столь шумно. Народец подустал, а многие из тех, кто бойко опрокидывал кружки в самом начале веселья, не выдержали продолжительного хмельного состязания и уже не выкрикивали тостов, а громко храпели и по-детски пускали ртом пузыри, неуклюже развалившись на скамьях, столах, а менее удачливые – на грязном полу, под ногами у самых стойких собутыльников. Монотонный гвалт сменился тихими задушевными разговорами, а большие компании случайных знакомых разбились на маленькие группки по два-три человека, по очереди, а иногда и наперебой изливавших друг дружке души. Музыканты устали и уже еле-еле водили смычками по окончательно расстроенным инструментам. Единственными, кто еще стоял на ногах и проявлял хоть какую-то активность, были разносчики блюд, все реже и реже подтаскивающие к столам кувшины с вином и уже начавшие некое подобие уборки.

Стараясь не потревожить сон спящих за столами и не стать объектом внимания еще не упившихся до беспамятства, человек прошел к столу в самом дальнем углу, за которым сидел до того, как пошел «освежиться». Его место, конечно же, оказалось занятым, однако это не помешало человеку восстановить свои законные права на небольшой кусочек скамьи. Схватив храпевшего лицом в его тарелке самозванца за шиворот, мужчина сбросил наглеца на пол. В следующий миг еще бодрствующий дружок смертельно пьяного мужика, угрожающе протянув «Э-э-э!», приподнялся со скамьи и протянул к вернувшемуся хозяину свою грязную, перепачканную в жире и зелени пятерню. Однако его недовольное мычание продлилось недолго. Не снизойдя до разговора и пренебрегая предварительной стадией любой драки, мужчина ударил мычавшего пропойцу кулаком в висок, а затем, еще до того, как голова потерявшего сознание коснулась стола, ухватился пятерней за сальные волосы мужика и сбросил его со скамьи точно рядышком с телом товарища. Когда справедливость восторжествовала окончательно и бесповоротно, то есть иных возмущенных его действиями поблизости не нашлось, мужчина уселся на прежнее место и погрузился в раздумье, потягивая остатки кисленького, разбавленного водою более чем наполовину винца из чьей-то кружки с отколотыми краями.

Мужчина не боялся лесных разбойников, нежити, а также прочих вольготно чувствующих себя в ночи лиходеев и мог в любое время продолжить свой путь, но вот только идти ему было, по большому счету, некуда. По крайней мере так он считал еще час назад. Здесь же, в атмосфере винного угара и прочих дурно пахнущих испарений, он проводил время с толком: наблюдал за людьми, подмечал всякие несущественные на первый взгляд мелочи и, главное, пытался запомнить мелодию и переливы интонаций чужой для него речи. Когда-то давным-давно он бегло говорил по-филанийски, хоть этот приторно-слащавый, мяукающий язык не был для него родным, и даже сами филанийцы с трудом, лишь через четверть часа разговора, подмечали, что беседуют не с соотечественником, а с ненавистным имперцем. Но это было давно, с той поры многое изменилось: у него долго не было практики, да и сам филанийский язык за время его отсутствия стал немного иным – еще более слащавым, мяукающим и раздражающим с непривычки слух.

В остальном жизнь мало в чем изменилась, по крайней мере внешне. Ни нравы простолюдинов, ни их одежды не вызывали отторжения у глаза того, кто пребывал в странном состоянии, сравнимом с долгим беспамятством, десятилетия, а может, и целые столетия. Мода и роскошь – игрушки господ, а простой люд не следит за новизной портняжных покроев и не хвастает перед соседями изысканностью и богатством интерьеров. Пока еще он не встречался с представителями высших сословий, да и не бывал в городах, так что о многом судить не мог. Бедные дворяне и горожане не в счет, они в большинстве своем были прижимистыми, как их слуги, и не привыкли переплачивать золотом за белизну кружевных манжет.

Он, по сути, вообще еще нигде не был, а трактир с дурацким названием «Трехногий петух» стал первым публичным местом, которое этот человек посетил за нескончаемо долгие семь дней и ночей. Именно столько прошло с момента его пробуждения, именно столько он блуждал в одиночку по огромному мертвому городу и чащам вечно молодого, таинственного леса, время от времени вырывавшим из остатков его памяти воспоминания той далекой поры, которую вряд ли кто из живущих ныне помнил хотя бы по отцовским рассказам.

* * *

Все началось с боли. Боль определенно родная сестра жизни: она появляется, как только мы приходим в этот мир, и последней покидает умирающее тело. Раз ты страдаешь, значит, жив; коль уже ничего не чувствуешь – пора вызывать святого отца и заботиться о спасении души.

Боль пронзила его роем разъяренных, яростно жалящих ос. Она, подобно воде, покрыла каждый маленький участок его безжизненного тела, а затем просочилась внутрь разбитого черепа и разбудила спящее вечным сном сознание. Он помнил, как кричал, беззвучно кричал, силясь напрячь давно уж сгнившие голосовые связки. Он широко раздвигал лишенные плоти челюсти, но не слышал ни звука, поскольку тогда еще в его ушах не было барабанных перепонок. Он заглатывал комья земли вперемешку с трупными червями, но не чувствовал ни вкуса, ни отвращения. Единственным чувством, жившим тогда в его покрытой слоем липкой, однородной гнили груди, была боль, несусветная боль, вновь пробудившая его к жизни. Однако вскоре она ушла, уступив место растерянности и непониманию. Эти ощущения были лишними в процессе восстановления организма и поэтому задержались у него в голове недолго. Их сменил сигнал, властный приказ очнувшегося от спячки мозга, шевелить конечностями и изо всех сил ползти наверх, выбираться из-под земли. И он послушался, и он пополз, раздирая землю едва обросшими тоненьким слоем плоти пальцами и что есть мочи напрягая непослушные ниточки вновь нарастающих на кости рук мышц. Когда же задача была выполнена и его останки выкарабкались на поверхность, мозг сжалился над человеком и отключил сознание, не дав ему узреть весьма редкий в природе процесс… процесс, обратный разложению.

Беспамятство продлилось минуты, а может, и дни. Он не ощущал тогда времени, но зато мог воспринимать окружавший мир во всей красоте и неповторимости. Яркое солнце слепило глаза и приветливо ласкало робкими лучами его новую, розовую, словно у младенца, кожу, правда, местами все еще покрытую комками грязи. Слабенький ветерок приятно холодил низ живота и нежно касался прядей густых, длинных волос. Он был абсолютно голым, разве что на правой руке болтался проржавевший насквозь наруч, а на левой ноге мешался не догнивший до конца сапог. Все-таки в прежние времена кожевенники умели дубить кожу…

Он не понимал, какая сила вернула его с того света, но был искренне благодарен за ее милостивый поступок. Только умерший однажды иль дважды может прочувствовать, насколько хороша жизнь и как сладостно возвращение в нее. Все еще не веря в свое везение, бывшее далеко не всегда к нему благосклонным в прошлом, мужчина оглядел себя со всех сторон и подивился, насколько точно природой было воссоздано его прежнее тело. Каждый изгиб мышц, каждый шрам на руке и на торсе казались ему знакомыми, родными, а что уж говорить про отметину от махаканской секиры?! Широкий, уродливый шрам, как в старые, отнюдь не добрые времена, пересекал его лоб, несомненно, портя красоту молодого лица, но взамен придавая ему мужественности.

Только что воскресший отвлекся от созерцания самого себя и задумался. Он не помнил, ни кто он, ни при каких обстоятельствах погиб, но почему-то был преисполнен уверенностью, что отнюдь не удар секиры, изуродовавший его лицо, стал причиной смерти. Он помнил, что какое-то время жил с этим шрамом, бывшим для него чем-то вроде символа, знака кастовой принадлежности, хоть осознание этого факта и казалось абсурдным, как грязь на солнце, как деревья, растущие кронами вниз, а корнями вверх.

Сравнение с деревьями отвлекало абсолютно нагого мужчину от размышлений о шраме, и заставило призадуматься об ином. Под его ногами уродливо зияла глубокая, недавно разрытая яма… Оттуда он вылез, и это было понятно, но вот то, что вокруг него шумела роща деревьев, почему-то не укладывалось в голове воскресшего. Он не помнил местность, в которой погиб, но зато мог поклясться, что выглядела она совсем иначе, не столь тихой, зеленой, безлюдной и умиротворенной…

Не зная, кто он, не ведая, где он, мужчина сделал единственное, что он мог сделать, – пошел в надежде рано или поздно повстречать людей. За полчаса прогулки среди раскидистых кустов, высоких трав и приветливо качающих кронами деревьев память так и не вернулась к человеку, но зато затем обрушилась на него в одночасье и буквально раздавила, расплющила по земле массой неприятных, разрывающих сердце воспоминаний.

Деревья закончились, а за ними встала стена – обвитые плющом и густо покрытые лишайником руины старой, разрушенной много лет назад крепости. Всего на секунду окружающий мир померк, а перед глазами человека со страшной скоростью пронеслись тысячи несвязных картинок из прошлого. Как ни странно, поток воспоминаний не вызвал в душе воскрешенного эмоций: не заставил его кричать и плакать, хотя потерь в его ушедшей жизни было предостаточно и он не раз до момента своей смерти испытывал горечь, сводившую, но так и не сведшую его с ума. Эмоций не было, в голове появились лишь отрешенные чувства и информация… отнюдь не полная, но вполне достаточная для того, чтобы вспомнить, кем он был, и принять решение, что дальше делать.

Перед его глазами сейчас предстали остатки Великой Кодвусийской Стены, долгое время считавшегося неприступным укрепления между землями орков и миром людей. Когда-то его звали Дарком Аламезом, он родился в Империи, был капитаном кавалерии, а затем, незадолго до последней, второй по счету смерти, воскрес и превратился в моррона. Почти всемогущий Коллективный Разум Человечества воскресил и наделил его силами для того, чтобы он, именно он, разрушил Кодвусийскую Стену и поспособствовал нашествию орков. Покрытые наростами зелени руины когда-то грозной крепости являлись наглядным подтверждением того, что верный солдат человечества выполнил порученную ему задачу и погиб… В последнем факте Дарк не сомневался.

Он умер здесь, на залитом кровью поле, на котором теперь шумели деревья. С той поры прошло много времени, очень много времени, именно по этой причине Дарк и не узнал местность, на которой провел последние мгновения своей прошлой жизни. Коллективный Разум воскресил его вновь, то ли решив наградить за верную службу, то ли потому, что возникла новая угроза…

Как солдаты не обсуждают приказы командира, так и морроны не очень любят мучить себя размышлениями: «Зачем, за что и почему?» «Раз воскресили, значит, так надо… Рано или поздно причина сама всплывет, не стоит торопить события, ибо будущее все равно не узнать, а выше головы не прыгнуть!» – такой простой логикой руководствуются морроны, члены клана бессмертных воинов, именуемого еще Одиннадцатым Легионом.

Осознав, кто он, Дарк не задавался слишком долго вопросом, зачем его воскресили, а тут же поставил перед собой целый ряд прагматичных, говоря языком военных, тактических задач: раздобыть еду, одежду, оружие и разжиться деньгами (мысль, что золото и серебро могли выйти из оборота за время его отсутствия, почему-то ему в голову не пришла). В дальнейшем воскрешенный моррон планировал как можно быстрее приспособиться к новому, совсем неизвестному ему миру, а затем приступить к выполнению главной задачи – найти своих, воссоединиться с отрядом, который он потерял, пребывая вне времени, а возможно, и вне пространства. Ведь ни людям, ни морронам, ни кому-либо еще из обитателей этого мира неизвестно, где пребывают их души после смерти.

Дарк Аламез не знал, где и как искать других легионеров, но помнил, что за свою краткую бытность морроном познакомился с двумя собратьями по клану: старым ворчуном и боевым товарищем еще по службе в имперской армии Анри Фламером и магом-некромантом Мартином Гентаром. Анри, как и он, погиб во время штурма Великой Кодвусийской Стены. Аламез сомневался, был ли воскрешен верный, относившийся к нему с отеческой заботой друг, но вот то, что на момент взятия крепости некромант был жив и, кроме того, находился далеко от этих мест, моррон помнил отчетливо. Теша себя надеждой, что Гентар еще не покинул этот мир, Дарк приступил к выполнению поставленных перед собой задач, тем более что солнце скрылось за тучами, с севера подул холодный ветерок, и бродить голышом по лесу уже казалось не столь приятным занятием.

* * *

«Простые задачи далеко не всегда оказываются легкоосуществимыми, а самые сложные на первый взгляд обычно решаются сами по себе», – в правдивости этой народной мудрости Дарк не раз убеждался. Прошедшие с момента его воскрешения семь дней лишь подтвердили неоспоримость данной истины. Он до сих пор не нашел достойной одежды; в вонючих лохмотьях, которые были на нем, могли и в город не пустить, тем более в столицу. С едой и питьем частенько бывало туго, несколько дней подряд он питался лишь древесной корой, а пил исключительно дождевую воду и росу. За семь дней он так и не смог разжиться приличным оружием, и старый стилет, ржавевший еще с тех пор, когда Кодвус был процветающим городом, а не руинами, по-прежнему оставался его единственным средством защиты. За полную неделю, проведенную в скитаниях, одиночка-моррон не смог решить примитивнейших даже для обычного человека задач, от которых напрямую зависело не только выполнение всей миссии, но и сама его жизнь.

Ну кто же мог знать, что люди так и не вернутся в эту долину и не отстроят заново крепость на границе со степью? Он искренне полагал, что шел в город, а оказался на огромном кладбище, где среди разрушенных строений повсюду были разбросаны иссушенные ветром и постепенно превращающиеся в пыль кости. Ему еще повезло, что посреди огромного нагромождения камней он нашел почти не тронутый временем сундук. К сожалению, одежда внутри его сохранилась куда хуже, чем обшитые железом борта и крепкая дубовая крышка. Когда-то богатое платье и парочка дорожных костюмов явно состоятельного купца беспощадное время превратило в груду тряпья и лохмотьев, рвущихся буквально в руках. Но все же Дарк смог подобрать себе одежду, которая даже продержалась на нем довольно долго, аж целых неполных два часа, пока сырость леса окончательно не сгубила то, что хоть как-то до этого можно было носить.

Чудом найдя ржавый стилет и кое-как свыкнувшись с горькой мыслью, что лучшего оружия пока не раздобыть, моррон решил отправиться дальше, вот только не знал, куда… С севера простирались бескрайние степи, там если и были сейчас человеческие поселения, то уж точно не большие города. Дорогу на запад преграждали высокие горы, с юга виднелся лес, а путь на восток был свободен. Осложняло дело и то обстоятельство, что Дарк не помнил, откуда пришел в Кодвус и в какой стороне света находилась его родина. Поразмыслив немного, Аламез решил отправиться в восточном направлении, но тут он впервые услышал Зов Коллективного Разума, хотя, возможно, это был вовсе не зов и даже не внутренний голос, который, как известно, плохого не посоветует, а всего лишь пока еще не всплывшие из памяти воспоминания. Только что воскресшего моррона внезапно со страшной силой потянуло на юг, и он пустился в опасный путь сквозь огромную лесную чащу. Чуть позже, а именно в конце первого дня непростого похода, он вспомнил, что через лес в Кодвус и пришел, хотя его родные края находятся в изначально выбранном направлении, то есть далеко на востоке.

И в мертвом городе, и в лесу, и даже когда он из него вышел, к Дарку возвращались короткие обрывки воспоминаний, из которых, как из мелких кусочков мозаики, он почти полностью восстановил картину последних трех месяцев своей прошлой, далеко не спокойной жизни. Он вспомнил лица и голоса людей, гномов, эльфов, вампиров и прочих существ, с которыми его свела тогда судьба. Особенно горькими стали воспоминания о двух дорогих его сердцу женщинах, которые умерли, которых он потерял, а одну из них, знавшую его еще ребенком, эльфийку Джер, собственноручно убил, став безвольной игрушкой в руках сразу двух решивших поиздеваться над ним жизненных парадоксов. Во-первых, он не знал, с кем сражался, а во-вторых, именно эльфийская красавица научила его обращению с мечом.

Но все это моррон оставил в прошлом, отчасти из-за боязни собственной слабости; боязни, что переживания задушат его и лишат возможности быстро и четко действовать. Из всех образов, как зрительных, так и слуховых, Дарк пока держал в активном состоянии информацию лишь по трем лицам, по трем персонам, которые не были людьми, возможно, были еще живы и которых он мог в будущем повстречать. В отличие от встречи с Анри Фламером и Мартином Гентаром рандеву с главой одного из вампирских кланов, графиней Самбиной, было менее желательным, однако при определенном стечении обстоятельств с графиней можно было найти общий язык, тем более что ее отношения с некромантом Гентаром в определенном смысле можно было назвать дружескими. Все же остальные сведения – даты, факты и сопутствующие им эмоции были не выкинуты из головы, но до поры до времени свалены в самый дальний уголок обновленного сознания и заперты на крепкий замок. Дарк Аламез не мог позволить себе роскошь жить прошлым, его волновало и весьма тревожило ближайшее будущее.

Хоть Дарку и не повезло вначале с выполнением тактических задач, но зато в плане стратегии дела были в полном порядке. В запасе у моррона теперь имелось целых пять способов, как быстро добраться до своих или, на худой конец, известить легионеров о собственном воскрешении. Как ни странно, во многом посодействовали составлению эффективных планов несколько часов прозябания в корчме и появление в ней голодного охотника за человеческой кровью.

Остатки кислой жидкости в кружке закончились. Дарк тосковал по настоящему вину и пиву, по вкусным напиткам, которые умели варить встарь и воспоминания о которых еще сохранились на кончике его языка. «Эх, сейчас бы испить старого, доброго куэрто, да из того самого бочонка, что мы с Румбиро Альто до самого донышка!..» – с тоскою подумал Дарк, запуская выщербленную кружку в спину лениво шествующего мимо него разносчика блюд.

Подобные знаки внимания, естественно, не приветствовались ни в дорогих ресторациях для именитых аристократов, ни в кабаках для почтенных купцов, ни в убогих заведениях, подобных «Петуху». Скучавшей на лавочке возле стойки трактирщика парочке вышибал не терпелось размять здоровенные кулачищи и хоть ненадолго избавиться от одолевавшей их сонливости. Не против маленькой тренировки был и Дарк. Семь долгих дней он оббивал кулаки лишь о безответные деревья, а впереди его поджидала столичная жизнь, в которой, как моррону тогда казалось, будет масса подобного рода приключений, и не всегда, далеко не всегда ему хватит времени, чтобы обнажить оружие.

Вызов был брошен удачно! Просвистев в воздухе и оросив пол последними каплями изрядно разбавленного водицей питья, кружка врезалась точно в хребет обделившего моррона вниманием прислужника и, упав на пол, разбилась. Налицо были как моральный, так и материальный ущерб, да еще нанесенный каким-то жалким замухрышкой в рваных, протертых до дыр на множестве мест и окончательно выцветших лет десять назад лохмотьях.

Однако столь желанному обеими сторонами мордобою не суждено было сбыться. В инцидент неожиданно вмешался трактирщик, притом, как ни странно, выступил в поддержку нищего зачинщика.

– Кадв, дурья башка, глазенки где оставил?! – подобно цепному псу, пролаял хозяин на своего прислужника, одновременно подав знак вышибалам не подниматься с места. – Спишь на ходу, дармоед! Не вишь, что ль, люди выпить хотют!

«Умный, паскудник… умный да бывалый! – с разочарованием подумал Дарк. – С такой вещей задницей ему бы в прорицатели податься! На меня лишь взгляд беглый кинул, а тут же понял, что громилам его вмиг зубы пересчитаю. Вышибала без зубов – дурной знак, плохо для трактирного дела!»

Вскоре на столе появился целый кувшин мерзкого пойла, называемого почему-то вином, а Дарк лишился всей позаимствованной у вампира меди. Единственную серебряную монету моррон решил оставить про запас, поэтому, хоть пустой живот и призывно урчал, его хозяин еды не заказывал. За окном потихоньку начинало светать, темная ночь постепенно сменялась сумерками. Как Дарк понял из разговора за соседним столом, ворота города открывались в восемь утра, однако спешить было некуда. Нищему голодранцу в грязном рванье, да еще всего с одной монетой, пусть и серебряной, за душой, проще проникнуть в город не ранним утром, а ближе к полудню, когда и стражники подустали, поэтому не столь придирчивы, и поток желающих посетить столицу оборванцев со всей округи куда интенсивней. Нет, спешить было точно некуда. У Дарка Аламеза еще имелась в запасе пара-другая часов, чтоб подремать за кувшином вина и не спеша продумать план дальнейших действий, точнее, целых пять планов.

Глава 2

Стратегия и тактика

В последний час перед рассветом и «Трехногий петух», и его двор превратились в сонное царство, как будто между столами да кострами тайком прошмыгнул невидимка-маг, из вредности накапавший во все кружки сонного зелья. Не стали исключением и толстый трактирщик с его работниками; из-под стойки и со скамейки вышибал доносился дружный храп, от которого жалобно дребезжали все до единого стекла.

Однако стоило лишь первому солнечному лучу отразиться в ближайшей к окну пустой бутылке, как посетители зашевелились и, лениво разминая затекшие от лежания в неудобных позах конечности да шеи, засобирались в путь. Все вокруг внезапно пришло в движение: спокойствие мгновенно сменилось бурной деятельностью, а гробовая тишина превратилась в монотонное гудение встревоженного человеческого улья. Со стороны весьма забавно наблюдать за суетливым переполохом, сравнимым лишь с коллективным помешательством. В отличие от остальных постояльцев не сомкнувший всю ночь глаз Дарк продолжал спокойно сидеть за столом, потягивая последние капли из четко рассчитанного до утра кувшина. Аламез не мог отделаться от ощущения, что он стал свидетелем азартной гонки разомлевших под солнцем мух, которые стремились как можно быстрее взлететь и отправиться в долгий перелет до альмирских ворот. Куда люди спешили и зачем, моррон не понимал, ведь до города было около десяти миль, а значит, совершенно не важно, покинешь ли ты надоевший за ночь трактир первым или последним. Все равно в числе первых достигнет городских ворот тот, чьи ноги более привычны к дороге, у кого скарб поменьше, и, конечно же, тот, кто вчера не сильно переборщил с вином… а таких среди путников было не так-то уж и много.

Отшумев и кое-как рассовав по котомкам вещи, постояльцы дружной толпою отправились на тракт. Аламез же еще с четверть часа просидел за столом, чем вызвал несказанное удивление привыкшей к совсем иному поведению гостей по утрам прислуги. Только убедившись, что в кувшине не осталось ни капли, Дарк лениво поднялся, оправил на себе жалкие с виду, но все же не во всех местах просвечивающие насквозь лохмотья и не спеша пошел вслед пока еще быстро и бодро шествующим по прибитой дождем дорожной пыли постояльцам. Толпа покинувших трактир людей напоминала моррону пехотный отряд на марше, но только весьма отдаленно… скорее уж это были дезертиры, торопящиеся убраться подальше от погони королевских войск. Трудно представить солдат, не знавших, что такое шеренга и строй; распихивающих перед лужами соседей локтями в борьбе за каждый клочок сухой земли под ногами; толкающихся, ворчащих, порой грозящих друг дружке кулаками, а иногда не ограничивающих себя одними лишь обещаниями расправы. С самого начала пути спонтанно организовавшийся отряд растянулся вереницей по дороге аж на целую шестую часть мили, и только опытный командир мог бы его вновь собрать и навести порядок в нестройных рядах. Конечно же, бывший капитан имперских войск таким командиром мог бы стать, но он благоразумно решил не взваливать на свои плечи, во-первых, весьма хлопотную, а во-вторых, никому не нужную заботу.

Бывший боевой офицер привык как к конным, так и к пешим переходам, да и за последние семь дней он изрядно поупражнялся в ходьбе. Уже через четверть часа с момента расставания с трактиром Дарк оказался в середине заметно сбавившей шаг колонны, а спустя полчаса не только стал лидером необъявленной гонки, но и оставил всех соперников далеко позади. Поскольку дорога была довольно простой, хоть и подмытой дождями, но куда более проходимой, чем колючие кустарники, через которые он буквально вчера еще продирался, и чем доходившая до самого пояса густая трава, в которой, кстати, водилось множество угрожающе шипевших и, возможно, ядовитых гадов, моррон решил еще раз мысленно пройтись по пяти имевшимся у него планам, так сказать, подвести итоговую черту под своими ночными размышлениями за кувшином вина.

Самым надежным и безопасным способом оповестить собратьев по клану о своем воскрешении было, конечно же, связаться с ними через коммуникационную сферу. Дарк помнил, как ловко и просто пользовался небольшим прозрачным шариком его боевой товарищ Анри Фламер. Однако творящую истинные чудеса сферу, которая была прочна, неприхотлива в использовании и умещалась даже в походной котомке, было практически невозможно достать. Даже в лучших столичных лавках, где водится множество диковинных безделушек со всех сторон света, коммуникационную сферу не купить. Как рассказывал Мартин Гентар, встарь сферами открыто пользовались все имперские маги. Потом магия оказалась под запретом властей; те, кто не согласился отказаться от чар, вынужден был покинуть пределы родины, а многие вещи из их магического инвентаря, в том числе и сфера, стали считаться мерзкими колдовскими атрибутами. Еще до его смерти за хранение подобных предметов людей беспощадно отправляли на костры. Что Единая, что Индорианская Церкви с одинаковым рвением заботились об этом. С той темной поры, бесспорно, прошло много лет, но Дарку почему-то казалось, что и ныне немногое изменилось.

Нет, сферы, к счастью, еще можно было найти! Как бывший офицер, Аламез рассуждал по-военному: без лозунгов, рассчитанных на толпу, без мешающих делу сопливых эмоций и с позиции прагматичного, прикладного использования: «Скорее всего, священники отбирали колдовские предметы, но вряд ли уничтожали их. Ни один полководец не отдаст приказ уничтожить трофейное оружие, если у его солдат подобного оружия пока нет. Отобранные у врага редкие образцы изучают, исследуют, а в крайних случаях выдают отдельным бойцам для выполнения особо важных и опасных заданий!» Моррон был готов побиться об заклад, на что угодно и с кем угодно, даже с самим Сатаной, что где-нибудь в подвальной кладовой одного из альмирских храмов стоит и дожидается его заветный шар. Дарку оставалось лишь разузнать, где же находится эта маленькая подвальная комнатка, и как-нибудь темной ночью ее посетить.

Итак, самый явный и верный на первый взгляд способ на самом деле был связан с довольно большими трудностями. Чтобы осуществить задуманное, Аламезу пришлось бы не только сблизиться с церковной средой, но и умудриться войти в доверие к обладающему необходимой информацией священнику. Дарк отнюдь не сомневался, что сможет осуществить задуманное, но до его визита в тайную кладовую индориан могли пройти недели, если не долгие месяцы.

Второй план и планом-то трудно назвать, скорее уж это был всего лишь ряд простеньких действий, рассчитанный на случайный успех. Его Величество Случай играет в жизни далеко не последнюю роль, и поэтому шанс на простое везение не стоило сбрасывать со счетов. Альмира – городок не из последних, как-никак столица целого королевства! На ее улочках частенько происходят интересные события, притом чем улочки уже, темнее и грязнее, тем чаще… Дарк не исключал возможности, что именно сейчас в Альмире назревает интрига, интерес к которой у Легиона довольно высок, а следовательно, он мог совершенно случайно натолкнуться в городе на другого моррона. Воскресший не знал, а может, и знал, но все равно не помнил, способен ли один моррон ощущать близкое присутствие другого? Если «да», то волнения напрасны, собрат по клану нашел бы его еще до наступления этой ночи. Если же «нет», то Дарк планировал почаще бывать в злачных местах и воровских притонах, а также не гнушаться ночными прогулками по тихим улочкам близ реки, ведь именно там вершатся убийства неугодных вельмож и тех простачков, кто имел глупость стать неугодным свидетелем чужих заговоров и интриг. Шанс повстречать другого моррона именно там, и именно при опасных для жизни обстоятельствах, был куда выше, нежели на приеме в королевском дворце или на балу в доме аристократа.

Третье направление, в котором собирался предпринимать шаги Аламез, как и предыдущее, не подразумевало уж очень активных действий с его стороны. Он хотел всего лишь собрать информацию о положении дел в стране и за ее пределами, определить места, где вот-вот могли вспыхнуть восстания или начаться война. Легионеры, без сомнения, не оставили бы крупный конфликт без внимания, и если бы даже не посчитали необходимым в нем открыто участвовать, то хотя бы послали в охваченную мятежом провинцию или в район сражений войск враждующих королевств парочку-другую наблюдателей.

К сожалению, большинство людей аполитичны, а простолюдины практически все! Крестьян не интересует, что творится за околицей их деревни, если речь не идет о новых податях или о сборе урожая, а любознательность горожан вообще ограничена крепостной стеной. Чтобы разузнать, что и где происходит в мире, Дарк вынужден был бы пробиться ко двору или хотя бы обзавестись достойным доверия собеседником из числа приближенных к сильным мира сего. Осуществить задуманное было довольно сложно, и трудности крылись даже не в жалких лохмотьях на его плечах и не в кошельке с единственной монетой. Деньги и достойная человека благородного происхождения одежда – дело наживное, притом при грамотном подходе к делу и отсутствии сдерживающих моральных предрассудков нажить их можно всего за пару часов. Беда состояла в ином, а именно в том, что между ним и самым что ни на есть низшим придворным простиралась пропасть, именуемая «происхождение». Ко двору не принимали кого попало, честь служить самому королю выпадала лишь очень именитым дворянам, даже если их служба и заключалась лишь в заботе о спокойствии на птичьем дворе или о свежести монарших панталон. Дарк же был сейчас буквально никем – человеком без рода и племени, не имеющим даже права носить меч. И если бы ему каким-то чудесным образом удалось доказать свое имя и право ношения оружия, то это ничего бы, по сути, не изменило. Он был рожден дворянином, но бедным, чужеродным (а имперцев, как помнил Дарк, в Филании особенно не жаловали) и всего лишь во втором поколении. Дворянский титул получил его отец за боевые заслуги, а дед и вся череда прадедов являлись обычными крестьянами. С такой родословной никак нельзя рассчитывать на теплый прием хотя бы в кулуарах дворцовых низов.

Вот и выходило, что ни один из трех придуманных до посещения «Трехногого петуха» планов не мог гарантировать быстрый успех, в то время как начинающему страдать от одиночества моррону не хотелось надолго затягивать поиски своих, хоть и не родных ему существ, но близких по духу, по крови и единой, нелегкой судьбе. Осознав незавидность своего положения, а в какой-то мере и его безысходность, Аламез впал в уныние, но тут капризная Судьба преподнесла ему по-настоящему королевский подарок.

Настроение Дарка намного улучшилось, как только порог «Петуха» переступил застенчивый мужичок с неестественной белизной лица и хищным блеском в прищуренных глазках. Моррон сразу признал в Фегустине вампира, но это было лишь чутье, а никакая не способность улавливать специфический для вампиров аромат или не знание иных признаков, что перед ним один из тех снобов, что гордо нарекают себя «детьми ночи».

Отнюдь не тощий кошель странствующего кровососа, и уж тем более не сострадание к незнакомой женщине, ставшей безвольной марионеткой гипнотических чар, побудили моррона отправиться на опасную охоту на вампира. Еще задолго до того, как Фегустин избрал жертвой горожанку, в голове Дарка созрели два новых плана, и в обоих охочий до человеческой крови путник стал ключевой фигурой.

Морроны и вампиры враждовали очень давно, что, впрочем, вполне естественно, поскольку одни стоят на защите человечества, а другие безудержно пожирают отдельных его представителей. Кровь моррона обладает специфическим запахом, но далеко не все кровососы способны его уловить. Молодняк совсем не разбирается во вкусовых нюансах. Середнячки, то есть те особи, кто благополучно пил кровь от ста до трехсот лет, иногда совершают ошибки, поскольку не могут определить «аромат смерти», если вокруг полно иных, сбивающих с толку их носы запахов. Старшие вампиры, и прежде всего Лорды– вампиры, особенно опасны для морронов. Их обоняние настолько чуткое и избирательное, что они почувствовали бы присутствие поблизости заклятого врага, даже если бы тот спрятался в выгребной яме или предусмотрительно искупался в сточной канаве.

Как и ожидал Дарк, его противник оказался середнячком. С Лордом-Вампиром Аламез вряд ли справился бы в одиночку, да еще без достойного оружия под рукой, поэтому не напал бы, пошел бы в последний момент на попятную. Вампир же не почувствовал моррона в зловонном трактире, но зато уловил его запах в поле. Именно для того, чтобы окончательно проверить, насколько силен противник по предстоящей схватке, Аламез и подставился: не окунулся с головой в грязь, когда в поле ненадолго сменился ветер. Поведение Фегустина оправдало ожидание Дарка. Кровосос до этого момента явно никогда не встречался с морроном – идеальный объект для охоты и последующей реализации одного из двух планов Дарка.

После «дружеской» встречи в лесу вампир, бесспорно, остался напуганным, и как только он очутится в городе, тут же побежит с докладом к главе одного из вампирских кланов или его ближайшему помощнику, тоже старшему вампиру. По рассказам Гентара, Дарк помнил, что филанийская столица была вотчиной графини Самбины. Встреча со старой знакомой быстро бы поставила точку в его поисках. Не только красивая, но и необычайно умная женщина не стала бы предпринимать по отношению к нему враждебных действий, а, наоборот, тут же обрадовала бы своего старого дружка Мартина о появлении в Альмире воскресшего Дарка Аламеза. Однако время течет, и все вокруг изменяется, хотим мы этого или не хотим. Ее Кровососущее Сиятельство могло не оказаться в городе (Аламез помнил, что красавица была заядлой путешественницей), или ее позиции настолько ослабли, что в ее владениях завелось еще несколько кланов. Одним словом, еще неизвестно, к кому бы прибежал за помощью Фегустин?

Морронов мало, в десятки, а то и в сотни раз меньше, чем кровососущих тварей. Появление в Альмире моррона (единственного или еще одного) непременно насторожило бы вампиров. До встречи в портовом кабаке – два дня и две ночи. Дарк недаром оговорил именно этот срок. Фактически он заранее поставил будущих противников в невыгодное положение, дал себе фору во времени, за которое должен успеть или продвинуться по одному из своих планов, или хотя бы раздобыть хорошее оружие и освежить утраченные боевые навыки. Вампирам было невыгодно набрасываться на него сразу, как только он войдет в городские ворота. До встречи в кабаке они лишь следили бы за Дарком, не предпринимая активных действий до того, как моррон встретился бы с Фегустином и сам добровольно, а не под пытками (которые, кстати, могли его и не сломить) рассказал бы, что он от кровососа хотел и какова цель его пребывания в Альмире. Потом бы, конечно, началась охота на одиночку моррона. Перспектива схватки с целым кланом не пугала Аламеза, ведь его старались бы захватить в плен, взять искалеченным, ослабевшим, но живым, а следовательно, в стычке у него имелось бы существенное преимущество. К тому же в большом городе куда проще прятаться и убегать, нежели разыскивать и ловить. Небольшая заварушка с дюжиной-другой дохлых вампиров обязательно взбудоражила бы мир нежити и привлекла бы внимание собратьев Дарка по клану.

Последний план действий был абсолютно не воинственный и, как следствие, менее эффективный. К сожалению, Дарк знал о жизни вампиров очень мало, и то лишь по рассказам Гентара и Анри. Он понятия не имел, какие существуют кланы кровососов, чем они отличаются один от другого в плане врожденных способностей и какие между кланами и группировками сложились отношения. Аламез вполне допускал, что Фегустин ни к кому не пойдет, что по какой-то причине у отпущенного им вампира не найдется в Альмире доброжелателей, например, потому, что он представитель враждебного клана и прибыл в столицу Филании всего лишь на разведку. Такой поворот событий привел бы моррона в тупик, из которого, впрочем, тоже имелся выход, хоть и узенькая лазейка, но все же…

Если пленный бесполезен для дела, то из него стоит выудить как можно больше полезной информации. Небольшая обзорная беседа о жизни в современном мире и об обычаях вампиров моррону точно не повредила бы.

Размышляя над делами насущными, Дарк одолел уже треть пути, до Альмиры оставалось не более шести миль. Дорога все время шла полем, но тут на горизонте замаячила небольшая рощица, что-то вроде наполовину еще зеленого, наполовину желтого островка среди унылого моря недавно скошенных и обильно орошенных дождями полей. С минуту Дарк постоял, раздумывая над внезапно посетившей его голову затеей, и время от времени оборачивался, глядя на извилистую ленту пройденной дороги, на которой виднелись крошечные фигурки изрядно поотставших путников, в основном бывших его компаньонов по ночлегу в «Петухе». В голове моррона зрел план, настолько дерзкий, что на губах молодо выглядящего долгожителя заиграла улыбка умиления, а в до этого момента безжизненных, пустых глазах появились огоньки задора и азарта. Вкус жизни постепенно возвращался к тому, кто долгие годы провел под землей. Риск, активные действия и ощущение близкой опасности заметно ускоряли процесс восстановления чувств.

* * *

Капрал городской стражи угрюмо морщился, уже во второй раз перечитывая бумаги стоявшего перед ним путника. Служивый пытался обнаружить подвох, который, как он чуял нутром, имелся, но никак его не находил. Проклятый ремешок каски жал, отчего нестерпимо чесалась взопревшая шея, а стоящий перед ним мужчина неопределенного возраста, то есть которому можно было дать как двадцать пять, так и тридцать пять лет, вел себя неестественно странно: не ругался, не ворчал, демонстрируя свое крайнее недовольство возникшей заминкой, не переминался с ноги на ногу и не делал резких движений, а неподвижно стоял, уставившись флегматичным взором на блестящую каску стражника, и терпеливо молчал. Он был настоящим образцом спокойствия и покорного послушания, что, кстати сказать, тоже изрядно бесило с утра доведенного командиром до белого каления капрала.

Неподалеку от пункта проверки, всего в десяти шагах от кордона, размещенного, как обычно, прямо посередине городских ворот, монотонно и нудно гудела толпа ожидающих своей очереди на досмотр. Людям не терпелось попасть в Альмиру, а стражники, как назло, особо придирчиво изучали бумаги и особо тщательно досматривали котомки, корзинки, тюки и дорожные сумы крестьян из окрестных деревень и прочих простолюдинов. Оно и понятно: в тот злополучный день больших торговых караванов не было, а за спинами солдат важно расхаживал дежурный офицер, по каким-то известным только ему причинам решивший проявить рвение к службе и поучить обленившихся, по его мнению, стражников, как должно проводить досмотр приезжих на главных воротах столицы.

Гомон истомившихся в бездействии путников раздражал капрала вот уже четыре часа, то есть с самого начала вахты, совпавшего с открытием ворот. Глупые же придирки молодого, необычайно спесивого лейтенанта, подобно гадкому падальщику топтавшегося за спинами проверявших и только и ждущего, что кто-нибудь из них допустит небрежность, настолько сильно разозлили капрала, что он едва сдерживался, чтобы не позабыть о служебной субординации и не отвесить упивающемуся властью и сомнительными знаниями устава юнцу парочку звонких затрещин и один, но сильный пинок в живот.

Нет, тот день точно был несчастливым, а может, и проклятым, для капрала и всех, кто с ним заступил в караул на ворота. Мало того, что дежурный лейтенант по-щенячьи лютовал, так еще число сомнительных личностей, норовивших стать гостями филанийской столицы, уже превысило все допустимые пределы. С утра пораньше стражники задержали повозку контрабандистов, провозивших во фруктовых корзинах запрещенные намбусийские специи и парочку наборов крохотных, замысловатых инструментов, предназначенных, скорее всего, для взлома сложных замков. Затем, под видом монахов-паломников, в гости пожаловала небольшая шайка разыскиваемых по всему королевству разбойников. Лиходеи, конечно же, упорно сопротивлялись аресту, и после схватки троих стражников увезли в лазарет с переломами и глубокими колотыми ранами. Еще не успела прийти из резерва замена, а Альмиру решил почтить своим присутствием известный колдун. К счастью, проклятия он ни на кого наложить не успел, поскольку мерзкому богохульнику быстро заткнули кулаком рот, да и с чарами у чернокнижника вышла осечка, но змея, выползшая из его сундука, изрядно напугала грозным шипением лошадей и толпу. В давке пострадало несколько человек: перепуганные простолюдины чуть не передавили солдат и основательно помяли бока парочке зазевавшихся ротозеев.

И вот теперь появился этот тип. Невысокий, среднего роста, да и в плечах не особо широкий; не богато, но добротно одетый, хоть и в запачканном наряде, но вполне подобающем степенному подданному филанийской Короны. Немного поистрепавшийся в пути костюм и слегка стоптанные сапоги обильно перепачканы грязью, а на голове копна длинных, на скорую руку причесанных волос, так давно не мытых, что трудно было понять, какого на самом деле они цвета. Видимо, странник прошел немало дорог, а во время остановок в дорожных трактирах предпочитал тратить время на выпивку, а не на мытье. Уродливый шрам под зачесанными на лоб волосами почти незаметен. Лицо красивое (женщины такие черты обожают), но уж больно спокойное… то ли чужестранец еще незнаком с альмирскими порядками, то ли слишком уверен в себе. На поясе рядом с внушительно выглядевшим кошельком висит кинжал, чересчур длинноватый по меркам столицы, но это мелочь, к которой можно придраться, за которую можно оштрафовать, но не пустить по этой причине в столицу нельзя.

К сожалению, бумаги путника, в котором что-то насторожило капрала, были в почти идеальном состоянии и в полном порядке. Имперская метрика, коряво переведенная на филанийский язык и заверенная старшим нотариусом города Варба. Свидетельство о службе имперского наемника в филанийской армии и его последующей отставке, за подписью полковника Вендела и скрепленное печатью шестого пехотного полка. Пожизненное разрешение на ношение кинжала; пожизненное освобождение от дорожных сборов и уплаты всех видов подати; именной лист из гильдии торговых и армейских наемников; рекомендательное письмо от бывшего командира и ворох прочих, менее значимых бумаг… Придраться было не к чему, но не первый год служивший проверяющим на воротах капрал чувствовал, что стражи порядка еще хлебнут бед с этим странным приезжим, что-то в нем было не так: уж слишком несолидно и юно выглядел мужчина для отставного пехотного сержанта из роты иноземных наемников. Хотя, с другой стороны, одних походная жизнь старит, а иным, наоборот, только придает сил. Собственный жизненный опыт подсказывал стражнику, что под самой немужественной с виду личиной может скрываться жестокий, расчетливый убийца или просто обозленный на всех и вся лютый зверь, получающий наслаждение при виде того, как нож в его руке вспарывает чью-то брюшину. Капрал чуял исходившую от путника опасность, подозревал, что он совсем не тот, за кого себя выдает, но сделать ничего не мог. К чуть ли не спящему во время проверки его бумаг отставному наемнику трудно было придраться, однако какая-никакая надежда у бдительного стража порядка все же оставалась.

– Зачем в Альмиру пожаловал? – наконец-то оторвавшись от бумаг, но, не торопясь их вернуть, задал дежурный вопрос капрал.

– Сперва по девкам, а там погляжу… – невозмутимо ответил наемник с резанувшим слух стражника неприятным имперским акцентом.

– А что, в других городах девки перевелись?! – сердито сдвинув брови и придав лицу самое суровое выражение, произнес служитель порядка.

– Бумаги верни и пусти! – ни на йоту не повысив голос, но все равно угрожающе потребовал путник и вызывающе посмотрел капралу прямо в глаза. – Не в свое дело лезешь, служивый! Ни рожей, ни чином не вышел, чтоб мне перед тобой отчитываться! Иль пускай, иль командира кличь! Уж я-то его научу, как солдатушек в узде держать и муштровать вас, вшей казарменных! Совсем распоясались, олухи альмирские, бог весть кем себя возомнили!

Кулак капрала сжался. Разозленный наглостью досматриваемого, стражник едва не сорвался и не ударил, но вовремя спохватился и умерил свой пыл, поскольку, во-первых, чувствовал, что может получить сдачи, да еще такой, от которой отойдет лишь к вечеру на койке казарменного лазарета, а во-вторых, не сомневался, чью сторону в конфликте примет их вредный лейтенантишка, только и ждущий повода, чтобы придраться и наказать.

– Пшел! – выдавил из себя капрал, не передав в протянутую руку странника, а бросив ему под ноги гербовые листы.

Унизительная выходка не удалась, что весьма опечалило стража порядка. Молниеносным, едва уловимым глазом движением рука путника перехватила бумаги на лету, как только они покинули потные ладони капрала.

– Спасибочки… – с насмешкой произнес отставной наемник. – …А уж земной поклон я как-нить в другой раз отмерю… Не боись, про должок не забуду!

Обычно капрал не обращал внимания на угрозы, подобные этой, ведь они всего лишь слова, пустое сотрясение воздуха, за которым редко когда следуют наносящие реальный вред действия. Когда стоишь на воротах столицы, то слышишь страшные обещания по нескольку раз на дню, но ни разу ни один из грозивших с пеной у рта не решался воплотить сказанное в жизнь. Однако в тот день служивый действительно испугался. Наемники – особый народ, они не привыкли бросать слова на ветер, а выходцы из Империи вообще никогда не забывают обид, даже мелочных. Поквитаться с обидчиком – что для тех, что для других – дело чести, а подозрительный человек, направившийся четким армейским шагом в сторону рыночной площади, являлся и бывшим платным солдатом, и уроженцем суровой восточной страны, которую побаивались все, даже воинственные герканцы.

Настроение стражника еще более ухудшилось и достигло самой низкой отметки – полнейшей апатии, а вот пригрозивший расправой бывший наемник, наоборот, заметно повеселел. На самом деле он не собирался мстить за оскорбление, почти нанесенное стражником. Во-первых, потому что оно не удалось: бумаги не коснулись грязной земли и его спина соответственно не согнулась в низком поклоне. А во– вторых, потому что на месте капрала стражи он повел бы себя еще более грубо и агрессивно: не позволил бы себя запугать, а после первых же нелестных слов в свой адрес точно не удержался бы и проехался бы кулаком по наглой физиономии хама, которого только что столь удачно изобразил.

В который раз Дарк Аламез убедился (а память его в этом плане не подвела), что можно легко и быстро добиться абсолютно всего, если: хорошо понимать человеческую натуру; знать законы, по которым живет людское стадо, то есть большинство представителей этого вида, к которому он и себя частично причислял; и, конечно же, не воспринимать всерьез ни одну из жизненных основ, совокупность которых гордо именуется моралью. Самым ярким примером и наглядным подтверждением эффективности рецепта достижения успеха в человеческом обществе стал в этот день он сам.

Еще утром он был обычным босяком на грязной дороге с единственной монетой за душой и в буквально разваливающихся при ходьбе лохмотьях, годных лишь на то, чтобы в них просить милостыню перед церковью. Вот только недавно пробил полдень, а он уже совершил умопомрачительный прыжок вверх по иерархической лестнице человеческого общества, практически совершил для многих невозможное. На нем был добротный костюм, хоть и перепачканный травою да грязью, но это можно было списать на превратности плохой дороги. На поясе моррона болтались, то и дело постукивая друг о друга, два очень приятных и полезных предмета: туго набитый серебром да золотом кошель и хороший кинжал, который он имел право носить открыто, не пряча за пазуху или голенище сапога. Освобождение от податей мало что для него значило: с такими деньжищами, которые теперь водились у него, не грех и пару грошей заплатить. Но самое главное – он совершенно безнаказанно присвоил чужое добро и даже не допускал мысли, что его покарает длань воистину слепого правосудия. Дело в том, что ни одна из жертв не успела разглядеть его лица, а истинный хозяин присвоенных им бумаг не мог теперь доказать свое имя, следовательно, попасть в Альмиру и покарать обидчика.

И все это свершилось лишь потому, что Дарк знал, что делать, и, в отличие от большинства людей, не боялся совершать поступки. В конце концов, что может напугать существо, дважды посещавшее тот свет и дважды с него возвращавшееся? Уж точно не боязнь кары за нарушение закона и не лицемерные нормы морали, выдуманные лишь для того, чтобы одним было сподручней обжулить других и при этом чувствовать себя добропорядочными людьми, чья душа просто не имеет иного пути, как после смерти бренного тела прямиком прошествовать на Небеса.

Путь к обогащению и, соответственно, превращению из жалкого нищего в уважаемого человека начался именно у той рощицы возле дороги. У Дарка появилась дерзкая мысль, и, несмотря на риск быть побитым или убитым, он не побоялся ее реализовать. Кто живет во имя человечества, тот обычно не ведает страха и не мучается угрызениями совести, ничуть не беспокоясь о судьбе отдельно взятых индивидуумов человеческой общности. Разве полководца волнует, что он ради победы каждый день отправляет на смерть десятки, сотни, а то и тысячи людей? Конечно же, нет. Он мыслит иными категориями, чем обычные люди, и его совесть молчит, его разум подчинен куда более значительным целям. Морроны – те же полководцы, пытающиеся руководить огромным, разобщенным воинством людей и привести его к победе! Совесть Аламеза молчала, молчала давно… с тех самых пор, как он вместе с боевыми товарищами ради спасения человечества обрекли на смерть защитников Великой Кодвусийской Стены и жителей целого маленького королевства.

Хоть человек существо и коллективное, но все же в некоторые моменты своего бытия стремится к уединению, например для того, чтобы хорошенько подумать или справить физиологическую нужду (довольно часто первое желание успешно сочетается со вторым). Бывшие постояльцы «Петуха» пили всю ночь напролет, а затем настолько были поглощены объединившей их навязчивой мыслью как можно быстрее добраться до городских ворот, что сразу ринулись в путь, вместо того чтобы сперва посетить лесок, находившийся не так уж и далеко от трактира. Конечно же, позывы естественных потребностей застигли их на дороге, прямо посреди поля. Некоторые путники, а подавляющее большинство из них, как нетрудно догадаться, составляли мужчины, не были застенчивы и без стеснения, даже со смешками, оросили обочину, причем отдельные, особо талантливые личности даже не сбавили шага во время «протекания» жизненно важного процесса. Это заметно улучшило их самочувствие, однако не сняло остроту главного желания. Неприятное потягивание внизу живота призывало путников к поспешному уединению на лоне природы… хотя бы в невысоких кустах. Даже самые бесстыжие люди не отваживаются спускать штаны и садиться в позу мыслителя прилюдно.

Как правильно догадался Дарк, рощица, возле которой он стоял и к которой медленно подтягивалась вереница утомленных ходьбой и тяжестью в животах путников, вот-вот должна была стать местом массового паломничества, притом каждый из вожделевших присесть под священный куст мечтал найти местечко поукромней. Этим просто грех не воспользоваться! План был безупречным; единственное, чего все-таки опасался Аламез, так это в процессе исполнения своего злодейства не сдержаться и помереть со смеха.

К выбору жертв моррон подошел избирательно. На тех, кто ринулся по «великому зову» не один, естественно, не нападал, благо что в то утро по дороге брело множество одиночек. Проходил разбой примерно так. Исстрадавшийся путник наконец-то занимал вожделенную позицию за деревцом или под кустом, и как только наступал момент долгожданного облегчения, тут же получал по затылку увесистой веткой. Затем лишенное сознания тело оттаскивалось подальше в рощу, обыскивалось и заботливо прикрывалось одеялом из пожухлой листвы. У первой жертвы моррон позаимствовал тощий кошелек, ремень и стоптанные сапоги; камзол да штаны были с виду слишком узкими, да и грабителя смутила уж слишком жизнерадостная голубовато-желтовато-зеленая расцветка. Со второго и третьего бедолаги совсем нечего было брать, кроме денег. Сбросив перед началом лихого дела с себя все лохмотья, Дарк пребывал голышом, но зато кошель его раздулся, пополнившись звонкими монетами. Четвертая жертва была самой трудной, ведь именно ею и оказался бывший наемник-сержант. В самый последний момент бывалый вояка почуял неладное и вместо того, чтобы присесть под кустом, метнул в заросли свой кинжал. Острое лезвие просвистело совсем рядом, чуть не оставив моррона без мочки левого уха. Возможно, разумнее всего было бы ретироваться и довольствоваться уже награбленным, однако истосковавшемуся в холодную погоду без одежды Аламезу уж больно приглянулся добротный и теплый дорожный костюм противника.

Он принял вызов и, без крика иль вопля выпрыгнув из кустов, нанес боковой удар веткой, метясь попасть осмелившейся бросить вызов жертве острым сучком в висок. Противник оказался не промах. Вместо того чтобы отпрянуть назад или отбить удар ветки рукой, бывший солдат резко пригнулся, уйдя из-под удара, потом обеими руками поймал кисть моррона и крутанул ее в сторону, обратную полету, с такой силой, что Дарк почувствовал пронзившую запястье боль и услышал, как хрустнула его кость. Затем они сцепились и долго катались по траве, используя в борьбе не только конечности, но и зубы. Кстати, именно этим обстоятельством и объяснялось плачевное состояние доставшейся Аламезу в качестве трофея одежды. Враги оказались достойны друг друга, одинаково сильные и умелые в рукопашном деле, однако только недавно воссозданное тело Дарка было моложе, еще не потрепано походной жизнью, болезнями и прочими напастями, а следовательно, более выносливым. С грехом пополам моррону все-таки удалось придушить жертву. Победа была одержана весьма своевременно. Едва Аламез успел оттащить бесчувственного противника в ближайший овраг, как в рощице появились следующие «паломники», ведомые зовом своих раздутых животов.

Правду говорят: чем труднее дело, тем богаче добыча! Дарк не только позаимствовал у лишенного сознания солдата костюм и кинжал, но и не побрезговал его бумагами. Безжалостный глас холодного рассудка внушал начинающему разбойнику трезвую мысль – добить поверженного противника, ведь наемник был не из трусливого десятка, а значит, как только очнется, станет разыскивать Дарка, чтобы вернуть свое и отомстить. Разумнее всего было бы, конечно, уничтожить угрозу в зародыше… вырубить ее на корню. Однако уважение, которое настоящий боец испытывает к достойному сопернику, не позволило Дарку совершить этот мерзкий поступок. Забрав оружие, одежду и бумаги, грабитель даже милостиво оставил жертве кошель, а вместо того, чтобы прервать ее жизнь, лишь обездвижил, связав по рукам и ногам. Затем моррон не стал искушать судьбу и поспешил покинуть удачное место охоты.

И вот Дарк стоял посредине огромной рыночной площади филанийской столицы и, стараясь увертываться от локтей и плеч сновавших вокруг людей, осматривался и вслушивался в многоголосый и разноязычный гомон пестрой во всех отношениях толпы. Проникновение в тыл противника удалось, теперь настало самое время приступить к следующему этапу боевых действий – рекогносцировке на местности.

Глава 3

Стольный град Альмира

Колокола на часовне храма Святого Индрия известили о наступлении трех часов пополудни. Раскатистый перезвон дюжины, а то и целых двух дюжин колоколов главного храма Филании прокатился по округе оглушающим гулом. Наверное, не только жители самой столицы, но и все, кто находился вблизи Альмиры в радиусе двух-трех миль, слышали эту мелодию, которая определенно звучала бы красиво, если бы исполнялась намного тише. Примерно на минуту парализующий слух звон маленьких, средних, больших и просто огромных колоколов заглушил монотонное и тоже громкое гудение людской толпы на рыночной площади. Затем он, к счастью, стих; прекратился так же внезапно, как начался, но окружающий мир еще какое-то время пребывал в глубочайшем безмолвии. Людям не было слышно абсолютно ничего, кроме разве что жалобного гудения их пострадавших барабанных перепонок.

Человек ко всему привыкает. Жители Альмиры уже смирились с заутренним, полуденным, трехчасовым, шестичасовым и полуночным издевательствами давно оглохших звонарей, а вот приезжим, в особенности тем, кто посетил филанийскую столицу впервые, приходилось с непривычки туго. В тот самый миг, когда началось бессовестное глумление церковников над ушами ближних своих, Дарк сидел на скамье возле парапета и, любуясь на успокаивающее, убаюкивающее течение мутных вод реки, откушивал горячую жареную рыбу. При первом же ударе колоколов, мгновенно отключившем слух и вызвавшем боль в ушах, моррон едва не подавился костью и от неожиданности выронил лишь наполовину съеденного карася.

«От святош один лишь вред! За что ни возьмутся, все испоганят, все до маразма доведут!» – возмутился Аламез, схватившись жирными руками за уши и старательно растирая их круговыми движениями. Так моррон не только пытался защитить уже изрядно пострадавшие барабанные перепонки от причинявших боль звуков, но и восстановить слух, который ему потребуется в дальнейшем, как только мучители-колокола наконец-то стихнут. Суждение Дарка было, конечно же, опрометчивым, сделанным со злости и сгоряча. Далеко не всякое деяние святых отцов приносило вред, но что касается данного конкретного случая, доказательства вредительства индориан были налицо: еще не успевший ни в чем провиниться гость столицы на время оглох, лишился доброй половины честно приобретенного у торговца обеда, поскольку карась, перепачкав своими жирными боками штаны на коленях, свалился в грязь, а также испортил только что с трудом отчищенный от комков высохшей земли и въевшейся в ткань травы костюм.

Не в силах покарать тех, кто действительно нанес ему вред, моррон малодушно выместил злость на ни в чем не повинном трупике зажаренной рыбы. Слегка поддев кончиком сапога лишенного половины плоти карася, Дарк совершил резкое движение ногой в сторону реки и грязно выругался в адрес почтенных служителей сятого Индория, благо что из-за все продолжавшегося звона колоколов никто из находившихся рядом ничего не расслышал.

Опровергая прописную истину, что рыбы не могут летать и годны лишь на то, чтобы безмолвно шевелить плавниками в воде, недоеденный карась взмыл высоко в воздух и, быстро перелетев через находившееся шагах в пяти ограждение парапета, устремился в речную пучину. Набережная возвышалась над поверхностью воды метра на три, так что увидеть погружение лишившейся в полете хвоста рыбешки в накатывающиеся и разбивающиеся о каменную твердь волны Аламез не смог, но если бы в этот момент он мог слышать, то знал бы, что многострадальному карасю так и не удалось упокоиться в родной стихии. Его зажаренный и обглоданный труп не шлепнулся в воду, а приземлился точно на лысину проплывавшего мимо на весельной лодке рыбака.

Однако ни это досадное недоразумение, ни происки регулярно оглушающих народ святым перезвоном индориан не могли испортить настроение Дарку, пребывавшему, как ни странно, в наипрекраснейшем расположении духа. С момента, когда его нога ступила на аккуратно вымощенную мостовую рыночной площади, прошло всего около двух с половиной часов, а он уже знал об Альмире достаточно, чтобы приступить к активным действиям. И лишь предательски занывший пустой желудок заставил моррона слегка повременить и устроить привал на скамейке.

Добыть информацию оказалось довольно просто, ради этого даже не пришлось давиться в толпе и стаптывать сапоги. Опытный глаз бывшего офицера быстро приметил сидевшего, прислонившись спиной к парапету, бродягу: голодного, оборванного и, видимо, не обладающего должными связями в нищенской среде, чтобы иметь право просить милостыню. Это еще один из вопиюще возмутительных парадоксов человеческого общества, настолько несправедливого порой к честным индивидуумам, что Дарк иногда начинал призадумываться: а стоит ли вообще человечество защищать? Тому, кто на самом деле нуждался в помощи, не дозволяют ее просить. Стоит лишь оголодавшему человеку протянуть руку, как его тут же избивают до полусмерти костылями, клюками и фальшивыми культями мнимые убогие, сделавшие попрошайничество своим ремеслом. Просят же подаяние обычно люди недостойные, то есть те, кто не только не находится на грани между жизнью и смертью, но питается почаще и получше многих из подающих глупцов.

Невысокий, исхудавший до степени частичного превращения в обтянутый кожей скелет, голодранец уже не боролся за жизнь, уже отчаялся раздобыть краюху хлеба. Он понуро сидел на холодных, сырых камнях мостовой и отрешенно взирал на проходивших мимо людей. Обильно покрывший его тело узор из синяков, порезов и ссадин говорил о том, что еще недавно надежда выжить у бедолаги была. Видимо, он сделал попытку вымолить пару грошей, за что и поплатился, чем и вызвал гнев членов «попрошайнического» цеха.

Если так уж сложилось, что смыслом жизни стало спасение всех людей, то почему бы не позаботиться об отдельном человеке, который к тому же действительно, нуждался в участии. Дарк не только сам купил медленно умирающему еды, но и разогнал пинками стайку мастеров нищенского ремесла, тут же попытавшихся обобрать несчастного. Аламез лично проследил, чтобы крынка, полная молока, ломоть хлеба и немного зелени скрылись в недрах скучавшего без съестного как минимум неделю живота. Моррон не пожадничал, он мог бы купить босяку вина и мяса, да только для нищего более питательная еда означала бы верную смерть. После многодневного голодания желудок неспособен справиться с тяжелой едой, происходит так называемый «заворот кишок», смерть хоть и скорая, но мучительная настолько, что ее не пожелаешь и врагу. Дарк знал это, видел однажды собственными глазами, как жители одного долго осаждаемого города жадно набросились на еду, а затем умирали в страшных муках, катаясь по земле, крича от боли и судорожно хватаясь руками за разрываемые жуткими спазмами животы. К счастью, память вовремя пришла на помощь моррону, показав картинку из прошлого. Дарк желал лишь помочь и не хотел, чтобы на его совести была смерть отчаявшегося, беспомощного человека.

Жажда жизни вернулась к бедолаге довольно быстро, еще до того, как в перепачканном молоком рту исчезли последние хлебные крошки. Бедняк воспрянул духом и принялся благодарить, однако моррон не любил пустых слов, за которыми никогда не последуют приносящие реальную пользу действия. Приняв первую порцию лести в свой адрес, льющейся из глубин наконец-то удовлетворившей голод души, Аламез прервал дальнейший поток и предложил нищему выгодную сделку. За три серебряные монеты, хотя иному рассказчику Дарк ни за что не дал бы больше одной, голодранец рассказал ему об Альмире… о ненавистном ему городе, в котором он прозябал долее пяти лет.

Ни для имперцев, ни для герканцев, ни для кого-нибудь еще не секрет, что филанийские правители никогда не отличались большим умом иль житейской смекалкой. В прошлом филанийские короли не преуспевали ни в ратном деле, ни на скользком дипломатическом поприще, ни в управлении собственной страной. В который раз Дарк Аламез подивился: «Каким таким чудом имперский полководец умудрился проиграть филанийцам ту самую проклятую битву, в которой сам он командовал эскадроном и при которой впервые погиб?» Этот вопрос он задавал себе раз десять за последние дни и наверняка уж более сотни раз в прошлой жизни, но так и не нашел на него приемлемого ответа. Одним из самых наглядных примеров отсутствия у филанийских монархов прошлых лет не только гибкого стратегического мышления, но и элементарного здравого смысла являлись наиглупейшее расположение столицы, а также крайне неудобное как с военной точки зрения, так и с позиции наличия простейших удобств городское обустройство.

Не секрет, что королевством куда проще управлять, когда столица находится в географическом центре, в самой середине подвластных земель. В этом случае не возникает проблем с отдаленными провинциями, где власть короля зачастую лишь фикция, пустой звук, а настоящими хозяевами удаленных земель являются или властолюбивые вельможи, мечтающие сами надеть корону монарха, или охочие до казенного добра, распродающие все подряд чиновники. Альмира же, как назло, находилась почти на самой северной границе страны, в каких-то десяти милях от леса, за которым не было ничего, кроме вырезанного орками Кодвуса и разрушенного, не охраняемого ныне горного рубежа со степями.

С военной точки зрения положение столицы также было незавидным. Она находилась в довольно узком коридоре между владениями воинственных герканцев и имперской границей. До западного соседа, Геркании, было всего шестьдесят миль, а до восточного, могущественной Империи, и того меньше – всего сорок две. Если любой из соседей пошел бы войной, то Альмира оказалась бы в осаде уже на третий-четвертый день, филанийские провинции погрузились бы в хаос, значит, стали бы легкой добычей захватчиков. Ну а если бы герканский король заключил тайный союз с императором и огромные армии обоих государств выступили одновременно, то вся война продлилась бы не дольше недели. Дарк искренне недоумевал, почему еще Филания существует как независимое королевство, а не поделена на герканские и имперские провинции.

Однако история историей, а согласно военной науке филанийская столица была расположена крайне неудачно. Куда целесообразней было бы ее перенести в Ворвут, второй по значимости город королевства, находившийся на сто двадцать миль юго-западней Альмиры. От опасной близости с герканскими провинциями Ворвут защищала высокая и протяженная горная гряда, переход через которую войск был практически невозможен. От имперской границы до Ворвута было примерно сто семьдесят имперских миль, и если грозный восточный сосед напал бы, то перед тем, как приблизиться к столице противника, войскам пришлось бы взять около десятка замков и хорошо укрепленных крепостей, а также захватить два крупных города: Десбер и Милкс. Об этом моррону поведал, конечно же, не нищий. В голове Дарка внезапно сами собой всплыли знания, полученные им еще во время учебы в имперской военной академии. Захват Филании частенько на уроках рассматривался, но на практике до сих пор не был осуществлен.

Единственным аргументом против переноса столицы в Ворвут могла бы стать близость города к виверийской границе, однако имелись сразу три обстоятельства, сводящие силу этого довода на нет. Виверийцы воевать не любили, предпочитая открытому грабежу более изысканное обдирание соседей при помощи умелой торговли. Их столица, Варкана, сама находилась практически на филанийской границе. За нападением на Ворвут тут же последовал бы ответный удар – штурм Варканы, которая к тому же находилась на морском побережье, а значит, ее крепость подверглась бы атакам не только сухопутных сил, но и филанийского флота, о нынешней мощи которого Дарк, к сожалению, ничего не знал. И наконец, у виверийских полководцев имелась иная забота, чем воевать с восточным соседом. На западе Виверия граничила с дикими степями, по которым кочевало множество воинственных племен. Практически вся виверийская армия находилась на западном рубеже, и ее сил едва хватало, чтобы отбивать набеги дикарей. По крайней мере, так обстояли дела в прошлой жизни Дарка. Возможно, сейчас что-то и изменилось, однако вряд ли… Традиции народов формируются не годами, а веками. Виверийцы никогда толком не воевали и не собирались всерьез учиться ратному делу. Так что Ворвут определенно стал бы отличной столицей, но сбыться тому было не суждено…

Кроме неудачного географического расположения, огромным стратегическим минусом Альмиры, как крепости и оплота власти, стала ее непосредственная близость к широкой, судоходной реке, протекающей через весь север страны, южнее Альмиры – по всей границе с Империей и наконец-то впадающей в море. В случае войны уже на второй день имперский флот подошел бы на расстояние выстрела из катапульт к главному филанийскому городу. Кстати сказать, крепостная стена защищала Альмиру лишь с востока, то есть от нападения с суши. Вражеским кораблям даже не пришлось бы разрушать высокую стену крепостного укрепления и вступать в бой с береговыми батареями – ни тех, ни других просто-напросто не было. Флот мог вплотную подойти к королевскому дворцу и, не сделав ни единого выстрела, тут же приступить к высадке десанта.

Однако филанийские монархи как будто ослепли и не видели явных угроз. Складывалось впечатление, что они специально ухудшали положение своей столицы. К сожалению, рассказчик не припомнил, кому из королей пришла в голову безумная мысль изменить русло реки, прокопав широкие каналы, и фактически превратить столицу в шесть больших, отдельных островов, связанных между собой лишь системой мостов да общим названием «Альмира».

Сейчас Дарк находился на северо-восточном острове, куда попадал каждый путник, прибывший в город по суше. Названия, как такового, остров не имел, хотя горожане называли его рынком, поскольку именно здесь жители города покупали большинство необходимых для жизни товаров и здесь же совершались крупные сделки между альмирскими и приезжими купцами. Огромное пространство в три-четыре квадратные мили было полностью заставлено лотками, повозками, с которых тоже торговали, и высоченными пирамидами складируемых прямо под открытым небом мешков, тюков и бочонков. Здесь продавали и покупали практически все, кроме разве что дорогих украшений и рабов. Ювелиры никогда не появлялись на многолюдной рыночной площади, поскольку боялись стать жертвами пронырливых и юрких карманных воров, да и их клиенты, в основном люди знатного происхождения, считали недостойным своего высокого положения и чрезвычайно опасным появляться в толпе низкородных простолюдинов.

С «живым» товаром – отдельная история. Согласно указу филанийского короля (рассказчик понятия не имел отца, деда или прадеда нынешнего правителя) филанийцы не могли становиться рабами, вне зависимости от того, насколько тяжким являлось их преступление. Народ гордился решением короля, хотя на самом деле это была лишь красивая иллюзия свободы, не более… Преступник-филаниец не становился рабом, но зато отправлялся на каторгу. Какая же разница между каторжником и рабом, если они прикованы к одному веслу на галере или раскалывают камни киркой в одной и той же шахте? Несомненно, благодаря этому указу авторитет королевской власти возрос, но участь проштрафившихся филанийцев не стала легче. В очередной раз вороватое лицемерие сильных мира сего восторжествовало над серостью оболваниваемых масс.

Все рабы, которыми торговали на территории Филании, были чужеземцами, поэтому их, за редким исключением, привозили на кораблях и до начала торгов содержали в специально построенной для них тюрьме на территории порта. Там же находился и рабский рынок.

Сама рыночная площадь занимала лишь две трети северо-восточного острова, на остальном пространстве размещались крытые склады богатых купцов и около трех дюжин виселиц, на которых раскачивались на ветру трупы базарных воришек. Пойманных за руку «щипачей» стража казнила на месте, без суда и следствия (в последнем просто не было необходимости), а их месяцами раскачивающиеся тела становились грозным предостережением для еще разгуливающих на свободе охотников за чужими кошельками. Однако столь суровые меры наказания к желаемому эффекту не привели: на рынке воровать не перестали, а место казненных воров тут же занимали новички из числа беспризорников.

Торговый остров был, несомненно, интересен для изучения парадоксов человеческой натуры, но совершенно бесполезным местом для реализации планов моррона. В такой шумной, постоянно находящейся в хаотичном движении толпе серьезные дела не вершатся, да и моррона вряд ли встретишь, а если случайно и столкнешься с ним нос к носу, то все равно не узнаешь. Аламеза куда больше интересовало то, что находилось на остальных пяти островах.

Рынок с другими частями города соединяли четыре широких добротно выложенных из камня моста. Два из них вели на запад, в Королевский квартал, в который простым горожанам ни за что не попасть. Бдительная и, что более удивительно, неподкупная стража, дежурившая на обоих мостах, не пропускала никого в самую богатую и красивую часть города. Исключение составляли знатные вельможи, их многочисленная челядь, обычные дворяне филанийского происхождения, очень богатые купцы, бывшие поставщиками королевского двора, высокопоставленные чиновники из министерств и прочие менее значимые лица, имеющие при себе пропуска за подписями альмирского коменданта и градоусмотрителя. Площадь острова была огромной, равной примерно четвертой части всего города, и, конечно же, нищий информатор Дарка не знал, что в Королевском квартале находится кроме дворца филанийского монарха и зданий министерств.

Еще более недосягаемым и соответственно окутанным ореолом таинственности для жителей Альмиры был расположенный почти на самой южной окраине города Остров Веры. Там находился величественный храм Святого Индория, чьи колокола устраивали ежедневную экзекуцию ушам верующих; несколько хозяйственных построек, также принадлежащих служителям истинной, по мнению филанийцев, индорианской веры; и казарма церковной охраны, призванной блюсти покой святых отцов и не допускать в святая святых снедаемых мирскими страстями мирян. По словам нищего, весь этот остров был как на ладони и хорошо просматривался с соседних островов, но попасть на него было еще труднее, чем в Королевский квартал, то есть практически невозможно. Верховное духовенство провозгласило остров святой землей, на которую может ступать нога лишь тех, кто без остатка посвятил свою жизнь служению святому Индорию, иными словами, священнослужители да монахи, но и то далеко не все, а лишь призванные Верховным Духовным Советом для выполнения особо важных миссий. Исключение из этого незыблемого правила составляли лишь король и члены венценосной семьи. Даже самые влиятельные вельможи королевства не могли переступить святой рубеж. Беспристрастно блюдущая заветы святого Индория охрана, по слухам, состоящая из отменно обученных воинскому делу и святым боевым молитвам монахов, была готова без предупреждения уничтожить каждого, кто решился бы осквернить своими сапогами благословенные самим Индорием земли: женщин, детей министров, генералов и даже самого короля, если он прибыл не по вызову духовенства.

Для большинства филанийцев Остров Веры был окутан ореолом таинственности и одновременно трепетного почитания. Истинно верующие не сомневались, что порой сам святой Индорий спускается с Небес на святую землю острова, чтобы наставить лучших своих служителей на путь истинный, чтобы указать им своим перстом, как привести к вечному благоденствию души вверенной им паствы. Любое же вмешательство в дела небесные мирского, а значит, подверженного низменному греху могло нарушить святое таинство, что привело бы к непоправимым последствиям и было бы на руку богомерзким приспешникам темных сил.

Как моррон, которому в свое время на многое открыли глаза собратья по клану, Дарк придерживался совершенно иной версии о построении мироздания, нежели индориане, приверженцы Единой Веры, или любые иные священники. Он не сомневался в истинной причине запрета на посещение Острова Веры, и от этого ему еще больше хотелось туда попасть. Верховное духовенство создало свой маленький мирок, чтобы никто не видел, как сильно оно само движимо мирскими страстями и соблазнами. Обжорство, пьянство, алчность, разврат и прочие присущие человеку пороки далеко не всегда обходили стороной священнослужителей высокого сана. Но утверждать, что верхушка Индорианской Церкви погрязла в грехе, моррон, конечно же, не мог. Как говорится: «Не пойман – не вор!», а святые отцы повели себя мудро: предприняли все меры предосторожности, чтобы не допускать к своим покоям посторонних свидетелей. Впрочем, чистота приближенных к святому Индорию душ не волновала Аламеза, в отличие от подземелья храма, в котором наверняка хранились не только церковные сокровища, но и более ценные предметы, например отобранные у приспешников темных сил колдовские шары, более известные в богомерзкой общности чародеев и магов как коммуникационные сферы.

Моррона, естественно, не порадовало, что целых два острова, составляющих примерно треть общей площади города, оказались для него закрытыми, однако Дарк не сомневался, что рано или поздно проникнет и туда, что ни кварталу для знати, ни освященной земле не избежать четкой армейской поступи его нечестивых сапог. Пока же ему предстояло начать исполнение своих планов в тех местах, где появление отставного наемника не вызывало бы недовольства ни городской стражи, ни монахов, сменивших мешковатые робы на стальные доспехи.

Возможных вариантов оставалось не так уж и много, а если точнее, всего лишь два, поскольку занимавший весь юго-западный остров порт был совершенно неинтересен моррону. Что ему делать на рабском рынке или в лагере для рабов? Какие полезные сведения можно раздобыть, крутясь возле хорошо охраняемых складов, где чужеземные купцы держали привозимые на кораблях товары? Беседы с пьяной иноземной матросней, зачастую говорившей по-филанийски еще хуже, чем он, тоже не привели бы к ощутимому результату и не способствовали бы продвижению Дарка в его поисках. Тому, кто не хочет познать секреты судостроения и ремонтных работ, а также освоить простые приемы поправки потрепанного ветрами такелажа и очистки обросших в плавании ракушками корабельных днищ, незачем заглядывать в доки. Нет, конечно же, посещение порта значилось в плане действий моррона, там у него была назначена встреча с вампиром, но до той ночи Дарк не собирался изучать окрестности людного кабака. В этом не было необходимости, да и впечатления, скорее всего, оказались бы далеко не из приятных.

Третий мост, ведущий с рыночной площади в город, охранялся гораздо хуже, чем два предыдущих. Он вел на остров, находящийся на юго-западе от рынка, в самом географическом центре Альмиры. Туда беспрепятственно пропускали не только богатых купцов да чванливых вельмож, но и всех без разбора лиц, обладавших хоть каким-то достатком. В хорошей одежде, с внушительным ворохом заверенных подписями армейских чиновников и гербовыми печатями бумаг, да еще с толстым кошельком на поясе, Дарк мог легко миновать пост охраны. Изначально остров назывался Городом Мастеров, но острые на язык представители низов альмирского общества быстренько переименовали его в Остров Торгашей, и в этом был скрыт грустный смысл…

По словам разговорившегося нищего, еще полвека назад в довольно престижном и ухоженном городском квартале находились лавки и мастерские искусных ремесленников, не только создававших, но и самостоятельно продававших знати и прочим состоятельным покупателям особо изысканные и надежные товары высокого качества. Там работали творцы ремесленного дела, которых в цехах не найти: лекари, варившие чудодейственные микстуры; картографы; торговцы книгами и редкими товарами; столяры, делавшие мебель для домов и замков господ; оружейники, ковавшие доспехи и мечи для знати; портные, шившие прекрасные и неповторимые по полету их безумных мыслей платья для желавших сверкнуть своей красотой на балах и празднествах светских дам; и прочие мастера, плоды чьих трудов можно было приравнять к произведениям искусства.

Однако все в жизни меняется, и далеко не в лучшую сторону, если за дело активно берутся жадные до денег перекупщики и прочие личности, пытающиеся занять выгодное местечко между мастером, создающим вещь, и испытывающим в ней нужду покупателем. Постепенно, год за годом, мастерских на острове становилось все меньше и меньше, а число лавок для состоятельных клиентов все росло и росло. Свои позиции умудрились удержать лишь те мастера, чьи уникальные творения высоко ценились при филанийском дворе, но таких счастливчиков было очень и очень мало. Их маленькие мастерские казались утлыми лодчонками, как-то случайно заплывшими в грозную эскадру коммерческих кораблей.

Остров с двойным названием посещали вельможи и их челядь, а значит, там можно попытаться завести полезные знакомства, слоняясь по лавкам в поисках того, кого можно разговорить и с кем можно сблизиться. Дарк решил непременно посетить бывший когда-то обителью мастерства, а ныне превращенный в центр торговли по необоснованно завышенным ценам остров, но до этого в планы моррона входило изучить место обитания городской голытьбы, самый большой и самый невзрачный из альмирских островов, именуемый Старым городом. Туда вел последний мост, совершенно не охраняемый стражей, по которому в обе стороны непрерывно двигался самый оживленный людской поток.

Проникшийся глубочайшей благодарностью за пожертвованную еду и за предоставленную работу, нищий принялся с пеной у рта отговаривать своего благодетеля от посещения бедняцкого квартала. Там находились лишь ремесленные цеха, неприглядные дома да грязные бараки, в которых ютились сразу по нескольку семейств рабочих. Не только по ночам, но даже и днем бродить по улочкам Старого города было небезопасно. А единственными достопримечательностями острова для отбросов общества и его работящих, но жутко бедных низов являлись грязно-серое, с давно не подновляемым фасадом здание городской тюрьмы, перед входом которого располагалась площадь для казней, да столь же невзрачная и запущенная церковь для бедных, открытая очень-очень давно на месте маленькой миссии ныне запрещенной на территории всей Филании Единой Церкви. Нищий настойчиво убеждал выручившего его в трудный момент жизни господина, что Старый город совсем не то место, куда стоит стремиться. Внешне сохраняя беспристрастное спокойствие, Дарк смеялся в душе, слушая, как рассказчик красочно расписывает ужасы бедняцкого быта и нравов. Полуразвалившиеся дома; окна без стекол, иногда завешенные гниющими от сырости одеялами, а иногда заколоченные досками; повсюду под ногами отходы; воздух, которым трудно дышать из-за тошнотворных запахов; попахивающая нечистотами вода из колодцев; вконец опустившиеся и одичавшие люди, готовые забить насмерть любого за ломаный грош; все эти «красоты», бесспорно, напугали бы любого, даже бывшего наемника, которого Дарк изображал, но только не моррона, привыкшего к виду мерзостей и не брезговавшего общением с разными людьми, в том числе и с разбойным сбродом, и с нетерпением желавшего поскорее найти своих.

Заплатив нищему, как и обещал, три монеты серебром, Дарк угрожающе продемонстрировал кулак вертевшейся во время их беседы поблизости шайке попрошаек и, торжественно пообещав спустить шкуру с любого, кто обидит его «дружка», направился именно к четвертому мосту, туда, куда совершенно не стоило ходить степенному человеку.

* * *

Мост в Старый город был длинным, пожалуй, самым длинным из всех мостов, по которым приходилось когда-либо ходить Аламезу. Он протянулся на добрую треть мили и хоть был довольно широк, но на самом деле оказался слишком узким для того, чтобы обеспечить быстрое перемещение пихающихся локтями и все время ругающихся между собой людей. Пока Дарк пересекал мост, трижды возникали заторы, и моррону не оставалось ничего иного, как смотреть на мутные воды мерно текущей внизу реки и любоваться совсем неприятной глазу панорамой простиравшегося впереди города, похожего на огромное грязно-серое спящее чудовище, на горбатую спину которого он и остальные крохотные букашки-людишки пытались зачем-то взобраться. Местами поднимавшиеся в небо клубы черного-пречерного дыма угнетали, вселяли в душу ощущение обреченности. На краткую долю секунды Аламезу даже показалось, что он находится не в мирном городе, а на войне: плетется в колонне разбитого, но все же сохранившего порядок в своих павших духом рядах войска. Вокруг пылали сожженные деревни, а жестокий враг преследовал, желая настигнуть и наголову разбить остатки потерпевшей поражение армии. Однако призрачная иллюзия развеялась, как только людской поток снова пришел в движение, а спина моррона ощутила ненавязчивый, дружный напор бредущих позади.

Чем ближе приближался моррон к желанному берегу, тем четче и подробнее становились очертания убогих домов и тем меньше оставалось в голове места для полета вдруг проснувшейся фантазии. Дарк уже точно знал, что дымят отнюдь не костры далеких пожарищ, а всего лишь десяток-другой одновременно работающих кузниц. Гулкий звон молотков и лязг железа, далеко разносимый эхом над рекой, лишь подтверждал это предположение. Теперь уже стало видно, что по правую руку от выхода с моста на остров протянулись оружейные цеха, обнесенные высоким забором, вокруг которого не спеша прогуливался патруль из шести скучающих стражников. По левую же руку виднелся неровный строй двухэтажных домов-инвалидов, примыкавших друг к дружке вплотную. У всякого, кто видел эту картину в первый раз, складывалось впечатление, что если бы дома не стояли стена к стене, то давно бы уже развалились, рассыпались на множество мелких камней и бруски гнилой древесины. Все было, как и описывал нищий: убогость, разруха, нищета, серость и обреченность царили в этом проклятом месте. Тому, кто здесь родился и вырос, уже никогда не выбраться из запустения нищенского квартала, превращенного в огромную ночлежку и непрерывно работающий с восхода до заката огромный цех.

Давление толпы вынесло моррона на не очень большую площадь. Аламез быстро сориентировался, вовремя вынырнул из понесшегося дальше, в глубь Старого города, людского потока. Плотно прижавшись спиной к закопченному и столь же гнилому, как оконные рамы и крыши домов, забору оружейного цеха, Дарк совмещал приятное с полезным: переводил дух после измотавшей его толкучки; вдыхая дым и запах нечистот под ногами, отдыхал от удушливого амбре из чесночных паров, исходивших из ртов соседей по толпе, и из запахов потных, несколько дней не мытых человеческих тел, а также осматривался по сторонам, размышляя, куда бы ему направить уже изрядно подуставшие стопы. К тому же неугомонный желудок вновь преподнес хозяину неприятный сюрприз. Видимо, половины жареного карася показалось ему унизительно мало, и он еще настойчивей, чем прежде, затребовал еды.

В неровном строю примыкавших друг к дружке домов на противоположной стороне то ли площади, то ли просто расширенной улицы виднелся довольно большой постоялый двор. Зоркий глаз моррона даже смог прочесть многообещающую вывеску: «Отдых путника». Дарк уже собирался отправиться туда и, оплатив комнатку, тут же завалиться спать на кишевшей клопами и прочей мелкой кусачей живностью кровати, однако вовремя передумал. Во-первых, когда под окном непрерывно галдит многоголосый человеческий поток, хорошенько не выспаться, а во-вторых, что более важно, постоялый двор был расположен слишком неудачно, чтобы стать пристанищем моррона на ближайшие дни. Он находился на северной окраине Старого города, в то время как более удобно было бы обосноваться ближе к центру бедняцкого квартала, где и потеряться проще, да и до церкви с тюрьмой куда ближе, а именно эти отнюдь не веселые заведения Дарк прежде всего собирался осмотреть (последнее заведение только снаружи). К тому же в случае нападения на его пристанище, а Аламез почему-то не сомневался, что обретет врагов куда быстрее, нежели друзей, отступать было практически некуда: с одной стороны на треть мили простиралось открытое пространство моста, на котором не скрыться от преследователей, а позади постоялого двора уже плескалась река. В случае возникновения опасности выпрыгивать из окна в холодную воду и перебираться вплавь на ближайший остров моррону не хотелось, тем более что многие твари, например вампиры, не ощущали разницы температур и плавали куда быстрее людей.

К сожалению, Дарк забыл расспросить нищего, на каком постоялом дворе лучше остановиться и как до него дойти, но когда на поясе раскачивается кошель, полный монет, советчики находятся быстро. Немного переведя дух у забора, Дарк с новыми силами вновь погрузился в самую гущу ничуть не ослабшего потока прохожих и, интенсивно шевеля локтями, что вызвало не только ругань пострадавших, но и ответные тычки, добрался до входа в небольшую таверну под названием «Грохот стакана».

Бывалые моряки знают, что за сильным штормом непременно следует полный штиль. Прорвавшись к заветной двери и переступив через порог заведения, Дарк внезапно очутился в приятном полумраке и успокаивающей тиши практически пустого зала. Бокал вина, еще более мерзкого, чем кислое пойло, попробованное им в «Петухе», не доставил Аламезу удовольствия, а вот сладкие речи улыбчивого хозяина, быстро принявшего от гостя столицы и еще быстрее припрятавшего в боковом кармане засаленного камзола серебряную монету, весьма порадовали слух моррона. Трактирщик правильно понял истинное желание щедрого посетителя и честно отработал серебро, рассказав, не только как быстрее добраться до тюрьмы и церкви, но и порекомендовал ему остановиться в комнатах, сдаваемых на втором этаже находящейся почти в самом центре Старого города таверны «Хромой капрал». По словам хитро прищурившегося корчмаря, оттуда было очень удобно ретироваться через окно, если среди ночи вдруг пожалуют нежеланные посетители. Прыжок со второго этажа не привел бы к повреждению конечностей, поскольку весь задний двор «Капрала» был превращен в огромную, хоть и необычайно зловонную, но весьма мягкую кучу редко вывозимых пищевых отходов, а удобное расположение таверны позволило бы беглецу быстро оторваться от погони в лабиринте узких улочек и не оканчивающихся ловушками-тупиками подворотен.

Одним словом, Дарк ничуть не пожалел, что распрощался с серебряной монетой, но корил себя за то, что испил противного вина. Весь путь до «Хромого капрала» его промучили икота с изжогой, усугубленные усилившейся резью внутри быстро переварившего рыбу и вновь опустевшего желудка.

Оповестив о своем прибытии громкой икотой, непроизвольно вырвавшейся из недр измученного плохими напитками и отсутствием еды желудка, Дарк переступил порог довольно приличного и сносно чистого, по меркам бедняцкого квартала, заведения. Здесь посетителей было гораздо больше, чем в предыдущей таверне. Почти весь зал оказался заполненным, и стоило лишь моррону пробежаться взглядом по рядам присутствующих, как он сразу понял, почему хозяин назвал свою питейную именно так. Примерно две трети гостей составляли мужчины почтенного возраста, имевшие за плечами богатое армейское прошлое. На телах одних виднелись увечья, у остальных же былые сражения и тяготы военной поры навеки отпечатались в недоверчивых взорах. Аламез сразу признал в них бывших солдат, а они в свою очередь тут же поняли, что новенький посетитель – бывший офицер, по каким-то причинам одевшийся скромнее своего достатка и гораздо ниже своего истинного положения. Отдавших войне годы, а то и десятилетия своей непростой жизни не обмануть переодеванием в костюм путешествующего наемника. В этом случае довольно удачный маскарад сработал против него, но Дарка это ничуть не опечалило. Люди с богатым боевым прошлым никогда не донесут друг на друга гражданским властям, даже если во время службы они воевали по разные стороны. Зал не проявил враждебности, а совсем даже наоборот. Отдыхавшие за общими воспоминаниями и стаканчиками крепленых настоек ветераны приветливо закивали переодетому офицеру, как будто говоря, что хоть за свои столы «Его Благородье» и не приглашают, но не имеют ничего против его присутствия, а также не станут докучать излишними вопросами, пытаясь разузнать, что такого бывший офицер натворил, если вынужден скрываться под видом простолюдина, а гордость рыцарства – меч сменить на недостойный его происхождения кинжал.

Окружение показалось моррону дружелюбным, и это только усилило его желание остановиться на ночлег именно здесь, где не донесут, не натравят на тебя стражников, да и во время твоего отсутствия кошель из-под подушки не стащат. Если же воровство вдруг и случится, то виновника найдут быстро и расправятся с ним собственными силами, без привлечения к досадному инциденту внимания городских властей. Дарк все же сомневался, а не стоит ли ему зайти куда-нибудь еще, но окончательно окреп в своем выборе, как только подошел к стойке, чтобы заказать питье да еду. Старенький, жилистый корчмарь невысокого роста, немного сутуловатый и с проницательным, но не отталкивающим взглядом тоже, видать, имел за спиной богатое боевое прошлое и поэтому счел ниже своего достоинства обманывать посетителя, которого, как и все остальные присутствующие, сразу принял за своего.

– Винцо не разбавлено, но кислит… По дешевке у барыги одного сторговал, – честно признался старичок, выставляя на стол две большие бутылки. – Возьми лучше настойки, сам делал… не разбавлены! Вот это легонькая вишневка годичная, а вот эта крепленая сливянка… продирает жуть как, но в мерзкую погоду в самый раз: и сугреешься, и из носа апосля не потекет!

– Эту возьму… всю, – огласил свой выбор Дарк, кивнув головой на бутыль с вишневой настойкой.

Простыть моррон не боялся, а вот заснуть прямо за столом после двух-трех стаканов самодельной крепленой настойки опасность имелась. Пока же тратить на сон долее пары часов он не хотел. Ему нужно было как можно быстрее осмотреться в квартале, составить план местности, на которой, возможно, придется повоевать, а также на всякий случай продумать пути отступления. И только затем он мог предоставить своему телу полноценный отдых.

Старичок-хозяин тут же пододвинул к гостю выбранную бутылку, но при этом посмотрел на него искоса и очень-очень настороженно. Хоть Дарк в последнее время и вслушивался в филанийскую речь, пытаясь запомнить все ее интонационные переливы, но тренировать слух – одно, а упражнять язык – совсем иное. Акцент мгновенно выдал его, моррону лишь оставалось надеяться, что он не был раздражающе сильным.

– Да, я имперец, – не стал отрицать явного Дарк. – Что с того?

– Ничего, – уныло покачал головою старик, а затем, не скрывая сочувствия, добавил: – Просто не повезло! Че еще надоть?

– Зажаренную утку с яблоками подай и комнату дня на три приготовь, – сразу озвучил все желания моррон, не видевший смысла тянуть, ведь заведение ему подходило, и, не дождавшись ответа, ловко сорвал с бутылки одним лишь большим пальцем сургучовую печать. – Постоялец я тихий, девок водить не буду, плачу золотом, задаток прими!

Золотая монета покинула кошелек посетителя и тут же очутилась на липком столе. Дарк терпеть не мог кривлявшихся пижонов, которым обязательно нужно было прокатить монету по всему столу, прежде чем она попадет в руку новому хозяину.

– Жрачка щас готова будет, вон за тем стольцом подожди, – невозмутимо ответил корчмарь, готовый принять у себя постояльца, несмотря на врожденную нелюбовь филанийцев к имперцам.

Взяв ловко распечатанную бутылку, из которой пока еще не сделал ни одного глотка, моррон прошествовал к пустому столу у окна и на всякий случай сел спиною к стене, чтобы никому не пришла в хмельную голову бредовая идея попотчевать ненавистного имперца сзади бутылкой по голове. Однако, несмотря на громко озвученное происхождение, присутствующим по-прежнему была чужда агрессия или хотя бы откровенная неприязнь. Ветераны знали, что такое военная жизнь и сколько в этой спокойной и вялой с виду реке сильных подводных течений и скрытых под водой острых камней. Как ни странно, но отношение посетителей к Дарку даже немного улучшилось. По крайней мере, многие поняли, зачем бывшему офицеру понадобилось устраивать трюк с переодеванием в отставного сержанта. Казнокрада, дезертира иль иного преступника, покинувшего ряды чужой армии, ветераны рядом с собой чуток потерпели бы, а вот общество переодетого имперского агента им бы точно не понравилось. Раз чужак честно признался, что имперец, да и говорил с явным акцентом, значит, он не состоит на службе во вражеской разведке. Ни для кого не секрет, тем более для прошедших горнила войн солдат, что шпионы лопочут по-филанийски порой даже лучше и правильнее, чем урожденные носители языка.

Корчмарь не соврал, вишневая настойка взаправду оказалась хорошей: вкусной, утоляющей жажду, пьющейся легко и ничуть не затуманивающей мозг. Моррон едва успел сделать пару глотков, а на столе уже появились блюдо с зажаренной уткой в окружении моченых яблок и маленькая тарелка, на которой одиноко лежал ключ с выгравированной на нем цифрой «4».

Желудок, до этого момента лишь жалобно нывший, наконец-то преисполнился благодарностью и радостно заурчал. Не считая нужным скрывать, что проголодался, Дарк жадно накинулся на утку и, запивая аппетитные куски горячего мяса не портившей вкус, а, наоборот, усиливающей яркость вкусовых ощущений сладенькой настойкой, покончил с трапезой за какие-то четверть часа. После чего моррон встал и тут же прошел к лестнице, ведущей на второй этаж.

Как ни странно, но приятные сюрпризы не закончились. Когда Дарк поднялся наверх и с первого раза, долго не ковыряясь ключом в проржавевшем замке, открыл дверь своей комнаты, увиденное нисколько не вызвало отторжения или чувства брезгливости. Помещение оказалось светлым, теплым, чистым и не душным, что было особенно важно, поскольку открывать окно без особой на то надобности, мягко говоря, не следовало. Как и предупреждал хозяин «Стакана», задний двор таверны был превращен в свалку отходов. Запахи гниения, к счастью, не проникали в комнату на втором этаже, но стоило бы лишь слегка приоткрыть окно, как нос постояльца мгновенно ощутил бы смрадное зловоние.

Небольшой столик, покосившийся набок платяной шкаф без одной дверцы и широкая, мягкая кровать – вот и вся обстановка небогатых апартаментов, впрочем, о большем Дарк и не помышлял. Он собирался приходить сюда лишь спать, и главный критерий – удобная кровать полностью удовлетворяла его скромные запросы. А вообще моррон счел, что устроился весьма и весьма неплохо. На первом этаже вкусно кормили и поили, причем в любое время суток; здесь же можно было хорошенько выспаться. Пути отступления предусмотрены, а в доме по соседству находится бордель. Что еще нужно для полноценного отдыха не привыкшему к изыскам и роскоши солдату?

С улицы вновь донесся колокольный перезвон, правда, сейчас он звучал намного тише, а следовательно, и приятней. Церковному звонарю не терпелось известить горожан о наступлении шести часов пополудни. Время шло поразительно быстро, и это обстоятельство не радовало поспешно снимавшего надоевшие одежды и собиравшегося улечься в кровать моррона. Теперь он уже засомневался, сколько ему лучше проспать: несколько часов, а затем отправиться на осмотр квартала ночью или все же не мучить себя и отложить первое знакомство со Старым городом до утра? И у того, и у другого вариантов имелись свои минусы и плюсы, трезво взвесить которые Дарк, увы, уже был не в состоянии. Недолго поломав голову над мучившим его вопросом, Аламез в конце концов решил, что Провидение разберется само, как будет лучше. Когда он проснется, тогда и проснется; как только бодро откроет слипавшиеся сейчас глаза, так сразу же и отправится на ознакомительную прогулку по Старому городу.

Глава 4

Старый город

Все люди видят сны. Рано или поздно хаотически сменяющие друг друга картинки, зачастую даже не имеющие логической взаимосвязи, вторгаются в отдыхающее сознание и начинают в нем весело куролесить. Их проказы настолько запутанны и непредсказуемы, что, проснувшись, человек долго не может понять, что во сне было к чему, но все-таки некоторые умудряются найти в сновидениях тайный смысл и даже считают привидившийся бардак чем-то вроде послания свыше.

Дарк не видел снов; не видел их с тех самых пор, как воскрес, и за это время ночным проказникам было бы уже пора хоть разок появиться. Но отдых по-прежнему протекал скучно, без какого-либо разнообразия. Моррон ложился, закрывал глаза, а в следующий миг уже открывал их, полный сил, наделенный бодростью и весьма удивленный тем обстоятельством, что краткое мгновение его отдыха на самом деле продлилось несколько долгих часов. Такое положение вещей казалось странным и очень несправедливым, но поделать с этим ничего было нельзя, и Аламезу приходилось покорно мириться с особенностью своего неординарного организма.

Где-то вдали вновь загудели проклятые колокола, звон которых Дарку уже изрядно поднадоел. Моррон поклялся себе, что если ему все же доведется ступить на Остров Веры и проникнуть в главный храм индориан, то он не ограничится посещением подвала, а непременно устроит богомерзкую диверсию во имя благого дела. Хоть на краткое время, да спасет часть человечества, а именно жителей филанийской столицы, от ежедневного истязания их слуха. Перережет веревки, за которые дергали шаловливые ручонки оглохших звонарей, или привяжет самих мучителей к столь милым их сердцам колоколам. Теша себя надеждой на скорое возмездие, Дарк Аламез открыл глаза и… ужаснулся.

Только что стихшие колокола известили о наступлении не полночи, даже не утра, а полудня следующего дня. Вся комната была заполнена ярким солнечным светом, проникшим внутрь помещения через единственное окно. Выходило, что сон продлился долее восемнадцати часов, и это обстоятельство не могло не подивить и одновременно не опечалить моррона. Вся ночь и половина дня были безвозвратно потеряны, хотя, с другой стороны, появился и значительный плюс – Дарк чувствовал небывалый прилив сил.

Его тело просто устало, устало от долгой дороги и плохой еды, которую оно было вынуждено поглощать до вчерашнего дня. К тому же схватка с вампиром и грабеж в рощице отняли много сил, которые нужно было как-то восполнить. Неудивительно, что в каком-то смысле более мудрое, нежели его хозяин, тело сделало передышку и, отложив дела насущные на потом, принялось приводить себя в порядок. Действительно, если задуматься, что было для воскресшего важнее: найти своих или полностью восстановить силы? Воссоединиться с Легионом Дарк мог когда угодно: через день, неделю, месяц иль год. Срок исполнения этого желания определяло лишь его душевное состояние, в то время как надлежащую форму нужно было придать телу побыстрее, чтобы в самый ответственный момент оно не подвело.

Аламез не сомневался, что вскоре ему может повстречаться более опасный противник, чем те, кто до сих пор вставал у него на пути. И что тогда: окончательная смерть или снова многолетнее пребывание в забытьи? Он был не в форме! На данный момент он был совсем не тем сильным и выносливым воином, кто пробирался в одиночку через Лес, кто почти каждый день сражался с опасными врагами и кто штурмовал Кодвусийскую Стену. В мышцах рук уже не чувствовалось прежнего напряжения, заметно ослабли и ноги (своенравная старушка память снова не подвела, напомнила хозяину, каким он когда-то был). Без всяких сомнений, и сейчас он способен на кое-что, и даже успел доказать это самому себе конкретными действиями. Но что случится, если ему придется надеть доспехи? Выдержит ли он их тяжесть? Сможет ли он двигаться в броне на приемлемой для боя скорости, без боли в мышцах и не сбив дыхания? Сможет ли выжить в схватке с действительно опасным противником? Его рука так давно не держала меч…

Чтобы взять в руки меч и отточить подзабытые боевые навыки, нужно прежде всего оружие достать, следовательно, действовать, предпринимать реальные шаги, а не строить планы, нежась на мягкой кровати и щурясь под слепящими лучами солнца. Тело взяло свое, тело отдохнуло, и в дальнейшем его пребывании в горизонтальном положении не было ни толку, ни смысла.

Зная, что расставаться с подушкой нужно сразу и решительно, моррон резко вскочил с кровати и стал поспешно надевать разбросанный по полу дорожный костюм. Как настоящий мужчина, начал со штанов, а затем уж натянул на себя все остальное. По правде сказать, прежде чем вчера улечься спать, одежду следовало отдать почистить, да и самому Аламезу не помешало бы искупаться в горячей бадье. Грязь надоела, она не только отпугивала от него взоры других, но и изводила все тело неуемной чесоткой, возникавшей то под мышками, то на спине, то в более укромных местах. Но, к сожалению, после размещения в комнате у моррона, кроме сна, ни на что больше не хватило сил, а после пробуждения показалось нелепым тратить драгоценное время на довольно продолжительные водные процедуры.

Клятвенно пообещав себе, что больше не будет грязнулей и, возвратившись, обязательно очистит грязь с дорогой ткани, а потом с головой заберется в бадью, Дарк полностью завершил ритуал облачения и уже отправился было на прогулку в город, однако возле двери остановился и на несколько секунд замер в тяжком раздумье. Моррон сомневался: следует ли ему оставить кошель под подушкой или взять деньги с собой? В первом случае его могли бы украсть во время отсутствия законного владельца. Хоть народ, обычно посещавший таверну, и внушал доверие, но в любом стаде нет-нет да найдется запаршивевшая овца. Во втором случае болтающийся на поясе толстый кошель непременно привлечет к себе взоры городского отребья. Незаметно подрезать его, конечно же, не могли. Дарк не считал себя растяпой и был уверен, что в случае чего успеет поймать воришку за руку; а вот нападение в глухой подворотне казалось моррону более опасным, причем число разбойников могло превысить допустимый предел. С тремя-четырьмя грабителями Аламез счел, что справится, но если состав шайки превысит полудюжину головорезов, то расставания с кошельком и здоровьем не избежать.

Разумно рассудив, что рисковать не стоит – ни оставляя деньги без присмотра, ни напрашиваясь на нежелательное знакомство с озлобленными представителями городских низов, Алмез поступил мудро, то есть нашел третий, куда более приемлемый выход. Заперев дверь и сбежав по скрипучим ступеням лестницы вниз, он, не обращая внимания на присутствие в зале таверны нескольких занятых разговорами между собой посетителей, тут же подошел к стойке хозяина и с ходу, даже не поздоровавшись со стариком, заявил: «Надо поговорить!»

– Надо, так говори, – пожал плечами невозмутимый старичок, то ли не понимая, что постоялец желает беседы с глазу на глаз, то ли не считая нужным уединиться в подсобке неизвестно с кем.

– Народу слишком много, а мне бы пошептаться, – пояснил моррон.

– Во как! – хмыкнул старик, оглядывая зал, а затем внезапно нырнул под стойку и тут же вынырнул из-под нее, держа в одной руке гусиное перо и чистый лист бумаги, а в другой – наполовину наполненную чернильницу. – Отлучиться не могу, посетители не из своих, так что стырят еще чаго… Коль тебя приперло, коль секреты имеются, так ты их туда, на листок, запиши!

Ничуть не возражая против мудрого решения корчмаря, Дарк кивнул в знак согласия и тут же вывел вверху листка короткую надпись: «Деньжата на сохранение возьмешь? Три медяка в день…»

«Нет! – появился расстроивший Аламеза ответ, но тут же сделанная приписка исправила положение: – Три серебряных!»

«Жирно не будет, хрыч старый?! Смотри, морду наешь, в гроб не влезешь!» – написал в ответ Дарк, широко улыбаясь.

Старичок попался хоть и прижимистый, но необидчивый. Морщинистый рот расплылся в ехидной ухмылке, а перо вновь сменило хозяина и жалобно заскрипело, выводя ответ.

«Доверие дорогого стоит, так что меньше чем за два серебряка не возьмусь! Ничего, на девок наших меньше потратишь, пройдоха имперский!»

«Пес с тобой, патриот плешивый! За два так за два!» – написал Дарк, желая еще кое-что добавить про филанийцев, их идиотские порядки и про их язык, от разговора на котором сводило челюсти, но, к сожалению, листок оказался чересчур мал и не вместил бы созревших в голове моррона красноречивых фраз.

Хозяин таверны довольно кивнул и, стерев с лица ухмылку, потянулся за кошельком. Переписка с чужеземцем-постояльцем явно пришлась ему по душе: помогла не только заработать дармовой барыш, но и разнообразить скучное течение похожих друг на друга серых будней.

– Лишнего возьмешь иль, не дай бог, кошель прозеваешь – шкуру спущу! – вслух пригрозил моррон, отложив на текущие расходы несколько монет, а затем передав на хранение все свое состояние.

– Не пугай, не дурной и ужо пужанный! – ничуть не испугался корчмарь, видать, привыкший и к услугам подобного рода, и к обычно сопутствующим им угрозам.

– Чо-нить еще надоть? Листок второй доставать? – задал вопрос старик, скомкав исписанный листок бумаги, и, не целясь, отработанным движением бросил его точно в топку камина.

В принципе Дарк уже получил все, на что рассчитывал, однако грех было не попытаться достигнуть большего, тем более что в голове авантюриста внезапно родилась презабавная затея. Выдержав для пущей важности небольшую паузу, он кивнул, а не замотал головой. Когда же на стойке появился новый листок, уже больших размеров, моррон аккуратно вывел на нем четыре слова: «Оружие и лампадное масло».

Явно не ожидавший подобного желания корчмарь удивленно вскинул брови и прицокнул языком, однако не покачал отрицательно головой, а взялся за скрипучее перо.

«Какое оружие? Сколько масла?» – вывел на бумаге старик и окинул беглым взглядом почти пустой зал, видимо, все же побаиваясь, что их переписка привлекла внимание чужаков-посетителей, среди которых мог скрываться агент филанийского тайного сыска.

«Много масла, много… подводы две, а можно и больше!» – написал Дарк, надеясь, что эта сделка сможет сблизить его с нечистым на руку распорядителем церковных запасников: ведь в ином месте, кроме церкви, лампадное масло не достать, а огромный размер незаконной поставки гарантировал участие в переговорах самого священнослужителя. Когда речь заходит о таких объемах и, соответственно, об огромных деньгах, стороны предпочитают общаться напрямую, не доверяя перекупщику или посреднику.

«Понял, – скупо ответил старик, видимо, не желая отказывать, но в то же время и не в состоянии сразу пообещать. – Что с оружием?!»

«С оружием совсем иное дело! Только для меня, НО… – специально выделил заглавными буквами заказчик, – …не вздумай подсунуть какую-нибудь дрянь, только хорошего качества! Что именно, не скажу, пока не увижу ассортимент!»

Старичок понимающе кивнул. Действительно, настоящий рубака никогда опрометчиво не скажет: «Мне нужен меч!» – поскольку меч мечу рознь, а продавец может оказаться недостаточно сведущим и притащить такой потешный клинок, каким уважающий себя боец будет лишь забивать гвозди и уж на пояс себе точно никогда не повесит. Оружие для себя нужно подбирать – подбирать тщательно и без спешки! Порой опытный солдат переберет более дюжины мечей, прежде чем сделает выбор. Что же касалось вооружения, отличного от клинков, то тут у каждого были свои предрассудки и предпочтения: одни любили короткие кистени, других не смущала длина дубин; одни ловко накидывали удавки, другие предпочитали для бесшумного обезвреживания жертв бросать метательные ножи или тяжелые стальные шарики. В вопросе индивидуального подбора оружия имелось слишком много нюансов, поэтому, как правило, клиент превращался в покупателя лишь после того, как собственными глазами увидит и в собственных руках передержит весь арсенал.

«Пойдешь на юг до самой церкви, – не тратя времени на дальнейшие уточнения, принялся писать старик мелким почерком. – Оттуда на запад квартала двинешь. Найдешь трактир «Последний приют», он как раз посреди двух свалок находится. Спросишь Грабла, он обычно после захода там появляется. Скажешь, что от Фанория, то бишь меня… Деньжат сразу много не бери, сделка в первую ночь все равно не состоится, а народец в тех местах разный собирается…»

Едва моррон успел дочитать до конца, как жилистая рука старика быстро скомкала бумажку и, как предыдущий листок, метким броском отправила в горевший камин.

– Вот и усе, мил-человек, – развел руками хитро прищурившийся старикашка. – Чем мог, тем сподмог! Теперича не мешало бы и о благодарности твоей поговорить!

– Ладно уж, – махнул рукой Дарк, вообще-то не одобрявший, когда посредник получает вознаграждение до совершения сделки. – Из кошелька пару монет лишних возьмешь, но не вздумай больше стащить, у меня все пересчитано! Когда насчет…

– Когда разузнаю, тогда и скажу! – поспешно перебил моррона корчмарь, вовремя сообразив, что речь идет о лампадном масле, и явно опасаясь беседовать на эту скользкую тему без бумажки. – Вечером припрешься, ответ, могет, и дам, а коль до утрянки где прошастаешь, оно вернее будет, уж точно узнаю, повезло те аль нет…

– Ясно, – кивнул Дарк, и тут же задал другой вопрос, совершенно безобидный, так что для него не потребовалось ухищрений с листками да чернилами. – До тюрьмы как дойти?

Упоминание о пугавшем многих заведении чуть ли не вызвало у старика приступ икоты. Поперхнувшегося от неожиданности бедолагу аж всего перекорежило, но он быстро пришел в себя.

– Сначала прямо пойдешь, к цехам каменщиков… Оттуда на шум, там грохот такой стоит, что не перепутаешь. Затем на юг повернешь и вдоль цеха прям до плотницких мастерских подашься. Только к забору слишком близко не прижимайся, стража того не любит!

– Ну, уж со стражниками я как-нибудь сам… – усмехнулся Дарк, зная, что с бумагами отставного сержанта за поясом ему не страшны грозные блюстители порядка, по крайней мере здесь, среди трущоб и отбросов.

– Там свалка будет, вот ее как обойдешь, так сразу тюрьму и увидишь, – продолжил корчмарь наставление, – только б я не советовал перед разговором ночным на тюрягу особо зыркать… дурная примета!

– Уговорил, не буду, – соврал Дарк, не веривший ни в воровские, ни в иные приметы.

Попрощавшись с хозяином таверны легким кивком, Аламез направился к выходу. Хоть от текущего дня и осталось меньше половины, но зато он, как, впрочем, и последующая за ним ночь казались моррону многообещающими, способными принести ему много нового и основательно поменять его жизнь. Надо признаться, предчувствия не обманули Дарка: уже миновавший свою середину день приготовил для него незабываемые события и впечатления, только не совсем те, на которые он рассчитывал.

* * *

Хорошо одетому горожанину нечего делать в бедняцком квартале ни ночью, ни днем, конечно, если ему дорога жизнь, а истосковавшаяся по острым ощущениям душа не зовет его на поиски злоключений и неприятных впечатлений. Степенный, состоятельный городской люд обычно чурается нищеты, которая его страшит гораздо больше, нежели грозный вид рассвирепевшего, несущегося прямо на него вепря. Однако некоторым живущим в относительном достатке и благоденствии жителям столицы все же приходилось посещать днем Старый город: одним – по торговым или служебным делам; другим – из-за жажды плотских утех. Возможно, бордели существовали и в менее опасных местах Альмиры, но там они наверняка открывались только ночами, а ведь к вечеру почтенные отцы уважаемых семейств, которым, кстати, ничто человеческое не чуждо куда сильнее, чем презираемым старыми девами холостякам, должны были возвратиться к домашним очагам, дабы и дальше безропотно играть скучную роль верных супругов.

Дарк не был похож ни на степенного торговца, торопящегося в цеха по делам, ни на невзрачного клерка одной из городских служб, поэтому его появление возле борделя – а иной дорогой к цехам каменщиков не пройти – вызвало настоящий ажиотаж. С дюжину обнаженных по пояс девиц высунулись из окон порочного, но крайне необходимого в любом городе заведения и наперебой, порой ругаясь между собой, а порой и метко кидаясь шпильками, принялись зазывать выгодного клиента, то восхваляя его мужественный вид, то осыпая прельстительными обещаниями самых изысканных ласк. Восхитительная панорама выставленных напоказ двух дюжин женских прелестей, естественно, пробудила в Аламезе желание, и он уже подумывал отложить свои дела на часик иль два, но память вновь пришла на выручку моррону, извлекши из своих глубин красочные воспоминания из досуга бывшего имперского офицера.

Первый плотский голод утоляется очень быстро, а затем на смену ему приходит опустошение и отвращение. Фальшивая страсть не может удовлетворить сокровенные желания мужчины, а пробуждает лишь разочарование. Зачем солдату победа, если не было азарта штурма неприступной крепости? К тому же за один раз не насладиться женщиной, даже на разграбление захваченных городов мудрые полководцы дают не менее трех дней. Спустя какое-то время повторения буйства обязательно захочется, но жрицу продажных утех не оставить при себе… она общественное достояние! Эта мысль весьма неприятна любому мужчине, который, как бы он того лицемерно ни отрицал, в глубине души самовлюбленный собственник. И тому, для кого не составляет труда совратить, противно платить за мизерную порцию наспех приготовленного удовольствия. Соблазнить же, околдовать гулящую девку невозможно, поскольку она, по большому счету, не является полноценной женщиной. Ее возбуждает лишь звон монет да дорогие подарки, а от вида мужских тел не возникает положительных эмоций. Уже давно наступившее пресыщение заставляет бедолажку относиться к акту близости как к монотонному утомительному труду.

В общем, решив, что больше потеряет, нежели найдет, если заглянет в заведение, моррон прошел мимо, чем вызвал новый шквал выкриков в свой адрес, на этот раз далеко не лестных. Обиженные невниманием постельные воительницы не скупились в колких выражениях и несли всякую блажь, голословно обвинив не заинтересовавшегося их «дарами природы» мужчину во всех возможных и невозможных грехах: в стяжательстве, в слабости мужского начала, в ничтожности его мужской натуры, в желании жить за счет женщин и во многом-многом еще, что Дарк, если честно признаться, не стремился запомнить. Поведение развратниц хоть и было понятно моррону, даже в определенном смысле он проникся к ним искренней жалостью, но все же оскорбления были нанесены, а Дарк не принадлежал к тем, кто позволяет всяким нахалам и нахалкам безнаказанно плевать ему в лицо и мочиться на любимые сапоги. Аламез поклялся себе, что, как только уладит свои дела и соберется покинуть Альмиру, непременно нанесет визит в порочное заведение и устроит языкастым бесстыдницам коллективную порку, да такую, что они не забудут ее до конца своих грешных дней.

Поставив на этом жирную точку в спонтанно возникшем вопросе, Дарк отвлек хаотично суетившиеся в голове мысли от всяких незначительных пустяков и полностью сконцентрировался на изучении невзрачных окрестностей, благо что он уже успешно добрался до высокого, окрашенного в ядовитый грязно-зеленый цвет забора цехов.

Как и рядом с мостом, где не покладая рук денно и нощно трудились оружейники, место, на котором располагались представшие взору моррона цеха каменщиков, охранялось довольно впечатляющими патрулями стражи. Днем вдоль забора, как, впрочем, и по остальным улочкам квартала, разгуливало не очень много народу, в основном, конечно же, жуткие оборванцы, поэтому его выделяющаяся на общем фоне персона тут же удостоилась внимания бдительных стражей порядка. Часовые не спускали с Дарка глаз, и это было весьма неприятное ощущение, однако, поскольку к запретному забору он не приближался да и в сторону, откуда доносился стук молотков и гулкие удары работавших прессов, особенно не смотрел, стражники ограничились лишь наблюдением за зачем-то забредшим в бедняцкий квартал горожанином. Аламез уже пожалел, что не обзавелся у сговорчивого корчмаря старенькими лохмотьями, в которых можно было бы бродить по Старому городу, привлекая к себе куда меньше внимания. Однако прошлого не воротить, а тратить попусту время и возвращаться в таверну за обносками моррон не собирался.

Немного пройдя по улочке вдоль забора в южном направлении, Дарк наконец-то дошел до места, где ограждение цвета больной болотной жабы прервалось и где находились не менее раздражавшие взор ярко-желтые ворота, распахнутые створки которых были украшены сразу двумя цеховыми гербами: знаком гильдии каменщиков и изображением едущего по гладкой, наклонной доске рубанка – символа союза альмирских плотников. Забор был один, а цехов внутри два. «Верно, решили подэкономить ремесленнички, да и охране дешевле платить выходит!» – резонно предположил Аламез, все же не понимающий, почему цеха защищала от воров и прочего вредительского сброда городская стража, а не специально нанятая охрана. Моррону показалось такое положение дел неправильным, подозрительным, нарушающим закон и, в конце концов, просто нелогичным, но у чиновников, торгового люда и ремесленной братии свои, особенные тараканы в голове, понять маршруты забегов которых обычные люди не в состоянии.

К открытым воротам вдоль всего забора, грохоча колесами, трясясь на ходу и поднимая столбы пыли, тянулась длиннющая вереница подвод, груженных в основном камнем и грязным, не отчищенным от ила речным песком, но нет-нет да на глаза попадались случайно затесавшиеся в общий поток телеги с распиленными бревнами.

«Видимо, в южной части острова имеется еще один мост, соединяющий Старый город с портом. По нему-то возницы и доставляют сырье, как добытое на реке, так и привезенное на баржах», – отметил про себя Дарк, стараясь как можно ближе прижиматься к стенам расположенных на противоположной стороне улочки домов, чтобы не попасть в похожие на зловещий, чародейский туман клубы витавшей над дорогой пыли.

Конечно же, попытка не замараться оказалась жалкой и тщетной. Первый же порыв ветра понес клубы в сторону домов, и не успевший вовремя миновать опасную зону моррон оказался с ног до головы покрытым мелкой и ужасно едкой каменной пылью. Окраска костюма мгновенно сменилась с темно-коричневой на грязно-серую, а от мелких частиц, проникших буквально повсюду, у Дарка тут же зачесался нос, шея, уши и, что более неприятно, заслезились глаза. До конца забора невинной жертве ремесленного произвола пришлось добираться бегом. Наверное, со стороны смотрелось бы презабавно, как взрослый мужчина быстро бежит, закрыв опухшие, слезящиеся глаза, и на ходу то и дело чихает, ругается да кашляет. Вот только зрителей для этого трагикомичного действа не нашлось. Гораздо раньше почувствовавшие угрозу пылевой бури и по горькому опыту знавшие, чем она грозит, обитатели квартала успели вовремя попрятаться по домам и подворотням, а хитрые стражники благоразумно скрылись в пристроенной к забору возле самых ворот будке.

После того как Дарк проплакался, отчихался и отплевался сгустками слюны вперемешку с пылью, ему еще с полчаса пришлось потратить на очистку окончательно загубленного костюма. Однако в этой досадной потере был и небольшой положительный момент: теперь моррон выглядел не как состоятельный горожанин, непонятно зачем заявившийся в бедняцкий квартал, да еще без охраны, а как типичный обитатель Старого города, которому посчастливилось найти на свалке хоть и заношенную, но все еще находящуюся в годном для носки состоянии одежду. Таким образом, маскировка была успешно завершена, притом без особых усилий со стороны моррона. Глаза Дарка просохли, из носа были вычищены все до единого грязевые комки, да и кожа на лице, шее и руках уже почти не чесалась. В таком состоянии Аламез вышел на довольно большую площадь, на противоположной стороне которой виднелась серая, местами покрытая плесенью да мхом тюремная стена, но тут путника поджидало новое испытание, пожалуй, даже более суровое, нежели застигшая его врасплох пылевая буря.

Телега, до этого момента заслонявшая часть обзора на площадь перед тюрьмой, отъехала в сторону, и глазам моррона предстала омерзительная, не укладывающаяся в голове нормального человека картина, некое упрощенное подобие которой он видел всего лишь однажды, очень-очень давно, и не был морально готов узреть ее здесь и сейчас. Теперь-то Дарк понял, что подразумевали жители Старого города, говоря: «Свалка». Шагах в пятнадцати-двадцати перед ним величественно возвышалась огромная пирамида отходов, собранная, наверное, со всей округи. Во внушительной куче хлама, вышиной никак не меньше, чем с трехэтажный дом, можно было увидеть буквально все: обломки старой, медленно пожираемой гнилью мебели; проржавевшие ремесленные инструменты и кастрюли; грязные тряпки, бывшие когда-то довольно приличной одеждой; источающие жуткую смесь зловоний пищевые отходы и, самое ужасное, разлагающиеся фрагменты человеческих тел. Свалка постоянно шевелилась, поскольку внутри ее ползали трупные черви и жирные, размером не меньше собаки крысы, а над ней, наполняя смрадный воздух монотонным жужжанием, зависло большое черное пятно – рой из нескольких тысяч жаждущих поживы мух.

Конечно, Старый город – не Королевский квартал, и городские власти не утруждались хоть раз в три месяца вывозить мусор из царства грязных трущоб, где жили те, кого и за людей-то вельможи с чиновниками не считали, но оставлять гнить посреди площади человеческие тела! Это не укладывалось в рамки разумного и было выше понимания даже бывшего солдата, хоть и повидавшего на войнах всяких зверств, но все же имевшего представление о чистоте в условиях как смутной, военной, так и обычной, мирной поры.

Прикрыв рукавом нос и как можно дальше обойдя зловонную кучу отходов, совмещенную с открытым захоронением объедков и обрубков человеческих тел, Дарк вышел на самую середину площади перед тюрьмой и увидел то, что не только объяснило многое, но и частично дало представление об альмирском образе жизни. Грозно возвышавшаяся над всеми остальными строениями в округе тюрьма хоть и выглядела снаружи огромной, но на самом деле была не такой уж большой, да и, собственно, тюрьмой-то в привычном понимании слова не являлась. Скорее уж это было место сосредоточения правосудия, притом во всех его как целомудренных, так и уродливых личинах да ипостасях.

На окнах, пожалуй, самого высокого и большого здания во всем Старом городе не было видно решеток, да и оконные проемы оказались столь же широки, как в обычных домах. Вход в тюрьму, конечно же, охраняла стража, но в дверях постоянно и фактически беспрепятственно сновал всякий люд, не имеющий, по крайней мере с виду, ничего общего с душегубами иль более мелкими преступниками. Уж с арестантами иль каторжниками посетителей тюрьмы было точно не перепутать! Судя по одеждам, мимике и тем предметам, что входящие и выходящие имели при себе, это были деловитые стряпчие, степенные судейские клерки всех рангов, агенты сыска, дознаватели, палачи и прочий многочисленный люд, совокупность которого и именуется правосудием. Не надо было быть прозорливым провидцем, чтобы понять, что все помещения в четырехэтажном, мрачном здании поделены между представителями различных ветвей карающих властей. Здесь находились просторные и не очень большие кабинеты чиновников, залы судов, переговорные комнаты, помещения для проведения дознаний, арсенал и место отдыха стражников; здесь имелся уголок для всех, кроме самих «виновников торжества» справедливости и возмездия. Но где же тогда находились казематы преступников?

Неопытный человек растерялся бы и не смог бы внятно ответить на этот парадоксальный вопрос, однако Дарк таким человеком не являлся, и правильный ответ тут же нашелся в его голове. Конечно же, в подземелье, в царстве вечной сырости, мрака и обреченности. Правда, надолго там вряд ли кто задерживался, ведь бедняки преступали закон много и часто, а казематов на всех не хватало. Скорее всего, пойманных преступников содержали в темнице лишь во время дознания, а затем, после быстрого и до смеха формального суда, у осужденных имелись лишь два пути: либо под конвоем на каторгу, либо на зловещую площадь перед тюрьмой, ставшую местом и казней, и менее суровых, но зачастую даже более болезненных телесных наказаний, проводимых публично для увеселения толпы, а также в назидание всем тем злодеям, кто оставался пока еще на свободе.

Видимо, экзекуции проводились лишь в определенные часы и далеко не каждый день. Аламезу посчастливилось зайти на площадь в перерыве между работой палачей, поэтому и любознательных зевак вокруг эшафотов толпилось немного, что дало моррону возможность как следует рассмотреть деяния рук человеческих во имя торжества правопорядка и справедливости.

Среди всевозможных приспособлений для умерщвления или уродования человеческих тел, как ни странно, было всего лишь три виселицы, да и то на них не казнили, а вывешивали на всеобщее обозрение результаты тяжких трудов палачей: гроздья отрубленных рук и прочих конечностей (излюбленное лакомство вечно кружащего над площадью воронья), а также и целые тела, обезображенные погружением в едкий раствор или заливкой внутрь расплавленного свинца. Традиционная плаха с воткнутым в нее топором виднелась всего лишь одна, но зато вокруг нее находилось множество изощренных механизмов и приспособлений для предсмертного истязания жертв. Даже из чистого любопытства Дарку не хотелось знать, куда эти шомпола, стержни, шипы впиваются и что каждый из страшных тисков растягивает или отрывает.

Жестокость, с которой альмирское правосудие казнило преступников, бесспорно, была ненужной и чрезмерной, рассчитанной лишь на подтверждение силы королевской власти и устрашение тех, кто попытается в будущем ее оспорить. Как бывший офицер, которому не раз доводилось лично допрашивать пленных, Дарк знал множество не столь картинных и изощренных способов развязать языки. Нет, здесь на площади судейские чины и их подручные в окровавленных передниках не вершили правосудие, а лишь упивались собственной властью, получая болезненное наслаждение от мук тех, кто имел глупость угодить им в руки. А священники, вершители не земного, а наивысшего, небесного правосудия, лишь потакали жестоким игрищам изуверов. Ведь последнее, что представало глазам каждого мученика, всходящего на эшафот, были не только ревущая в нетерпеливом ожидании кровавого зрелища толпа и леденящие кровь при одном лишь взгляде на них инструменты предстоящих пыток, но и красивые купола величественного храма Святого Индория. Ведь именно с эшафотов, расположенных вплотную к набережной, открывался наилучший вид на реку и на находившийся по другую сторону канала Остров Веры.

Трудно сказать, что расстроило моррона более: наглядное доказательство того, насколько груба и кровава длань филанийского правосудия, или осознание собственной ошибки, приведшей к ощущению горечи от обманутых ожиданий, связанных с посещением окрестностей тюрьмы. В иных городах, в которых он ранее бывал и о которых помнил, и городские узилища, и площади перед ними выглядели совершенно по-иному. Память что-то напутала, подсказав безоговорочно верившему ей моррону, что перед высоким забором (которого здесь вовсе не было) мест для содержания злодеев можно встретить подельников и дружков пойманных преступников, которые или пытаются передать весточку, или спланировать побег. Именно воров и разбойников Дарк ожидал здесь повстречать, именно с ними он хотел немного сблизиться, чтобы понять, что происходит в Альмире по ночам. Но, к сожалению, увидеть на площади перед тюрьмой можно было лишь палачей, всевозможных чинуш да скучающих ротозеев. По всей вероятности, как раз лиходеи избегали этого места, считая посещение его, как правильно выразился хозяин «Хромого капрала», очень дурной приметой.

Задумка не удалась, время было без толку потеряно, однако Аламез не отчаивался. Во-первых, он надеялся, что еще предстоящая ему прогулка возле церкви окажется более плодотворной и менее тошнотворной; а во-вторых, относился к увиденным мерзостям всего лишь как к небольшому экскурсу, хоть и изрядно подпортившему аппетит и настроение, но зато поспособствовавшему ему лучше понять образ жизни обитателей филанийской столицы.

Немного постояв на краю набережной и полюбовавшись на восхитительную панораму пока еще недосягаемого, но весьма желанного Острова Веры, Дарк уже собирался отправиться дальше на юг квартала, где должна была находиться единственная на весь огромный Старый город церковь. Но тут произошло непредвиденное. Моррон почувствовал на себе чей-то пристальный, как будто ощупывающий его с ног до головы и даже пытающийся проникнуть под складки одежды взгляд.

Неприятное ощущение возникло внезапно и не уходило. Дарк не понимал, что это было: проснувшаяся интуиция, игра иррациональных страхов, вызванных вынужденным созерцанием чудовищных картин, или неожиданно открывшийся дар предвидения? В принципе сама природа охватившей его тревоги была не столь важна, как ее источник; как враг, до поры до времени притаившийся за спиной и следивший за его действиями. Впрочем, Аламез не исключал, что никакого недруга вовсе и нет, а просто разыгравшееся воображение преподнесло ему неприятный сюрприз.

Осторожно, чтобы не вспугнуть таинственного соглядатая, если он, конечно, имелся, Дарк повернулся спиной к реке и, опершись локтями на высокий бортик ограждения, стал осматривать площадь, всем своим видом показывая, что он просто прогуливается и не подозревает об устроенной за ним слежке.

Сперва моррон внимательно рассмотрел каждого из небольшой группки оборванцев-зевак, уже с четверть часа толкущихся возле виселицы, затем окинул беглым взором вход в так называемую тюрьму и закончил осмотр изучением лотков небольшого рынка на противоположной стороне площади, где торговля хоть и шла, но не особенно бойко. Проходившие через площадь люди, как, впрочем, и проезжающие по ней повозки не удостоились пристального внимания моррона, поскольку вести наблюдение в движении за стоящим на одном месте объектом, то бишь за ним, чрезвычайно неудобно. С одной стороны, все вроде бы было в порядке. Каждый из находившихся поблизости людей занимался своим делом и обращал на его персону куда меньше внимания, чем, скажем, на огромных крыс, иногда выглядывавших из гниющей кучи и смотревших на находившуюся рядом, но, увы, недоступную добычу своими мерзкими, красными глазками. Однако тревожное чувство не покидало моррона, слежка за ним все еще продолжалась.

Наконец-то Дарка осенило, в чем именно крылся его просчет и почему осмотр площади не увенчался успехом. Стоило лишь моррону пораскинуть мозгами, кто за ним мог следить, как ответ мгновенно нашелся. Дарк даже едва удержался, чтобы громко не рассмеяться и не стукнуть себя, глупца, ладонью по голове. Такая бурная реакция могла бы насторожить соглядатая, и поэтому вовремя взявший себя в руки Аламез ограничился лишь широкой улыбкой, благо что наблюдатель, по его предположению, находился довольно далеко и не мог разглядеть выражение лица объекта.

Как в Альмире, так и в этом мире вообще, Дарк Аламез был пока новичком и не успел обзавестись достойным количеством врагов, чтобы гадать, кто же из недоброжелателей осмелел настолько, что пустил ищейку по его следу. Что духовным, что светским властям филанийской столицы не было до его невзрачной персоны дела. Они даже не знали, кто такие морроны, а преступлений в городе Дарк пока еще не совершил. Отставного сержанта, у которого он позаимствовал одежду и бумаги, стража вряд ли пустила в столицу, а уж если ему удалось проникнуть в город и каким-то чудом разыскать обидчика, то он точно не стал бы следить за ним издалека. Из всех немногочисленных претендентов на высокое звание «недруг» остались лишь вампиры, которых, бесспорно, встревожил рассказ отпущенного им на волю шеварийского кровососа.

В принципе Дарк и ожидал, что дети ночи начнут за ним приглядывать, но не подозревал, что слежка начнется при первом же выходе в город, и именно днем. Верхушки вампирских кланов не опустились бы лично до подобного, неподобающего их высокому сану занятия, они определенно послали бы ходить за ним кого-то из молодняка или середнячков, для которых был губителен солнечный свет вообще или в больших дозах. При подобном положении дел единственной возможностью следить за морроном являлось удаленное наблюдение изнутри домов, благо что на тюремную площадь их выходило с полдюжины, и два из них – догнивающие развалюхи – были давненько заброшены.

Когда Дарк решил найти подтверждение своему предположению и поднял взгляд, переведя его с прохожих на окна второго этажа заброшенных домов, то тут же обнаружил потенциальный источник угрозы. Правда, из-за большого расстояния и плохой освещенности пустого оконного проема моррон так и не смог разобрать, был ли следивший мужчиной или женщиной, взрослым кровососом или обращенным ребенком, которые, впрочем, в его времена встречались крайне редко.

Враг был обнаружен, хотя об этом даже не подозревал. Теперь Дарку оставалось лишь решить, что же с ним делать: позволить таскаться за собой или захватить в плен? Первый вариант был хорош тем, что для него, собственно, не нужно было ничего делать, разве что продолжить прогулку по Старому городу и, игнорируя «хвост», который, кстати, временами отставал бы из-за участков местности, где было не укрыться от солнца, спокойно заниматься своими делами. Однако подобная пассивная линия поведения нисколько не продвинула бы моррона в его поисках, а возможно, и осложнила бы выполнение некоторых задач. Перспектива близко пообщаться с вампиром и получить от него, возможно, весьма полезную информацию казалась настолько заманчивой, что, невзирая на отсутствие должного оружия и на опасность натолкнуться не на одного, а сразу на нескольких кровососов, моррон все же решил избрать более агрессивную тактику. Не вызывая подозрений, приблизиться к наблюдателю на минимальное расстояние, а затем быстро атаковать. Степень риска, что он один не справится с двумя-тремя молодыми, неопытными в ратном деле вампирами, была настолько низка, что едва поднималась над уровнем мостовой. Из боя с несколькими середнячками он всегда бы смог выйти, например, как только почувствовал бы угрозу проигрыша, а беспощадный солнечный свет и гнилые доски готовых вот-вот развалиться домов помогли бы ему в этом случае успешно ретироваться. К тому же вампиры днем вялы, слабы, медлительны, не обладают большинством из своих способностей – одним словом, беспомощны, если за ними начинал охотиться настоящий боец.

Окончательно приняв решение напасть, моррон не спеша прошелся вдоль парапета, как будто подыскивая наилучший ракурс, чтобы полюбоваться куполами величественно возвышавшегося над синей-пресиней гладью реки Храма. С пару минут Дарк выждал, стоя при этом к площади спиной и делая вид, будто настолько восхищен земной обителью самого святого Индория, что до царившей вокруг низменной суеты ему нет никакого дела. Только неопытный, еще не ученый жизнью и голодом зверь подкрадывается к добыче по прямой. Искушенный же хищник всегда идет на сближение кругами, усыпляя бдительность существа, которое очень скоро станет лишь горячим и сочным куском мяса на его острых зубах.

Совершив отвлекающий маневр, Дарк немного приблизился к дому, откуда за ним следили, но до выхода на линию атаки было еще далеко, поэтому моррон продолжил притворяться очарованным красотами филанийской столицы путешественником. Пока вампир не должен был заподозрить неладное и покинуть столь удачно выбранную для наблюдения позицию. Если бы он даже усомнился, что моррон способен получать эстетическое наслаждение от созерцания Храма, то решил бы, что объект наблюдения или кого-то поджидает, или осматривает окрестности тюрьмы перед тем, как взяться за воплощение в жизнь только ему известного плана.

Нет, по всем законам логики соглядатай не должен был покинуть свой пост, и в правоте этого суждения Аламез убедился, как только отвернулся от ярко блестевших под лучами солнца и почти ослепивших его золотых куполов. Наблюдатель не заподозрил подвоха, его крохотная головка по-прежнему маячила в далеком окне, что подвигло Дарка на следующий шаг.

Сделав вид, что проголодался, моррон подошел к торговым лоткам и с ходу вступил в оживленный разговор с продавцом фруктов, вынуждая бедолагу продать сочные плоды по гораздо меньшей цене, чем они были выставлены. Переговоры сопровождались бурной жестикуляцией с обеих сторон, так что, скорее всего, «дичь» приняла происходившее внизу на площади за чистую монету. Устроенный фарс позволил моррону сократить дистанцию до двери дома почти вдвое, но расстояние все равно оставалось довольно большим, и вампир успел бы скрыться, ступи Аламез в его сторону хотя бы пару шагов.

Громко крича и уже перейдя на откровенную ругань с несговорчивым продавцом, Дарк судорожно пытался придумать какой-нибудь трюк, чтобы всего на несколько секунд отвлечь внимание вампира. На чудесную случайность рассчитывать не приходилось; чудеса вообще не происходят, когда их ждешь и когда в них возникает особо острая необходимость. Если бы поблизости, скажем, перевернулась телега и жадный до чужого народ кинулся подбирать рассыпавшееся добро – вот это точно дало бы Дарку пять-десять секунд, на которые противник отвлекся бы, а он успел бы домчаться до заветной двери. Происки карманных воришек тоже были бы сейчас весьма и весьма кстати, но, как назло, юная поросль городского отребья не промышляла на площади перед тюрьмой, наверное, боясь проклятия этого места.

Когда удачный случай не подворачивается, нужно его создать; а когда пугливая птица удачи пролетает мимо – ловить ее за хвост! Так Дарк и поступил. Не дожидаясь подходящего происшествия, сам спровоцировал давку и кутерьму.

Задетый за живое упрямством скупого покупателя, торговец уже не собирался ему ничего продавать, а что есть сил, размахивая руками, отгонял моррона от своего лотка, конечно же, попутно осыпая его унизительными оскорблениями. Нетрудно догадаться, что большинство бранных слов касалось врожденных жадности и слабоумия всех без исключения имперцев. Дарк не счел возможным продолжать дальше перепалку с откровенно хамившим торговцем. Как только тот в очередной раз взмахнул своими огромными ручищами, быстрым движением правой руки сорвал кошель с пояса сквернослова, а левым кулаком тут же заткнул широко открытый рот орущего. Если моррон оставил бы добычу себе, то уже в следующий миг ему бы заломили за спину руки и, изрядно отмутузив, отдали бы на дальнейшее растерзание подоспевшим стражникам. В этом случае толку от затеи было бы ноль, а вот большие проблемы точно появились бы, поэтому Дарк не кинулся бежать, как на его месте поступил бы любой воришка, а быстренько ослабил тесемку кошелька и с силой подбросил его вверх. Дождь из настоящих монет заставил мгновенно позабыть о свершенном у них на глазах злодействе буквально всех, кто находился поблизости. Толкаясь локтями, пихаясь животами и сбрасывая с лотков товары, как торговцы, так и покупатели принялись ловить посыпавшееся на них с небес серебро, золото и медь, а злодей-моррон получил десять секунд форы, на которую так рассчитывал.

Сбив с ног ударом корпуса грузного толстяка, преградившего ему кратчайший путь к цели, а затем безжалостно пнув в живот еще одного увлеченного ловлей монет ротозея, Дарк выскользнул из воцарившейся толчеи и со всей скоростью, на которую были способны его ноги, рванулся к закрытой двери. Тогда Аламезу показалось, что его пробежка продлилась чуть дольше секунды. Вот он что есть сил сорвался с места, а вот уже перед глазами появилась и дверь с одновременно возникшим в голове осознанием прискорбного факта, что он никак не успевает затормозить.

Когда предотвратить беду невозможно, стоит подумать, как извлечь из нее выгоду; когда же неизбежно увечье, нужно постараться свести его к минимуму. Подумать над обоими очень актуальными в данный момент вопросами Дарк, конечно же, не успел, ведь до столкновения с дверью оставались считаные доли секунды. Однако инстинкты, до трудной минуты спокойно дремавшие внутри его тела, мгновенно проснулись и спасли легкомысленного хозяина, несущегося что есть мочи на преграду и готового расшибить об нее лоб.

До закрытой, а возможно, и запертой изнутри на пару-тройку крепких засовов, двери оставалось всего ничего, менее двух шагов, когда Аламез резко оттолкнулся правой ногой от земли, подпрыгнул и сгруппировался в полете, развернувшись боком и подставив под удар правое плечо. Не исключено, что хозяева, перед тем как съехать, и заперли дом, да только моррон этого не заметил, как, впрочем, не успел почувствовать и боль от соприкосновения хоть с прогнившими, но все же крепкими досками.

Грохот, чудовищный грохот, возникший в ушах, парализовал все остальные чувства моррона, когда он, проломив дверь и сметая со своего пути зачем-то придвинутую к самому порогу скамью, влетел внутрь опустевшего лет эдак десять назад дома. Сила инерции, хоть и значительно погашенная при ударе, по-прежнему влекла его удачно вставшее на ноги, но неспособное удержать равновесие, неуправляемое тело вперед, в центр запыленной, покрытой узорами паутины комнаты. И все бы ничего. Дарк непременно совладал бы с непослушными ногами и остановился бы, да только в жалобно скрипевшем под его весом полу отсутствовала добрая треть досок и зияла огромная дырища, в которую не только человек, но и целая корова могла бы провалиться.

Аламез так и не успел понять, что же с ним произошло. Едва он почувствовал легкость полета, как колени и локти одновременно ощутили мощные удары, а на фоне уже привычного грохота раздался новый звук, треск ломаемых костей. В следующий миг на провалившегося в подвал моррона обрушилась не боль, а огромный комод, который он в самый последний момент перед падением умудрился опрокинуть.

Примерно на пару секунд мир замер, в нем не было ничего: ни звуков, ни боли, ни иных ощущений, а затем все они появились, да так резко и сразу, что, придавленный тяжестью обломков к холодным камням подземелья, моррон прикусил язык, пытаясь сдержать и подавить рвущийся из горла крик. Конечности, на которые он неудачно приземлился, были как будто объяты огнем; в жутко ноющих лопатках что-то хрустнуло, а позвоночник так согнулся, что, казалось, вот-вот переломится пополам.

Превозмогая боль и по-прежнему стоически борясь со рвущимся на свободу криком, Аламез зашевелился, пытаясь выползти из-под обломков развалившейся при ударе о его спину мебели. Жуткая резь во всех членах старалась лишить сознания жертву собственной самонадеянности, но пульсирующая в голове одна-единственная мысль оказывала достойное сопротивление болевому шоку. Она не позволяла отключить чуть ли не рвущиеся от напряжения канаты нервов и пыталась изо всех сил защитить тонкую нить сознания, связующую моррона с окружающим миром.

«Двигаться, двигаться! Я должен бороться! Враг рядом, он меня добьет!» – кричал разум медленно, но упорно выползавшего из-под груды обломков Дарка.

Как только изрядно пострадавшее тело Аламеза оказалось поверх того, что еще совсем недавно можно было считать комодом, произошло чудо, правда, какое-то неполноценное, частичное… одним словом, ущербное. Гул в ушах стал потише, звуки вернулись, а болевые ощущения совсем покинули тело, видимо, отчаявшись погрузить его в бессознательное, беспомощное состояние. Сделав над собой титаническое усилие, Дарк даже смог подняться на ноги, но предательница-голова тут же закружилась, и моррон, чтобы не упасть, попытался ухватиться левой рукой за находившуюся, к счастью, поблизости опорную балку. Удержаться на ногах кое-как удалось, но вид собственной руки Аламезу совсем не понравился. Он собирался схватиться за бревно, но вместо этого оперся на него опухшим локтем. То же, что шло от локтя до кончиков торчащих в разные стороны, но чудом сохранивших форму пальцев, и рукой-то назвать было нельзя… Окровавленное месиво, жуткий фарш, из которого нерадивая хозяйка позабыла вытащить кости. Удивительно, что расплющенная конечность еще как-то держалась вместе, и уж совсем невероятным показалось моррону, что он совсем не чувствовал поврежденного участка руки, как будто его вовсе и не было.

Правая рука и ноги пострадали гораздо меньше, хотя и им хорошенько досталось. Но главное, Дарк мог двигаться, а его уцелевшая рука оказалась способной удержать чудом не вывалившийся из ножен кинжал. Поборов страх и свыкнувшись с мыслью о сильном увечье, Аламез огляделся по сторонам, благо что солнечный свет обильно проникал в еще более расширившуюся после его падения дыру. Подвал был пуст, совершенно пуст, в нем не было ни крыс, ни залежей старого хлама, еще годного для чего-то в быту, но которым хозяева уже не пользуются и никогда не будут пользоваться, только им жалко выбросить его на помойку. Из подземелья на первый этаж дома вела гнилая лестница, лишившаяся и перил и половины ступенек, а в дальней от входа в дом стене виднелась окованная железом дверь.

«Наверняка это вампирюги… их работа! Прорыли под городом целую систему ходов да тоннелей. А как бы они еще путешествовали днем?! – решил Дарк, не видящий иного объяснения, почему в подвале заброшенного дома установлена новехонькая дверь, которую и почтенный купец не постеснялся бы себе в дом поставить. – Эх, как же я так оплошал?! Нельзя было без разведки сюда соваться. Упустил вампира, успел скрыться мерзавец! Интересно, почему он меня не добил или не захватил в плен?! Посчитал преждевременным до встречи в порту, а может быть, все проще… подумал, что я уже сдох?!»

Ход мыслей моррона был логичным, да и вопросы были поставлены по существу, однако Дарк совершил ошибку, не сделав скидку на то, что время весьма относительно и скорость его течения ощущается по-разному, в зависимости от многого, например от обстоятельств, в которые ты попал. Дарк искренне полагал, что с момента его неудачного штурма дома прошло никак не меньше четверти часа, а на самом деле вампир, наблюдавший за площадью из окна на втором этаже, ощутил тряску и услышал чудовищный грохот внизу всего с полминуты назад. То, что моррон уже считал оконченным и проваленным, еще только ждало его впереди!

Внезапно донесшиеся с первого этажа шаги, сопровождаемые жалобным поскрипыванием державшихся лишь на честном слове и одном гвозде половиц, опровергли сразу три глубочайших заблуждения филанийцев, возведенных Индорианской Церковью в ранг неоспоримых истин. Во-первых, насколько Дарк знал, филанийские священники убеждали народ, что хоть нежить и существует, но ее не встретить на землях их праведного королевства, поскольку богомерзкие твари были изгнаны с них на веки вечные самим святым Индорием. Во-вторых, смысл всех проповедей о происхождении и о сущности темных сил сводился к тому, что днем исчадия ада не могут явить честному люду свои уродливые лики. И в-третьих, индориане были почему-то убеждены, что вампиры, как существа бестелесные, не могут ходить, а только бесшумно парят низко над землей, чем сродни неприкаянным душам грешников, обреченных влачить жалкое существование призраков в мире живущих.

Тот же, кто сейчас наверху тщетно пытался прокрасться к лестнице в подвал, был живым опровержением незыблемых догматов, а значит, совершал двойное богохульство. Он являлся не только живым мертвецом, но и охальником-еретиком, поскольку осмелился совершить сразу три серьезных проступка против Веры: появился на святых землях; расхаживал днем, когда должен был спать в своем мерзком, пропитанном запахом смерти убежище; и, нарушая святые каноны, скрипел половицами, а следовательно, обладал весом и был существом материальным.

Впрочем, вампиру был не страшен суд земной, да и до гнева Небес как-то не было дела, а вот вопрос, что послужило источником сотрясения всей прогнившей, хрупкой конструкции и чудовищного шума, казался ему весьма интересным. Скорее всего, он догадался о сути происходящего и что его миссия закончилась позорным провалом. Но все равно пытался потихоньку прокрасться в подвал, ведь иного выхода из здания у него не было. Хоть Дарку и не повезло, но капризная госпожа Фортуна повернулась к нему не спиной, а всего лишь боком. Свалившись в подвал, моррон отрезал врагу путь к отступлению, а затем мог и развить успех. Для этого ему понадобилось бы всего лишь подняться наверх и поставить вампира перед сложным выбором: или вступить в бой, или выпрыгнуть из окна на улицу, где с ним расправился бы солнечный свет. Смертоносные лучи если бы и не убили сына ночи, то сильно ослабили бы его и сделали бы практически беззащитным перед лицом раненого, но все же сильного противника.

К сожалению, левая рука моррона хоть и перестала кровоточить, но по-прежнему не действовала, что значительно снижало шансы на успех в предстоящей схватке. Но зато остальные конечности, как ни странно, быстро пришли в норму: нижние двигались, однако бежать или просто идти, припадая сразу на две ноги, было довольно затруднительно; а кисть правой руки, сжимавшая приготовленный к бою кинжал, наконец-то перестала дрожать. Слегка выгнув назад так же сильно пострадавшую при падении спину, Дарк спрятался за опорной балкой и приготовился к встрече гостя. Мимо него вампиру в подвал не проскользнуть.

Шаги стихли внезапно, как песнь, оборванная на полуслове, а в следующий миг скрип половиц сменился жалобным попискиванием пары верхних ступенек. Вампир почти бесшумно спускался, вскоре настал бы момент – выскочить из укрытия и напасть, но более чем запачканные землею сапоги и край плаща противника Дарк так и не увидел. Фигура мгновенно исчезла из виду, а крадущаяся поступь сменилась топотом быстро бегущих наверх ног.

«Проклятье! Кровь… он почуял мою кровь! Рана-то открытая; я едва чувствую запах, а для него смердит, как на скотобойне!» – догадался моррон и, замешкавшись не более чем на доли секунды, выскочил из-за балки и пустился преследовать трусливого беглеца.

Боль в опухших коленях не вернулась при беге, но вот когда Дарку пришлось перепрыгнуть через проем в две-три отсутствующие ступеньки, при приземлении раздалось похрустывание. Интуиция подсказала моррону, что у него на погоню осталось не так уж и много времени, минута, самое большее – две; долее его ноги не выдержали бы. Взлетев по лестнице на первый этаж, Аламез опять не увидел врага, лишь на самом верху еще одной лестницы, ведущей на второй этаж, мелькнул кусочек уже знакомого плаща. Отрыв увеличился, но это не смутило Дарка, уверенного, что погоне вскоре придет конец: ведь даже если кровосос и осмелится выбраться наружу, верный союзник Дарка – солнечный свет существенно снизит скорость его передвижения. Еще не добравшись и до середины лестницы на второй этаж, моррон услышал треск, сменившийся грохотом падения досок и черепицы. Когда же он достиг верхней ступени, то до ушей донеслись с крыши удаляющиеся звуки, а взгляду предстала весьма опечалившая Аламеза картина. В потолке зияла дыра, с краев которой все еще продолжали осыпаться осколки старой черепицы. На полу лежала груда гнилых обломков древесины, а по всему помещению витали клубы поднятой пыли.

Вампир оказался не только чутким, но и хитрым противником, способным быстро мыслить и сопоставлять. На ходу он вычислил, что моррон при падении повредил именно руку, и избрал оптимальный путь отступления. Левая кисть Дарка по-прежнему свисала плетью, и на крышу на одной руке ему ни за что не взобраться. Кровосос умудрился просчитать ситуацию, что, бесспорно, делало ему честь, однако в своих расчетах он не учел одного маленького нюанса. Его тактическая уловка не столь разозлила, сколь раззадорила моррона, не привыкшего избегать перчаток, которые ему бросают в лицо.

Даже не попытавшись подтянуться на одной руке, поскольку точно знал, что все равно не удастся, Аламез вылез в пустой оконный проем и ступил на шаткий карниз. К счастью, крыша оказалась довольно пологой, а поскольку дома стояли вплотную друг к дружке, то на соседнюю крышу можно было не перепрыгнуть, а перебежать. Одна лишь беда – не защищенные во многих местах отпавшей черепицей и поэтому сильно подгнившие от дождей доски могли не выдержать вес тела взрослого человека. Имелся всего один-единственный и очень рискованный способ преодолеть опасное пространство, и вошедший в азарт Дарк не побоялся им воспользоваться.

Отдавая себе отчет, что в любой момент может провалиться и в результате еще более продолжительного и болезненного падения вновь оказаться на исходной позиции, то есть все в том же самом подвале, моррон побежал; побежал быстро, но не по прямой, а по пологой касательной, постепенно поднимаясь к вершине соседней крыши. Глаза слезились, в ушах завывал ветер, а также слышались треск ломающихся досок и неприятный звук скольжения осыпающейся черепицы. Бежать было страшно, но еще страшнее казалось остановиться. Дарк прекратил свой безумный забег гораздо позднее, чем можно было бы, лишь на середине довольно прочной крыши соседнего дома. Поскольку опора под ногами была твердой, Аламез наконец-то позволил себе роскошь отдышаться и оглядеться.

Внизу виднелась площадь, не столь уж и мрачная, как выглядела она с мостовой. Ползавшие по ней людишки, похожие сверху на двуногих муравьев-переростков, так и не заметили двух чудаков, совсем недавно промчавшихся по крыше, которой сейчас практически и не было. Своим отважным поступком моррон значительно облегчил работу строителей по сносу развалюхи: можно смело сказать, что он один уничтожил большую часть гнилой крыши. С высоты хоть и не птичьего полета, но все же немаленькой открывался отличный вид на грязно-серый, как будто целиком закопченный и запачканный бедняцкий квартал. Отсюда Дарк увидел многое, но только не то, что ожидал.

Вампира на крышах не было. Видимо, он уже успел спрыгнуть вниз и скрыться внутри какого-нибудь дома или в одном из покосившихся, старых сараев, примыкавших вплотную к домам с тыльной стороны. Продолжать поиски было бессмысленно. Беглец вряд ли бы стал сидеть на одном месте, поскольку мог легко передвигаться внутри строений, притом не только заброшенных.

«Зато размялся!» – утешил себя Дарк, решивший более не утруждаться бестолковым занятием, а вернуться в подвал и осмотреть дверь, ведущую к тайному ходу. Естественно, моррон не надеялся, что она окажется незапертой, но чуть-чуть поковыряться в замке следовало. Если бы он оказался простым, то стоило бы где-то разжиться воровским инструментом; если же сложным, то кроме отмычек пришлось бы найти и мастера темных дел. Одним словом, у Аламеза было чем заняться в ближайшие часы. Он уже собирался уходить, но перед тем, как покинуть крышу, все же дошел до ее края и склонился вниз, надеясь, что вдруг увидит едва заметный дымок, просачивающийся сквозь доски одного из сараев. Пробежавшийся под солнцем вампир, несмотря на плащ и одежду, всяко должен был дымить ничуть не меньше костра, затушенного лихо – по унтер-офицерски.

К сожалению, при воскрешении Коллективный Разум не одарил моррона второй парой глаз, например на затылке, где они сейчас оказались бы весьма кстати. Осматривающий двор внизу и крыши ближайших сараев, Аламез не заметил, что у него за спиной сначала лишь задрожал воздух, а затем возникла окутанная клубами пара фигура мужчины в черном-пречерном плаще.

Удар в спину во все времена считался подлым и низким, но, кроме того, он может еще оказаться и смертельным, если нанесен острым кинжалом или если жертва находится на большой высоте. Совсем недавно сильно пострадавшая спина Дарка ощутила на себе тяжесть еще одного удара. Так и не успев сообразить, что же произошло, моррон полетел вниз, а уже через миг неподвижно лежал на мостовой в луже собственной крови, с разбитой головой и с торчащими наружу костями.

Глава 5

Ночи Альмиры

Хоть многие люди и боятся боли, но на самом деле она не такая уж и страшная штука, поскольку сама по себе вреда не наносит, а польза от нее какая-никакая есть. Боль можно перебороть, ее можно перетерпеть; если же спазмы да рези частенько жалуют в гости – то даже свыкнуться с ней. С этой точки зрения боль весьма похожа на неугомонного деревенского петуха, голосящего каждое утро. Сначала его кукареканье бесит, затем лишь слегка раздражает, вызывая недовольное ворчание желающих еще недолго понежиться в постелях, а затем лишь служит сигналом о наступлении утра. Так и боль. Она всего лишь дело привычки и хороший учитель, чьи упражнения формируют навык, как держать себя в руках и воспринимать происходящее с тобой без эмоций, с отрешенным безразличием.

Дарк осознал, что жив, когда его непослушное тело забилось в конвульсиях, и от ног до головы прокатилась волна сильных болевых ощущений. На этот раз подавить зарождавшийся в груди крик оказалось гораздо проще, чем когда он провалился в подвал. Боль пока еще не стала для моррона всего лишь сигналом, но процесс ее восприятия шел по верному пути. Тело промучилось всего несколько кратких секунд, а затем неожиданно быстро наступили приятное расслабление в членах и душевное спокойствие. Даже церковные колокола, возвещавшие горожанам о наступлении полночи, не смогли вывести очнувшегося Аламеза из состояния блаженной умиротворенности, плавно перетекшей в флегматичную задумчивость.

«Вот и полночь, значит, я провалялся в беспамятстве семь-восемь часов… – констатировал Дарк, но затем усомнился в неоспоримости этого, казалось бы, явного факта. – А может, больше… гораздо больше? Может, я опять пропустил несколько дней, месяцев или лет?!»

Увы, на этот вопрос сразу было не ответить, поэтому моррон решил отложить его выяснение до более благоприятного момента, который должен был наступить скоро, очень скоро, а пока же задался размышлением на иную тему.

«Интересно, сильно ли я пострадал? Падение с крыши помню, а вот потом пустота… Удар о землю тут же отключил сознание. В каком же состоянии я сейчас, могу ли двигаться и где нахожусь? Мертвецы, а я уж точно выглядел как настоящий труп, не залеживаются посреди города на мостовой… Куда же меня отнесли, что со мной сделали, где я теперь: под землей в могиле, в реке или на той мерзкой свалке, а вокруг бегают жирные крысы?!»

Гадать и строить предположения можно долго, но куда вернее просто не побояться открыть глаза и узреть правду, какой бы горькой она ни оказалась. Так Дарк и поступил, за что тут же был вознагражден судьбою. Его участь оказалась не такой уж и печальной, как он рассчитывал, а все благодаря врожденной лени, отсутствию брезгливости и неприхотливости в быту обитателей Старого города.

Первое, что увидел моррон, открыв глаза, было небо… черное, звездное небо, оповестившее своим присутствием перед взором очнувшегося, что его не закопали и не потопили в реке, как слепого кутенка. Слабость сковала туловище и конечности, покоившиеся на чем-то мягком и неровном. Подняться Дарк пока не мог, но зато шевелились пальцы, а это уже был хороший знак. К счастью, ноющая шея все же двигалась. Сначала Аламез легонько покрутил головой, пытаясь осмотреться, но поскольку с обеих сторон ничего, кроме лоскутов сырой мешковины, не увидел, ему пришлось приложить чуть больше усилий и приподнять голову, которая тут же закружилась, как только затылок оторвался от земли.

Вокруг была грязь, пожухшая зелень, куски гниющей материи, обломки, объедки и еще много всякой непонятной гадости, над которой бойко кружились не спящие даже по ночам мухи. Невдалеке выискивали в отходах съестное несколько тощих, плешивых собак. Оголодавшие и озверевшие куда сильнее волков, бездомные дворняги непременно потрапезничали бы им и насытились бы на много недель вперед, да только запах крови моррона, видать, пришелся четвероногим бездомным не по вкусу. Он пугал, вызывал трепетный страх у всех без исключения животных, в чем, собственно, минусов не было, но был огромный плюс – пока Дарк находился в беспамятстве, никто не растерзал его плоть, не обглодал кости и не попытался выклевать глаза.

Стоило лишь Аламезу пошевелиться, как помойные псы тут же поджали хвосты и, трусливо заскулив, шустро покинули столовую под открытым небом, где, скорее всего, находилось еще много чего, по их мнению, съестного и лакомого. Дарк сделал над собой усилие, кое-как поборол одолевающую его слабость и сел. На большее он еще был неспособен. Первый же беглый взгляд на окрестности мгновенно воссоздал картину происшедшего в часы, проведенные им в беспамятстве. Дом, с крыши которого его столкнули, находился совсем рядом, в каких-то пятнадцати-двадцати шагах. По правую руку возвышалась выщербленная и покосившаяся стена сарая без двери и большей части крыши, а по левую – простирался пустырь, превращенный жителями окрестных домов в вечно гниющую, источающую зловоние свалку.

Когда его мертвое тело нашли, а, скорее всего, произошло это не сразу, обитатели дома решили не звать стражников, поскольку подозрение в убийстве могло пасть и на них. Обычно блюстители порядка редко ломают голову над преступлениями долее нескольких дней, а уж если злодейство было совершено в бедняцком квартале, то утруждаются розысками не более получаса и отправляют на виселицу первую же попавшуюся под руку подозрительную личность.

Боясь слепого возмездия правосудия и вспомнив народную мудрость «Не буди лихо!», горожане взялись уладить дело по-тихому. Жители дома быстренько обшарили окровавленные одежды и, присвоив все ценное, оттащили труп подальше от собственных окон. Тем самым они не только оберегли себя от незаслуженного наказания за несовершенное преступление, но и избежали ежедневных мучений от вдыхания смрадных паров разложения и от вида гниющего мертвяка. Конечно же, бедняки не побрезговали обчистить карманы бездыханного тела, но, к счастью, побоялись запачкаться кровью и не полезли за пазуху, так что пяток золотых монет да трофейные бумаги при Дарке все же остались, правда, толку от последних не было уже никакого. Пропитавшуюся кровью грамоту не покажешь стражнику, поскольку доказать, что кровь твоя, а не убитого тобой истинного владельца, невозможно. К тому же что можно прочесть, когда кровь перемешалась с чернилами? Это уже, выходит, не документ, не казенная бумага, а абстрактная зарисовка на кровавую тему пьяного марателя холстов.

Немного погоревав над испорченными свитками, Аламез выбросил их, а затем сделал попытку встать, но онемевшие, то и дело сводимые легкими судорогами ноги пока не слушались. Как ни прискорбно, но какое-то время моррон был вынужден обождать, страдая в царстве отходов и сопутствующего им зловония. Пока в одеревеневшие колени не вернутся силы, ему не оставалось ничего иного, как развлекать себя рассуждениями, благо что тем для них имелось предостаточно.

Первым делом Дарк попытался определиться во времени и пришел к радостному заключению, что его забытье продлилось всего лишь часы, а не дни и не месяцы. Если было б иначе, то при пробуждении ему пришлось бы выкарабкиваться из-под груды мусора, который боявшиеся стражников куда сильнее, нежели лиходеев, горожане прежде всего сбрасывали бы именно на него. Из этого, бесспорно, приятного факта вытекал еще один актуальный вопрос: «Зачем его воскресили через долгие годы после штурма Великой Кодвусийской Стены, а также сейчас? Было ли его возрождение преднамеренным действом всемогущего Коллективного Разума, почувствовавшего новую угрозу человечеству, или механически закономерным процессом, применимым к любому моррону, таким же естественным для него, как для обычного человека рождение и смерть?»

Как было известно легионерам – и как Дарк уже неоднократно испытывал на себе в течение прошлой жизни, – моррон, слышащий Зов Коллективного Разума, практически бессмертен и мгновенно исцеляется после самых тяжких ран. Процесс восстановления изуродованной плоти длился не долее нескольких секунд. А в обычной жизни «рыцари смерти» мало чем отличались от людей и были весьма уязвимы. Их жизненный путь мог нежданно прерваться не только в бою, но и в обычной пьяной потасовке, если захмелевший драчун не рассчитал силы, вложенной в свой кулак, или в скамью, опущенную на спину противника.

Рана Дарка была, без всяких сомнений, смертельна, а полное исцеление разорванных и расплющенных тканей прошло чрезвычайно медленно, чтобы утверждать, что он исполнял миссию, но слишком быстро для моррона в обычной жизни. Исходя из этого на первый взгляд парадоксального факта, Аламез пришел к выводу, что его воскресили отнюдь не в знак благодарности за прошлые заслуги перед человечеством, а для выполнения нового задания, время для которого пока еще не пришло, но вскоре должно наступить. Мудрый Коллективный Разум не бросал своих верных солдат с марша в бой, он воскресил Дарка заранее специально для того, чтобы тот успел освоиться в мире людей и воссоединиться со своими собратьями. Значит, ему следует торопиться и не затягивать с розыском членов Одиннадцатого Легиона, ведь любую беду легче пережить вместе, а любую задачу куда проще решить, опираясь на плечо товарища. Пока Дарк не продвинулся в поисках, но, с другой стороны, и Зов Коллективного Разума он пока не услышал, что не могло не радовать и вселяло надежду на успех предстоящего предприятия.

Последнее, о чем подумал Дарк, восседая на мусорной куче величественно, как настоящий король на своем золотом троне, и лениво отмахиваясь от назойливых мух, было странное поведение врага; непонятное, противоречивое и алогичное. Сначала вампир лишь следил за ним и даже пустился бежать, чтобы не допустить нежелательного столкновения с объектом слежки, а затем вдруг поменял замыслы и коварно убил, тем самым сведя все свои предыдущие усилия на нет. Смерть Дарка (о том же, что Коллективный Разум так быстро воскресит своего солдата, не знал никто, включая самого Дарка) лишила убийцу возможности узнать, зачем легионер прибыл в Альмиру и почему так неумело попытался привлечь на свою сторону его кровососущего собрата? Его убийца, лица которого Аламез так и не узрел, скорее всего, являлся мужчиной, хотя побиться об заклад моррон не решился бы. Кровосос был хитрым, коварным середнячком, способным не только грамотно организовать слежку, но и, что более опасно, просчитывать быстро меняющуюся ситуацию на ходу и мгновенно находить самые выгодные для него решения. Насторожило Дарка и то обстоятельство, что кровосос стал невидимым днем, когда был слаб, а его дымящейся шкуре и так доставалось от обжигающих солнечных лучей. Все это просто не могло не подтолкнуть к выводу, что Аламезу попался достойный противник, конечно, намного слабее, чем старший вампир, но зато весьма выделяющийся на фоне остальных кровососов среднего возраста. Появление моррона в филанийской столице серьезно встревожило кровососущих тварей, если за ним послали следить не рядового бойца, из чего Дарк пришел к заключению (пока на стадии неподтвержденного предположения), что столичные вампиры замышляют что-то грандиозное и боятся, что их тайные планы слишком рано раскроются.

Когда пребываешь в бездействии, время утомительно тянется; когда же руки или голова заняты делом, то просто не успеваешь соскучиться. Едва моррон мысленно нарисовал пока еще весьма смутный и расплывчатый образ противника, как онемевшие ноги полностью восстановились. В коленях и икрах исчезли напряжение и неприятная тяжесть. Можно было вставать и идти, возникали лишь вполне уместные вопросы: «Куда и как?» Шастать по городу, даже темной ночью, в покрытом сгустками запекшейся крови костюме – верный способ накликать на свою неразумную голову большую беду. Дарка арестовал бы первый же патруль, которых наверняка вокруг тюремной площади расхаживало довольно много. Бумаги же отставного сержанта пришли в негодность, а без них шансов избежать заключения практически не было. Стражники не позарились бы на небывало щедрую взятку в пять золотых, а просто забрали бы монеты и все равно отвели бы его в тюрьму, знакомиться изнутри с которой Аламезу совсем не хотелось.

К счастью, проблему с плачевным внешним видом можно было быстро решить, ведь Дарка выкинули на свалку, где полным-полно всякого хламья да тряпья, хоть и жалкого, но зато не окровавленного. Покопавшись в куче хлама чуть долее минуты, Аламез нашел старенький плащ, видимо, когда-то серого, а ныне из-за многочисленных пятен и разводов непонятно какого цвета. Облачаться в него было неимоверно противно, но, в отличие от убийства, нечистоплотность не считалась в Филании преступлением. Грязного, дурно пахнущего и отвратно выглядевшего бродяжку служители порядка не повели бы в тюрьму, а, скорее всего, даже сапогом пнуть побрезговали бы. Свисавшие длинными, перепутавшимися и слипшимися между собой окровавленными паклями волосы Дарк небрежно завязал на затылке пучком, а затем спрятал их под тошнотворно пахнувший капюшон, к которому намертво приклеились несколько протухших рыбьих ошметков. Однако это была еще не самая неприятная процедура в ходе вынужденной маскировки. Под конец моррону пришлось умыть окровавленное лицо в мерзкой луже, состоявшей в основном из слитой после помывки жирных котлов воды и собачьей мочи. В результате таких издевательств над собой Дарк был застрахован от ненужного внимания представителей власти; после такой ванны к нему уж точно не приблизился бы ни один страж порядка.

Теперь дело было за малым – моррону оставалось только решить, куда же направить стопы? Вообще-то выбор был большим, но телесная слабость, усугубленная окровавленной одеждой и отсутствием оружия, заметно ограничила возможные варианты действий, а если говорить начистоту, то практически свела их всего к двум. Дарк мог пойти на север и вернуться в «Хромой капрал», чтобы подкрепиться и послать кого-нибудь из слуг к портному за новой одеждой; или отправиться в юго-западную часть острова для встречи в кабаке «Последний приют» с торговцем оружием и прочими незаконными товарами по имени Грабл. По словам наведшего его на контрабандиста хозяина «Капрала», делец как раз сейчас, после наступления полуночи, должен находиться там.

Наверное, было бы правильней выбрать первый, безопасный вариант, но душа моррона жаждала действий и хоть какого-то положительного результата. Аламез корил себя за медлительность, ведь вскоре должен наступить уже третий день его пребывания в Альмире, а он так и не продвинулся в поисках собратьев. В результате недолгих, но интенсивных раздумий рассудительность в который раз проиграла схватку жажде активных действий. Не желая терпеть еще целые сутки до встречи с торговцем, моррон направился на юг. Сначала ему следовало дойти до церкви, а затем свернуть направо и погрузиться в невзрачный мирок самых убогих и опасных во всем Старом городе трущоб: ведь из разговоров, случайно услышанных им на тюремной площади, Дарк узнал, что именно там находится гнездо самого отпетого воровского отребья.

* * *

Предположение насчет поведения стражников подтвердилось, как только моррон вышел на площадь перед тюрьмой. В поздний час Старый город как будто вымер. Даже птицы не летали над рекой, а из всех звуков слышалось лишь похлопывание плохо запертых ставень и вторящий ему скрип виселиц, на которых раскачивались под порывами ветра догнивающие мертвецы. Куда ни кинь взор, не было видно ни одной живой души, кроме разве что блюстителей порядка, лениво расхаживающих между эшафотом и зданием правосудия. Но стоило лишь Дарку пройти двадцать-тридцать шагов на юг, в сторону того самого рынка, на котором он так удачно изобразил вора-альтруиста, как из-за пустых торговых лотков показались три фигуры в блестящих в лунном свете шлемах и кирасах.

Темнота и отсутствие на площади вдали от тюрьмы уличных факелов сыграли с патрулем злую шутку. Дремавшие на лотках стражники услышали шаги и увидели, что кто-то в их сторону движется, но не смогли издалека разглядеть, что это всего лишь мерзкий нищий, шастающий по ночному городу в поисках теплого закутка, в котором можно удобно пристроиться, чтобы поспать. Если бы Дарк попытался скрыться, а такая неразумная мысль промелькнула в его голове, солдаты тут же кинулись бы в погоню, даже не понимая, что преследуют того, с кого нечего взять и о кого и руки-то марать не следует. Однако моррон вовремя преодолел подсознательное стремление задать стрекача и продолжил спокойно идти на сближение с патрулем. Когда же дистанция сократилась до десяти шагов, опасность ареста, как и предполагалось изначально, сама собой отпала. Стражники рассмотрели его пестрый маскарадный наряд; чертыхнулись, выругались и пошли прочь, запустив с расстройства во встревожившего их чуткий сон босяка огрызком червивого яблока. Надо сказать, что метали блюстители порядка довольно метко. Недоеденный как червяками, так и людьми снаряд попал точно моррону в висок, что вызвало дружный хохот метателя и его дружков.

Кровь вскипела в жилах оскорбленного Дарка, но мгновенно остыла. Нищие привычны к унижениям, поскольку их не считают за людей, и раз уж он взялся исполнять роль бездомного, бесправного скитальца, то нужно было довести ее до конца, тем более что в отмщении не было смысла. Да, он, наверное, смог бы справиться со стражниками, даже не имея при себе ни кинжала, ни меча. Он мог бы нарушить филанийский закон, устроив трепку его блюстителям, но что это дало бы, кроме возможных нежелательных последствий и впустую потраченного времени? К тому же сильный человек отличается от безвольной тряпки не количеством монет в кошельке, не наличием почета да имущества, а тем, что делает то, что хочет делать, а не то, к чему его вынуждают!

Дарк решил не начинать драку, которая была ему не нужна, и стерпел оскорбление, тем самым повел себя формально как типичный житель Альмиры, привыкший пресмыкаться перед облеченными силой да властью. Естественно, что стражники тут же потеряли к нему всякий интерес и, немного опечаленные, что презренный бродяжка не развеселил их своими возмущенными выкриками, побрели досматривать сны.

Беспрепятственно миновав площадь, Дарк вышел на узкую, прямую улочку и уже через пять минут неспешного шага оказался на другой площади, куда более красивой и гораздо лучше освещенной. Здесь не было такого огромного открытого пространства, как перед совмещенной с судом тюрьмой, но зато по самой середине возвышалось небольшое, но от этого не менее величественное строение храма. Идеально ровные стены церкви устремлялись в небесную высь и плавно перетекали в шарообразный купол, вместо шпиля по центру которого красовался непропорционально огромный, в три человеческих роста, символ индорианской веры. Священники не поскупились на обустройстве и этой земной обители святого Индория, хоть церковь в основном посещали бедняки, от которых смешно было ожидать солидных пожертвований. Говоря языком торговли, индориане «держали марку», и благодаря их стараниям единственная церковь на весь Старый город выглядела как дорогая жемчужина, случайно закатившаяся в кучу навоза.

Дарк ненадолго задержался перед фасадом красивого здания, оформленного в нежных, золотисто-голубоватых тонах, а затем пошел дальше, сменив направление с южного на юго-западное. Посещение храма входило в планы моррона, но его интересовали отнюдь не блаженные мгновения единения с высшими силами и уж тем более не заунывные проповеди, читаемые монотонными, усыпляющими все живое голосами. Ему нужно было втереться в доверие к одному из священников, которых, несмотря на открытые двери церкви, в поздний час внутри явно не было. Конечно же, Дарк не знал ни структуры чуждой ему с рождения Индорианской Церкви (поскольку был воспитан на канонах Единой Веры), ни ее иерархии, ни особенностей отношений между служителями Небес. Однако ему почему-то казалось, что ее основополагающие принципы очень близки с армейскими, а значит, оплот Веры в Старом городе, несмотря на его внешнюю красоту и величие, являлся всего лишь местом для ссылки священников-штрафников с Острова Веры.

Бывших священников вообще не бывает, как и бывших вельмож! Это солдат может покончить со службой и стать мирным землепашцем, а граф даже в нищете останется графом, и святому отцу, сколько бы он ни нагрешил с молоденькими прихожанками, сколько бы ни присвоил монет из пожертвований, никогда не позволят отречься от духовного сана. Его сошлют в монастырь или отправят навеки в место, подобное этому, но не разрешат вернуться в суетную мирскую жизнь, дабы он за лишней кружкой вина не разболтал бы мирянам, чего не следовало.

Аламез был уверен, что священники, проповедующие в Старом городе, – такие же низы духовного общества, как и их бедняцкая паства. У любого попавшего сюда святого отца уже не оставалось шанса загладить провинности и вернуться на Остров Веры. А в глубинах его не совсем праведной души, тихо посапывая, дремало вполне естественное желание прикарманить солидную сумму церковных деньжат и провести остаток своих земных дней где-нибудь подальше от опостылевшей столицы в приятном грехопадении и достатке. На этом потаенном желании можно было хорошо сыграть, а Дарк даже знал наизусть подходящие «ноты», но заняться сбиванием святого отца с пути истинного собирался чуть позже, например в течение следующего дня, если, конечно, своенравной судьбе вдруг не вздумается подкинуть ему очередной неприятный сюрприз.

А сейчас моррона поджидали темные, грязные улочки, по сравнению с которыми все, что он видел до этого момента в Старом городе, казалось образцом порядка и чистоты. Но лишь бездельники вечно расхаживают в чистых-пречистых нарядах и блестящих сапогах. Тот же, кто вершит дела и судьбы, не боится вступить в грязь и не придает значения тому, что порой от его взопревшего, давненько не мытого тела не очень приятно благоухает. Ему просто некогда задумываться ни о своей внешности, ни о мнении других, поскольку голова все время занята совершенно иными мыслями, да и у рук находятся дела поважнее, чем бесконечная стирка, помывка, штопка и глажка.

* * *

Приятно, когда люди не врут и не приукрашивают действительность, которая на самом деле выглядит мерзко и ужасно. Старик Фанорий, тщедушный хозяин «Хромого капрала», весьма точно подметил, что заведение «Последний приют» находится между двумя свалками и что мимо него никак не пройти, но почему-то постеснялся уточнить, что кабак с весьма символичным названием на юго-западе острова и сам является частью помойки, то есть гармонично вписывается в жалкое, зловонное окружение, навевающее мысли о бренности бытия.

Изначально, то есть когда-то давно, добротно построенное двухэтажное здание лет пятьдесят не знало ремонта и в результате превратилось в полнейшую противоположность – убогое, обветшавшее строение, заходить в которое казалось крайне опасно. Заваливающиеся в разные стороны, испещренные узорами глубоких трещин стены должны были уже давно обвалиться, но хитроумный хозяин, пожадничавший на ремонте, подпер их по бокам толстыми бревнами, которые хоть и гнили от сырости, но до полного превращения древесины в труху было еще далеко. Над перекошенным дверным проемом, принявшим со временем форму перевернутой, неправильной трапеции, болталась на ржавых, скрипучих цепях выцветшая, но раз в несколько лет подкрашиваемая вывеска, истинный возраст которой уже не определить, как, например, у женщины, переступившей порог семидесяти лет. Моррон не исключал, что мастер-столяр вырезал на потрескавшейся от времени и регулярной перекраски древесине неровные, отличающиеся как по наклону, так и по размеру буквы еще задолго до того, как он, Дарк Аламез, появился на свет. Покатая крыша, из которой по самому центру одиноко торчала печная труба, была, пожалуй, самой ухоженной частью постройки, и то лишь потому, что, какой бы сброд ни собирался внутри, ему все равно не нравится, когда на головы льются холодные ручейки дождевой воды или плавно опускаются снежинки. Скорее всего, в последний раз черепицу перекладывали года три-четыре назад. Сразу было заметно, что мастер старался, однако его немалые усилия и профессиональные навыки смогли лишь частично компенсировать низкое качество раздобытого по дешевке материала, день за днем растрескивающегося под лучами солнца, а затем претерпевающего омовения дождевой водой. Выглядели покосившиеся ряды деформированных черепиц совсем некрасиво, да и подлая вода очень скоро нашла бы в них маленькие бреши.

Неизвестно, кому первому пришло в голову сваливать пищевые отходы и всякий отслуживший свой век хлам прямо под стенами кабака: нерадивому хозяину, обиженным на плохую еду посетителям, небрезгливому повару или мстящим скупердяю-владельцу за мизерное жалованье разносчикам блюд, но выросшие по бокам разваливающегося строения мусорные кучи неимоверно разрослись как ввысь, так и вширь. С первого взгляда они казались точными копиями той мерзкой свалки, которую Аламез видел на площади перед тюрьмой, однако если присмотреться к грудам хлама, то три существенные отличия удалось бы найти.

Во-первых, в ставшей со временем почти однородной массе отходов не было видно гниющих фрагментов человеческих тел, что уже радовало и как-то успокаивало. Во-вторых, живность, крупнее мух, букашек да червей, в зловонном завале не водилась. Наученные горьким опытом, крысы побаивались добывать пропитание вблизи от кабака, поскольку дюжина-другая из них уже стала трапезой неразборчивых в еде посетителей, поданная под видом отварной баранины или свиного жаркого. Стоило лишь Дарку подумать об этом, как в животе зловеще заурчало, а в голове промелькнуло весьма прагматичное предположение, которое вызвало бы у подавляющего большинства людей рвоту, а его лишь позабавившее: «А что, если хозяин нарочно захламил двор этой вонючей дрянью? Устроил себе под боком что-то вроде охотничьего угодья… И выгодно вышло, и не хлопотно! Богачи-гурманы к нему в гости не жалуют, а нищета городская мяско не чаще раза в месяц поклевывает, так что свинину от крысятины ни за что не отличит. Так во все времена, наверное, было: у кого кошель пуст, для того и кузнечик мясо!»

Третье отличие не было столь омерзительным, как второе, и могло даже показаться смешным. На грудах мусора, справа и слева от кабака, лежало несколько человеческих тел: не бездыханных, но мертвецки пьяных. Видимо, тех, кто не рассчитал с пойлом, незаслуженно именуемым в заведениях подобного рода вином, и свалился под стол, прислужники вытаскивали волоком под открытое небо и отнюдь не на свежий воздух. Судя по количеству «отдыхавших» тел, иногда ворочающихся в зловонной массе, недавно пополнившейся содержимым их желудков, эта ночь была не самой удачной. Дарк предположил, что зал заведения, в которое он сейчас собирался войти, по крайней мере наполовину пуст. Это было и хорошо, но в то же время и плохо. С одной стороны, чем меньше народу собралось внутри, тем быстрее он нашел бы торговца оружием и тем спокойней бы с ним переговорил; но, с другой стороны, в мало заполненном зале почти невозможно избежать нежелательного внимания любителей послушать чужие речи и влезть в чужие дела.

До дверной ручки было страшно дотронуться, настолько она была липкой от грязи. К сожалению, на помойке, где Дарк очнулся, не нашлось подходящих ему по размеру, целых и относительно чистых хотя бы изнутри перчаток, так что на пороге кабака возникла непредвиденная заминка. Ладони моррона, конечно же, не были образцом чистоты, но пачкать их совсем уж не хотелось.

Как назло, никто из посетителей, чьи тихие голоса доносились изнутри, несмотря на поздний час, не собирался покидать заведение, ну а лакея у двери кабака для бедноты, естественно, не имелось, поэтому Аламезу пришлось рассчитывать исключительно на свои силы при преодолении этого, внезапно возникшего у него на пути препятствия. Самым простым казалось обмотать вокруг руки плащ и через его сукно дотронуться до ручки, на которой вот-вот могла завестись плесень и какая-нибудь мелкая, паразитирующая на экскрементах живность. Однако ткань плаща была немногим чище куска дерева, да и плащ от такого обращения мог бы порваться, и тогда глазам посетителей очень несвоевременно предстали бы окровавленные одежды моррона.

«Голь на выдумки хитра», а уж если этой «голи» исполнилось более двухсот лет, то просто виртуозна в подборе неординарных решений. Не став искушать судьбу и испытывать на прочность и без того потрепанный плащ, Аламез ослабил тесемку почти под самым кадыком и оторвал от окровавленного камзола довольно большой лоскут, который тут же намотал на руку, имитируя неумело наложенную повязку на порезанную ладонь. Вид окровавленной тряпки на руке не вызвал бы подозрений, да и запекшаяся на ней кровь не привлекла бы внимания вампиров. К тому же альмирские кровососы считали Аламеза на какое-то время обезвреженным, если уж не убитым, и в ту ночь наверняка за ним не следили, а уж если кто из них совершенно случайно и оказался бы поблизости, то ни за что не учуял бы опасного запаха. Как ни парадоксально, но мерзкое зловоние, источаемое кучами нечистот, было самым верным и пока что единственным союзником Дарка.

Дверь открылась туго, чего в принципе стоило ожидать, поскольку ее петли совсем проржавели, а вот зрелище, в следующий миг представшее за ней, приятно удивило моррона. Зал кабака неожиданно оказался чистым и даже без слоя липкой грязи на полу. Обстановка была хоть не роскошной, но весьма и весьма приличной, да и народец, собравшийся внутри, в отличие от него самого, никак не походил на нищенствующих босяков. Одним словом, ужасная обертка ничуть не соответствовала вкусному лакомству под названием «Последний приют».

– Эй, заморыш, ты, случаем, ничего не перепутал?! Здесь не подают! – прокричал через весь зал грозно нахмуривший брови корчмарь, явно недовольный появлением такого посетителя.

– Нет, не перепутал, – покачал головой Дарк и показал хозяину заведения заранее приготовленную, зажатую в кулаке золотую монету, подтверждающую его платежеспособность.

– Проходь! – сменил гнев на милость сердитый толстяк. – Дверь плотнее закрой, вонь впущаешь, да и тряпье свое снаружи оставь, уж больно оно смердюче!

– Стерпишь, – невозмутимо возразил Аламез, плотно закрыв за собой дверь, но не собираясь расставаться с верхней одеждой, с дурным запахом которой сам уже свыкся.


Каким-то непостижимым образом (явно не обошлось без колдовства!) тошнотворное амбре с помойки не проникало внутрь довольно приличного заведения, способного посоревноваться по чистоте и уюту с хорошим трактиром, в который охотно и без брезгливых выражений на лицах захаживают даже состоятельные купцы. Но больше всего Аламеза поразил контингент посетителей, каждого из которых можно было бы без труда представить сидящим за решеткой. В дальнем, едва освещенном углу о чем-то шепталась группка воров, не побоявшихся открыто разложить на столе среди ложек, мисок и кружек набор инструментов для взлома замков. Справа от них одиноко трапезничал невысокий лысый мужчина, род занятий которого не вызывал сомнений. За звонкую монету он лишал жизни других и при этом нисколько не страдал угрызениями совести, по крайней мере ее слабые позывы ничуть не портили его отменный аппетит. Остальные посетители так же сильно походили на тех, кто вряд ли доживет до старости и рано или поздно да окончит свою жизнь с распоротым брюхом в сточной канаве или болтаясь на виселице. Сомнений не было: Дарк угодил в самую клоаку, в разбойничий и воровской притон, где не жаловали посторонних посетителей, тем более тех, кому взбредало в голову перечить хозяину и демонстрировать свой непокорный нрав.

– Чаго-о-о-о?! – взревел мгновенно рассвирепевший корчмарь, внушительными габаритами лишь немногим уступающий бычку-трехлетке. – Да ты щас!..

Аламез не дослушал угрозы, начало которой было исполнено многообещающе и весьма убедительно. Быстро пройдя через весь насторожившийся зал к стойке, моррон распахнул на ходу плащ, но сделал это очень аккуратно, чтобы никто, кроме побагровевшего лицом хозяина, не увидел окровавленных одежд.

– Так ты по-прежнему настаиваешь?! – со зловещей ухмылкой переспросил Дарк, гипнотизируя быстро притихшего корчмаря тяжелым взглядом из-под надвинутого на самые брови капюшона.

– Чаго, спрашиваю, надоть? – не заискивающе, но с уважением в голосе спросил корчмарь, которого, видимо, уже перестали волновать дурные запахи, исходившие от плаща и быстро распространяющиеся по всему заведению.

– Грабла видеть хочу, – вкрадчивым шепотом произнес моррон, не знающий местных особенностей и боящийся совершить непростительную ошибку.

– Пошто он те? – полюбопытствовал в полный голос верзила, не считавший этот вопрос настолько важным, чтобы о нем шептаться.

– А пошто те о том знать? – ответил вопросом на вопрос Аламез, быстро перенявший манеру общения в воровской среде, где не приветствовался пустой интерес.

– И то верно, – довольно хмыкнул корчмарь, видимо приняв Дарка за приезжего убийцу или разбойника, то есть за коллегу по грязному и опасному промыслу. – Вон он, в углу пиво хлещет!

Стол, на который кивнул толстощекий детина, определенно совмещавший бытность хозяина с работой вышибалы в собственном заведении, находился в укромном закутке, и большую его часть скрывала зачем-то установленная посередине зала стенка. Аламез пока не увидел нужного ему человека, но все равно направился к столу, уверенный, что корчмарь его не обманул. Одежда в крови и бесстрастный, ничего не выражающий взгляд исподлобья – лучшая защита от глупых шуток!

За столом, прислонившись спиной к той самой стенке, важно восседал невысокого роста, крепкого и немного тучноватого телосложения мужчина, внешне напоминавший мелкого, но удачливого торговца, получавшего в последнее время очень выгодные заказы ремесленника, складского учетчика или иного, тесно связанного с торговлей человека, привыкшего к уважению и достатку. Скуластое, слегка пополневшее с годами лицо, окаймленное короткой, аккуратной бородкой, сразу говорило о том, что его владелец – человек волевой и не привыкший тратить время на глупости. Рукава явно не по статусу простоватой рубахи Грабла были засучены почти до самых плеч, выставляя на всеобщее обозрение и восхищение толстые, мускулистые руки, какие ранее моррон видел лишь у гномов. Однако контрабандист был слишком высок для выходца из подземелий Махакана, да и черты лица казались уж слишком утонченными и правильными для бывшего горняка.

– Вали! – жестко произнес Грабл, как только Дарк подошел к его столу и лишь собирался открыть рот.

– Дельце одно имеется, – не обратил внимания на холодный прием Аламез и хотел было присесть, но нога Грабла быстрым и сильным ударом выбила табурет всего за долю секунды до того, как Дарк на него опустился бы.

Примерно девять из десяти человек, с кем когда-либо проделывали подобный фокус, валились на пол под дружный хохот присутствующих. Однако в случае с Дарком раздались лишь смешки, и то быстро смолкли. Моррону удалось удержаться на ногах, но на несколько мгновений он застыл, полуприсев с оттопыренным задом. Разве такое могло не развеселить потягивающих за соседними столами винцо? Всего один-единственный суровый взгляд заставил весельчаков смолкнуть, а вновь выпрямившийся в полный рост моррон сделал вторую попытку завести неудачно начавшийся разговор.

– Я от Фанория, – зашел с другого конца Аламез.

– Ну и что с того? – флегматично пожал плечами контрабандист, недовольный тем, что ему мешают расправляться с содержимым кружки.

– Говорю же, дельце имеется, – проявил завидное терпение Дарк.

– Эх, совсем старина Фанорий из ума выжил, – тяжко вздохнув, проронил Грабл, причем обращаясь не к собеседнику, а к своей кружке. Всякую имперскую шваль ко мне присылает. Говорил же ему тыщу раз: я с имперцами дел не имею!

– До сих пор, возможно, и не имел, а сейчас придется! – не выдержал Дарк, не видя смысла и далее терпеть пренебрежительный тон и откровенные оскорбления. – Времени у меня мало, и я не люблю тратить его впустую! И коль уж я до этого притона добрался, так ты меня выслушаешь и что нужно исполнишь! А если дурака валять не прекратишь, я тебя стражникам выдам!

Угроза прозвучала негромко, но по всему залу прокатилась волна недовольного перешептывания. Большинство воров обладает отменным слухом, по возможностям восприятия почти столь же чутким, как обоняние вампиров. В жизни Дарка еще не бывало, чтобы он так быстро нажил столько врагов, а может, и бывало, но только память не сохранила этого неприятного воспоминания.

– Эх, парень-парень, – без капельки злости и даже с искренним сочувствием в голосе произнес торговец запрещенными товарами, почесывая бородку и печально покачивая головой. Не те слова, не в том месте! Советую перед уходом напиться. Когда в стельку, говорят, не так больно на нож напарываться…

В словах похожего на гнома-переростка контрабандиста был смысл. Действительно, Дарк почувствовал, что почти весь зал проникся к его персоне откровенной неприязнью. Здесь бы ему вряд ли что сделали, но стоило ему лишь покинуть «Последний приют», как нашлось бы с дюжину желающих совершенно бесплатно, исключительно ради собственного удовольствия, отправить его в последний путь. Единственное, что оставалось моррону, – это убедить собравшихся в «Последнем приюте» воров, убийц и разбойников, что он им не по зубам; вынуть из их злодейских душ ненависть и вселить туда страх, тем более что верный способ для такой неравноценной замены имелся. Дарку нужно было всего лишь показать присутствующим то, что он уже долее часа скрывал под плащом. Негативное же отношение городских лиходеев к страже было лучшим гарантом, что на него не донесут, по крайней мере без особой надобности…

– Ага, охотников-то завсегда много находится, – зловеще рассмеялся Аламез, небрежно сбросив на пол скрывавший его тайну плащ, – да только кишка у них тонка оказывается. Я знаю… сам проверял!

Полторы дюжины пар глаз одновременно расширились, когда им предстали драные штаны и камзол, покрытые потрескавшейся коркой запекшейся крови. Никому и в голову не пришло, что это кровь стоявшего перед ними человека, а не жизненная влага, выпущенная им из жил врагов. Для усиления и без того шокирующего эффекта Аламез распустил собранные на затылке в пучок волосы и вызывающим взором обвел мгновенно притихший зал. Когда же окровавленные, все еще липкие волосы коснулись плеч и лба, Дарк из обычного, несдержанного на язык глупца превратился для воровского собрания в не знавшее пощады божество войны и убийства, принявшее недавно кровавую ванну и случайно позабывшее обтереться полотенцем.

– Во оно как! – многозначительно хмыкнул Грабл, смотревший теперь на просителя совсем иными глазами. Значица, ты того… боец… Ну и што ж те надоть?

– Оружие и одежду, – по-армейски четко заявил Дарк, несказанно обрадованный не только тем, что разговор наконец-то вошел в нужное русло, но и тем, что ему уже не придется вновь облачаться в грязный, изрядно провонявшийся плащ.

– А с деньжатами как? – вопросил Грабл, решивший сделать-таки исключение и поторговать с имперцем.

– Водятся!

– Вот и славненько, а то я в долг не даю и услугами не принимаю. Я и сам кого хошь, если што, упокою! – заявил контрабандист, ухмыляясь. – Ладно, пошли! Нечего народец кровякой пужать, а то не ровен час стошнит еще кого на соседа… мордобоюшка начнется! Мы ж людишки спокойные тута собрались, нам подобного дерьмеца здеся не надоть!


Грабл чинно и важно поднялся из-за стола и, подав Аламезу рукой знак следовать за ним, вразвалочку прошествовал почему-то не к выходу, а к двери, ведущей в подсобные помещения. Только сейчас моррон догадался, что беседовал не с завсегдатаем, а с настоящим хозяином заведения, считавшим, однако, что у него имеются куда более важные дела, чем денно и нощно надрываться за стойкой, разливая посетителям пиво.

Глава 6

Торги по-филанийски

Кавалеристу дико наблюдать, как пехота месит грязь сапогами, и он даже не допускает мысли, что при неблагоприятном стечении обстоятельств мог бы оказаться не на коне, а среди пеших солдат. Крупному торговцу смешны обороты базарного лоточника, а благородная дама не в силах понять, как простолюдинки умудряются тратить на утренний туалет всего какие-то четверть часа, когда ее одну дюжина расторопных служанок успевает одеть и умыть за целых два, а то и три часа. Разные образы жизни порождают неприятие иного, отличного от того, к чему сам привык, а это, в свою очередь, приводит к осознанному или подсознательному презрению всего, что неприменимо лично к тебе.

Дарк Аламез находился в весьма затруднительном положении. Вот уже несколько растянувшихся на вечность минут он стоял перед столом, на котором были аккуратнейшим образом разложены ножи, кинжалы и стилеты, но так и не мог сделать выбор. Моррон привык к совсем иному оружию, настоящему, боевому и поэтому с отвращением взирал на кустарные, плохо выкованные, малоэффективные образцы, какими обычно пользовались альмирские воры. К примеру, стилеты пехотинцев были способны не только почти по самую рукоять углубиться в плоть врага через узкие стыки в доспехах, но при хорошо поставленном, сильном ударе под нужным углом могли пробить насквозь довольно крепкую пластину брони. Те же «игрушки», что он видел перед собой, несомненно, обладали определенными плюсами. Их можно было незаметно носить в рукаве, они были легки, но ощутимый удар в открытом бою ими не нанести. Они казались годными лишь для внезапного нападения, по большей части со спины, когда застигнутая врасплох жертва не готова к отражению атаки или не имеет при себе оружия вообще. С кинжалами да ножами была та же беда: слишком коротки, тонки, и на их не внушающие доверия лезвия нельзя было принять рубящий удар добротного боевого меча.

– А получше что-нить имеется? – наконец-то спросил Дарк, у стоявшего рядом с ним в ожидании Грабла.

– Все, што есть, тута, – надув губы, просопел торговец, бывший на полголовы ниже моррона, но зато дважды солидней в плечах. – Выбирай шустрее, не всю ж ночь мне с тобой торчать!

Казалось, дельцу самому стыдно за свой, мягко говоря, смешной арсенал, полностью соответствующий потребностям ночных лиходеев, но далекий от того, чтобы удовлетворить запросы настоящего вояки, привыкшего вступать в бой, а не нападать из-за темного угла. Грабл старался не пересекаться взглядами с недовольным покупателем и немного нервничал, отчего забавно морщил широкий лоб и еще больше походил на гнома, но только изрядно подросшего. В конце концов, сообразив, что лучше оставить привереду-покупателя одного (так клиент хоть что-то выберет, да и уши торговца не услышат нелестных слов), Грабл удалился, вышел в дверь, за которой начиналась лестница, ведущая из подвала наверх, прямо на кухню.

Хоть на ремонте стен и крыши кабака хозяин хорошо сэкономил, да и на вывоз мусора совсем не тратился, но к обустройству его подземелья подошел весьма основательно, не жалея ни сил, ни средств. Оно и понятно, ведь нуждавшиеся в его товарах воры, разбойники, убийцы и прочие темные личности приносили крепышу основной барыш, а ремесло корчмаря являлось всего лишь прикрытием для иногда наведывающихся в Старый город властей и верным способом завоевать авторитет и уважение в преступной среде.

Бесспорно, Грабл был хитрецом. Одно лишь то, с какой тщательностью он подошел к маскировке входа в потайное подземелье, заслуживало наивысших похвал. Люк в полу кухни был совсем неприметен глазу, даже стыки между досками были подогнаны идеально, а ведь это стоило много усилий, много часов кропотливого физического труда, сравнимого с работой искусного ювелира. Но особенно Дарка поразило, что в небольшом подвальном помещении, в которое вела лестница из кухни, имелись две двери: правая вела в просторную комнату арсенала, где Аламез сейчас находился; что скрывалось за левой, оставалось только гадать. У размышлявшего над этим исключительно из праздного любопытства моррона имелось несколько предположений, но версия о том, что за крепкой, запертой на несколько запоров и висячих замков дверью находится кладовая с сокровищами, была сразу же отклонена за полной несостоятельностью. Несмотря на простоватую даже для мелкого купца внешность, Грабл не производил впечатления наивного простачка, который хранит свои золотые запасы в том же месте, где и торгует и куда каждую ночь наведываются не отягощенные моральными принципами воры, готовые без колебания обокрасть даже родного брата, не то что товарища по преступному цеху.

Поскольку интерес к запертой двери у моррона имелся, но воспринимался лишь словно увлекательная головоломка и не более, размышления о загадочной комнате продлились не долее пары минут, а затем он вернулся к решению первоочередной задачи: подбору оружия и одежды. Из всего инструментария для убийства, разложенного в идеальном порядке на столе, Дарк выбрал всего лишь один предмет – короткий охотничий нож с широким остроконечным лезвием и обшитой свиной кожей рукоятью. Наносить колющие удары ножом, конечно, нельзя, поскольку возникала опасность повредить собственную руку, но зато режущие получались бы отменно. Нож был легок и удобно лежал в кисти. Смена хвата с открытого на закрытый и с верхнего на нижний происходила плавно, быстро и, главное, практически незаметно для противника. В этом Аламез убедился, проделав перед приставленным к стене ростовым зеркалом несколько простеньких атакующих и парирующих движений, которые еще помнили давно не упражнявшиеся в искусстве убийства руки.

Отложив невзрачный с виду, но зато наиболее подходящий будущему владельцу нож в сторону, Дарк занялся осмотром остального товара, разложенного аккуратистом-торговцем по стенным полочкам и столам. Веревки и тонкие, но прочные цепи для связывания жертв не вызвали у него интереса, как, впрочем, и богатый выбор удавок и кляпов. Если Аламезу и пришлось бы брать кого-нибудь в плен, то это были бы не люди, а вампиры, для которых разорвать веревку или цепь так же просто, как любителю пива сходить до ветра, притом не поднимаясь из-за стола.

Мечей, булав, копий и прочего приметного оружия, которое не спрячешь под полой, у торговца краденым, собственноручно изготовленным и незаконно привезенным, конечно же, не водилось, но зато имелись короткие кистени и крохотные наручные арбалеты, мощность выстрелов которых, как, впрочем, и остальные боевые характеристики, оставляла желать лучшего. С десяти шагов из такой игрушки можно причинить вред человеку, можно даже его убить, если приноровиться и точно попасть в не защищенную доспехами шею, лицо и прочие важные органы. Однако тратить время на пристрелку Аламезу не хотелось. Метательные ножи Дарк недолюбливал, так что даже не подошел к полке, где лежал их огромный запас. Не только закаленный в боях воин, но и обычный, мирный горожанин, обладающий средней реакцией, мог легко отбить их в полете рукой, а если ее от кисти до локтя защищал бы кожаный наруч, то даже следа пореза не осталось бы.

Бесполезными и никчемными показались моррону и остальные предметы из тайного арсенала, о назначении которых несведущему в воровском деле клиенту оставалось только догадываться, поэтому довольно скоро Аламез перешел к осмотру запасов легкой брони и сундуков с тем хламом, который продавец, видимо в шутку, называл одеждой. На кожанках с косовато нашитыми стальными пластинами взор Дарка надолго не задержался, поскольку воры и разбойники ходили в них лишь на ночные дела, а он не собирался менять гардероб поутру, когда количество патрулей в городе значительно увеличивалось. Зато выбор моррона сразу же пал на три нательные кольчуги, которые можно было, не привлекая внимания стражи, носить круглосуточно под одеждой. К сожалению, лишь одна, притом далеко не самая лучшая, пришлась ему впору, а остальные были чересчур длинны и велики (судя по их размерам, никогда не бывавший в Филании человек мог бы предположить, что в ее столице проживают исключительно великаны, чей рост и размеры живота намного превышают параметры среднего обывателя). Аламез хотел взять еще наручи, но из трех пар не осталось ни одной годной для носки: то кожа тонка, и ее легко проткнула бы вилка, не только нож; то ремешки перетерты; то нашитые поверх кожи стальные пластины мешали свободе движения рук.

В общем, обзавестись защитой на руки, которая могла послужить и при нападении, было не суждено, как, впрочем, и сносно одеться. Ради того, чтобы поутру спокойно добраться до «Хромого капрала», моррон был готов немного походить неряшливым босяком, носящим, к примеру, протертые на коленях штаны блеклого, выцветшего желто-зеленого цвета, но дыры на иных, более пикантных местах помешали ему облачиться в поношенный наряд то ли слепца, то ли шута.

Нет, в гардеробной Грабла имелась и парочка приличных костюмов, хоть потертых, неновых, но все еще в хорошем состоянии и не дикой расцветки, однако, по злой иронии судьбы, они моррону не подошли, хоть он и не был придирчив. Если рукава длинны, их можно обрезать или закатать. Немного походить по городу в мешковатом камзоле тоже возможно. Но что делать, если одежды трещат по швам, штаны не налезают выше паха, а рукава настолько узки, что их остается только отрезать и распороть проем, увеличив его раза в полтора?

Вскрыв и переворошив один за другим четыре сундука с одеждой, Дарк уже отчаялся найти что-нибудь подходящее, как вдруг его взгляд случайно упал на стоявший в углу мешок, из которого высовывался край монашеской робы. Удача вновь улыбнулась моррону. Одеяние священнослужителя низшего сана было в довольно сносном состоянии, хоть немного и запачкано на рукавах. Это показалось Аламезу идеальным нарядом, в особенности с учетом запланированного им в скором времени посещения Острова Веры. Кроме того, и по городу в робе ходить удобно, поскольку под нею можно незаметно носить не только нож, но и короткий меч, а также множество иных, весьма полезных предметов. Да и стражники обходили служителей Святого Индория стороной, видимо, опасаясь лишний раз злить Небеса.

Окрыленный внезапно свалившимся на него подарком судьбы, Аламез тут же стал раздеваться, а когда на нем остались лишь сапоги, принялся быстренько облачаться в пока еще не оплаченные обновки, не позабыв, конечно же, перед тем сунуть охотничий нож за голенище сапога. Несмотря на везение, радость моррону слегка подпортили три незначительных, но неприятных обстоятельства: обычно надеваемая на нижнюю рубаху стальная кольчуга неприятно холодила спину и грудь; все остальное обнаженное тело ужасно зачесалось от грубой и колкой материи робы; а само церковное одеяние было коротковато, и поэтому из-под подола торчали не сандалии на босу ногу, как это принято у монахов, а стоптанные, грязные сапоги. С неприятными ощущениями можно было как-то свыкнуться, а вот мелкая неувязка с одеждой, возможно, привела бы к плачевным последствиям. Однако Дарк решил положиться на удачу и разуваться не стал, резонно рассудив, что расставаться с удобной обувью все равно не собирается, а монах с сапогами под мышкой выглядит еще приметней и подозрительней.

Едва облачение было закончено, как за спиной моррона послышался скрип открываемой двери, шаги и недовольное ворчание вернувшегося из кухни Грабла:

– Сперва купи, а уж затем надевай! – выразил в легкой форме недовольство поведением клиента грузный толстяк.

Но потом вместо того, чтобы пуститься в крик или попытаться вытолкать взашей совершившего недозволенное покупателя, торговец протянул ему граненый стакан, казавшийся даже чистым при плохом освещении, и, извлекши из-за пояса бутылку вина, откупорил ее быстрым, явно привычным движением. Аламезу показалась такая чрезмерная доброжелательность подозрительной, тем более что филанийцы не отличались радушным гостеприимством, по крайней мере по отношению к имперцам. На какой-то миг Дарк усомнился, а стоит ли пить, но затем, подумав, что он все равно ничего не теряет (кого трудно убить, того и отравить не легче), принял стакан из рук проявившего небывалую щедрость хозяина и тут же подставил его под живительную струю темно-красного цвета, уж если не способную укрепить здоровье в сырую погоду, то почти всегда заметно облегчающую разговор.

– Чаго взял? – довольно миролюбиво поинтересовался хозяин подвала, без тоста, кивка головы или иного знака опустошивший залпом бутылку, в которой оставалось не менее половины содержимого.

– И в мыслях не было… я бежать не собирался! – неправильно истолковал Дарк вопрос собеседника, подумав, что Грабл обвиняет его в низком воровстве.

– Ага, глянул бы я, как у тя получилось? – рассмеялся толстяк. – Чаго на стакан зыркаешь? Пей, не боись, не потрава какая!


Приятное, сладковатое вино мгновенно оказалось внутри моррона, оставив во рту незабываемые вкусовые ощущения. Возможно, вино было не из самых лучших, но оно разительно отличалось от всего, что Дарк пил после воскрешения. К сожалению, память не сообщила Аламезу, как называлась понравившаяся ему марка вина. Впрочем, не исключено, что он ранее никогда его не пробовал.

– У меня дельце с умом, то бишь отменно поставлено, мил человек. В этот подвал ни одна мышь без моего дозволения не проскочит, а уж сбежать отсель… у-у-у… – протянул немного охмелевший, а может, лишь зачем-то притворяющийся таковым делец, – …совсем невозможно! Ты умный, ты бывалый да и не стал бы меня обворовывать, не твое это ремесло – по мелочи тащить, не твое… Ведь так?!

– Прав, – кивнул Аламез, почувствовавший, как слабенькое по первому ощущению винцо, пьющееся так же легко, как компот, вдруг ударило в голову.

– Во-о-о, и я говорю – не твое! Я ж в людях редко ошибаюсь, – заявил Грабл, многозначительно подняв толстый указательный палец вверх. – Если они, конечно, паскудники такие, нищетой голоягодичной не прикидываются и рыбными ошметками не обтираются, – рассмеялся опьяневший Грабл, но затем, мгновенно протрезвев, посмотрел на Аламеза серьезно, как будто пытаясь проникнуть в его мысли. – Я знаю, што ты взял, и не потому, што подглядывал, иль потому, што я якобы в людской натурке так шибко разбираюсь… Я хозяин, понимаешь, хозяин!!! А это все вокруг – мое добро, и я помню, куда я собственными, вот энтими руками каждую железяку пристроил. Хошь, я за тя твой выбор перечислю?!

– Ну, давай! – кивнул Дарк, которому даже стало интересно.

– Нож охотничий в сапоге, кольчужка под робой и усе, – победоносно заявил Грабл и, широко улыбаясь, развел руками. – Остальным товарцем ты того… побрезговал.

– Про робу забыл, – указал моррон на свое одеяние.

– А че ее называть-то? Коль и так видно, коль она и так на те? Но токмо знаешь, – Грабл заводил все тем же указательным пальцем из стороны в сторону. – Вот тут ты ошибочку, мил-человек, допустил. Сразу видно, што пришлый, жизни нашей столичной не знаешь! Монашье тряпье оно, конечно, удобно, чтоб от стражи и прочих глаз ненужных вещицы запретные скрывать, но коль тя церковники в духовном облачении застигнут и раскроют, што ты не монах вовсе, вот тут те несдобровать! Дружок у меня давненько был, белым днем, шельмец, домишки богатые обирал, а под робой, богомольцем прикидываясь, краденое шмотье таскал. Стражники не трогали, а вот святые отцы однажды схватили. Месяц, слышь, паря, целый месяц, день за днем, его на площади тюремной истязали, пока дух не испустил. Правда, к тому времени от него уж мало што осталось… без рук, без ног, не человек, а обрубок жалкий. Так што ты лучше эту одежонку тута оставь. Я ее порезать и на тряпки пустить собирался…

– Спасибо, что предупредил. – Моррон хотел добавить «дружище», но передумал, поскольку не знал, как разоткровенничавшийся корчмарь отнесется к такому фамильярному обращению. – Но я везение свое все ж испытаю. Сколько с меня за все?

– Щас подсчитаем, – пожал плечами Грабл, довольно спокойно отнесшийся к тому, что к его доброму совету не прислушались, – значица, так! Одежонку монашью задарма отдаю. Три медяка за нее лишь возьму, штоб тряпок половых закупить. Своего интереса у меня тут не водится. Винцом я, как гостя, тя угощал, так што оно бесплатно выходит, а вот за все остальное с тя по расценкам обычным причитается: ножичек в три золотых станет, а за кольчужку восемь изволь выложить. Итого с тя пятнадцать монет золотцем, паря!

– Постой, – нахмурил брови моррон, крайне возмущенный такой арифметикой. – Во-первых, три плюс восемь всегда было одиннадцать, а не пятнадцать! Или у вас в Филании, что, особые правила счета введены?!

– В Филании нет, а вот у меня – да! Правда твоя, подсчет барыша у меня особый, – важно заявил Грабл и привел аргумент, заставивший покупателя лишь в бессилии развести руками, – четыре монеты я за риск беру, што с тобой общаюсь. Ты человечек пришлый, я тя не знаю, а вдруг ты сыском королевским подослан, стражей али еще кем важным и на меня апосля донесешь?

– За кого ты меня держишь, крыса подвальная?! – спросил Дарк строго, но без злости. Моррона ничуть не задело, что его заподозрили в связи с представителями закона, но вот оттого, что делец держал его за наивного дурака, стало смешно. – Ты чего, взаправду вообразил, что все приезжие чудаки огородные и в жизни вашей паскудной, торгашеской не разбираются?! Да ты же и агентам сыска, и стражникам регулярно приплачиваешь, чтобы тебя не тревожили и жиреть в спокойствии не мешали!

– А коли вумный такой, так чего дивишься?! – не вспылил и никак по-иному не отреагировал на оскорбления Грабл. Вот эти как раз четыре золотые, проклятые, я этим шакалам алчным и заплачу, себе из них ни медюшечки не оставлю.

– Ладно, пес с тобой! Но расценки твои, я скажу… – Недовольство Дарка красочно отразилось на его лице гримасой. – Душегубы лесные и те так не грабительствуют! Нож хорош, но дороже одной монеты всяко не стоит. Кольчуга поношена сильно, да и в самом низу проржавела. Видать, прежний владелец не удосуживался ее поднимать, когда по нужде малой ходил. Три монеты для нее красная цена… больше не дам!

– Не дашь, тогда сымай, – невозмутимо пожал плечами Грабл, но, видя, как покупатель принялся стаскивать с себя робу, пошел на уступки: – Шесть монет и больше не уступлю, даже не пытайся цену ломать!

Аламез давно не торговался, и надо сказать, не испытывал от раскачивания цены то вверх, то вниз никакого удовольствия. Хотя запросы продавца были и грабительскими, но моррон давно бы прекратил противный ему торг, если бы имел при себе чуть больше денег. На данный момент в его руке было зажато всего пять золотых монет – все, что у него при себе осталось после недавнего воскрешения. Этой суммы как раз хватило бы на оплату того снисхождения, что Грабл тратил на него свое драгоценное время, и за нож, но покупать простенькое оружие практически за пять золотых, то есть раз в десять дороже того, что оно на самом деле стоило, Дарк даже считал неприемлемым и оскорбительным.

– Нет уж, дружище, забирай свое добро! – изобразил злость и раздражение Аламез, продолжая нарочито медленно стягивать через голову колющуюся, мешковатую робу. – Я к те пришел, я-то, дурак, думал, у тебя настоящий товар, а все то же самое барахло я в любой лавке за три золотых куплю. Оружейники народец не привередливый, они мне еще в ножки за милость поклонятся!

– Ага, поклонятся-поклонятся, прям, пополам переломятся и лбы об пол расшибут! – съехидничал Грабл, ничуть не напуганный подобным заявлением. – Ты сам, мил-человек, чудаком огородным назвался, вот я и вижу, что так оно и есть! Да пока ты торговаться с ними станешь, они мальчонку подручного за стражей пошлют, поскольку сомневаюсь я сильно, чтоб разрешение на оружие и на броньку у тя водилось. Деньжат с тя сгребут. Почему бы не взять, коли дают? А как только ты из лавчонки выйдешь, тя тут же и схватят. За ножичек, не спорю, ничего те не сделают, а вот кольчужка – совсем иное дело. В тюрьму по такому пустяку не сведут, излупцуют так, што и как звать-то тя забудешь!

– Десять монет за все, так уж и быть, дам, – твердо заявил Дарк, выслушав весьма убедительную и вполне правдоподобную речь оппонента. – Пять сейчас и пять к полудню принесу. Я кошель Фанорию на сохранение оставил, он подтвердит, что я слово держу и заплатить в состоянии.

– Во, клиент наглющий какой пошел! – громко расхохотался Грабл, хлопнув ладонями по своим толстым коленкам. – Мало того, што денег не имеет, так еще и торгуется, времечко мое зазря тратит! Ты, паря, видать, то ли совсем обнаглел, то ли просто дурной! Я лично склоняюсь ко второму, посколь ни один человек в здравом уме и трезвости башки своей не скажет, где и кому кошель свой оставил…

– Не туда ты клонишь, не туда… не о том речь держишь! – произнес Дарк, выслушав торговца и со злости, исключительно ему наперекор, принялся снова надевать только что снятую робу, решив твердо стоять на своем. – Десять монет, пять возьми. – Моррон небрежно бросил на стол горстку золотых. – А все остальное к полудню у тебя будет!

– Пятнадцать, – покачал головой выставивший встречное условие Грабл, – пять ты уже заплатил, еще десять внесешь. И то лишь потому, што настроеньице у меня сегодня што-то хорошее. Вишь, как я расщедрился, аж товар первому встречному в кредит отпускаю!

– Смотри, от щедрот своих не лопни! – процедил сквозь сжатые зубы Дарк, быстрым шагом направившись к двери.

Затянувшиеся торги все-таки вывели Аламеза из состояния душевного равновесия, пробудили в нем иррациональный гнев. Он всю жизнь искренне ненавидел алчных торгашей, готовых за лишнюю монету вылизать языком сапоги сильного и придушить слабого; унижаться и унижать, притом упиваясь своим искусством пронырливости и словоблудства. Дарк почувствовал, что если не удалится прямо сейчас, то не выдержит и прирежет торгаша. С одной стороны, такой поворот событий имел бы свои плюсы: он сберег бы деньги, да и помародерствовал бы в подвальчике всласть, однако, с другой стороны, ни первое, ни второе не стоило того, чтобы настраивать против себя весь преступный мир Альмиры. Слишком много народу видело, как он уединился с Граблом. В течение ближайших дней и ночей его бы искали почти все шайки и банды Старого города, а когда бы нашли, учинили бы жестокую расправу. Смерти моррон не боялся, но она расстроила бы все его планы.

– Эй, што нервный такой?! Погодь, куда побег?! – раздался за спиной уже достигшего двери Аламеза полный искреннего удивления голос дельца. – Разговорчик-то наш еще того, не окончен!

– И о чем же нам еще говорить? – пренебрежительно бросил Дарк через плечо и взялся за ручку, но дверь оказалась запертой.

– Шибко не дергай! Все равно не сломаешь, а коли попортишь, так я с тя еще и за ремонт вычту. Я человек основательный, на нужные в деле вещицы не скуплюсь, так што и замок, и петли самой двери по крепости под стать!..

– Ну, и о чем же нам с тобой беседовать прикажешь? – Дарк повернулся к хозяину подвала лицом и в голове прикинул, как скоро, если что, он сможет вытащить из-за голенища нож: быстрее, чем делец схватит с ближайшего к нему стола дубину, или нет.

– Да, есть тут вопрос один… я бы даже сказал, вопросище, – напустил на себя важности величественно оглаживающий бородку делец. – Ты сюда вернись, в дверях што проку стоять? Хоть разговорчик наш злодей какой не подслушает, не сможет, если даже очень захотца, посколь и дверь хороша, и стены толсты, но кричать о важных делах я с малолетства не приучен и отвыкать от привычки этой полезной не собираюсь.

Решив, что в сокращении дистанции нет ничего страшного, Дарк приблизился к восседавшему на скамье Граблу на расстояние всего в два шага и, подобрав полы робы, медленно опустился на табурет. Такая диспозиция была даже выгодней для моррона: сидя, он мог гораздо быстрее выхватить нож из сапога и в резком, внезапном выпаде перерезать горло собеседнику еще до того, как рука Грабла сделает движение в сторону стола, на котором лежали крошечные арбалеты и кинжалы. Тактическое преимущество было на стороне Аламеза, но, похоже, Грабл не собирался ни нападать, ни утомлять посетителя длинными речами.

– Есть дельце одно, и выгодное, и по твоему душегубскому профилю, – без прелюдии, сразу перешел к сути толстощекий корчмарь. – Куш получишь такой, что на всю жизнь хватит. Об услуге этой персоны важные попросили, а слово они держать умеют, поверь!

– Глупо верить человеку, которого видишь впервые, или такой дурачок тебе как раз и нужен? – убедительно изобразил недоверие с легким оттенком обиды Аламез, хотя на самом деле был рад, что корчмарь и контрабандист в одном лице, посчитав его или небрезгливым наемником, или вообще платным убийцей, решил привлечь к темному делу. Возможно, это была ниточка, за которую грех не потянуть.

– Мне нужны руки, которые мечом владеть умеют, а с дураками дел никогда не имел, себе дороже в сто крат выходит… Послушай, то, что мы друг друга не знаем, даже лучше. Сделаем дело, награду получим и разбежимся на все четыре стороны без шума, болтовни и лишних вопросов.

– На четыре не получится, нас всего двое, – пошутил Дарк, но был удивлен без заминки полученным ответом.

– Нет, нас с тобой семеро будет! Все пришлые, все рубаки отменные, в том сомнений нет! И всем очень хотца подзаработать. Дело непростое, врать не буду, персону, точнее, персоны, за чьими душами мы придем, жертвами никак не обозвать, посколь они тоже бойцы бывалые, но ведь согласись, нечасто мастерам клинка случай выпадает от пятнадцати тысяч золотом заработать.

– И почему же «от», почему не точная сумма? – нахмурил брови моррон, пораженный неслыханной щедростью заказчика и пока еще не разобравший, говорит ли Грабл правду или просто пытается сыграть на его жадности. Это ведь так просто посулить золотые горы, а затем, свершив чужими руками всю грязную работу, перерезать исполнителям горло и прикопать на одной из свалок возле своего кабака.

– Клиенты сто тыщ обещались дать. Я, как глава, себе четверть сразу беру, а все остальное поровну поделим… – тут же пояснил Грабл, а затем утешительно добавил: —…между выжившими. Вишь, я от тя не скрываю, что противник силен!

– Кто же эта жертва и кто ее столь щедрый недруг? – попытался расспросить дельца Дарк, но тот, конечно же, не собирался открывать ему все карты.

– Те то знать лишнее! – нахмурил густые брови Грабл. – От тя лишь нужно в оговоренное время в нужном месте появиться. Можно прям так прийти, мечом добрым да доспехом крепким я обеспечу. Не боись, с ножичком смешным на дело серьезное не отправлю!

– А хоть кем товарищи мои, так сказать, по оружию будут, я могу знать или тоже утаишь? – усмехнулся моррон. – Согласись, ведь не все же равно, с кем бок о бок насмерть биться и кому спину свою доверять!

– Прав ты, – закивал головой хитро прищурившийся Грабл, – знать-то оно того… должно, да только помочь в том те ничем не могу. Говорю же, все они люди пришлые, я их знаю не долее тебя. Я специально отряд из чужаков набирал, чтоб никого из своих, из альмирских, в нем не было. Мне же здеся дальше жить! Не хочу, чтоб соратнички мне после дела глаза мозолили да по кабакам лишнего трепали… Народец у нас, как везде, шибко завистливый, до чужого добра жадный. Не хочу остаток жизни трястись, боясь, што однажды ее отнимут.

– Ты хоть понимаешь, о чем разговор ведешь?! – громко выказал возмущение Дарк, вполне понятное и уместное. – Так большие дела не делаются! Идти в бой непонятно с кем, неизвестно против кого и когда… да еще без задатка!

Убедительно изобразив расстройство из-за пустой траты времени, Дарк поднялся с табурета и сделал вид, что уходит. Он ждал от Грабла знака остаться и затем хотя бы малого откровения, которое приоткрыло бы его карты. Жест вернуться на место от хозяина подвала последовал, а вот откровенное признание, увы, нет.

– А ты подумай, пораскинь мыслишками еще разок! Я ж от тя ответа сразу не требую… Я и сам пока не знаю, в какой день на дело пойдем. Но я перед тем обязательно тя найду, посыльного к Фанорию пришлю, те весточку передать. Ты, главное, от старичка не съезжай! Мальчонка мой те скажет день, час и место, где отряд наш соберется, а уж те решать, прийти на встречу иль босяком на всю жизнь остаться… Так што, вишь, дельце-то добровольное, я ж те к глотке нож не приставляю. Захочешь рискнуть и разбогатеть, придешь; а коли тя опаска замучает, так и вшестером управимся. Пока ж я вот што спросить тя хочу…

Собеседник смолк. Дарку не довелось услышать вопрос, поскольку сверху донесся тихий стук. Кто-то, возможно, из посетителей заведения, но, скорее всего, из слуг, пробарабанил кованым каблуком по полу четыре раза. Глаза Грабла мгновенно расширились от удивления, щеки покрылись пунцовым румянцем, а руки судорожно затряслись. Делец вскочил и быстро заметался по комнате, нервно теребя куцую бородку. В этот миг почтенный, преисполненный наиглубочайшего уважения к своей собственной персоне, контрабандист походил на прыщавого недоросля, пойманного строгими родителями во время подглядывания за купанием обнаженных девиц.

– Что, стража в гости нежданно пожаловала? – высказал предположение Аламез, хотя на самом деле моррону казалось, что появление блюстителей порядка не могло вызвать такой переполох. Скорее уж в «Последний приют» пожаловал кто-то, у кого водились с Граблом старые счеты.

– Не-е-е, не тот стук… – скороговоркой пробормотал авантюрист, внезапно прекративший без толку метаться по комнате и помчавшийся со всех ног к двери. Однако, достигнув выхода, он резко остановился и, ловко развернувшись на каблуках, произнес: – Значитца, так, ты пока здеся посиди. Разговорчик недолгим будет, но видеть тя они не должны. Сиди тихо! Понял?!

Не собираясь дожидаться ответа на вопрос, который скорее уж был приказом, Грабл нашарил в кармане штанов ключ и после недолгой, но нервной и суматошной возни с замком покинул комнату. Хоть контрабандист и торопился, но запереть дверь снаружи не забыл, что говорило о его основательном подходе к делу, ведь даже в спешке он помнил о мелочах. Судя по фразе, брошенной впопыхах, Дарк предположил, что таинственные «они» не были недругами корчмаря и уж тем более не разгневанными кредиторами. Скорее всего, в «Последний приют» пожаловали сами высокопоставленные заказчики грязного дела или, на худой конец, их доверенные лица.

* * *

Примерно с минуту моррон бездействовал, примерно с минуту он обдумывал непростую ситуацию, в которую его завлекло стремление поглубже окунуться в гущу событий и в их сумасшедшей круговерти обнаружить след собратьев по клану. Дарк не мог ни в чем себя упрекнуть, он действовал безукоризненно и ни в чем не оплошал. Грабл проникся к нему доверием и предложил поучаствовать в темном дельце, что было очень даже неплохо… но затем в почти доведенную до конца игру вмешалось коварное Провидение. Ни моррон, ни делец не могли знать, что в «Приюте» появятся загадочные посетители; да и до момента расставания оба собеседника в равной степени недоумевали, что же послужило причиной внезапного ночного визита. Теперь Грабл наверняка уже был в курсе дел, а Дарк по-прежнему пребывал в неведении, и это обстоятельство, надо сказать, ничуть его не радовало.

Интриги, заговоры, налеты и убийства, связанные с дележом солидного куша или борьбой за власть, являются очень сложными, скользкими делами, и судьбы их участников порой висят на волоске. Тут неизвестно, с какой стороны последует смертельный удар и не вонзится ли в следующий миг в твою спину кинжал соратника. Ожидание в кладовой могло закончиться чем угодно. Возможно, ночные визитеры пришли, чтобы отменить или отложить на неопределенный срок задуманное дело, но и в том, и в другом случаях Аламез становился для Грабла ненужной обузой, человеком, который хоть мало, но все же кое-что знал и, что еще опасней, не был повязан кровью, а следовательно, оставался волен трепать языком. На встрече, которая сейчас, скорее всего, проходила за той самой запертой дверью, которую он увидел, как только спустился по лестнице в подвал, могло произойти что угодно, и шанс, что Грабл попытается от него избавиться, был опасно высок.

Дарк не сомневался, что если в подвал ворвутся несколько вооруженных людей, пусть даже мастерски владеющих клинками, он сможет какое-то время продержаться, а что будет потом? Опять забытье, опять воскрешение и жалкие попытки наверстать впустую потраченное время. Такого поворота событий моррон позволить себе не мог, поэтому и решил более не рисковать, своевременно оборвать нить интриги, которая, возможно, его куда-нибудь да привела бы. В конце концов, синица в руках у него уже была, а журавлей по небу летает много… Промахнулся в одного, подстрелишь другого!

Дарк окончательно решил не дожидаться завершения переговоров и, не прощаясь с дельцом, покинуть подвал, но, к сожалению, одного лишь желания зачастую оказывается мало, нужно иметь и возможность. Входная дверь заперта, а попытаться выломать ее не было смысла. Если даже Грабл наврал и преграда не столь уж и крепка, то все равно грохот ударов лишь усугубил бы положение то ли гостя, то ли пленника. При первом же соприкосновении тяжелого предмета, например подошвы его сапога, с крепкими дубовыми досками на шум сбежались бы люди. Их намерения вряд ли были бы дружелюбны по отношению к нему. Выбираться нужно тихо, не как храброму солдату, а как заправскому вору, благо что на столах кладовой лежало много хитрых воровских инструментов, в основном для этих целей и предназначенных. Одна лишь беда – Аламез не умел пользоваться ни отмычками, ни иными замысловато выглядевшими приспособлениями, названий которых даже не знал.

Сначала морону было страшно браться за незнакомое дело, и казалось, что он лишь попусту тратит время, однако уже после четверти часа усилий и нескольких сломанных инструментов Дарк добился кое-каких успехов. Нет, замок он пока еще не открыл, но зато разобрался в его довольно хитром устройстве, а также понял, как правильно засовывать отмычку в узкое отверстие и где ею там шерудить. Познав основные принципы взлома, быстро набирая опыт и имея под рукой практически неограниченный запас воровских инструментов, моррон был просто обречен на успех, однако злодейка-судьба не позволила ему насладиться итогом тяжких трудов и вероломно похитила победу.

Дверь была толстой и не пропускала звуков внутрь комнаты, но Дарк все же что-то услышал: не крадущиеся шаги, не скрежет, не частое дыхание и не шебуршение складками платья, а что-то еще… Моррон не смог определить природу мимолетного шума, но шум этот встревожил его и заставил прекратить ковыряться в замке. Несколько долгих секунд Аламез провел в томительном ожидании, вслушиваясь, казалось, в оглушительно громкое завывание сквозняка, врывающегося в комнату холодным потоком в замочную скважину. Все было тихо, но интуиция подсказывала моррону, что за так и оставшейся запертой дверью кто-то стоял и занимался тем же делом, что и он, то есть прислушивался.

«Торгаш заперся с посетителями в другой комнате… Там они наверняка могут спокойно поговорить. Возможно, они оставили слугу на лестнице. Мало ли кому вздумается вниз спуститься… – предположил Дарк, сроднившись с дверью и стараясь даже дышать бесшумно. – Не повезло мне, ох, не повезло! Видимо, когда часовой рядом проходил, скрежет отмычки услышал. Что же мне делать? Ничего, обойдется! Чуток обожду и продолжу!»

В тот миг Аламез даже не предполагал, насколько он был в одном прав, а в другом ошибался. Из-за непонимания природы интриги, в круговерть которой случайно угодил, он совершил сразу две роковые ошибки: стал действовать, вместо того чтобы обождать, и замер возле двери, хотя ему следовало бы как можно быстрее от нее отбежать и вжаться в самый дальний угол комнаты, ведь страж покоя заговорщиков не прислушивался, а принюхивался!

Внезапно царившая в подвале тишина была прервана оглушительным ударом каким-то тяжелым предметом в дверь, скорее всего кованым каблуком сапога, и громкой руганью, в потоке которой прозвучало слово «моррон»; слово, которое Дарк никак не ожидал услышать…

«Вампиры! Проклятье, это вампиры! Только кровососы знают о нас! – Ворвалась в голову пораженного и чуть не впавшего в состояние шока Аламеза весьма неприятная догадка. – Так вот, значит, с кем пройдоха Грабл якшается, вот, значит, у кого он на побегушках!»

За долгие годы его отсутствия в мире могло многое измениться, и о существовании Легиона могли прознать не только дети ночи, но другие, менее организованные виды разумных хищных существ, совокупность которых называлась людьми емким словом «нежить». Эта мысль посетила моррона уже в следующий миг, когда он прыжком отскочил от двери и, более не заботясь о тишине, принялся опрокидывать столы, пытаясь создать возле входа некое подобие баррикады. Он не знал, с кем ему доведется встретиться вскоре, но не сомневался, что оказался в западне, а вокруг были враги. Обрывок бранной фразы, который он услышал, и ее интонация не давали повода для надежды на милую беседу. Те, кто вот-вот мог ворваться в дверь, однозначно желали учинить с ним расправу, возможно, не скорую, а очень даже долгую и мучительную.

Предусмотрительно оставив охотничий нож пока что покоиться за голенищем, Дарк вооружился двумя кинжалами с укороченными до безобразия крестовинами и чересчур длинными, слишком тонкими лезвиями. Только самоубийца или умалишенный мог отважиться вступить в бой с подобным непрактичным и ненадежным оружием. Даже средненький, не очень сильный удар вражеского клинка ими не отразить, да и шанс поломки о крепкую броню был весьма и весьма велик, однако для предстоящей стычки, имевшей некоторую специфику, оружие хоть и не подходило идеально, но вполне годилось…

Насколько Дарк помнил из рассказов собратьев по клану (сам-то он в бой с кровососами вступал всего пару раз, да и то сражался с неполноценными, напоминавшими более неразумных зверей творениями маркиза Норика), вампиры редко надевали броню, а уж если такое и случалось, то предпочитали облегченные варианты доспехов, защищающие лишь жизненно важные органы и оставляющие уязвимыми легко и быстро восстанавливаемые конечности. Аламез же сейчас не собирался никого убивать, поскольку не обманывался насчет соотношения сил и видел свой единственный шанс на успех в том, чтобы продержаться какое-то время на узком пространстве кладовой, запутать врага, а затем, улучив момент, пробиться к выходу. Цель боя, как известно, определяет и поведение бойца, и характер наносимых им увечий. Дарк полагал, что ему в основном придется парировать атаки противников и лишь изредка отвечать самому, поэтому решил отдать предпочтение легким, обманным финтам, настоящими целями которых стали бы руки врагов, а не их сердца, животы или шеи.

Нет ничего хуже, чем томиться в ожидании решающего момента, тогда секунды растягиваются в часы, а непокорное сердце, как бы разум ни пытался его успокоить, колотится со страшной силой и норовит выпрыгнуть из груди. Именно по этой причине у благородных рыцарей во все времена и у всех народов считалось, что заставлять врага ждать перед боем – признак дурных манер и откровенная демонстрация неуважения. Вампиры явно не уважали морронов, поскольку напали не сразу, а лишь через четверть часа, когда Дарк уже начинал подумывать, что кровососы побоялись атаковать втроем-вчетвером (а большей компанией они вряд ли наведались бы в кабак) и решили потомить его заключением, пока один из них не приведет подмогу.

К сожалению, Аламез не слышал, что происходило за запертой дверью, и поэтому колебался, как же лучше ему поступить: продолжать терпеливо ждать или повторить попытку взлома замка, чтобы пробиться к выходу из подвала до того, как подойдет подкрепление и врагов станет еще больше?

Моррон уже начинал склоняться к тактике активных действий, как враг наконец-то отважился взять инициативу в свои когтистые руки. Ключ тихо заворочался в замке, и это послужило сигналом к началу сражения. Дарк и не рассчитывал, что вампиры станут ломать дверь, ведь у хозяина дома был ключ, и Грабл явно не видел оснований не отдать его настойчивым визитерам, которые запросто могли его и жизни лишить, хоть это и было сопряжено с некоторыми для них неудобствами. Наверняка кровососы потратили много времени, средств и сил на подготовку грязного дела, и без Грабла им пока не обойтись. Дельцу повезло, он в некотором смысле являлся ключевой фигурой, именно он собирал отряд головорезов-наемников, роль которого была определенно высока в плане вампиров. А иначе… иначе дети ночи никогда бы не связались с людьми, не взяли бы их хоть на короткое время в союзники.

Дверь открылась, и Дарк уже собирался запустить в ворвавшихся врагов увесистый табурет, но вовремя остановился. Хоть он и начал бросок, но не довел его до конца и не разжал руки, разбив тяжелый метательный снаряд об пол. На пороге стояла не бледная, оскалившаяся тварь, ненавидящая его куда сильнее, чем даже служителей святой инквизиции, а удивленно моргавшая, напуганная до полусмерти служанка в стареньком платье и заляпанном сальными руками грязно-сером чепце.

– И-е-йое-е-е! – издала женщина на выходе трудноповторимый звук, означавший одновременно и удивление, и испуг, и крайнюю степень возмущения.

– Хозяин где, дура?! – по-господски прикрикнул на прислужницу Дарк, быстро понявший сразу две вещи: первое – вампиры почему-то решили с ним не связываться и ушли, и второе – что если мгновенно не взять инициативу в свои руки и не заставить мозг напуганной женщины чуток поработать над каким-либо несущественным вопросом, то она впадет в истерику и сбежит, оглушая при этом своим неистовым, безудержным криком все живое в радиусе пятидесяти, а то и ста шагов.

– Он… он с господами ушел, – пролепетала женщина, по-прежнему напуганная, но уже не собиравшаяся бежать. – А меня… меня за свеклой с капусткой сюда послал. Ключ даже дал, вот… – показала служанка дрожавшую ладонь, на которой лежал крохотный ключик.

– А разве хозяин твой здесь припасы хранит? – спросил Дарк, кладя на пол обломок табурета, чуть не ставшего орудием убийства невинного человека, и засовывая в широкие рукава кинжалы.

– Не знаю, – пожала плечами готовая вот-вот упасть в обморок женщина. – Раз послал, значица, здеся и хранит… Только нас сюда он не пущает…

– Ясно, – кивнул моррон, осторожно, без резких движенй, продвигаясь к двери. Женщина и так была напугана, а он не хотел доводить ее до сердечного приступа. – А куда пошел, когда будет, не сказал?

– Н-е-е-е, ничего не сказывали, – быстро замотала головой служанка, инстинктивно попятившись от двери и освободив проход воинствующему монаху. – Хозяин нам редко о делах своих говорит. Порой даже кажется…

– Ну и пес с ним, убогим! – прервал неожиданно разговорившуюся служанку уже поднимавшийся по лестнице моррон, а затем на прощание добавил: – Бывай!

Наверное, было бы правильнее закончить беседу штатной церковной фразой вроде: «Да благословят тебя Небеса!» или «Да пребудет с тобой милость святого Индория!», но Дарк не знал, как прощаются с мирянами индориане-монахи, и пока ему было не у кого этому поучиться.

Глава 7

Служитель святого Индория

В мире найдется маловато любителей стылого, холодного ветра, пробирающего до костей и заставляющего все тело покрываться мурашками. Но все равно он намного приятнее, чем удушливая атмосфера питейного заведения или смрадные запахи теплого, сырого подземелья. Так устроен человеческий организм, что он всегда, не спрашивая мнения хозяина, выбирает наименьшее для себя зло, стремится снизить причиняемый внешними факторами вред. Действительно, возможность простыть не идет ни в какое сравнение с опасностью спиться иль повредить дыхательные пути едкими испарениями промозглого, подвального мирка.

Едва покинув «Последний приют», который в ту ночь мог оправдать свое название и превратиться в вечное пристанище для моррона или парочки-другой кровососов, Дарк, не мешкая и не тратя времени на осмотр все еще погруженной в зловещую ночную тьму округи, отправился на восток, то есть обратно по направлению к церкви. Улочка была столь же пустынной, как и когда он только шел сюда, несмотря на то что дело приближалось к утру. По осени светает поздно, но смены в цехах начинаются в одно и то же время, вне зависимости от того, светят ли над головами сонных тружеников еще слабенькие и робкие лучики солнца или небо затянуто пеленой, то ли бледно-черного, то ли темно-серого цвета.

Быстро шагавшего по скользким от грязи булыжникам мостовой Аламеза одолевали сомнения. С одной стороны, ему следовало обождать в кабаке часок или два, а не бродить в одиночку по безлюдным улочкам, где из любой подворотни в любую секунду мог появиться враг и нанести молниеносный смертельный удар еще до того, как застигнутый врасплох путник достал бы из рукавов припрятанные кинжалы. Вампиры были быстрыми тварями и отменными охотниками, особенно в ночи. Возможно, они ретировались из кабака лишь из-за того, что посчитали свое явное численное преимущество недостаточным, чтобы не убить, не обезвредить на время моррона, а захватить его живым, в состоянии остро ощущать боль, причиняемую пыточными инструментами, и отвечать на их вопросы. Дарк помнил, что кровососы способны в некоем роде общаться на расстоянии и посылать своим товарищам телепатический клич. Он не исключал, что охота за его головой уже не только началась, но близится к завершению и что кольцо врагов с каждой минутой сужается. При таком положении дел было глупо покидать людное место и отправляться в опасный путь. Но это только с одной стороны! С другой же – еще более глупым и по-детски нелепым поступком могло стать его ожидание утра в воровском притоне.

Дичь на охоте всегда бежит: иногда на свободу, а иногда и в расставленные охотниками силки. Ей не остается ничего иного, как двигаться по возможности быстро и путая след – ведь встревоживший ее охотник не будет просто любоваться красотой шкуры, а вскинет лук и выстрелит. Еще неизвестно, как бы повели себя темные личности, отдыхавшие в «Последнем приюте», когда вернулся бы Грабл с дюжиной внешне почти не отличимых от обычных людей кровососов за спиной? Кстати, роль самого дельца в этом деле для Дарка оставалась загадкой. Почему вампиры увели хозяина подвала с собой и почему он послал служанку отпереть дверь? Сделал ли он это тайно от своих то ли союзников, то ли хозяев, или с их ведома и указания? Не менее интересовал моррона и вопрос, вернется ли Грабл в свои владения к утру и сможет ли он, Дарк Аламез, расспросить перехитрившего самого себя дельца, ввязавшегося в игру, которая была выше его примитивного, торгашеского понимания.

В любом случае моррон собирался еще раз наведаться в «Последний приют», но только днем и основательно, возможно с пристрастием, допросить торговца. Но пока ему нужно было выполнить куда более важную задачу: добраться до «Хромого капрала» и остаться при этом не только живым, но и способным действовать, то есть без тяжелых ранений и в не запачканной кровью одежде.

Кстати, о действиях… Аламез был пока на взводе, поскольку чувствовал рядом опасность, но стоило лишь добраться до тихого уголка, как на него тут же навалилась бы усталость. О теле нужно заботиться, телу нужно давать отдых, тем более после того, как это тело практически заново собрало само себя. И если его владелец настолько глуп, что не понимает этого явного факта, тело все равно, рано или поздно, возьмет свое, притом не спрашивая разрешения и вне зависимости от того, насколько удачно выбран момент. Дарк осознавал эту незыблемую истину жизни и поэтому собирался, как только окажется в своей маленькой, уютной комнатушке, тут же лечь спать. К сожалению, дела не позволяли отдыхать слишком долго, ведь глупо впустую тратить большую часть дня, когда его враги, вампиры, весьма ограничены в возможностях действовать и не показываются на открытых пространствах, в особенности если день выдастся солнечным. Однако сон до полудня моррону не повредил бы, тем более что опасность проспать дольше ему не грозила. Гостиничные слуги для того и существовали, чтобы будить постояльцев в нужное время, а не для того, чтобы развлекать их, выклянчивая себе в карман жалкую мелочь.

Потом, после крепкого сна, о котором Аламез уже начинал потихоньку грезить, он собирался забрать у Фанория оставленные на сохранение деньги, уйти и уже никогда более не возвращаться в «Хромой капрал». Местечко Дарку нравилось и по чистоте простыней, и по удобному расположению, да и еда пришлась по вкусу, но вампиры уже наверняка прознали от Грабла, что моррон остановился именно там, а значит, как только снова стемнеет, они нанесут нежеланный визит; нежеланный хотя бы потому, что Аламезу до сих пор не удалось раздобыть даже плохонький меч или самодельную булаву, непременно окованную железом и украшенную россыпью острых шипов. Роба монаха довольно мешковата, и под ней можно спрятать что угодно, кроме разве что копья, лука с колчаном, громоздкого двуручного оружия или щита.

Узкая улочка почти закончилась. Впереди уже открылся вид на часть церковной площади, по которой медленно расхаживал патруль стражи. Вопреки ожиданиям вампиры так и не напали в самом удачном для засады месте, где можно было не только внезапно атаковать, с выгодой используя темноту глухих подворотен и пустоту заброшенных, медленно превращающихся в руины домов, но и в самом начале схватки отрезать врагу-одиночке все возможные пути отступления. Моррона, естественно, насторожило, почему: то ли ему повезло и кровососы просто не успели собраться с силами, достаточными для того, чтобы быстро, не поднимая лишнего шума, захватить врага в плен; то ли Дарк с перепугу переоценил интерес, проявляемый вампирами к его персоне? Не исключено, что амбициозные дети ночи затеяли такую сложную и важную интригу, находившуюся на данный момент почти в стадии завершения, что даже захват моррона не казался им стоящим призом. Возможно, они предпочитали следить за ним, приглядывать издалека, но пока не рисковать большим делом и не идти на сближение, которое могло привести к провалу тщательно подготовленных планов. Как бы там ни было, какие бы тараканы ни резвились в головах кровососущих тварей, но Дарку удалось беспрепятственно достичь церковной площади и даже почти ее пересечь.

До улицы, ведущей на север квартала, оставалось пройти всего каких-то двадцать шагов, но произошло неожиданное – Аламеза окрикнул патруль.

– Эй, святоша, мимо церквы промахнулся! Иль ты по девкам пышным пошел?! – разорвал тишину ночи неприятный, резанувший слух голос, за которым тут же последовали злые смешки.

Не стоило и оборачиваться, чтобы понять, что это вовсе не стражники. Ни один блюститель мирского порядка не осмелится так оскорблять лицо духовное, пусть даже самого низшего сана. За одно только пренебрежительное, издевательское слово «святоша» настоящему стражнику грозило бы немедленное прощание со службой, а уж грязный намек на блуд тянул на заключение и эшафот. В Филании строго блюли честь индорианского духовенства, ставить ее под сомнение не дозволялось даже вельможам, не то что каким-то увальням с алебардами.

Дарк остановился, но не обернулся, давая мнимым стражникам возможность приблизиться. Глаза Аламеза быстро забегали по темным окнам ближайших домов, пытаясь определить, притаились ли внутри враги или остальные вампиры ожидают сигнала в подворотнях дальше по улочке. К сожалению, зрение у морронов человеческое, то есть практически никакое в темноте. Дарк ничего не заметил и поэтому предположил худшее: вампиров вокруг много и они притаились везде. Первое же резкое движение с его стороны, и тайное станет явным, кольцо обложивших его со всех сторон врагов мгновенно сомкнется.

Почему-то кровососы решили атаковать его именно здесь, на открытом пространстве, где имелась свобода для маневра да и сбежать было бы проще. К тому же они обнаглели настолько, что ради его поимки вырезали целый патруль. Это было, конечно, для них несложно, но никак не соответствовало их излюбленной манере действовать тихо, не привлекая к себе внимание городской общественности.

Хоть эти факты и поразили моррона, но более его насмешило, что, уделив слишком большое внимание эффектному, но абсолютно излишнему маскараду, вампиры допустили грубый просчет и, не догадываясь о том, сами вложили в руки врагу оружие победы. Определенно Дарку противостоял неопытный, хоть и многочисленный молодняк, не знавший, что морронами становятся не кто попало, а лишь бывшие воины, павшие когда-то на бранных полях и, естественно, умело владевшие не только мечами, но и иными видами вооружения.

Есть верный способ обнаружить притихших в засаде врагов. Стоит лишь начать действовать, и они тут же покинут свои укрытия. Дарк хотел выманить всех, внести сумятицу в ряды противника, чтобы прошмыгнуть в одну из образовавшихся лазеек. У него возник хитрый план, но для совершения неожиданного, а значит, и успешного маневра ему нужно было подпустить лжестражников поближе, примерно на расстояние вытянутой алебарды. Через пару секунд напряженного ожидания этот момент настал, и, когда неряшливо переодетая стражниками четверка кровососов приблизилась на шесть-семь шагов, воровское оружие покинуло широкие рукава монашеской робы.

Быстро развернувшись на каблуках, Дарк одновременно метнул оба кинжала, притом в одного и того же, шествовавшего крайним справа вампира. Разрывая воздух пронзительным свистом, малоприспособленные для метания лезвия понеслись к перекосившейся от изумления мертвецки-бледной и поэтому еще более противной физиономии кровососа, которого и до обращения нельзя было назвать красавчиком.

Если даже кинжалы и попали бы в цель, то вряд ли причинили бы ей ощутимый вред. В лучшем случае ставший мишенью вампир приобрел бы синяк под глазом или одна из тяжелых рукоятей перебила бы ему нос. Подобное ранение неспособно надолго вывести из строя бойца, даже если бы он был человеком, а вампиру всего лишь доставило бы несколько неприятных секунд. Но, к счастью, инстинкты остаются инстинктами и после обращения в кровососущую тварь; они не подчиняются приказам сознания, слишком поздно подключающегося к управлению действиями организма. Мишень среагировала мгновенно, отбив летевшие ей в лицо снаряды круговыми движениями рук и, естественно, выронила покоившуюся на правом плече алебарду.

Еще до того, как тяжелое оружие загрохотало бы при соприкосновении с камнями мостовой, а обескураженные внезапной атакой «патрульные» успели отбросить служившие им лишь бесполезной бутафорией алебарды и выхватить из ножен мечи, Аламез бросился на врага и, ударом в прыжке выставленного вперед плеча в грудь сбив его с ног, ловко подхватил древко спасительного оружия. Расчет Дарка оказался верным. Не имевшие за плечами полноценной воинской подготовки, вампиры не умели пользоваться громоздким оружием стражников, и поэтому в бое возникла небольшая заминка, позволившая моррону не только обезоружить одного из маскарадной четверки, но и быстро развить успех.

Среди филанийских простолюдинов бытует мнение, что все до единого индорианские монахи отменно владеют боевым посохом, превращающимся в их умелых руках из обычной увесистой палки, окованной железом лишь на концах, в настоящее оружие смерти. Побалтывают, что такой воинствующий духовник способен забить до беспамятства двух-трех вооруженных противников и выстоять около четверти часа против дюжины хорошо обученных владению мечом и щитом солдат. Возможно, это всего лишь глупые слухи, чересчур приукрашивающие действительность. Как бы там ни было, но в ту ночь вампирам не повезло, ведь под монашеской робой скрывалось отнюдь не благодушное духовное лицо, а бывший капитан имперской гвардии, повидавший крови гораздо больше, чем они, все четверо, вместе взятые, за свою ночную жизнь высосали; да и в руках у притворщика был не предназначенный в основном для защиты посох, а настоящее боевое оружие, введенное на вооружение стражи как раз для подобных случаев, то есть неравного боя одного солдата против нескольких окруживших его разбойников. В регулярной же армии массивные алебарды использовались исключительно при несении караулов. Пехота преимущественно билась в строю, и в толчее идущего полным ходом сражения не было достаточно места для использования длинного, древкового оружия. Против конницы более эффективны были отряды копейщиков, чьи копья достигали длины четырех-пяти метров, а такой алебардой, естественно, даже не взмахнуть и не нанести рубящего удара. По крайней мере, в имперской армии алебарды выдавались лишь часовым, в надежде на то, что одиноко стоявший на посту солдат сможет какое-то время отбиваться ею от незаметно подкравшихся вплотную врагов, пока ему на помощь не подоспеют заспанные товарищи.

Конечно, наивно полагать, что вампиры искусно владеют лишь когтями да частенько выставляемыми для устрашения напоказ клыками. Самый плохонький меч иль кинжал в их быстрых руках весьма опасен, но против буквально летавшей по воздуху алебарды троице ряженых стражников было не устоять, даже с учетом того, что поваленный на мостовую вампир почти сразу же вскочил на ноги и попытался напрыгнуть на обидчика со спины.

Круговой полет алебарды, заставивший вампиров, зашипев, резко отпрыгнуть на пару шагов назад, внезапно оборвался и перешел в прямое, тычковое движение, но не вперед, а в обратную сторону. Это Дарк услышал шорох за спиной и решил обезвредить простачка, отважившегося неумело сократить дистанцию. Будь ты хоть человеком, хоть вампиром; хоть в доспехах, хоть без них, но когда тебе в живот на лету врезается окованный железом толстый кончик массивного древка, возникают очень и очень неприятные ощущения.

Пока что более остальных пострадавший от моррона вампир вновь оказался на мостовой, но на этот раз он уже не смог так скоро подняться. Подобно собрату по ночи – оборотню, кровосос протяжно завыл и, держась обеими руками за разрываемый спазмами несусветной боли живот, закатался по холодным камням, тем самым напомнив Дарку его любимого в детстве песика, частенько срывавшегося с привязи, когда мимо чинно и важно проходила лошадь, чтобы вот так же самозабвенно покататься по траве, обтираясь мордашкой и всем корпусом о свежую, еще дымящуюся лошадиную кучку.

К сожалению, Дарк не смог как следует насладиться приятными воспоминаниями из безоблачной поры его далекого детства, когда самой страшной для него вещью на свете был отцовский ремень. Ведь он находился в бою, и быстро пришедшие в себя противники то и дело пытались сократить дистанцию, неуемно рвались вперед после каждого взмаха способной разрезать любого из них напополам алебарды, а когда очередная атака не получалась, они отскакивали, грозно шипели и осыпали Дарка угрозами. К счастью, больше половины бранных слов моррон не понимал, поскольку недостаточно хорошо владел герканским, а из всего красочного и благозвучного виверийского языка умудрился кое-как выучить всего одну фразу: «Мадам, подарите мне полчасика счастья!»

Аламезу пока удавалось держать оборону и не подпускать к себе близко врагов, но его успех был временным, и Дарк прекрасно это осознавал. Во-первых, при данном стиле защиты алебарда должна находиться в постоянном движении, а каждый ее взмах стоил много сил, которых с непривычки моррону не хватало. Во-вторых, к несчастью, противники взялись за ум и вместо того, чтобы, как в первые секунды боя, нападать кучным скопом, окружили моррона с трех сторон и то по очереди, то одновременно совершали попытки подлезть под только что просвистевшую в воздухе алебарду. При таком раскладе Аламезу едва хватало времени, чтобы прерывать атаки, а о нападении не могло идти и речи. В-третьих, и это было самое страшное, к троим с половиной противникам быстро приближалась многочисленная подмога. Катавшийся по мостовой кровосос наконец-то сумел побороть боль и, шатаясь, поднялся на ноги. В бой он пока еще не вступил, но этот момент должен был вскоре настать.

Как только началась схватка, прятавшиеся по домам вампиры покинули свои укрытия и, обнажив мечи, кинулись к месту сражения. Весьма неприятным дополнением к и без того плачевному положению дел было то, что по воздуху ежесекундно летали арбалетные болты, раздражавшие Дарка мерзким жужжанием. К счастью, стреляли вампиры так же метко, как прачка мечет ножи, и реального вреда они не наносили, но отвлекали и выводили моррона из себя, тогда как ему сейчас нужно было сохранять полнейшее спокойствие.

И вот наконец настал переломный момент, момент, которого Аламез ждал и боялся. Ряды кружащих вокруг Дарка вампиров пополнились новыми бойцами. Хорошо хоть противники пока не догадались одновременно, вшестером-всемером пойти в атаку и просто смять телами стойко сопротивлявшегося врага. Возможно, парочка кровососов в решительной атаке и погибла бы, но такого дружного натиска одиночке не сдержать, даже если бы он был свеж и полон сил. Понимая, что стиль боя нужно срочно менять, Аламез в последний раз пустил алебарду по кругу, раскружил ее, а затем неожиданно для врагов выпустил уже натершее кровавые мозоли древко. Тяжелый снаряд полетел в ряды вампиров и повалил наземь нескольких нерасторопных бойцов, однако секундное замешательство, как надеялся Дарк, к сожалению, не возникло. Уже в следующий миг за его спиной засвистели мечи, от которых моррон ловко ушел нижним разворотом на сто восемьдесят градусов, притом умудрившись не только ускользнуть от острых клинков, но и левой рукой достать нож из-за голенища сапога.

Один из промахнувшихся вампиров не успел даже глазом моргнуть, как его меч выпал из невольно разжавшейся кисти, а не защищенный ни кольчугой, ни нагрудником низ живота обожгла боль. Резко выдернув нож из распоротой брюшины врага, Дарк едва успел свободной рукой подхватить почти коснувшийся мостовой меч, а уже в следующий миг, встав в полный рост, отразил три идущих подряд удара вражеских клинков, притом последний меч, сам не понимая как, выбил у застывшего в недоумении противника. Наконец-то в руке солдата оказалось достойное оружие, но, что более удивительно, моррон не растерял всех навыков обращения с ним и после долгого отсутствия практики был еще на что-то способен…

За секундной передышкой последовала новая серия ударов, часть из которых моррон все-таки пропустил, но, по счастливой случайности, лишь кончик одного из мечей вскользь полоснул Дарка по левой щеке, а два остальных даже не прорезали робу. Затем кто-то опять попытался напасть на него со спины, но приблизился слишком близко и, едва взмахнув кинжалом, упал, завывая и обхватив руками сломанную коленку, по которой Аламез, не любивший подло нападавших со спины трусов, прошелся кованым каблуком сапога.

Одним словом, бой еще продолжался, но Дарку нужно было срочно ретироваться, поскольку пока что разорванное кольцо окружения в любой момент могло снова сомкнуться. Ловко отбив ножом меч ударившего слева вампира, Аламез тут же погрузил свое лезвие ему в горло, а затем, неосмотрительно потратив драгоценные доли секунды, чтобы вытащить с адским трудом доставшееся в бою оружие, развернулся и со всех сил бросился бежать к дверям церкви, моля Небеса, и в том числе святого Индория, чтобы духовная обитель оказалась незапертой.

В том-то и крылась роковая ошибка моррона. Когда на улицах беснуется нежить, а шум боя, идущего прямо рядом с храмом, просто невозможно не услышать, блюстители нравственности и поборники Света, естественно, предпочитают отсиживаться за толстыми стенами и крепкими засовами. И сколько в дверь ни стучи, ее все равно не откроют, но зато охотно помолятся за упокой твоей праведной души. Впрочем, добежать до двери, которую перед ним ни за что не открыли бы, моррон так и не успел. Вампиры оказались быстрее и к тому же умели ловко запрыгивать бегущим на спины.

Ни один человек не в состоянии устоять на ногах, когда ему на спину обрушивается пять-шесть пудов живого веса да еще в придачу один-два пуда брони. Дарк мгновенно упал, больно ударившись грудью о мостовую и содрав о шершавые, выщербленные камни кожу с правой стороны лица. Но все же он не выронил ни меч, ни нож и все еще тешил себя надеждой подняться. Тот же злодей, кто восседал на нем сверху, естественно, не пострадал при мягком для него приземлении и нашел верный способ, как быстро прекратить сопротивление неугомонной, пытавшейся вяло трепыхаться жертвы. Острые когти «наездника» вонзились моррону в ключицы как раз у основания шеи. Робу вампир не порвал, но зато изрядно перепачкал ткань кровью, мгновенно хлынувшей из шеи Дарка на мостовую сквозь напрягшиеся, скрюченные пальцы кровососа. В этот момент Аламез пережил страшную боль, усугубленную отсутствием физической возможности облегчить ее криком и пониманием, что все уже кончено. Кровь быстро покидала израненное тело теплыми ручейками, голова начинала кружиться, а звуки и образы окружающего мира куда-то пропали. Стойкий боец окончил свой путь, он вот-вот должен был потерять сознание, но по какому-то странному стечению обстоятельств этого не случилось…

Трудно сказать, сколько времени Дарк пребывал в состоянии, очень близком к затянувшейся предсмертной агонии. Отсчет секунд или минут был морроном утерян, но когда боль внезапно стихла, он не погрузился в апатию забытья, а, наоборот, на удивление быстро восстановил способности видеть и слышать. Затуманенный взор стал постепенно ясным, и то, что предстало глазам Аламеза, весьма его изумило.

Лежа на мостовой, прилипнув окровавленной щекой к камням, Дарк не увидел площади, не узрел даже ног обступивших его со всех сторон вампиров, хотя их присутствие рядом отчетливо ощущал. Весь обзор застилало тело; судорожно подергивающее окровавленными руками тело, должно быть, того самого вампира, который его оседлал и пытался разодрать шею как раз вот этими, все еще сжимавшимися и разжимавшимися пальцами. Кровь на руках неудавшегося палача была кровью моррона, а вот та темно-красная жидкость, что густо покрывала верхнюю часть одежды мертвеца и растекалась багровой лужицей по камням из перерубленной шеи, явно его собственной.

Не веривший своим глазам и даже не осмелившийся предположить, что же произошло за промежуток времени, когда он потерял связь с окружающим миром, Дарк попытался приподняться. Первая попытка не увенчалась успехом, поскольку лишенная кожи щека намертво приклеилась к камням, а связующим тело моррона с мостовой раствором служила его собственная, уже запекшаяся кровь. У Аламеза просто не было иного выхода, как, превозмогая боль, повторить попытку и все же подняться хотя бы ради того, чтобы узнать, кто же все-таки был загадочным благодетелем, срубившим голову с плеч убийцы и тем самым спасшим ему жизнь?

Когда ты знаешь, что сейчас будет больно, гораздо проще сдержать крик, тем более что разодранное острыми когтями горло – не самый лучший инструмент для производства звуков; кроме жалобных хрипов, из него все равно ничего не выжать… Мужественно собрав в кулак остаток воли и сил, Дарк напряг ноющие мышцы и рывком отделил себя от мостовой, оставив на ней несколько кусочков собственной плоти. Щека заныла, но Ее Величество Боль, видимо, подустала в схватке с морроном и не смогла должным образом отреагировать на потерю доброй трети щеки. Ослабевшему воину едва хватило сил кое-как перевернуться и сесть, точнее, грузно плюхнуться на пятую точку, которая, казалось, была единственным непострадавшим местом на его теле.

Интуиция, точнее, с годами формирующаяся у каждого воина способность чуять близость врага, не подвела Аламеза. Вампиры были рядом, они никуда не ушли. Примерно с дюжину ощерившихся, подобно волкам, обнаживших мечи кровососов образовали правильный полукруг у входа в церковь. В их холодных, но отнюдь не бесстрастных глазах жили злость и лютая ненависть. Но все, как один, полные гнева взоры были обращены не на заклятого врага – моррона, ставшего беспомощным и которого не стоило особых усилий пленить или добить, а на парочку неподвижно застывших фигур в черных как смоль, но кое-где уже обагренных кровью одеяниях.

К сожалению, Дарк не увидел лиц, ведь неизвестно по какой причине вмешавшиеся в схватку благодетели стояли к нему спиной и не давали целому отряду кровососов завершить почти доведенное до конца дело. Это были он и она: темноволосый, среднего роста, широкоплечий мужчина, наверняка небедные одежды которого скрывал от взора Аламеза ниспадающий с плеч черный плащ; и белокурая длинноволосая красавица в строгом, но не уродующем, а, наоборот, подчеркивающем восхитительные формы стройного тела платье. С первого взгляда было заметно, что эти люди знали друг друга очень давно, привыкли понимать напарника с полуслова и что их объединяло не только общее дело, но и глубокая, взаимная привязанность, способная возникнуть только между действительно родными во всех смыслах этого слова людьми. Они смотрелись как единое целое, как настоящая пара, и только наивному глупцу могла прийти в голову мысль встрять между ними и стать третьим, который, как известно, всегда оказывается лишним и остается не у дел.

В отличие от многочисленных вампиров, открыто демонстрировавших свою неприязнь и бессильную злость в совокупности с трусливой агрессией, выражающейся в том, что они строили грозные рожи, протяжно шипели, потрясали оружием и сыпали пустыми угрозами лютой расправы, но при этом боялись приблизиться к парочке, заступники моррона вели себя необычайно хладнокровно. Оба стояли неподвижно, будто каменные изваяния, и лишь волосы шевелились на их головах под порывами ветра. Дарк не видел рук стоявшего слева мужчины, но мог поклясться, что они лежат на рукоятях мечей, не привыкших без дела покидать ножны. Женщина, точный возраст которой нельзя было определить, не видя лица, тоже всем своим видом выражала безразличие к обещаниям расправы, пропускаемым, как собачий лай, мимо ушей. Огромный двуручный меч, который подавляющее большинство дам и поднять-то не в состоянии, пока мирно покоился на ее правом плече, а по блестящему, отполированному до зеркального блеска лезвию стекали багровые струйки крови. Теперь моррон знал, кому именно должен выразить благодарность за свое спасение. Эта хрупкая, но, видимо, необычайно сильная и проворная девушка отделила голову вампира от плеч, и похоже, сам факт убийства ее ничуть не смущал.

«Да неужели?! Свершилось! – родилась в голове моррона радостная мысль. – Они нашли меня… сами нашли! Они такие же, как я… они легионеры!»

Действительно, кто еще мог отважиться заступиться за моррона, как не его собратья? Кто еще осмелился бы встать вдвоем на пути у целого отряда вампиров? Только другие морроны, только такие же, как и он, легионеры! Осознание этого придало Дарку сил и буквально окрылило, так что он смог даже подняться, а затем, превозмогая слабость в членах и головокружение, сделал первый шаг. Именно в этот миг разгоревшаяся в сердце ярым костром надежда умерла; погасла, не оставив после себя даже крохотного, едва тлеющего уголька.

Резкое движение за спиной заставило обоих бойцов одновременно повернуть вполоборота головы. По выражениям увиденных в профиль лиц и по бледному цвету кожи Аламез тут же понял, как сильно ошибся и что принял желаемое за действительное. Воители также оказались вампирами: хищниками и врагами рода человеческого, возможно, вовсе не защищавшими его, а лишь вероломно напавшими на стайку молодняка, заявив тем самым свои права на добычу. Однако враждебных действий со стороны странной парочки не последовало, даже наоборот…

– Идти можешь? – с наиглубочайшим безразличием спросил мужчина, презрительно отвернувшись от Дарка, и как только получил краткое «да», тут же изрек: – Так иди! Пока мы здесь, тебя не тронут!


К сожалению, у Аламеза не было иного выбора, кроме попытки проверить это весьма сомнительное утверждение на практике. Окружившие церковь вампиры грозно взирали на него, и это пугало, но в то же время их трусливое, а может, и разумное бездействие вселяло надежду. Спрятав под робой добытый в бою меч и сунув сослуживший верную службу охотничий нож на прежнее место, Дарк осторожно сделал первую пару шагов в сторону площади. Он был готов, если что-то пойдет не так, как было обещано, быстро отпрыгнуть назад и, плотно прижавшись спиной к церковной двери, принять – не исключено – самый последний в его жизни бой. Однако вампиры хоть и продолжали по-прежнему щериться и шипеть, в мечтах раздирая его плоть на крохотные кусочки, но агрессивных действий при его приближении не предприняли. Они расступились, образовав в своем строю узкий проход, и даже когда моррон прошел среди них, не напали. Страх перед парочкой оказался сильнее желания убить заклятого врага, ненавистного и презираемого каждым кровососом моррона.

* * *

Уже давненько взошло солнце, когда Дарк наконец-то добрался до «Хромого капрала». Улочки Старого города наполнились суетливым рабочим людом и прочими босяками, считавшими себя не столь глупыми, чтобы горбатиться в цехах за смехотворную плату и, как ни странно, умудрявшимися какими-то хитрыми, известными только им способами зарабатывать себе на жизнь. Едва державшиеся на ногах кузнецы, каменщики и плотники спешили разойтись по грязным халупам, где их поджидали сомнительной питательности еда и крепкий, долгий сон на продавленных, скрипучих матрасах. Им навстречу шагали не мастеровые, ведь утренняя смена уже началась, а мелкие торговцы, грузчики, кормящийся при лавках да кабаках люд и, конечно же, те, чье мастерство состояло в незаметном ознакомлении с содержимым чужих карманов на многолюдной рыночной площади. Никто из серой, невзрачной толпы прохожих не обращал внимания на еле бредущего по стеночкам и перебирающего обеими руками по изгородям, шатавшегося, как тростинка на ветру, монаха, а все потому, что в нем не было абсолютно ничего необычного. Его мешковатая роба не была перепачкана кровью, а вид переборщившего намедни с винцом служителя церкви или монастыря был привычен и не мог никого смутить. Пьянство среди низшего духовенства было таким же обычным делом, как драки по портовым кабакам или кучи гниющих отбросов, без которых улочки Старого города потеряли бы свой неповторимый, смрадный колорит.

В принципе морроны в обычной жизни не столь уж и многим отличаются от людей. Пока Аламез не услышал глас Коллективного Разума, прозвучавший у него в голове, он считал себя смертным и уязвимым, хотя события прошедших дня и ночи ставили под сомнение эту точку зрения. Он воскрес после падения с крыши, да и рваная рана на горле уже почти зажила, хотя глотать было по-прежнему очень больно, а от потери крови сильно кружилась голова. Кстати, о крови: в то раннее утро Дарк заметил удивительную особенность собственной живительной влаги, которой немногим раньше, еще ночью, не было. Кровь моррона не только свертывалась гораздо быстрее, чем у людей и даже наделенных способностью регенерации кровососов, но и перестала въедаться в ткань. Именно благодаря этому необъяснимому факту он и шел открыто по улочкам города, а не пробирался к своему убежищу задворками.

Кровь на монашеской робе загустела еще на церковной площади, а не успел Аламез ее покинуть, как большое багровое пятно будто бы сжалось, уплотнилось и начало покрываться трещинами, словно высохшая земля, давно не пившая дождевой воды. Затем, примерно через четверть часа, пятна на одежде вообще не стало, весь перед робы был покрыт множеством мелких, прилипших к ворсинкам ткани комочков, которые сами собой отпадали при каждом шаге или просто взмахе руки. К тому времени, как взошло солнце, недавно покрытая пятнами крови одежда была чиста, и это вызвало у Дарка искреннее удивление, пробудив подозрение, что с его телом что-то творится, внутри его происходят какие-то изменения, и, возможно, он вскоре услышит Зов. Это предположение и расстроило Аламеза, и одновременно обрадовало. Трудно понять сокровенные желания бывалого солдата. Дни напролет воитель мечтает о мирной, размеренной жизни где-нибудь вдали от шумных городов и опостылевших ему людей, а по ночам ему снятся сражения, и нельзя сказать, что походные грезы ему неприятны. Он просыпается не в холодном поту, а с умильной улыбкой на лице, немного печальной от осознания того, что это был всего лишь сон, будоражащее сердце видение, которое вряд ли когда-либо станет явью…


…По утрам любое питейное заведение выглядит неухоженным и неопрятным. Посетителей уже нет, за исключением тех, кто не рассчитал собственные силы и заночевал под лавками; на полу грязь, на столах немытая посуда и начинающие дурно попахивать объедки. И хорошо еще, если в разгар веселья не случилось драки, тогда по залу не разбросаны в хаотичном беспорядке обломки табуретов, осколки бутылок, битые черепки да обагренные кровью драчунов лоскуты одежды. Беспорядок и запустение, как после настоящего боя, царят везде, и «Хромой капрал», несмотря на то что большинство посетителей здесь были завсегдатаями, не стал приятным исключением из этой нормы разгульной жизни простолюдинов.

С трудом открыв, как ему тогда показалось, неимоверно тяжелую и скрипучую дверь, Аламез погрузился в царство неприбранного бардака и в атмосферу тошнотворного угара. Видимо, ползавший на карачках по полу с тряпкой в руках подросток-уборщик был совсем новеньким, и его забыли предупредить, что перед тем, как приступить к мойке липких от жира и прочих нечистот полов и столов, не мешало бы выкинуть из тарелок источающие неприятные ароматы объедки и проветрить зал, распахнув настежь окна.

Старичка Фанория на месте не оказалось, поэтому разговор с ним Дарк решил отложить на потом, а пока собирался подняться наверх и на пару часиков стать единым целым с мягкой, благоухающей свежестью леса подушкой. Не став докучать ни кряхтевшему с натуги уборщику, ни дремавшему на лавке у двери на кухню волосатому бугаю без рубахи, видимо, служившему у Фанория кем-то вроде дневного сторожа и помощника вышибалы ночью, Аламез тихо, на цыпочках, прошествовал к лестнице на второй этаж. Однако его преисполненное благородства намерение – не отвлекать одного от работы, а другого – ото сна было неправильно истолковано. Люди вообще так устроены, что видят в любом непонятном им поступке зло и считают всех незнакомцев мерзавцами, пока те не докажут обратное.

– Эй, куда попер, морда?! – изо всех сил стараясь придать своему тонюсенькому голоску мужественное звучание, прокричал отвлекшийся от грязевых разводов подросток и, не дожидаясь ответа на свой хамский вопрос, проявил кощунственное неуважение к духовному сану, запустив в голову Дарку половой тряпкой. – Стой, говорю, ворюга!

Смердящий и разбрызгивающий на лету капли грязной жидкости снаряд, конечно же, не долетел до цели, шлепнулся на пол шагах в двух от лестницы, так что от него даже не стоило уклоняться. Но вот от выкрика паренька проснулся охранник, и это обстоятельство чуть было не доставило смертельно уставшему Дарку некоторые неудобства. Нет ничего хуже, чем впустую растрачивать силы на глупые, бессмысленные стычки иль доказательство явного факта, что ты не верблюд.

Дрему с дневного стража как будто рукой сняло. Неимоверно быстро и ловко для своей тучной комплекции грузный верзила вскочил со скамьи и уже через миг оказался возле лестницы. Его волосатая ручища взмыла вверх, пытаясь ухватить моррона за капюшон, чтобы затем рывком стащить его со ступенек и, не дав подняться на ноги, забить до полусмерти. Однако потасовке не суждено было сбыться. Аламез слишком устал, да и с Фанорием впоследствии объясняться не хотелось, убеждая старичка, что первым потасовку, разрушившую ползала, начал не он и что найти замену покалеченному верзиле не так уж и сложно, достаточно заглянуть в порт и потолковать с грузчиками.

Искренне полагая, что хоть прислужники и не узнали его в чужой одежде, но, как любого постояльца, запомнили с первого раза в лицо, Дарк откинул капюшон и вопросительно кивнул головой рослому парню. «Узнал иль все же стоит позвать хозяина?» – говорил взгляд Дарка, в котором не было ни раздражения, ни злости. Однако эффект, произведенный этим миролюбивым, совсем не враждебным поступком, получился какой-то странный. Малолетний метатель тряпки вдруг заблажил, как будто его под зад боднула остророгая коза. Громила же на пару секунд застыл, позабыв убрать назад протянутую к шее постояльца руку, а затем боязливо попятился, лишь кивнув в знак того, что Дарк может пройти. В его расширившихся глазах застыл испуг, нет, настоящий ужас, как будто он средь бела дня узрел ожившего мертвеца, что, впрочем, было не так уж и далеко от истины.

– В полдень разбуди! – небрежно бросил моррон, хоть и пораженный реакцией прислужников, но не в силах разбираться, чем же его лицо их так напугало.

Ответ нашелся сам собой, всего несколькими минутами позже, когда Аламез вошел в комнату и перед тем, как лечь на кровать, решил посмотреться в зеркало. Из глубин стекла на него изумленно таращилось существо, не только ничуть не похожее на собственное отражение, но которое и человеком-то назвать было нельзя. Липкие, пропитанные кровью волосы свисали со лба мерзкими сосульками. По всему мертвецки бледному лицу, лишенному с одной стороны кожи, шли замысловатые багровые разводы, а в щеке зияла сквозная дыра, так что моррон смог, не открывая рта, узреть свои коренные зубы. Дарк, естественно, знал, что ему порядком досталось в схватке с вампирами, но не ожидал увидеть подобного, страшного и одновременно жалкого зрелища. К тому же, у него в голове не укладывалось, как так могло получиться, что кровь, покрывавшая ранее монашескую робу, уже давно засохла и отпала, будто комья грязи с сапога, а на лице по-прежнему красовались багровые разводы? Поврежденная часть лица уже давно не болела, но до ее полного восстановления было очень далеко.

«Значит, дело не во мне! Процессы восстановления организма идут с прежней скоростью, а не ускорились! Дело в ткани… – пришел к единственно возможному заключению Дарк, сняв с себя монашеское одеяние и внимательно его осматривая. – Возможно, она пропитана каким-то редким раствором, не дающим надолго задерживаться на ее поверхности крови. Интересно, а грязь с нее так же быстро спадает? А знал ли Грабл, какую чудесную вещь на тряпки хотел пустить? Ведь лучшей одежонки для убийцы не найти: и оружие удобно прятать, и с жертвой как угодно возись, все равно не запачкаешься!»

Случайное открытие, бесспорно, обрадовало моррона. Ужасная образина, бывшая сейчас на месте его лица, вскоре должна была зажить, а пока ее можно было скрывать под глухим монашеским капюшоном. Чудесная роба была настоящим подарком судьбы, в ней можно без опаски посещать любые клоаки и вступать в любые бои, не заботясь о том, как впоследствии объясняться с докучливой стражей.

Хотя воистину волшебные свойства робы и не вызывали сомнений, Дарк решил на всякий случай провести небольшой эксперимент, для чего положил робу на пол, тщательно обтер об нее сапоги, а затем не поленился спуститься вниз за ведром грязной воды после мытья полов, которое без зазрения совести выплеснул на одежду и на недавно помытый прислугой в комнате пол. Лишь совершив этот акт возмутительного свинства, моррон с чувством глубочайшего удовлетворения опустился на кровать и тут же заснул безмятежным сном удачно сделавшего «а-а» младенца.

* * *

Проснуться можно по-разному, и каким бы ужасным или, наоборот, прекрасным ни был сон, но чаще всего настроение отдыхавшего определяет краткий миг пробуждения. Если ты очнулся от ласковых, нежных прикосновений женщины или от раззадоривающего аппетит аромата вкусной еды, закравшегося тебе в ноздри, то, что бы ни случилось далее, день для тебя останется хорошим, да и сама оценка происходящих впоследствии событий будет более мягкой, оптимистичной. Но когда тебя, беззащитного, спящего, обливают холодной водой, трясут за плечо иль на ухо орут, да так, что слюна брызжет в лицо, то нечего ждать от тебя хорошего расположения духа и проявлений заботы да чуткости. Момент пробуждения, бесспорно, определяет весь следующий день человека, но, к сожалению, некоторые недальновидные личности этого не понимают и поступают, как вода, то есть движутся по самому легкому пути, совершенно не задумываясь о возможных последствиях, в том числе и для них самих…

В тот полдень Аламеза будил идиот, точнее, бесшабашный самоубийца, барабанящий в дверь кулачищами со всей мочи да так рьяно, что под морроном сотрясалась кровать, а в комнате жалобно дребезжало висевшее на стене зеркало. Наивный глупец, проявивший чрезмерное рвение в порученном ему деле, и не подозревал, что был на волосок от смерти, поскольку проснувшийся словно от ударов по самой голове, а не по двери Дарк прежде всего собирался оторвать дурную голову служителя, а уж затем заняться своими делами.

– Да проснулся я, проснулся! Перестань колотить, дверь разнесешь, болван! – прокричал Дарк, несмотря на легкую головную боль, вызванную жесткой побудкой, проявивший человеколюбие и решивший не наказывать переусердствовавшего глупца.

После этого выкрика удары в дверь тут же прекратились, а из коридора донеслись тихие, удаляющиеся шаги. Долю секунды моррон пребывал в раздумье, а не поспать ли ему еще, но, в конце концов, решил не рисковать и поднялся с кровати. Первым делом он обратил внимание на гнусное деяние рук своих, тем более что обильно орошенная жидкими помоями роба лежала как раз под ногами. Варварский эксперимент, в результате которого весь пол был теперь в грязевых разводах, а в комнате пахло так, как будто с десяток бездомных псин и котов пометили свою территорию, полностью оправдал возложенные на него ожидания. Роба осталась безупречно чистой, а вылитая на нее грязь за несколько часов высохла и превратилась в сухие комочки, подобные песчинкам или зернышкам пыли. Стоило моррону лишь поднять одеяние с пола, как сор осыпался, а в его руках оказалась идеальная ткань, на которой не было видно даже малейшего пятнышка. Настроение Аламеза немного улучшилось, и, чтобы закрепить полученный эффект, он шагнул к зеркалу, теша себя надеждой, что за время сна организм смог вылечить сам себя и от уродливой раны, уничтожившей практически треть его лица, теперь не осталось и следа. К сожалению, эти ожидания не оправдались, хотя тело изрядно потрудилось над восстановлением тканей. Дыры в щеке уже не было, да и участок, лишенный кожи, заметно уменьшился, но с откинутым капюшоном на людях пока не стоило показываться. У каждого встречного возник бы вопрос: «Кто же тот мерзавец, осмелившийся так жестоко избить монаха?» И хоть случайным прохожим на этот вопрос можно было не отвечать, но от стражников и лиц более высокого духовного сана, которые могли попасться ему на пути, так просто не отделаться.

Надев чудо-робу и надежно закрепив под ней меч, Дарк мысленно попрощался с кроватью, на которой провел несколько упоительных часов, пролетевших словно одно краткое мгновение. Опечаленный тем, что больше ему не суждено увидеть ни эту мягкую подушку, ни это теплое одеяло, Дарк накинул капюшон, затем подошел к зеркалу, убедился, что теперь не видно изуродованной части лица, и медленно, как будто плывя, покинул пределы комнаты. Ходить как настоящий монах было довольно легко, но привычка есть привычка… Аламез понимал, что стоит ему лишь немножко задуматься, как он с плавной, неспешной походки мгновенно перейдет на быстрый армейский шаг и тем самым выдаст себя с головой. Непривычную манеру передвижения следовало тренировать, посвящая этому все свободное время.

Медленно «проплыв» коридор и так же чинно-пафосно не спустившись, а снизойдя с лестницы, Дарк снова оказался в питейном зале, принявшем к этому времени более приятный вид. Столы чисты, воздух – свеж, а отчищенный до зеркального блеска пол еще не успели затоптать грязные сапоги посетителей. Впрочем, чуть позже полудня в таверне никого не было, кроме все того же охранника, с опаской взиравшего на лжемонаха из самого дальнего угла зала, и важно восседавшего за стойкой Фанория. Старик гордо обводил взором великого полководца свои владения да баловал стариковский желудок диковинными фруктами, явно завезенными в Альмиру из очень далеких мест и баснословно дорогими.

«Видать, у хмыря отменно делишки идут, коль жрачку себе позволяет заморскую! Не каждый маркиз плоды южных садов такими лоханищами откушивает. То ли посчастливилось старичку подворовать где, то ли мои деньжата уже прогуливает, надеясь, что глотку мне лиходеи перережут?! Нет, дружок, и не мечтай! Ты даже представить не можешь, насколько я живуч, – усмехнулся моррон, спустившись с лестницы и направившись к стойке хозяина. – Вот щас ты мне и дашь отчет, щас и посмотрим, целы ли мои деньжата?!»

– А-а-а, имперец! – с набитым ртом произнес Фанорий, подзывая Дарка одной рукой, а другой поспешно отодвигая блюдо с фруктами к дальнему краю стойки, демонстрируя тем самым интерес к серьезному разговору и нежелание делиться с собеседником изысканным яством. – Ты што тут творишь?! Пошто маскараду устроил?! В святоши обрядился да еще на рожу всяку дрянь налепил… народ честной по ночам пужаешь! Вон ребятки мои от твоего бутафорского уродства чуть штаны не попортили, а энто, между прочим, убытки!

– Коль в прислужники народец такой пужливый берешь, так нечего и убыткам дивиться. Сам виноват, на меня свои хлопоты не перекладывай! – твердо заявил Дарк, садясь на табурет с противоположной стороны стойки и, опровергая не словами, а делом голословное обвинение в дешевых бутафорских трюках, к которым довольно часто прибегают низкие базарные попрошайки, откинул с головы капюшон.

Аламез внезапно почувствовал горечь легкого разочарования. Он ошибся в человеке, он был о Фанории гораздо лучшего мнения, но прозвучавшее в разговоре слово «убытки» быстро расставило все по своим местам. Хозяину заведения были глубоко безразличны душевные переживания парочки впечатлительных слуг. Рана моррона, по его мнению, бутафорская, и незаконное ношение монашеского одеяния служили лишь поводами для того, чтобы заработать на постояльце дополнительный барыш или прикрыть уже произошедшую растрату части отданных на сохранение средств. Однако не в каждом деле стоит рубить сплеча, и далеко не каждому вору следует отрубать руки, порой вполне достаточно их чуть-чуть поломать…

Как ни странно, но именно в этот миг моррон передумал и решил не забирать деньги у мелочного и наверняка не совсем чистого на руку старичка. Во– первых, это были не кровью и потом заработанные сбережения, а всего лишь добыча, чужое добро, расставаться с которым куда легче, чем с нажитым собственным трудом. Во-вторых, Фанорий был понятен Дарку, и хитрые замыслы алчного старикашки были словно выгравированы и украшены вензелями на его морщинистом лбу. И в-третьих, самое главное – в быстро забегавших, вороватых глазках корчмаря Аламез увидел неподдельный и очень сильный страх, стоило лишь тому узреть красовавшуюся на лице постояльца рану. Хоть щека к этому времени уже основательно поджила (как выглядела она утром, Фанорий, к счастью, не видел), но все равно производила незабываемое впечатление и, бесспорно, подняла чужака имперца в глазах бывшего солдата и нынешнего корчмаря, породив в нем сразу два чувства: страх и уважение.

Мелкий воришка может зарваться и обчистить карманы стражника, но никогда не покусится на добро наемного убийцы. Так и солдат способен отважиться надавать оплеух сержанту, но никогда не свяжется с наемником, привыкшим не драться, не мутузить недруга кулачищами, причиняя лишь боль и мелкие повреждения, а бить сразу на поражение… без долгих раздумий убивать! Ни от кого не зависящих, полагающихся лишь на себя и проводящих много времени наедине со своими мрачными мыслями одиноких волков всегда боятся те, кто чуть что сбивается в стаи. По взгляду Фанория Дарк понял, что старик уже отказался от планов легко поживиться на нем и больше никогда не заведет разговоры об «убытках», а о том, чтобы в открытую присвоить его деньги, не могло быть и речи.

– Энто где ж тя так? – робко поинтересовался заерзавший, задергавшийся корчмарь, не выдержав пристального взгляда Дарка и пытаясь как-то разрядить обстановку.

– А там, любезный, куда ты меня послал… так что с тебя причитается! – Видя, что противник деморализован и не в состоянии более атаковать, то есть с гордым видом выдвигать претензии и выманивать золото, Дарк сам перешел в наступление. – Грабл твой крысеныш еще тот! С очень неправильными личностями делишки завел. И кажется мне почему-то, что очень уж недалек он от беды: то ли дружки его сами прирежут, то ли кто еще…

– С чегой-то он вдруг «мой»? – не моргнув глазом отрекся от компаньона по сомнительным делишкам Фанорий. – У него своя башка на плечах, у меня – своя! И с какими такими людишками он снюхался, я не знаю и знать не хочу!

– А разве я сказал «людишками»? – насмешливо переспросил Дарк и выдержал многозначительную паузу, давая корчмарю почувствовать намек.

По тому, как побелела и без того не розовощекая физиономия корчмаря, Аламез понял, что его намек не остался незамеченным и что Фанорий, без всяких сомнений, знал, что ночами по Альмире разгуливают стайки вампиров. Правда – такая уж странная вещь: сколько ее ни замалчивай, как сурово ни наказывай за одно лишь упоминание о ней, она никогда не умрет, она будет жить среди людей – у кого в сердце, а у кого и в голове. За одно лишь озвученное вслух предположение, что кровососущие твари могут ступить на освященные филанийские земли, с которых их навеки вечные изгнал сам святой Индорий, любой горожанин, хоть последний нищий, хоть сам городской глава, мгновенно оказался бы на костре. Из страха перед обвинением в богохульстве и ереси жители столицы молчали, но все равно знали, что по ночным улочкам их города разгуливают не только воры и патрули сонных блюстителей порядка.

– Коль такой разговор промеж нас вышел, коль на то уж пошло, я те тож кой-чаго скажу, – вдруг перешел на шепот Фанорий и почти лег на стойку, так что его губы оказались почти у самого уха моррона. Парочка тя ночью спрашивала, и уж больно кажется мне, что никакие они не людишки вовсе, а как ты говоришь «личности»…

Запретному слову «вампир» мгновенно нашлась достойная замена. Не важно, как называть кровососов, главное, что оба собеседника понимали: речь идет именно о них.

– Раньше их встречал? – так же тихо произнес моррон.

– Нет, мил-человек, – хмыкнул Фанорий, – не настолько я глуп, чтоб с «личностями» делишки иметь, а что до ночных прогулок касаемо, так я уж, поди, лет двадцать как к чужим женушкам через окно не наведываюсь. Здеся я по ночам, никуда носа не высовываю, а сами «личности» эти ко мне впервые пожаловали.

– Ясно, старик. А как выглядели гости незваные, не запомнил?

– Запомнил. Как тут ТАКИХ позабыть?!

Старик довольно точно описал мужчину и женщину, спасших ночью Аламеза на церковной площади. Моррон не почерпнул из рассказа ничего нового и интересного, но отметил, что кровососущая красавица посетила таверну без оружия. Двуручный меч – не шпилька и не кинжал, его под юбкой не спрячешь, поэтому у Дарка и возник вполне правомерный вопрос: как дамочке удавалось перемещаться по городу с оружием? Не оставляла же она орудие убийства, как метлу, перед входом в каждый дом? Впрочем, о том Фанорий, конечно же, не ведал.

– О чем расспрашивали? О том, что я «Последний приют» посетить собираюсь, ты сказал?! – придав лицу суровое выражение, спросил Дарк.

– Не в моих привычках о жильцах трепаться! – обиделся старик, сползая назад со стойки, на которой практически лежал. – Да и интереса у них к тому совсем не было. Спросили токмо, здеся ты али нет, ответ получили и тут же ушли… Видать, знали, где тя и как разыскать!

– Знали, – кивнул Дарк, ненадолго отвлекшись от беседы со стариком, а затем решил и совсем ее завершить. Все равно хозяин не знал ничего важного, а тратить время на пустую болтовню – это роскошь, достойная лишь вечно скучающих аристократов. – Двадцать золотых мне выдай, а все остальное пока у себя прибереги. Из комнаты я съеду, раз уж «личности» про твою ночлежку прознали. Не спи, старик, живее деньги тащи!

– Да принесу, принесу, не беспокойся! – опять зачем-то перешел на вкрадчивый шепот Фанорий и заозирался по сторонам, поскольку в зале уже появилось несколько изрядно проголодавшихся посетителей не из числа «своих». – Да только те весь кошель понадобится, и то, боюсь, не хватит!

– Как это так?! – не сумел скрыть удивления Аламез, не понимавший, к чему хитрый старикашка клонит.

– А вот так, – скорчил ехидную рожу Фанорий. – Те што, не токмо харю попортили, но и по макушке дубиной прошлись?! Ты ж сам меня просил с маслом лампадным подсобить. Иль передумал?!

– Нет, не передумал, – кивнул моррон, на самом деле запамятовавший о просьбе устроить сделку. – Я просто не ожидал, что все так скоро сладится.

– Я тоже не ожидал… – нахмурил брови старик, всем своим видом давая понять, что дельце прошло не совсем гладко. – В общем, долго тянуть не буду. О маслице я через человечка одного со святыми отцами сговорился. Амфор двадцать пять продать те могут. Товар сегодня же покажут, а вывезут из города только через три дня… раньше не получится, хоть режь! В леску где-нить неподалеку на свои телеги добро перегрузишь. Самому-то те товар через ворота не провезти, стража поймает… За вывоз монахи отдельную мзду попросили, но ты не скупись, отдай! С тя аванса потребуют половину от суммы, вот тута поторговаться можно! Думаю, на треть уломать церковничков сможешь…

– Где встреча, когда?

– Не горячись! – недовольно прошипел старик. – Встречу сегодня на три часа пополудни назначили, место надежное. Как цеха кожевенников пройдешь, сразу налево сверни. Дойдешь до набережной, там дом со сгоревшей крышей стоит. Он один там такой, не перепутаешь! Возле входа знакомец мой поджидать будет. Рожища у него красная и передних зубов нету, намедни в драке выбили. Зовут его Каблом. Тя он признает, я тя ему описал, но на всяк случай вон энто возьми. – Фанорий протянул руку и незаметно для посетителей вложил в ладонь моррона гладко отполированную, лишенную с одной стороны рисунка медную монетку. – Он те такую же показать должен, а затем в тайное место отведет.

– Спасибо, старик! С меня причитается. – Кивнув в знак благодарности, Дарк хотел подняться, но костлявая, все еще сильная рука старика схватила его за кисть и резко притянула к стойке.

– Погодь, торопыга! Разговорчик еще не окончен, да и кошель я те еще не принес. Вишь, как дивно выходит… – прохихикал неожиданно повеселевший Фанорий. – Старичье убогое вроде бы я, а маразма у тя наперед началася!

– Выходит, что так, – тяжко вздохнул Аламез, изрядно обругавший себя в мыслях за рассеянность.

– Кошель-то не беда! Кошель-то я щас вынесу, но вот што, мил-человек, я те еще сказать хочу… Неладное это дельце, чую, неладное! Ты б на него лучше не ходил, да и город те покинуть не мешало б!

– Что так? – Дарк недоверчиво прищурился. – Говори, старик, раз уж начал! Я тебя за язык не тянул.

– А ты сам посуди! – прошептал корчмарь, опять заговорщически озираясь. – Сделка-то большая, значитца, сложной должна быть… подготовки требовать, а все как-то быстро и удачно сложилось! Надо партию масла, на, возьми! Святоши даже сами вывезти ее готовы, а раньше их на такое по нескольку дней уламывать приходилось… Такие люди челом били, унижались перед «рясами» по-всякому, лишь бы они товар свой через ворота городские провезли. Я на Кабла напраслину возводить не хочу, он хоть и пройда отменный, но человек проверенный, ни разу меня еще не подводил! Но кто ж его знает, как может обернуться? Когда деньжища на кону немалые, даже праведник согрешит, так уж мы, людишки, устроены…

– Думаешь, никакого масла и в помине нет? – высказал опасение моррон. – Приду я, значица, с деньжатами в темный подвал, а там…

– Ничего я не думаю, я допускаю! – многозначительно заявил Фанорий, подняв указательный палец вверх. – Мой те совет, даже два! Ты деньжат с собой не бери, так вернее будет! Но токмо посредничку о том не говори. Потребует перед встречей со святыми отцами кошель показать, дай в наглую рожу! Не боись, коль он честен, коль упокоить тя не задумал, стерпит… ему не впервой! Когда же со служителями будешь беседовать, то стой на своем, более трети задатку не плати, и то не ранее чем за день до вывоза.

– Ну а если это обман, если меня… – хотел спросить Дарк, но Фанорий крепко сжал его руку и не дал договорить.

– Ты сам понимаешь, что за дельце опасное взялся! Ко всякому обороту готов должен быть, но вот те второй мой совет! Ты не торопись пока. Поди в залу, посиди, винца выпей, отобедай, а через час ребятки мои придут. Мужички хорошие: и в ратном деле не последними будут, и не продадут тя за ломаный грош! С ними на встречу пойдешь. По золотому каждому заплатишь, зато, коль что не так сложится, твоя спина прикрыта будет! Ну а коли шкуру твою из переделки вытаскивать придется, еще по два золотых на каждый нос добавишь! Дороговато, конечно, парни берут, но жизня того стоит!

– Нет, спасибочки, я как-нить сам уж управлюсь! – в знак отказа покачал головою Аламез. – Чужакам ни в делах, ни в бою не доверяю, да и сбежать одному сподручней. Никто под ногами не мешается. А вот насчет деньжат ты прав! Пущай до вечера кошель у тя полежит. На встрече деньги мне не понадобятся, а вот после нее зайду, несколько монет на расходы отсыплю…

– Как знаешь, дело твое, – пожал плечами Фанорий и закончил разговор в своеобразной манере, то есть просто-напросто встал и удалился на кухню, даже не кивнув собеседнику на прощание.

Глава 8

Преподобный отец Арузий и его компания

Неприятности начались сразу, как только Дарк покинул таверну. Не успел он пройти по довольно оживленной в этой время дня улочке на юг и тридцати шагов, как натолкнулся на патруль. Неизвестно, чем привлек внимание бдительных стражей порядка скромный монах, одиноко бредущий среди мирской суеты и размышляющий о высоких небесных материях, но только солдаты его обступили сразу и, не утруждая себя формальными расспросами, тут же попытались приступить к обыску.

Естественно, их намерения так и остались намерениями. Заподозренный в чем-то плохом служитель святого Индория проявил завидную прыть и метким ударом ноги ниже кирасы уложил на мостовую первого же представителя закона, протянувшего к нему руки. Поскольку на ноге мнимого служителя Небес был добротный, тяжелый сапог, а не легкая сандалия, удар получился весьма действенным, и практически именно он решил исход скоротечной, абсолютно не кровопролитной схватки.

Выронив алебарду и согнувшись в три погибели, пораженный в самое дорогое ему место стражник упал прямо под ноги в тот миг как раз шагнувших вперед сослуживцев. Спонтанно образовавшаяся на мостовой куча из стали и плоти интенсивно шевелилась, скрежетала доспехами и на несколько голосов чертыхалась, чем привлекла внимание обомлевших прохожих, еще никогда в жизни не видевших такого чудного зрелища. Изумление горожан было настолько велико, что все до одного, как по команде, открыли рты, но ни один из них не засмеялся, по крайней мере пока Аламез стоял на мостовой.

Одному из стражей все же удалось избежать незавидной участи товарищей, которые пока еще не стали, но вот-вот должны были стать всеобщим посмешищем. Он находился по другую руку от упавшего первым, и досадное недоразумение, постигшее всех остальных, не помешало счастливчику исполнить долг. Но ему помешал подозреваемый, круговым движением сбросивший руку стражника со своего плеча, вывернувший ее и так резко рванувший вверх, что под стальным налокотником солдата что-то хрустнуло. Не прошло и секунды, как по округе пронесся протяжный вой, какой издают лишь собаки да волки на чарующую их чем-то луну.

Не став дожидаться, пока диковинное, многочленное и стальнопанцирное чудовище вновь превратится в доблестных, но не очень ловких блюстителей порядка, Дарк поспешил ретироваться, поскольку ему и силы нужно было беречь, да и неприязни к ревностно исполнявшим свой долг солдатам он не испытывал. Правду народ говорит: «Удачный бой – бой, которого удалось избежать; а лучший враг – враг, от которого удалось убежать!»

Не размышляя, правильно ли он поступает иль нет, а полностью положившись на инстинкты, Аламез подбежал к ближайшему дому и по стене стал быстро подниматься наверх, благо что кладка была неровной, в ней имелись щели и немало выступов, за которые можно было ухватиться руками и даже опереться на них ногами. К тому моменту, когда оконфуженные стражники вновь оказались на ногах, Дарк уже ступил на крышу. На том преследование и закончилось, практически так и не начавшись. В тяжелых, сковывающих движения доспехах солдаты не отважились повторить тот же трюк, да и если бы среди них и нашелся смельчак, то подъем по стене отнял бы у него слишком много времени и беглец, конечно же, успел бы скрыться.

Пробежавшись по нескольким, примыкавшим друг к дружке вплотную крышам, Аламез спрыгнул вниз, избрав для приземления большую мусорную кучу, находившуюся по другую сторону сплошного ряда домов. Как оказалось, от залежей никому не нужного барахла и нечистот тоже бывает польза, лишь бы в них не нашлось парочки-другой ржавых штырей или обломков досок, торчащих зазубренными остриями вверх. Но, к счастью, прыжок моррона завершился успешно: при падении он не поранился и ничего себе не отбил, а то, что почти вся одежда оказалась в слизи гниющих объедков и тошнотворно пахнущих рыбьих ошметках и куриных потрохах, нисколько беглеца не смутило. Роба на нем обладала воистину волшебным свойством, она легко и быстро сама отчищала с себя разного вида и разной степени прилипчивости грязь.

Оказавшись на безопасном удалении от места происшествия и окончательно убедившись, что «сторожевые псы» закона не такие уж хорошие «гончие», Аламез перешел на неспешный шаг и продолжил свой путь на юг. Когда небольшие душевные волнения улеглись, Дарка одолели сомнения. Теперь, спустя несколько минут после неприятного события, ему уже не казалось столкновение с патрулем случайным. Стражники набросились сразу, даже не окрикнув, как будто были точно уверены, что он не монах. Они его поджидали, а может, шли в таверну, чтобы схватить его там. Выходило, что на него донесли, но только непонятно, кто: то ли Фанорий, так и не отказавшийся от мечты присвоить его деньги; то ли прислуга, перепуганная до полусмерти его эффектным утренним появлением? Если это были грязные происки алчного старика, то Аламез правильно сделал, отказавшись от сопровождения верных ему людей. Вполне вероятно, что в случае схватки они ударили бы нанимателю, то есть ему, в спину, а возможно, подученные корчмарем, и сами спровоцировали бы начало резни. Когда же моррон отказался от их услуг, старый интриган, должно быть, послал шустрого мальчонку-посыльного за стражей, решив избавиться от доверителя чужими руками, да еще и цинично получить за его голову приличное по меркам Старого города вознаграждение.

Это предположение казалось Аламезу весьма правдоподобным и разумным. Конечно, роба монаха – не ряса священника, и за ее ношение каторга не полагалась, тем более что пожертвований самозванец не собирал и крамольных проповедей не читал. Однако оружие, которое под ней непременно нашли бы, означало бы смертную казнь, притом лютую, долгую и изощренную. Даже если лжемонаху каким-то чудом и удалось бы незаметно избавиться от меча и ножа, то кошель с золотыми все равно остался бы у подлого старика. После публичной порки на тюремной площади бессознательное тело нарушителя отволокли бы к городским воротам и сбросили бы в ров. Он уже никогда не появился бы в Альмире.

С другой стороны, донос на него мог оказаться всего лишь глупой случайностью, досадным недоразумением, а отнюдь не злым умыслом. Напуганные видом его раны прислужники приняли его за одного из приспешников темных сил. Сначала, движимые исключительно страхом, они донесли, а затем или побоялись, или не посчитали нужным хозяину в том признаться. От того, чьих рук, точнее, языка, это было дело, зависело многое. Дарк долго сомневался, а стоило ли ему вообще идти на встречу, где его могла поджидать засада, но, в конце концов, доверившись народной мудрости: «Под лежачий камень вода не течет!» – решил рискнуть и не считать Фанория оконченным мерзавцем. В противном случае у Дарка все равно оставались неплохие шансы выйти из переделки живым, а у алчного, двуличного корчмаря – досрочно передать хозяйство наследникам, если, конечно же, таковые у него имелись.

К сожалению, незапланированная стычка со стражниками вскоре стала не единственной неприятностью. Не успел немного покруживший, путая след, моррон дойти до начала забора кожевенного цеха, как почувствовал, что за ним снова следят. На этот раз все было еще хуже, чем в первый, когда на тюремной площади за ним наблюдал одиночка-вампир. Аламез понял, что стал объектом пристального внимания сразу нескольких пар зорких глаз. Улочка, по которой он шел, была узкой, пустовавших домов на ней находилось много, и поэтому определить, откуда именно ведется слежка, не представлялось возможным, как, впрочем, и от нее избавиться. Дарку лишь оставалось надеяться, что кровососы не осмелятся напасть средь бела дня, когда вокруг довольно много людей и ярко светит спасительное солнце. За саму встречу Аламез не волновался. Наверняка поставщик масла придет на нее не один, а с полудюжиной вооруженных до зубов детинушек. Вампиры не решатся напасть на нескольких человек, хотя бы из-за того, что может подняться нежелательный шум.

Чуть позже, когда Аламез уже шел вдоль забора кожевенного цеха и вдыхал зловонные ароматы, сопутствующие многочисленным поэтапным процессам от обдирки шкур до их окрашивания и дубления, наблюдение прервалось, и Дарк даже знал почему. Разносимые ветром по воздуху запахи были крайне неприятны его ноздрям, а уж обладавших чутким обонянием кровососов они явно сводили с ума. Так проблема со слежкой разрешилась сама собой, но на смену ей пришла новая, куда более серьезная и нежданная беда.

Впереди уже виднелся конец забора, где Дарк должен был свернуть налево и отправиться на восток, к набережной. Думы моррона в данный момент были лишь об одном – как бы скоротать парочку оставшихся до встречи с посредником часов: провести время за скучным изучением окрестных подворотен на случай поспешного отступления или насладиться приятным сном где-нибудь на чистой травке под деревцом? Однако у коварного Провидения имелись свои планы, оно распорядилось по-иному, послав моррону вместо отдыха новое испытание.

Внезапно острая боль пронзила все тело Дарка, а судорога сковала каждую его мышцу. Сердце воина бешено заколотилось в груди; кровь как будто вскипела, а врывавшийся внутрь через широко открытый в беззвучном крике рот поток горячего воздуха беспощадно жег горло и легкие. Аламез замер, оцепенел, не в состоянии даже упасть, а мир вокруг за считаные доли секунды претерпел разительные изменения, только почему-то никто, кроме него, этого превращения не замечал. Люди как ни в чем не бывало шли мимо, ничуть не дивясь, что воздух перестал быть бесцветным, прозрачным, а превратился в однородную, находившуюся в постоянном, хаотичном движении голубоватую массу вроде подтаявшего желе, по которой быстро и в разные стороны прокатывались разноцветные волны пульсирующих разводов. Похоже, прохожие не слышали и монотонного, то стихающего, то нарастающего, почти оглушающего шума, стоящего в ушах моррона.

Внезапно боль стихла, все до единой напрягшиеся мышцы мгновенно ослабли, так что бедолага Дарк едва не повалился лицом в грязь, а картинка перед его глазами стала прежней, привычной, разве что солнце на небосклоне немного переместилось на запад. Как ни странно, но моррон знал, что с ним произошло, хотя ранее никогда подобного не испытывал. Коллективный Разум Человечества сам выбирает вершителей своей воли и посылает избраннику (уже существующему моррону или только что обращенному) Зов: иногда видение, иногда голоса, а порой просто внушает мысль, осознание, что нужно делать и как следует действовать. В те далекие-предалекие времена, с которых прошло неизвестно сколько десятков или сотен лет, когда Аламез только стал морроном, он часто получал такие послания: четкие и совсем не столь болезненные. Тогда собратья по клану делились, что тоже чувствовали Зов, посланный не им, а ему, но почему-то не сочли нужным описать, с какими ужасными муками это было связано. Случившееся же с ним здесь и сейчас, без всяких сомнений, означало лишь одно. Он услышал Зов Коллективного Разума, но не смог понять послание, как будто написанное небесной тайнописью. Оно адресовалось не ему, а кому-то еще, другому моррону, находившемуся, по всей видимости, в непосредственной близости: всего в нескольких милях, а может, и в паре шагов; в окрестностях Альмиры, а может, и в пределах городской стены. Несмотря на жуткую боль и страх, которые только что пережил, Аламез почувствовал радость и облегчение. Собрат по клану был где-то рядом, а также ощутившие Зов морроны должны вскоре появиться. Его поиски шли по верному пути.

Неожиданно раздавшийся звон колоколов возвестил о наступлении трех часов пополудни и вверг Дарка в пучину сомнений: то ли звонарь не утерпел до вечера и уже приложился к бочонку с вином, то ли он сам провел в состоянии болезненного оцепенения не минуту-другую, а пару полноценных часов? Поскольку на лицах прохожих не отразилось удивление от слишком раннего колокольного перезвона, да и положение солнца на небе соответствовало трем часам, моррон пришел к печальному заключению, что дело все-таки заключалось в нем. Сейчас ему уже было не до того, чтобы строить гипотетические предположения, где может находиться его собрат и, надеясь исключительно на везение, обыскивать ближайшие подворотни. Он практически опоздал на тайную встречу и уповал лишь на то, что продавцы краденого лампадного масла до последнего не захотят упускать барыш и подождут его хотя бы еще четверть часика. За это время Дарк успел бы, непременно успел бы добежать до приметного дома со сгоревшей крышей.

* * *

Фанорий довольно точно описал невзрачную внешность посредника, так что узнать его Дарку не составило труда, тем более что коротышка по имени Кабл и сам не таился и не скрывал, что кого-то поджидает. Видимо, он не боялся, что стражники будут совать носы в его воровские дела. Одетый как типичный представитель городского дна, прощелыга гордо восседал на развалинах крыльца заброшенного дома и скучал, временами метко поплевывая в стайку прохаживающихся по мостовой голубей. То ли мастер сомнительных сделок был абсолютно уверен в своей безнаказанности, то ли являлся королем дураков, не понимавшим, что в случае поимки его не посадят в тюрьму, не отправят на каторгу, а казнят, притом предварительно испытав на его прыщавой, давненько не мытой шкуре весь набор пыточных инструментов. Ведь он не просто помогал сбывать краденый, да еще запрещенный к свободной продаже товар, а с точки зрения филанийских законов совершал омерзительное богохульство, получая комиссионные от сделки с церковной утварью.

Окажись на его месте Аламез, он бы всяко поступил по-иному: не торчал бы перед домом, как прыщ на лбу озабоченного юнца, а прохаживался бы рядышком, делая вид, что просто любуется рекой и дышит относительно свежим воздухом. Еще вернее было бы засесть внутри одного из соседних, таких же пустовавших домов и наблюдать за подходами из безопасного места.

Немного побаиваясь приближаться к человеку, который так откровенно пренебрегал простейшими правилами безопасности, моррон сперва перешел с быстрого на прогулочный шаг (прекратил бег он еще шагов сто назад), а затем, не дойдя до крыльца всего каких-то десять-пятнадцать шагов, остановился возле крытого лотка старьевщика. Сделав вид, что его заинтересовали кое-какие заношенные лохмотья и почти отработавшая свой век хозяйственная утварь, Аламез краем глаза осмотрел округу и сосредоточил наблюдение на сидевшем враскорячку на грязных досках низкорослом человечке. Дарк мог подойти в любой момент, но предпочел немного обождать, расточительно тратя свое драгоценное время на изучение плюгавого человечка, с которым ему вскоре предстояло завести разговор.

Почему-то Фанорий позабыл об основных, наиболее бросавшихся в глаза приметах посредника, ограничившись лишь упоминанием о неестественном красном цвете кожи Кабла и о его беззубом рте, который с расстояния в десяток шагов и не разглядеть. Определенно оба этих внешних признака являлись последствиями одной и той же причины, а именно злоупотребления вином. Избыток хмеля, которым было буквально пропитано тщедушное тельце пропойцы, окрасил щеки и шею в пунцовый цвет и, видимо, однажды не к месту развязал язык, что, конечно же, вызвало возмущение у задетого за живое собутыльника. Однако у внешности Кабла имелось множество иных «достоинств», не рассказать о которых было просто грех.

Росточком мастер сомнительных сделок был аж на целых полмизинца выше среднего гнома, хотя ýже махаканца в плечах был раза в два, если не в три. Как скала гордо возвышается над равниной, так на лице заморыша торчал огромный, горбатый и узкий нос, весьма напоминавший орлиный клюв. Две внушительные залысины, блестевшие под лучами солнца, делали лоб непропорционально большим и приковывали к нему взгляд. Спинка посредника была с горбинкой; ручки – шустрые, подвижные, с неестественно длинными, тонкими пальцами; короткие ножки – кривые, чуть-чуть не дотянувшие до буквы «о», но зато, когда Кабл стоял, образовывающие четкую цифру «0». Одним словом, Фанорий мог вообще не утруждаться описанием примет посредника, а просто сказать Аламезу: «Увидишь уродца – тебе к нему!»

Однако не только незаурядная внешность дельца вызывала у Дарка подсознательное отторжение и иррациональные опасения, да такие сильные, что он уж было собирался не рисковать, а благоразумно уйти. Несмотря на то что коротышка вел себя довольно уверенно и ни капельки не нервничал, что в какой-то степени свидетельствовало о честности его намерений, Аламез нутром чуял опасность; ощущал каждой клеточкой своего тела близость врагов или, в лучшем случае, недоброжелателей. Описать словами это чувство нельзя, и уж тем более не удалось бы найти ему достойное логическое объяснение. Внутренний голос настойчиво взывал к моррону: «Уйди!» – но он зачем-то пересилил себя и, пренебрегая предупреждением, направился к дому.

«Волков бояться – в лес не ходить! А если в опасные авантюры не ввязываться, так что ты вообще в Альмире забыл?! Живи где-нить в глуши, себе в удовольствие, не дергайся! Рано иль поздно, годков эдак через сто или двести, кого-нить из морронов да повстречаешь! – издевался над нелогичной интуицией здравый смысл, подталкивающий Аламеза на рискованный шаг. – Дело нужно делать, а не пустые догадки строить! До чего докатился?! Глянь, нет, ты глянь, кого испугался… заморыша! У него, поди, и дружки-то все такие, соплей с ног собьешь! Еще немного, и от тени своей бегать начнешь! Она ведь тоже того… страшная: черная-пречерная вся и как будто живая!»

– Заткнись, скотина! – со злостью сквозь зубы прошипел моррон.

К сожалению, Аламез так увлекся беседой с собеседниками, засевшими у него в голове, что на несколько секунд позабыл о действительности. Он не заметил, что уже подошел к крыльцу, и лишь по изумленному, исказившемуся в крайней степени растерянности лицу Кабла понял, что произнес эти слова вслух.

– Чаго? – Лишь через пару секунд нашел в себе силы переспросить обескураженный таким непривычным обращением уродец.

– Ничего, – хотел мягко ответить моррон, но получилось как-то резко и грубо. – Я от Фанория! Куда идти?!

– Да иди ты в… – вспылил окончательно пришедший в себя заморыш и хотел уж было указать точное направление и адрес предстоящего похода, но из уважения к духовному сану в последний момент передумал, – в молельню!

– Ты не понял, я от Фанория, – повторил Аламез тихо и вкрадчиво.

– Не знаю такого, – не очень убедительно затряс головой низкорослый человечек, быстро поднявшись с крыльца и, видимо, готовясь дать стрекача.

– А вот эту безделушку тоже ни разу в жизни не видел? – спросил Аламез, бросив в руки неумехи-притворщика гладко отполированный с одной стороны медяк.

Длинные, проворные пальчики человечка ловко поймали добычу и закрутили ее с поразительной скоростью между собой. Видимо, результат осмотра монеты посредника полностью удовлетворил, поскольку его носатая, уродливая рожица тут же расплылась в довольной улыбке. Дарк же едва удержался, чтобы не сплюнуть брезгливо и отвернуться. Мало того, что широко открывшийся рот дельца был абсолютно беззубым, но вдобавок из него высунулся длинный, тонкий, раздвоенный на кончике, словно у змеи, язык. То ли кто-то давным-давно пытался наказать Кабла за болтливость и разрезал ему язык вдоль, то ли эта часть тела, как и все остальные уродства, была такой с рождения. Однако сейчас хитро, вприщурку, взиравший на Аламеза человечек ничуть не шепелявил и произносил все до единого слова четко и внятно:

– Што, на красоту мою не наглядишься никак… а?! – без нотки злости, но вызывающе рассмеялся Кабл, пронзая лицо моррона острым, будто кинжал, взглядом маленьких красноватых глазенок из-под зарослей густых бровей. – Думаешь, я щас злиться начну, задираться, в бутылку полезу?! Не-а, дружище, не на того напал! – не получив ответа, продолжил насмешливый монолог Кабл. – А мне плевать! И на тя плевать, и на голубей плевать, и на всех вас, вместе взятых, плевать! Я такой, каков я есть, и тем горжусь! А если какой эстет брезгливый…

– Заткнись, скотина, – спокойно, без крика или угрозы в голосе во второй раз произнес Аламез, не желавший тратить время, чтобы вникать в суть жизненной философии озлобленного на весь белый свет подранка. – Не для того я сюда приперся, чтобы бред твой выслушивать! Веди давай!

– Ну, пошли, коль занятой такой и неразговорчивый, – пожал узкими плечиками ничуть не обидевшийся Кабл и тут же, повернувшись к гостю плешивой макушкой, резким рывком распахнул успевшую лишь жалобно скрипнуть дверь.

«Надо впредь с малышом поделикатней быть! – подумал Дарк, следом за низкорослым провожатым переступая порог лет двадцать назад, если не более, опустевшего дома. – Дверь-то дубовая да железом обитая, а он ее так легко распахнул! Уродец гораздо сильней, чем выглядит, и наверняка умнее, чем кажется. А может, он нежить? Какая-нибудь диковинная разновидность… Нет, вряд ли! Нежить не любит шумных городов, а уж если и обрекает себя на жизнь среди людей, то стремится быть во всем на них похожей. Внешность творят себе чарами человеческую, и непременно красивую, чтобы легче в доверие втираться и добычу, как глупую рыбешку, в свои сети заманивать. Только очень безмозглое существо станет прятаться под личиной уродца. Перед красотой люди преклоняются, над обезображенными собратьями издеваются по-всякому, и если даже не злословят и камнями в них не кидают, то оскорбляют презрительными взорами. Представляю, сколько в жизни бедолаге Каблу перетерпеть пришлось, сколько он пинков под зад да плевков в лицо получил! Недаром же его так насчет слюноотделения переклинило – свое отношение к миру, бедняга, плевками да тычками мерит. Еще немного, и сорвется, будет всем без разбору глотки резать, мстя миру, что тот его таким уродил!»

Изнутри дом выглядел еще хуже, чем снаружи, но в общем и целом значительно лучше, чем Аламез рассчитывал. Битая посуда, обрывки истлевшей одежды, обломки поломанной, частично обгоревшей, частично сгнившей мебели покрывали запыленный пол почти равномерным слоем. В результате когда-то давно охватившего дом пожара пострадала не только крыша, но и выгорел весь второй этаж, включая даже лестницу наверх, лишившуюся из-за буйства прожорливого пламени большей части ступеней и почти всех перил. Однако поразило Аламеза нечто иное, совершенно не вписывающееся в серую, невзрачную картину разрухи и запустения. Хоть сквозь дыры в потолке на первый этаж во время дождей и снегопадов обильно поступала вода, пол был в прекрасном состоянии. Покрытые толстым слоем грязи и пыли половицы не скрипели под ногами, да и выглядели как новенькие, так, будто их положили всего года два, от силы три, назад.

– Што к двери жмешься?! Пошли шустрей давай, сам же торопился! – недовольно пробурчал провожатый, которому в жизни явно не хватало общения, и, достав из залежей хлама кривую палку с обмотанным тряпками концом, направился к лестнице.

На секунду-другую Дарк замер в недоумении. Второй этаж дома сгорел, первый был превращен в свалку, и единственным местом, где еще можно было устраивать тайные встречи, оставался подвал. Однако вход в подземелье находился совсем в другой части руин, да и был слишком захламленным; чтобы добраться до него, потребовался бы минимум час упорных трудов. Одна лишь неизвестно как попавшая в дом ржавая железная балка весила никак не меньше полудюжины пудов, и отодвинуть ее с прохода могла бы лишь парочка сильных кузнецов или портовых грузчиков.

– Куда меня завел?! – не то чтобы грозно, скорее лишь удивленно спросил Аламез, все-таки удержавшись и не закончив свой вопрос пытавшимся вырваться на свободу унизительным словом «недомерок».

– Меньше болтай, шибче шагай! – сердито нахмурив брови, ответил Кабл и опять пронзил моррона кинжалами своих маленьких, крысиных глазок. – Раз веду, значица, надобно. Подь сюды, господин брюзга, и смотри от испужки чрезмерной одежонку не замарай! На запашок мне начхать, я ко всякому приучен, но вот штанишек-то под робой, поди, совсем не имеешь… ОНО все наружу вывалится! – оскорбил Дарка коротышка топорным подобием шутки и самозабвенно захихикал, довольно удачно сымитировав крысиное попискивание.

«Вот так всегда бывает! В нашем мире нельзя проявлять великодушие и деликатность, да и для сострадания в нем местечка маловато, – с печалью подумал Дарк, решивший держать себя в руках, по крайней мере до встречи с продавцами, и не реагировать на злословные выпады коротышки. – Люди уважают лишь силу и наглость. Раз не унижаешь ты, унижают тебя!»

Подойдя вплотную к лестнице, Дарк обнаружил, что под ней в полу находится довольно хорошо замаскированный люк. Быстро откинув свободной от палки рукою пару-другую обломков, Кабл нагнулся, на что-то нажал длинными пальчиками, а затем легко отделил от пола сразу три прибитых друг к дружке доски.

– Позади пойдешь! – распорядился коротышка, доставая из складок одежды небольшой флакон мутного, не пропускающего солнечные лучи стекла и огниво. – Люк за собой плотно закроешь… до щелчка. Понял?!

– Иди уж, нечего в носу ковыряться! Как-нибудь соображу, что к чему, – проворчал Аламез, раздраженный тем, что какой-то воришка-заморыш держит его за тупоголового неумеху, неспособного даже закрыть за собой дверь.

Откупорив флакон, коротышка вылил его содержимое на тряпки, намотанные на палку, и чиркнул огнивом. Самодельный факел вспыхнул ярким, неестественно зеленоватым светом, больно резанувшим по глазам моррона и вызвавшим у него потоки горючих слез.

– Не смотри на пламя, бобошеньки будет! – не скрывая злорадства, умышленно с запозданием предупредил Кабл, уже успевший проникнуться к спутнику неприязнью.

Примерно пару секунд Дарку не удавалось поднять веки, но затем слезящиеся глаза с грехом пополам открылись, и он увидел, что сыгравший с ним злую шутку посредник уже успел спуститься в подземный проход и там его поджидает, явно получая наслаждение от плачевного результата деяния ручек своих. Так уж устроен мир: есть люди, которым хорошо только тогда, когда ближним плохо; боль одних порождает наслаждение других.

– Говорил же те, не зыркай на пламя! – цинично заявил коротышка, когда щурящийся и потиравший глаза Дарк спустился по небольшой лесенке и начал закрывать за собой массивный, но довольно легко движущийся люк.

– А чего это вдруг птичьим пометом запахло? – съязвил моррон, имевший желание, но бывший пока не в состоянии устроить коротышке вполне заслуженную им трепку. – То ли факел так чадит, то ли ты, дружок, в штаны навалял?!

Кабл мерзко захихикал. Видимо, шутка пришлась ему по душе. Однако в воздухе на самом деле витал весьма дурной запашок, природа которого была точно определена морроном.

– Не просто птичьим, а голубиным! – со знанием дела заявил Кабл. – Голубь – птичка особая, она – настоящее чудо, венец творения крылатого мира! Я помет ее с пивком и еще с кое-чем мешаю, месяцок настаиваю… и вишь, как тряпье зарделось! Почти не горит само, а светит ярко, даже под водой путь освещать может. Моя придумка! – признался Кабл, явно гордившийся собственным изобретением, хоть и полезным, но уж больно пахучим.

Подземный коридор, по которому небольшая процессия из двух человек отправилась в путь, был узким, длинным и с высокими потолками, из чего Аламез сделал два вывода. Во-первых, ход ведет в соседнее здание или куда-то еще и не соединяется с подвалом еще одного заброшенного дома, а во-вторых, тоннелем пользовался не только противный коротышка, скорее всего, он был здесь гостем, а не хозяином. Возможно, коридор ведет в подземное убежище одной из воровских шаек, но если дело обстояло именно так, моррону следовало готовиться к схватке, а лучше ударить коротышку по затылку и бежать прямо сейчас. Воры, бандиты и прочий преступный сброд не приводят к себе в логово кого попало, а уж если случайный человек и оказался в нем, то жить ему осталось считаные минуты. Как только лиходеи узнают, что хотят, или обчистят карманы, они тут же избавятся от доверчивого чужака. Местонахождение убежища должно находиться в тайне, и это закон! Кто же его нарушает, оканчивает жизнь на тюремной площади, и Дарк видел, как.

Хоть желание пройтись кулаком по плешивой головенке провожатого, блестевшей у него буквально перед носом в зеленом свете факела, и было велико, Аламез все же решил воздержаться от преждевременных действий и доиграть до конца затянувшийся трагифарс с элементами таинственности. Злодеи не могли знать, кто он и что его не так-то просто убить, поэтому шансы на успешное завершение возможной схватки были довольно высоки. К тому же Дарку хотелось выяснить, к кому же приведет его Кабл, и он в душе уповал, что хотя бы один из злоумышленников будет иметь пусть даже косвенное отношение к Индорианской Церкви. Это была ниточка, за которую он должен, нет, просто обязан потянуть. Немного успокаивало Аламеза и то обстоятельство, что, послушавшись мудрого совета Фанория, денег он с собой не взял, поэтому если бы он даже и проиграл схватку с противником, который мог оказаться чересчур многочисленным, то злодеи все равно остались бы ни с чем. Меч вору бесполезен, как корове седло; охотничий нож – недостойный трофей, с точки зрения привыкших к обращению с кинжалом воров, а о чудесном свойстве монашеской робы не знал даже Грабл, у которого Дарк ее раздобыл.

Они шли минут пять, если не дольше, миновали несколько развилок, пока не зашли в широкое ответвление, заканчивающееся простенькой, деревянной дверью, вышибить которую не составило бы труда всего одним, не очень сильным ударом ноги.

– Вот мы и тута, – радостно произнес Кабл, видимо, уже в головенке прикидывая, на что он потратит честно заработанные монеты.

Коротышке было невдомек, что при любом дальнейшем развитии ситуации он останется без барыша. Посредник по несостоявшейся сделке получает круглый, добротный ноль, а если он рассчитывал на вознаграждение за то, что заманил простачка-чужеземца в западню, то и тут просчитался, ведь в карманах Аламеза гулял ветер.

Пока еще не догадывающийся, какое суровое разочарование его поджидает, Кабл бойко постучал в дверь и в нетерпении затоптался на месте, как будто борясь со спазмами переполненного мочевого пузыря. К счастью, наблюдать за дерганым танцем спутника, весьма походившим на пляску святого Витта, моррону пришлось недолго. Не прошло и десяти секунд, как с другой стороны двери послышались шаги, а затем раздался жалобный лязг старенькой, ржавенькой задвижки. Дверь распахнулась, на пороге стоял огромный волосатый детина, голый по пояс и с дубиной в руках, а за его широкой спиной виднелась еще парочка простолюдинов, подозрительно державших руки за спинами.

– Заходь! – лишь мельком взглянув на коротышку и стоявшего позади него монаха, пробасил охранник и подвинул свои внушительные телеса вбок, освободив тем самым для прохода всего половину дверного проема.

Кабл беспрепятственно проскочил между дверным косяком и живою преградой, а вот Аламезу пришлось протискиваться боком, и в тот самый миг, когда его нос почти упирался в потную волосатую грудь, верзила грубо сдернул с его головы капюшон.

– Не дрыгайся! На рожу твою лишь глянем! – прозвучал из комнаты мужской голос всего за миг до того, как Дарк, из-за узости пространства лишенный возможности нанести удар руками или резко отскочить в сторону, собирался впиться зубами громиле в живот.

По всей видимости, обитатели подземелья догадались о намерениях гостя, поскольку к двери подошли еще двое, а та парочка бандитов, что возле нее уже стояли, одновременно достали руки из-за спин и направили на Аламеза два заряженных арбалета: не маленькие, воровские; не легкие, охотничьи; а настоящие… боевые. Натяжение их тросов и пружин скрывало в себе достаточно силы, чтобы штыри не только продырявили насквозь тело моррона, несмотря на одетую под робу кольчугу, но и отшвырнули бы его шагов на пять от дверного проема.

– А что я? Я ничего… – пожал плечами Аламез, робко протиснувшись внутрь помещения, – хотите, так смотрите. Вот только что на меня любоваться? Не такой уж я и красавец.

– Это уж нам позволь решать! Вкусы у всех разные… – прозвучал из-за спины охранников приятный мужской баритон, принадлежавший человеку с хорошо поставленным голосом.

«Священник, это точно священник! Только у привыкшего произносить речи да читать проповеди человека может быть такой хороший посыл! Говорит вроде бы негромко, без надрыва связок, а звук идет далеко, даже здесь, возле двери, отчетливо слышно, а до него шагов двацать будет, если не более…» – обрадовался моррон, медленно проходя мимо застывших с арбалетами в руках мужичков к центру довольно большого подземного зала.

Шутка главаря вызвала дружный смех трапезничавших за длинным столом разбойников. Кроме пятерых, оставшихся у Дарка за спиной, да Кабла в просторном помещении, служившем и местом отдыха, и складом награбленного, восседало еще с полторы дюжины человек. Как нетрудно догадаться, все они были вооружены, за исключением одного-единственного, высокого, толстоватого мужчины, восседавшего во главе стола и наверняка являвшегося не только главарем шайки, но и служителем святого Индория. По крайней мере, голубовато-белая ряса индорианского священника сидела на нем как влитая. Нельзя было и мысли-то допустить, что тучный главарь носил ее с чужого плеча.

– Меч сам отдашь иль подсобить расставанию с дорогой сердцу вещью? – лукаво прищурив и без того едва различимые на оплывшем жиром лице глазки, поинтересовался у гостя главарь.

– Как догадался? – изобразив удивление, спросил Аламез, и, запустив правую руку в прорезь робы, которую недавно собственноручно проделал, достал и выложил на стол свой меч.

Упорствовать было бессмысленно, да и в ближайшие четверть часа с ним собирались лишь говорить, а значит, и оружие не понадобится. Если разбойники накинулись бы на него, он легко мог или вновь овладеть собственным мечом, или отнять дубину у одного из сидевших за столом, хоть и грозных с виду вояк, но на самом деле нерасторопных увальней. После беглого, продлившегося всего считаные секунды осмотра членов банды Аламез мог с полнейшей уверенностью сказать, что в регулярных войсках из них никто не служил и оружием толком не владеет. Стрелки неразумно изнашивали стальные тросики арбалетов, натягивая их по максимуму, хотя в этом не было никакой необходимости, ведь цель близка, и на ней нет тяжелых рыцарских доспехов. По дубине силача, открывшего им дверь, шла огромная трещина, и грозной с виду деревяшки хватило бы всего на один-два крепких удара, причем при последнем верзила мог повредить себе руку. Ну а кожаные доспехи на большинстве откушивающих разбойников были и плохо подогнаны, и застегнуты вкривь да вкось: одни ремешки болтались, а другие слишком затянуты. Нет, расставание с мечом не беспокоило моррона. Несмотря на значительный численный перевес потенциальных противников, он оказал бы достойное сопротивление.

– Как догадался, как догадался? – замотал шаром головы на жировых складках короткой шеи главарь. – А ради чего ты маскарад устроил? Зачем рисковал, одежду монаха надев? Да только ради того, чтобы при оружии по городу расхаживать! Это ж ясно как день! Иль ты нас за дураков держишь?!

– Похоже, не я один спектаклями с переодеваниями увлекаюсь, – вместо ответа на вопрос насмешливо произнес Дарк, многозначительно глядя на разбойника в рясе священника.

Толстяк в рясе понял намек и громко загоготал, а уже через миг по залу прокатился дружный хохот всей разбойничьей шайки. Лиходеи заметно повеселели и, то ли выражая свое презрение, то ли, наоборот, одобрение, принялись швырять в лицо гостю объедки. Надо признаться, что парочка куриных костей и обильно смоченных в жиру капустных листьев все же достигли ловко увертывающейся от бросков мишени.

Величественно поднявшаяся вверх ладонь главаря мгновенно прервала потеху. Разбойничий люд тут же послушно стих и вернулся к еде, а толстощекий священник посмотрел на гостя пронизывающим насквозь, испытующим взором.

– Нет, дружок, вот тут-то как раз ошибочка вышла, – нараспев произнес продолжавший победоносно ухмыляться преподобный отец. – Я-то как раз настоящий служитель святого Индория. Если бы ты, пока по городу шлялся, хотя бы разок в церковь заглянул да свечку за душу свою грешную, безбожную поставил, то меня там как раз и узрел бы. Я сан духовный ношу и пастырем паствы своей являюсь. Я преподобный отец Арузий, и вот уже двадцать лет верой и правдой служу силам Добра и Света, помогая душам заблудшим от скверны очиститься и, покой обретя, на путь истинный встать!

«Стучался я как-то недавно в Храм твой, ой, как стучался, да только двери мне что-то не открыли!» – хотел было ответить моррон, но вовремя передумал. Промышлявшему разбоем в промежутках между проповедями священнику ни к чему знать, что именно он, Дарк Аламез, являлся дичью, на которую прошлой ночью охотилась добрая половина, если не все вампиры Альмиры.

– А это, надо понимать, паства твоя? – издевательски хмыкнул моррон, кивнув на флегматично пережевывающих пищу разбойников. – Ничего себе, овечки заблудшие! Да от таких «овечек» волчья стая по лесу вмиг разбежится и по норам забьется! Да от таких рож…

– Не смей! Слышишь, не смей оскорблять воителей за правое дело! – внезапно сорвался на крик и даже в приступе напускного гнева хлопнул мягкой ладошкой по подлокотнику своего кресла преподобный отец. – Эти люди – не грязные воры! Не ради наживы, а токмо во имя торжества святой справедливости забирают они награбленное алчной, погрязшей во грехе знатью и праведным страждущим раздают! Кто заветы святого Индория свято блюдет, тому воздастся: и на Небесах воздастся, и на земле! Наша миссия в том…

«У-у-у, да тут все гораздо веселее, чем мне сперва подумалось! – позволил себе рассмеяться лишь в мыслях моррон, а своему лицу искусно придал слегка изумленное, слегка напуганное выражение. – С воителями за Веру я раньше встречался, а вот с потрошителями карманов и приставителями к горлу ножей во имя святого Индория, увы, не приходилось… Какое упущение!»

– Ты чужеземец, воспитанный на канонах лживой Единой Церкви, тебе не понять наши чистые помыслы и благие стремления, как, впрочем, и суть Веры истинных индориан! Не жалея собственной крови, мы боремся за очищение святилищ от скверны, а мирян – от грехопадения, – уже более мягко и даже милостиво произнес преподобный отец, только что совместивший приятное с полезным: и перед шайкой своей норов вожака показал, и покупателя перед сделкой чуток напужал… для сговорчивости. – Не суди по их усталым лицам, бедным одеждам и изможденным непосильными трудами телам, загляни этим людям в души! Они чисты и светлы!

«Ну да, а телам помыться чуток не мешало бы. Ишь, какие хари, дармоеды, нажрали! Ничего себе «изможденные непосильными трудами»! Всем кабанам кабаны! – веселил себя в мыслях Дарк, хотя его лицо по-прежнему пребывало под маской учтивого внимания и легкого страха. – В порт бы этих детинушек, корабли разгружать иль вместо кобыл на поле, чтобы борозды на них вспахивать! Что седалища, что рожи, не понять, которое ширше и краше!»

– Если тебя, к примеру, по внешности лишь судить, то весьма невзрачная картина выходит. – Интонация речи преподобного Арузия резко изменилась. Напыщенность куда-то ушла, а в голосе да и в узких, прищуренных глазках появилась хитринка. – Роба монашеская с чужого плеча, а под ней, поди, еще кольчужка имеется, да и в сапожке кинжальчик припрятан, о котором ты честному люду совершенно случайно доложить позабыл…

При этих словах один из разбойников подошел к Дарку сзади и, не встретив сопротивления, задрал полы длинного одеяния моррона и резко выдернул нож из-за голенища, при этом чуть не порезав Аламезу ногу.

– Говор имперский, сапожища герканские, а что у тебя за душой, человек без рода и племени?! – Наверное, хотел произвести сильное впечатление и подавить интеллектом преподобный отец. – Зачем же тебе маслице лампадное понадобилось? По чьему поручению прикупиться им собрался?

– А тебе-то зачем знать? – Дарк решил, что пора прекращать глупый спектакль и занять твердую позицию в переговорах.

Фактически их исход был уже предрешен. Теперь стало окончательно ясно, что это западня. Никакого масла и в помине не было. Однако его заманили сюда не только для того, чтобы ограбить и убить. Единственная причина, почему на него до сих пор не накинулись, крылась в том, что зачем-то преподобному отцу понадобилось узнать цель закупки большой партии лампадного масла. Скорее всего, главарь разбойников хотел не только и не столько присвоить его деньги, сколько добраться до заказчика, чтобы самому, без участия Дарка, продавать крупные партии церковных товаров. Хотя нельзя было исключать и иных, куда более перспективных и многообещающих целей столь коварных расспросов.

В любом случае это совершенно не имело значения, ведь никакого заказчика и в помине не было, а Дарк вовсе не собирался покупать лампадное масло. Он хотел найти в Альмире нещепетильного священника, и он его нашел, даже более того, встреча с преподобным отцом Арузием превзошла все его ожидания. Алчный, ленивый словоблуд, готовый за медный грош и удавить, и удавиться. Наверное, когда-то он пытался подняться до церковных вершин, но оказался недостаточно хорошим интриганом и потерпел неудачу в борьбе с многочисленными конкурентами. Сам стал жертвой интриг среди духовенства или поставил не на ту «лошадку», неудачно примкнув к проигравшей в борьбе за власть и влияние группировке. В результате он оказался здесь, в нищете и грязи Старого города. Однако жажда наживы и власти над умами людей не покинула его расчетливый, прагматичный мозг и в этом невзрачном месте. Используя преимущества своего духовного сана, хитрец быстренько сколотил вокруг себя шайку из мечтавших жить хорошо, но не желавших трудиться подонков и процветал. Скорее всего, его банда по мелочам не разменивалась, совершала набеги редко, но метко и в основном на очень богатые аристократические или купеческие дома.

Одним словом, Дарк нашел именно того, кого искал. Бесспорно, Арузий мог оказаться ценным помощником, но вот беда – он никогда не пошел бы на сделку с морроном, какой бы выгодной она ему ни показалась, пока его положение было стабильно, а за плечами стояла реальная сила. Уже приобретший кое-что человек заботится в первую очередь о безопасности, дозволяет себе роскошь взвешивать шансы на успех и оценивать риски. И лишь тот, кто ничего не имеет или все уже потерял, соглашается на любое, пусть даже неразумно опасное предложение.

Аламез почти достиг цели, ему оставалась лишь малость – лишить самоуверенного толстяка в рясе силы, а если точнее, просто-напросто перебить его шайку и подпереть жировые складки его шеи охотничьим ножом.

Шансы на успех у моррона, конечно, были, но он никак не решался прекратить глупый спектакль и напасть. Идя на эту встречу, Дарк не ожидал, что прихлебателей-головорезов окажется так много. Он рассчитывал на схватку с полудюжиной противников, а за столом восседало целых полторы, да и у входа дежурило несколько человек. Самого главаря и притихшего где-то за его спиной Кабла моррон в расчет не брал, поскольку не допускал, что они примут участие в схватке. Одному было драться просто не по сану и не по комплекции, а другой казался настолько щуплым, что не мог причинить существенный вред, разве что повиснуть на ноге, крепко вцепившись в сапог воспаленными деснами беззубого рта и всеми четырьмя уродливыми конечностями.

– Кто тебя послал?! Говори! Зачем масло потребовалось, да еще в таких количествах?! – перешел на крик преподобный Арузий, рассерженный тем, что вот уже с полминуты не получал ответа.

– Те то знать без надобности! Покажи товар, обговорим условия, – тянул время Дарк, прокручивая в голове возможные варианты предстоящей атаки и пытаясь выбрать оптимальный маршрут боевых маневров среди столов и нагромождений тюков с провизией и ящиков с барахлом.

Времени на раздумье оставалось довольно много. Преподобный отец еще минуты три-четыре терзал бы его слух угрозами, пока бы не отчаялся добиться ответа и не приказал бы приспешникам прирезать упорствующего глупца. Однако реальная действительность почти всегда бестактно нарушает планы и вмешивается в них в самый неподходящий момент. Кто бы мог предположить, что в разговор, более походивший на допрос, вдруг вмешается тщедушный коротышка Кабл, до этого момента скромно отмалчивающийся.

– Слышь, Арузий, хватит кота за усы тянуть! Товар покажи, обговорим что да как по-быстрому и довольные разбежимся! – неосмотрительно нагло подал писклявый голосок низкорослый посредник, выйдя из-за ящика, бывшего на полголовы выше его роста.

Гипнотизировавший моррона суровым взором священник резко повернул голову и бросил на маленького человечка полный презрения и гнева взгляд. Но затем, уже через секунду, огонь ненависти в его глазах померк; они стали по-прежнему холодными и бесстрастными.

– Прирезать обоих! – сухо прозвучал из уст преподобного отца приказ, положивший конец пустой болтовне и означавший немедленное начало боевых действий.

Аламез был готов услышать подобное и поэтому среагировал еще до того, как из сальных уст священника вылетело второе слово. Бандиты тоже следили за разговором и были настороже, но дослушали своего предводителя до конца. Разница в несколько звуков и краткую долю секунды, понадобившуюся, чтобы их произнести, значила многое и многое изменила.

Резко отпрыгнув вбок и назад, Дарк ударил ребром ладони по кадыку только готовящегося оглушить его ударом по голове разбойника. Тяжелое оружие выпало из мгновенно разжавшейся руки и с грохотом покатилось по каменному полу, а через долю секунды повалился на колени и его хозяин, жадно хватавший воздух широко открытым ртом. Добивать его или поднимать оружие времени не было. Враги, роняя посуду и сквернословя, уже повскакали из-за стола, а Дарк едва успел скрыться за ящиком, стенку которого тут же превратили в груду обломков два врезавшихся арбалетных болта. По счастливой случайности, внутри хранились шкуры, вещи из дубленой кожи и прочая, довольно толстая одежда, сведшие на нет убойную силу пары снарядов, а иначе… а иначе бы они прошили ящик насквозь и все равно впились бы в тело моррона, правда, причинив ему куда меньше вреда.

Теперь стрелки были неопасны, по крайней мере в течение пары минут, понадобившихся им для перезарядки арбалетов и натяжения тугих стальных тросиков. Дарк записал себе в плюс, что ловко ушел от выстрелов и обезопасил себя на ближайшее время от подлых болтов, которые, как стрелу или метательные ножи, никогда и ни за что не отбить рукой, будь ты даже быстр, как вампир. Минусов в его положении было целых два, притом оба существенные. Во-первых, почти все бандиты накинулись на него, а в погоню за шустрым коротышкой Каблом бросилась лишь жалкая парочка. Во-вторых, он не успел, как рассчитывал, подобрать оружие, и теперь ему приходилось использовать лишь подручные средства, а под руки ему попались массивный канделябр на пять свечей и гнутая серебряная вилка.

Маневры среди мешков, ящиков, тюков и прочего награбленного габаритного добра пока проходили успешно, по крайней мере враги хоть и окружали его, но медленно, да и к тому же не смогли наброситься на него сразу и задавить числом. Одни переоценили свои способности и застряли в попытках перелезть через мешки, другие толкались в узких проходах, тем самым мешая друг дружке.

Как оказалось, канделябром очень удобно парировать удар меча, а затем бить им из-под низа по подбородку. Моррон опробовал этот новый прием на здоровенном, лысом бугае, внезапно появившемся у него на пути из-за ящика справа. Получив сокрушительный удар в нижнюю челюсть, бандит отлетел шага на два назад, ударился затылком о каменную стену и больше не представлял угрозы. Подобрать выпавший из его руки меч Дарк, к сожалению, не успел, поскольку тут же последовала атака слева, причем на этот раз нападавших было сразу двое. Один слишком много времени потратил на замах, и поэтому его топорику так и не удалось раскроить напополам голову моррона. Удар на опережение все того же верного канделябра пришелся врагу по лицу и наверняка превратил бородатую рожу в кровавое месиво. Враг, завывая, упал, а Аламезу было некогда проверять результат своих ратных трудов, поскольку именно в этот миг его левого бока коснулась обжигающая сталь. Воспользовавшись моментом, второй нападавший сделал глубокий выпад, надеясь проткнуть беглеца насквозь. К счастью, он невнимательно слушал речь своего главаря, догадавшегося, что под монашеской робой скрывалась кольчуга. Клинок прошел вскользь, прорезав толстую материю робы, повредив три ряда звеньев и оставив на боку царапину, но так и не причинив существенного вреда. Из глубокого выпада неудачливый боец выйти не успел, поскольку ему в горло вонзилась вилка. Гораздо удобней было бы ткнуть врага в глаз, но Аламез поступил по-иному исключительно из принципиальных соображений. В прошлой, военной жизни он вдоволь насмотрелся на страдания калек и был искренне убежден, что куда милосердней сразу убить человека, нежели превратить его в инвалида, обрекая тем самым на тяжкие душевные муки от осознания собственной неполноценности.

Оставив вилку в горле захлебывающегося собственной кровью врага, моррон перехватил канделябр в левую руку, а правой резко вырвал меч из ладони так и застывшего в выпаде умирающего, который после этого тут же завалился набок и затих. Теперь, когда в руках Дарка оказалось достойное оружие, можно было выходить на открытое пространство и самому атаковать, а не изматывать силы врага хорошей лишь до поры до времени беготней. Быстрое перемещение в лабиринте препятствий изматывало не только врагов – тем временем стрелки перезаряжали арбалеты.

Опрокинув пару ящиков, Аламез с грозным криком вылетел на середину зала и был обескуражен тем парадоксальным, не укладывающимся в голове фактом, что биться-то, собственно, и не с кем. Моррон ожидал, что на него сразу накинется целая дюжина жаждущих его крови бойцов, а большая часть их была уже перебита. На полу валялось семь-восемь обезображенных до неузнаваемости трупов, еще подергивающих конечностями и издававших гортанное бульканье. Те же из разбойников, кто еще стоял на ногах, были очень заняты и не отдали должное его эффектному появлению.

Бой еще шел в двух местах, в противоположных концах подземного зала. У входа бойко орудовала двуручным мечом белокурая красавица-вампирша, уже обезглавившая двоих и теперь уверенно теснившая троих противников, одним из которых был верзила-привратник, все-таки расколовший свою дубину и теперь орудовавший кочергой. Аламез не удивился, каким образом кровососущая заступница оказалась в подземелье. Наверняка это она следила за ним по пути на встречу. Однако мотивы ее более чем странных поступков пока оставались для Дарка загадкой. С какой стати парочке кровососов понадобилось уже второй раз вступаться за моррона? Что за хитрый план зрел в их расчетливых головах? Аламез не обольщался, просто так вампиры никогда и ничего не делали. Раз они сражались на его стороне, значит, рассчитывали на ответную услугу, о сути которой Дарку пока оставалось лишь догадываться, ведь ни девица, ни ее компаньон так и не удосужились ее изложить.

Убедившись, что у воинственной девицы дела идут весьма и весьма неплохо (она уже поделила на две почти равные части волосатого здоровяка и загнала в угол двоих его приятелей), Дарк посмотрел в другую сторону, чтобы узнать, каково положение второго вампира. Однако то, что моррон увидел, не просто его изумило, а повергло в настоящий шок. В течение целых десяти секунд (довольно большой промежуток времени для боя) Дарк стоял как вкопанный и только моргал широко открытыми глазами. Четверо израненных, едва державшихся на ногах от потери крови и усталости разбойников вели неравный бой не с темноволосым вампиром в черном плаще, а с маленьким и очень подвижным существом, в котором Аламез далеко не сразу признал Кабла.

«Я ошибся, он все-таки нежить!» – пришел к заключению моррон, видя, как ловко убогий коротышка расправляется с четырьмя хорошо вооруженными бойцами. Внешность Кабла разительно изменилась, и дело заключалось даже не в том, что теперь он с ног до головы был покрыт чужой кровью, а к одежде низкорослого человечка прилипли несколько кусков человеческой плоти. Еще недавно беззубый, вызывающий лишь отвращение и сострадание рот теперь был заполнен двумя рядами длинных, плотно растущих, тонких клыков, подтверждение крепости и остроты которых Дарк узрел собственными глазами. Когда один из врагов коротышки зазевался и после удара мечом слишком медленно убрал назад руку, Кабл внезапно напрыгнул на нее, повис тяжестью всего своего тельца и одним резким сдвижением челюстей перекусил нерасторопному противнику кисть. Затем он быстро отпрыгнул назад, вывернувшись из-под почти одновременных ударов пары мечей, и уже через миг, оттолкнувшись от пола, взмыл вверх и прошелся в полете по лицу ближайшего из нападавших своими длинными, тонкими пальчиками. Издалека это действо весьма напоминала обычную дамскую пощечину, но только этот невинный шлепок каким-то чудным образом снес жертве половину лица. Лишь прищурившись и приглядевшись, Аламез увидел, что на кончиках пальцев недавнего провожатого выросли острые, кривые коготки.

Буквально на глазах у моррона вертевшийся волчком, то подпрыгивающий, то бьющий по ногам звереныш расправился с двумя бойцами, и судьба остальных двоих тоже была предрешена. Прийти ему на помощь означало только помешать, и поэтому Дарк решил подсобить девице-вампиру. Однако, когда он обернулся, у входа в подземный зал уже царили запустение и затишье. Расправившись с врагами, белокурая красавица исчезла, и единственным напоминанием о ее недавнем присутствии являлся брошенный на полу двуручный меч с переломленным лезвием. Видимо, красавица и промахнулась, и не рассчитала силу удара. Враг уклонился, и она со всей силы ударила о стену. Впрочем, эта промашка не спасла жизнь человеку. Он бросился бежать к пустому дверному проему, но был настигнут на пороге и пригвожден к косяку кочергой. Самой воительницы уже и след простыл. Внезапно появилась, помогла и так же внезапно исчезла… Женщины для Дарка всегда оставались загадкой. Они постоянно совершали неожиданные, нелогичные поступки, которые он, сколько ни силился, так и не мог понять.

Бой был завершен, и настала пора заблаговременно подумать о дележе трофеев, ведь нередко бившиеся бок о бок союзники становятся после победы злейшими врагами именно из-за того, что по-разному оценивают свой вклад в общее дело и, следовательно, не могут прийти к единому мнению по поводу причитающегося им вознаграждения. Золото, драгоценности, меха и прочие дорогие вещи, которых в подземном логове шайки хранилось не меньше, чем на складе поставщика королевского двора, моррона мало волновали. Его главный и самый желанный трофей сейчас вжался своими тучными телесами в кресло и, дрожа, как свиной холодец, с ужасом взирал на последние аккорды скоротечного побоища. Мозг напуганного до полусмерти Арузия отказывался воспринимать жестокую правду; он не мог поверить, что его хорошо вооруженный отряд, зарекомендовавший себя несколькими десятками успешных грабительских рейдов по особнякам да замкам вельмож, всего за несколько минут был полностью уничтожен. Даже вид того, как вошедший в раж коротышка выгрызал последнему разбойнику кадык, был не столь страшен, как эта мысль, полностью парализовавшая волю священника.

Подойдя к креслу, на котором дрожал главарь (кстати, судя по мокрым пятнам на рясе, обмочившийся), Аламез даже не стал приставлять к его горлу меч, поскольку в этом не было смысла и необходимости. Преподобный отец сидел бы смирненько и, не раздумывая, согласился бы на любое его предложение. Арузий отдал бы все, что имел, и даже то, что ему не принадлежало, за то, чтобы ему сохранили жизнь. Впрочем, моррону не нужно было так много, его вполне устроила бы всего одна-единственная вещь, наверняка хранившаяся где-нибудь на церковных складах на Острове Веры. Когда ты практически вечен, то в корне меняется отношение к миру, а любое богатство теряет свою ценность. Полный злата кошель для моррона – всего лишь инструмент для достижения цели, а не сама цель.

Когда Дарк уже открыл рот и был готов четко, кратко и внятно изложить поверженному врагу условия позорной капитуляции, за его спиной послышались быстрый топот проворных ножек, грохот роняемой со стола посуды и жуткое сквернословие, сопровождаемое надрывными гортанными хрипами и учащенным дыханием. Это завершивший расправу над последним вооруженным врагом маленький, но очень кровожадный монстр поспешил присоединиться к переговорам:

– Эй, дружище, чего ты медлишь-то?! Давай, режь жирдяю глотку, и уходим! – прохрипел за спиной моррона все еще не восстановивший дыхание после схватки Кабл.

Хоть невзрачный с виду замухрышка-посредник и оказался чудовищем, но Дарк не мог не отдать ему должное. Кабл был честен с ним и не попытался напасть со спины на бывшего союзника, когда любой оборотень или вампир поступил бы именно так… попытался бы поступить. Аламез проникся к союзнику уважением, но тем не менее должен был блюсти и собственные интересы, поэтому жестко настоял на своем.

– Тебе за сделку деньги обещали, так чего ты ждешь? Вишь, сколько здесь добра? Бери, что захочешь, и иди! А у нас с Его Преподобием темка для задушевной беседы имеется, – произнес моррон, развернувшись вполоборота, так, чтобы одновременно видеть и сидевшего перед ним в кресле священника, и союзника держать в поле зрения.

Канделябр и меч по-прежнему находились в руках Аламеза, и если бы несогласный с его мнением Кабл попытался наброситься, то непременно испытал бы на своей обагренной кровью врагов физиономии крепость обоих предметов. Впрочем, судя по всему, чудовище неизвестной породы не собиралось проявлять агрессию. Крючки острых когтей с его пальцев исчезли, да и рот стал прежним, беззубым.

– Слышь, ты не дури! – покачал маленькой головенкой подуставший монстр, пока пытавшийся только облагоразумить союзника, а не напасть. – С этой тварью договариваться бессмысленно! Разве ты не понял? Арузий своего слова не держит… воспитан не так! Он те щас че угодно наобещает, а как только зад его в безопасности окажется, так тут же обманет и предаст, да еще потом перед дружками церковными бахвалиться будет, расписывать, как он ловко нас, простачков, провел! Для него же святого ничего нет, кроме собственной выгоды, а «лжец» – наивысшая для него похвала, а не бранное слово! Прикончи его да пойдем, пока остальные разбойнички не сбежались! У него холуев много, он половину банд Старого города прикормил…

– Забирай добычу и ступай! – твердо стоял на своем Аламез, полностью разделявший мнение оппонента, но не в силах поступить по-иному. – У меня к преподобному дельце, и оно тебя не касается. Я с ним свяжусь, а не мы! Это мой риск!

– Ты не понял, ты так ничего и не понял! – рассмеялся от бессилия Кабл и затряс головой. – Мне плевать на золото и на тя по большому счету! А вот то, что этот слизняк меня в боевом обличье видел, покоя не дает! Я здесь уже долго живу, привык я к Альмире, и городишко этот поганый покидать не хочу, но и на костре гореть желания не имею! Он же священник, понимаешь, СВЯ-ЩЕН-НИК! – специально произнес Кабл по слогам: для него же все, кто от людей хоть капельку отличается, – приспешники темных сил и поборники Зла: эльфы, полуэльфы, гномы, орки, шаконьессы, морроны – все исчадия ада и служители нечестивого!


Осведомленность Кабла ошеломила Дарка. За дни своего пребывания в Альмире и ее окрестностях Аламезу не довелось повстречать ни одного полуэльфа, не то что чистокровного эльфа или уроженца махаканских подземелий. Он-то подумывал, что они вымерли… Если так, то откуда Кабл о них узнал? Аламез мог допустить, что из древних книг, но про морронов и шаконьессов вряд ли упоминалось хотя бы в одном церковном талмуде иль ученом трактате. О полуорках точно никто не знал, кроме тех, кто встречался с ними вживую. А существование морронов было тайной, известной лишь им самим да вампирам. Однако хоть кровососы и ненавидели легионеров, но не стали бы болтать о них другим монстрам и уж тем более людям. Знание – сила, тайное знание – мощная сила, которой не следует с кем попало делиться хотя бы потому, что ее могут использовать против тебя!

– Откуда про морронов и шаконьессов узнал? – осторожно спросил Аламез, но так и не получил ответа.

– Щас то не важно, – отмахнулся Кабл, явно сожалевший, что проговорился, и не желавший открывать источник своей небывалой осведомленности. – Щас главное – быстрее отсюда уйти. Режь глотку хмырю, и пошли!

– Жизнь я ему сохраню, если он, конечно, упрямиться вдруг не вздумает! – огласил свое решение Дарк и быстро шлепнул ладонью Арузия по губам, которые уже зашевелились, чтобы что-то сказать. – Он мой пленник: что хочу, то и делаю!

В крысиных глазках Кабла появилась злость, а его кулачки крепко сжались. Наверное, в этот миг он в мыслях последними словами ругал доставшегося ему в союзники глупца и упрямца, но вслух коротышка ничего не произнес, кроме короткого: «Как знаешь!» Он не напал и, к удивлению моррона, даже не притронулся к золоту, рассыпанному по полу из перевернутых в ходе боя сундуков. Кабл ушел, понуро опустив голову. Моррон корил себя. Аламезу казалось, что он повел себя недостойно, но в то же время крепла уверенность, что по-иному он поступить просто не мог. Кабл был прав, прав полностью и неоспоримо, но, с другой стороны, он ведь не знал игру, которую затеял моррон, а тот в свою очередь не видел резона посвящать чужака, к тому же нелюдя, в свои планы.

Глава 9

Весьма полезные знакомства

Желая убедиться, что Кабл не притаился у входа и не собирается подслушивать его разговор со священником, Аламез ненадолго оставил добычу сидеть в мягком кресле и, подойдя к пустому дверному проему (от двери его, по всей видимости, избавила белокурая красавица во время атаки), выглянул в безлюдный и темный тоннель, не освещенный даже парочкой еле тлеющих факелов. Коротышка вел себя честно до конца, и хоть его удаляющихся шажков не было слышно, но вдали тоннеля одиноко мерцал маленький зеленый огонек.

«Странно, нежить, а в темноте так же слеп, как я…» – подумал Дарк, но так и не смог поразмыслить над этим поразительным фактом, поскольку у него тут же нашлись иные заботы.

Воспользовавшись удачным моментом, пленник попытался сбежать. Со стороны моррона было крайне неосмотрительно оставлять священника несвязанным, и просто глупо полагать, что человек, способный совмещать два совершенно разных занятия – овладевать умами людей и присваивать их кошельки, – окажется недостаточно предусмотрителен, чтобы не позаботиться о втором выходе. Как только Аламез подошел к двери, преподобный отец, хоть и по-прежнему напуганный, но уже не до такой степени, чтобы потерять способность действовать, поднялся и потихоньку, что было весьма сложно при его комплекции, прокрался через половину зала к камину. Легкое и бесшумное нажатие одного рычага затушило пылавший огонь; второй рычаг привел потайной механизм в движение, и задняя стенка очага плавно и опять же совершенно бесшумно отодвинулась в сторону, открывая Арузию путь к побегу.

Когда моррон случайно обернулся, священник уже, стоя на четвереньках, протискивал свои солидные, тщательно вскормленные телеса внутрь отверстия. Надо сказать, побег проходил довольно успешно: то ли беглец со страху слегка похудел, то ли тайный ход был специально рассчитан под его габариты.

Далеко не каждому охотнику удается сохранить хладнокровие при виде того, как подло ускользает с таким трудом пойманная в силки дичь. Дарк не стал исключением, и впервые за всю новую жизнь им овладела настоящая ярость. Щедро одаряя уже почти полностью скрывшуюся в «норке» добычу весьма нелестными словами, Аламез со всех ног помчался к камину, надеясь успеть ухватиться за едва видневшиеся из отверстия полы рясы. Он бы ни за что не настиг жертву, но, по счастливой случайности, ремешок левой сандалии преподобного отца за что-то зацепился, а сам Арузий оказался в этот миг настолько взволнован, что не догадался пожертвовать самой незначительной и легко заменяемой частью казенного гардероба.

Ухватившись одной рукой за полы рясы, а другой – за застрявшую ногу, моррон потянул преподобного отца на себя, но тут же, получив по лицу не застрявшей сандалией, отлетел назад, больно ударившись об основание стола затылком. Вообще-то удар был хоть и чрезвычайно болезненным, но не таким уж и сильным. Дарк мог бы удержать равновесие и не выпустил бы из рук добычу, если бы пятка святоши оказалась не столь потной да скользкой, а материя рясы была чуток прочнее. Сочтя, что лоскут церковного одеяния и грязь с пятки духовного лица не такие уж и большие трофеи, моррон повторно ринулся к камину, горя желанием не только добиться своего, но и поквитаться за сломанный нос и кровь, обильно текущую по разбитым губам и подбородку. Вот ведь парадокс, выдержать бой с целой шайкой бандитов и отделаться лишь легким порезом на боку, чтобы затем какой-то ничтожный слизняк изуродовал тебе лицо. Такая гнусная проделка просто не могла остаться безнаказанной!

Совместив желание мести с соображениями целесообразности, моррон нашел иное место, за которое можно было крепко ухватиться и хорошенько потянуть. Подобно когтям хищной птицы, готовящимся впиться в мягкую тушку жертвы, напрягшиеся пальцы Дарка вцепились в огромные ягодицы святого отца и, с силой сжимая дряблую плоть, потащили упорствующую добычу на себя. Из камина раздались жалобные стоны и плач, телеса Арузия интенсивно задергались, пытаясь выскользнуть из захвата мстителя, однако недостаток мышц и обилие жировых отложений на «поле схватки» принудили защищавшуюся сторону к поспешной капитуляции.

– Ай-ай-ай! Все-все, пусти-и-и-и… больно! – заверещал тонюсеньким голоском грозный главарь преступного мира, уподобившись неженке-девице, которой ухажер, не рассчитав сил, слишком крепко сдавил хрупкий локоток.

– Вылазь, гад! – прорычал моррон, продолжая терзать ягодицы толстяка и выплюнув изо рта между делом осколок зуба. – Ты мне, паскудник, за все ответишь: и за резню, и за бегство, и за копытом в рыло!

Видимо, уже не в силах терпеть боль и желая хоть немного умилостивить вожделевшего возмездия победителя, преподобный Арузий, кряхтя и портя воздух, полез назад. Аламез ему слегка помог, наконец-то выпустив из рук изрядно пострадавшую часть тела противника и столь же крепко вцепившись онемевшими от напряжения пальцами за складки рясы на его спине. Один резкий рывок, и величественное одеяние затрещало по швам, а совершенно голый толстяк вывалился из камина и закатался по полу, даже не пытаясь прикрыть свою отвратную для чужого взора наготу, вместо этого тщательно растирая раскрашенные синяками, царапинами да кровоподтеками ягодицы.

– Что ж ты, как баба… прям как баба, дерешься! – жалобно заскулил Арузий, обида в сердце которого оказалась сильнее страха перед человеком, у которого он оказался во власти.

– С такими, как ты, по-другому нельзя! – ответил моррон, сплевывая на пол кровавую слюну и вытирая кровь с подбородка. – Ничего, стерпишь! Ты мне рожу разукрасил, я над твоей тоже изрядно поработал, так что квиты. Ты лежи, лежи, растирай «щечки»! – рассмеялся Аламез, просто не в состоянии дольше злиться на жалкого человечка, так погрязшего в воровстве, интригах и словоблудстве, что раскормил свое слабое, лишенное даже признаков мышц тельце до размеров матерой свиньи, и не находил в своем плотном графике темных делишек даже пару жалких часиков в день, чтобы заняться собой. – Вставать не вздумай, забью!

Угроза подействовала. Священник продолжал тереть пострадавшие места и не помышлял подниматься на ноги, впрочем, без посторонней помощи ему вряд ли удалось бы перевести свою изнеженную тушу из горизонтального положения в вертикальное.

– Что те надоть-то?! – чуток уняв боль, жалобно простонал преподобный и, быстро схватив лежавшее рядом с ним на полу рваное одеяние, наконец-то сподобился прикрыть-то, что сам многократно на проповедях именовал «срамом». – Вишь, сколько добра? Что угодно, бери! От меня-то что еще надобно?!

– Какое же вы глупое и несмышленое, Ваше Преподобие, – насмешливо произнес моррон, хлопнув себя в напускном негодовании по коленкам, а затем ловко запрыгнув с ногами на хозяйское кресло. – Масло от тя лампадное нужно и еще кое-что, что в лавках за любую цену не купишь, а вот в церковных запасниках наверняка имеется. Счастье твое, мозгляк, что без тебя этих вещиц не достать, а то бы не возился… пырнул бы ножом в жирное брюхо да унес бы добра сколько смог, а за остатком апосля вернулся…

– Так, значит, ты того, не только не убьешь, но и грабить не будешь?! – быстро уловил смысл сказанного священник, повеселевший настолько, что, кажется, совсем позабыл и о потере шайки, и о собственных телесных муках.

– Догадлив ты, отче! Не буду… – хмыкнул моррон, – но и ты в обмен на милость мою несколько вещиц достанешь, и, заметь, совершенно бесплатно!

– А что еще нужно-то, кроме маслица? – воспрянул духом и осмелел настолько Арузий, что даже попытался встать, однако когда Дарк пригрозил ему пальцем, тут же улегся обратно и в знак смирения и покорности сложил ладошки на внушительном, всхоленном и взлелеянном долгими годами животе.

– Да не боись, реликвии священные воровать не заставлю! – успокоил моррон Арузия, во взгляде которого появилась тревога. – Моему клиенту они без надобности, а вот к безделушкам, что вы, святоши, у колдунов, ведьм и прочих нечестивцев поотнимали, некий интересик имеется. У вас они без дела пылятся, а ему сгодиться могут…

– Эк, чего захотел! – На миг забыл о своем плачевном положении преподобный отец и позволил себе неуважительный тон, за что и получил сапогом по голове, правда, не сильно, поскольку моррон ударил лишь для острастки.

– Да нет же, я не отказываюсь, – поспешно заявил Арузий, потирая ушибленную макушку, – но только времечко нужно и знать, хотя б примерно, к чему этот интересик имеется?

– Сфера магическая есть? – решил не тянуть Аламез и, поскольку не думал, что священнику Индорианской Церкви известно истинное название «коммуникационная сфера», придумал на ходу более-менее подходящее название – Иногда ее еще сферой вызова духов называют.

– Чего? – удивленно переспросил Арузий, но затем сообразив, что именно дилетант в вопросах богомерзкого колдовства и святой духовности имеет в виду, быстро закивал головой. – Ведьмин шар… имеется, имеется. На Острове Веры с дюжину таких штуковин валяется, проку-то от них все равно никакого… Может, твоему хозяину лучше!

– Во-первых, я человек свободный и хозяев отродясь не имел. Запомни это хорошенько! Есть люди, которым я услуги оказываю, а они меня за них благодарят. Чем именно: монетами звонкими, скакунами быстрыми, девицами пышными иль чем еще, тебе знать о том без надобности! – провел воспитательную беседу Аламез, уже давненько отвыкший от слов «хозяин» или «господин», особенно употребляемых всякими дураками после притяжательного местоимения «твой». – А во-вторых, не умничай, не в том положении, чтобы мыслишками щеголять! Ведьмин шар притащи, а там поглядим, там я тебе еще скажу, что нужно…

– Ладно, – несмотря на сапог, придавивший его голову к полу, умудрился кивнуть Арузий, – ты завтра вечерком в церковь ко мне приходи. Скажешь служкам – на исповедь. Я тебе вещичку и вручу, только мешок с собой прихвати иль суму, чтоб прихожане не видели…

– Не дурной, понятие имею, – вместо благодарности грубо ответил Дарк, убирая ногу с головы необычайно сговорчивого бывшего противника. – Значица, завтра вечером. Это годится, до завтра я потерпеть могу. Но смотри, обманешь – шкуру спущу! – пригрозил Аламез и, полностью удовлетворенный результатом насильственных переговоров, направился к выходу из разгромленного разбойничьего логова. – Ты пока полежи, не спеши вставать! Не люблю, когда мне в спину дышат!

Когда Аламез уже миновал порог, он мельком обернулся. Преподобный отец Арузий так и лежал на полу и не помышлял нарушить его указание.

* * *

Блуждая по запутанному лабиринту подземных ходов, Аламез пытался найти любой выход из подземелья, пусть даже он оказался бы весьма далеко от нужного ему места. Пока скитания в полнейшей темноте были безуспешны, а время шло, и час встречи с вампиром в портовом кабаке неумолимо приближался. Дарк нервничал, поскольку потерял отсчет времени, а звон колоколов под землей, увы, не слышен.

В общем и целом моррон был удовлетворен результатом прошедших переговоров. Он остался жив, а раны постепенно заживали, только вот сломанный зуб да порезанный бок доставляли ему беспокойство. Об острую кромку зуба он уже дважды порезал язык, а в боку неприятно тянуло. Видимо, кольчуга, которую он надел на голое тело без рубахи, была не совсем чистой, и в ранку попала грязь. Его организм, многим в лучшую сторону отличавшийся от человеческого, был способен справиться и с этой бедой. Но вот, к сожалению, от болевых ощущений Коллективный Разум не счел возможным его избавить.

Иными словами, особых минусов посещение логова банды не принесло, а его исход был явно положительным. Предположение Дарка подтвердилось: индориане на самом деле хранили трофеи, доставшиеся им от колдунов, ведьм и прочих врагов Небес, но отнюдь не рода человеческого. Что же касалось обещания преподобного отца достать для него коммуникационную сферу, именуемую в Альмире ведьминым шаром, к нему моррон отнесся с большой долей скептицизма. Да, он готов был рискнуть посетить церковь Старого города вечером следующего дня, но не исключал и возможность, что Арузий подло его обманет и вместо обещанной сферы преподнесет ему весьма неприятный сюрприз, например встречу с дюжиной стражников. Хотя после недавней схватки, которую преподобный отец не только лицезрел, но даже в ней под конец поучаствовал, блюстителей порядка могло оказаться гораздо больше, даже сотня или целых две. У страха глаза велики, и если служитель святого Индория отважился бы на предательство, то постарался бы заполучить как можно большее число бойцов, чтобы враг не вырвался и не сбежал.

Размышления об опасностях грядущего дня немного отвлекли Аламеза от неприятных мыслей о времени, которое неумолимо стремилось вперед, и немного скрасили блуждание в кромешной мгле. Окончательно заплутав, Дарк уже отчаялся найти выход, как вдруг увидел впереди маленький, мерцающий огонек – огонек особый, бледно-зеленого цвета. В тот же миг в голове моррона родилось сразу несколько предположений, одно нереальнее другого. Первое – Кабл заплутал среди бесконечных развилок и сквозных проходов. Второе – недовольный тем, как с ним обошлись, посредник решил отомстить и устроил ловушку. Стоило лишь Дарку приблизиться к огоньку и протянуть к нему руку, как из темноты вылетел бы отравленный болт или произошла бы иная беда, избежать которой было бы мало шансов. Правда, Аламез не исключал и возможности, что довольно странно ведущий себя для нежити коротышка ни с того ни с сего взялся ему помогать и только исключительно из благих побуждений оставил в подземелье факел.

Как ни странно, но именно последняя версия подтвердилась. Когда Аламез осторожно, обнажив меч и стараясь не задеть ногой протянутую веревку или иное, более хитрое устройство, соединенное с механизмом ловушки, приблизился к огоньку, то не обнаружил ни закрепленного в выемке стены арбалета, ни иного смертоносного приспособления. Пылавший неестественным, волшебным огоньком факел уже догорал, но стоило лишь Дарку взять его в руки, как тот вспыхнул ярким, осветившим проход шагов на десять светом. У моррона сложилось впечатление, что зеленоватые огоньки пламени как будто подпитывались от тепла его руки; дарили ему свет взамен того, что совсем не грели, а, наоборот, холодили державшую факел руку.

Пройдя по тоннелю двадцать-тридцать шагов, Аламез очутился на развилке, но и тут бывший соратник оказал ему услугу. В одном из проходов также мерцал зеленоватый огонек. За последующие четверть часа моррон натолкнулся еще на четыре заботливо оставленных для него маяка, а затем нашел и дверь; ту самую дверь, через которую они с Каблом спустились в подземелье. Дарк был благодарен коротышке и даже был готов при встрече выразить ему свою глубочайшую признательность, но все же не понимал, зачем нелюдю понадобилось ему помогать, и это обстоятельство весьма беспокоило давненько отвыкшего верить в бескорыстную доброту моррона.

Как ни странно, но свежий воздух ночной улицы показался моррону менее приятным, чем удушливая атмосфера подземелья. Наверное, потому, что стылый ветер забирался под робу при каждом новом порыве; пробираясь сквозь дыры, которых в последнее время образовалось немало. Одно отверстие в грубой ткани Аламез проделал сам для того, чтобы было удобней выхватывать из-под длинного одеяния меч. Все остальные дырки появились исключительно благодаря стараниям ныне покойных разбойников: прорезь на левом боку чуть повыше бедра – след от удара вражеского меча; выдранный кусок ткани на правом плече – результат неудачного столкновения со стенкой ящика, из которой торчала парочка острых гвоздей. Иными словами, монашеское одеяние нуждалось в срочной починке, поскольку в нем было не только непристойно, но и очень холодно ходить. Практически роба уже не защищала тело моррона от промозглой сырой погоды и дувших, казалось, со всех сторон сразу ветров.

Однако забота о штопке, и, возможно, частичной замене гардероба была делом грядущего дня. Сейчас же на дворе царила ночь и, судя по некоему оживлению на улочках Старого города, не такая уж и поздняя. До полуночи еще оставалось время; возможно, час или даже целых полтора. Обрадованный этим обстоятельством, Дарк ускорил шаг, надеясь не только успеть на встречу в портовый кабак, но и прийти немного заранее. Кто бы мог подумать, что прошедшие дни окажутся настолько наполненными событиями, что у него не останется времени для совершения ознакомительной прогулки в порт. Впрочем, это было не единственным упущением Аламеза. Он застрял, основательно застрял в бедняцких кварталах Старого города и до сих пор не посетил остальные острова Альмиры, где, вполне вероятно, мог бы провести поиски более плодотворно. Теперь же, если, конечно, Арузий не помышлял его обмануть, в посещении богатых кварталов филанийской столицы не было необходимости. Заполучив желанную коммуникационную сферу, Аламез постарался бы как можно быстрее покинуть пределы города и, скорее всего, даже не предпринял бы шагов по розыску находившегося где-то поблизости собрата, Зов для которого он недавно услышал.

Беда самых искусных воителей зачастую скрывается в том, что они переоценивают свои силы, взваливают на богатырские плечи задачи, с которыми просто не в состоянии справиться. Только недавно вернувшемуся в мир живых Аламезу хотелось жить, и он, естественно, желал избежать роковых ошибок. Его организм был еще очень слабым, а злоключения последних дней не способствовали восстановлению сил. Меч довольно сносно лежал в руке моррона, но многие боевые навыки были подзабыты или утеряны, а давненько нетренированные ноги потеряли былую прыть. Нет, конечно, обузой в бою он не стал бы, но шансы, выйти живым из серьезной переделки, к сожалению, оставляли желать много лучшего.

Размышляя над тем, куда же он направится и какие приятные меры предпримет для восстановления растраченных сил, моррон быстрым шагом продвигался на запад квартала, туда, куда он еще ни разу не доходил, но где, по словам горожан, находился мост, соединяющий Старый город напрямую с портом. Конечно, для раздумий нашлись бы и иные, более важные вопросы, но Дарк пока гнал серьезные мысли из головы, желая хоть какое-то время побыть оптимистом и не думать о плохом, по крайней мере до тех пор, пока оно не поимеет наглость случиться. Двуличный, лживый священник мог заманить его в западню, а встреча, на которую он так торопился, привести лишь к очередной смерти или куда более плачевным последствиям. Но что проку – преждевременно забивать дурными предположениями голову, когда ты все равно катишься, словно колесо в колее, и пока не в состоянии ничего изменить? Дурные мысли лишь снижают боевой дух, из них порами плесени прорастают пораженческие настроения. Это правило жизни бывший капитан имперской гвардии знал, как никто другой, в его прошлом нашлось немало примеров, когда побеждающие в битве войска обращались в бегство лишь потому, что солдаты уставали драться и не верили в победу.

За четверть часа быстрого шага моррон сумел добраться от восточной набережной до церковной площади. Вид величественного индорианского храма и его окрестностей пробудил в памяти Дарка неприятные воспоминания о событиях прошлой ночи. Дальше его путь пролегал мимо «Последнего приюта», до которого, впрочем, оставалась еще целая четверть часа такой же быстрой ходьбы по грязной, узкой улочке, весьма опасной для одинокого путника ночью. Перейдя через площадь, моррон все еще размышлял, стоит ли ему заглянуть в воровской притон и «задушевно» пообщаться с Граблом, лучше всего, взяв его за грудки или подвесив вверх ногами к потолку, как свиную тушу. Желание узнать правду о внезапном исчезновении дельца и о его причастности к последующему нападению вампиров было велико, однако не являлось на данный момент первоочередной задачей. К тому же «дружеская» беседа с низким пройдохой могла затянуться на пару-другую часов, а столько времени у моррона не было. В его распоряжении оставалось максимум чуть более… минимум чуть менее часа.

Стараясь как можно быстрее миновать опасный участок местности, Аламез еще ускорил шаг и практически перешел на бег. Заброшенные дома мрачно нависали над ним, пугая в ночи зловещими узорами трещин на облупленных фасадах да пустыми глазницами оконных проемов, которые, казалось, в любую секунду могли ожить и засосать, проглотить отважившегося пройти мимо них в поздний час человечка. Дарк уже прошел большую часть улочки, но вдруг резко остановился. Нехорошее предчувствие овладело морроном, и он застыл, вслушиваясь в тишину.

Хотя позади не было ни души, а впереди лишь маячила шатающаяся из стороны в сторону, то падающая на мостовую, то поднимающаяся фигурка припозднившегося пропойцы, рука воина сама собой потянулась к мечу. За ним следили, но это был не вампир. Дети ночи умеют передвигаться не только незаметно, но и бесшумно. Они хорошо видят во тьме, поэтому не наступают ногой на битое стекло и не спотыкаются о гниющие обломки, бывшие когда-то мебелью. Неуклюжий соглядатай выдал себя. По донесшимся до него звукам Дарк даже смог определить приблизительное место нахождения совершенно негодного для искусства тайного преследования увальня. Звуки донеслись со второго этажа дома справа, мимо которого моррон только что прошел.

– Выходи! Не боись, не трону! Поговорим! – громко, даже, пожалуй, чересчур громко для ночной тиши произнес Дарк, стоя на месте и не оборачиваясь.

Любое резкое движение, любое неосторожное действие объекта слежки могло спугнуть неопытного и, возможно, трусливого наблюдателя, а со страху, как известно, новички да дураки творят глупости. Неудачливый шпион мог броситься бежать или, что еще хуже, от испуга выстрелить из арбалета моррону в спину, поэтому Аламез решил не провоцировать неумеху и даже, чтобы убедить его в нежелании предпринимать агрессивные действия, убрал правую руку с меча и медленно поднял ее вверх, показав пустую ладонь не сводившему с него глаз человеку или кому-то еще…

Демонстрация мирных намерений возымела должный эффект. Через пару секунд спина Дарка ощутила легкое колебание воздуха, а затем в шагах пяти-шести позади него почти одновременно раздались легкий шлепок, сдавленный стон, похожий на хрип, и тихое чертыханье. Это наблюдатель, который, возможно, совсем не был противником, отважился выпрыгнуть из окна второго этажа, но неудачно приземлился и, кажется, ушиб ногу о неровность на мостовой.

Аламез мгновенно развернулся на каблуках, а его рука тут же скользнула вновь к рукояти меча, но на полпути изменила траекторию движения и, расслабившись, опустилась вниз. Маленький человечек, сидевший перед ним и обеими руками сжимавший зашибленную пятку, был совершенно неопасен, хоть и непонятно, с какой стати вздумал за ним следить.

– Чего тебе надо? Зачем по пятам идешь? – спросил моррон без злости в голосе, но с холодком.

– Нет бы спасибочки сказать, что из подземелья тя вывел! – прогнусавил пребывавший далеко не в лучшем расположении духа Кабл, стянув с ноги башмак и растирая ступню, раскрасневшуюся от ушиба, как щечки стыдливой девицы от фривольного предложения нетерпеливого ухажера. – Вот она, благодарность человечья! Хотя что это я?! Какой из тя человек?! Моррон – тот же мертвяк, разве что не разлагается на ходу, смрадно не пахнет да к мозгам человечьим аппетиту не имеет! От человека в те лишь оболочка осталась, откуда ж благодарности ждать?!

– Некогда мне перед тобой словами красивыми сорить… тороплюсь! – не соврал Дарк, действительно боявшийся, что беседа отнимет слишком много времени. – Хотя не скрою, за помощь в бою и после признателен!

– И на том благодарствую! С моррона, как говорится, хоть шерсти клок… – съехидничал Кабл, наконец-то закончив растирать пострадавшую пятку, такую же красивую, как он сам, и засунув ее в башмак.

– Послушай, приятель, мне с тобой лясы точить некогда… делишки имеются, – опять сказал правду моррон. – Задам тебе всего три вопроса, и от того, что ты ответишь…

– Грозить изволим-с?! – вызывающе прищурившись, изрек Кабл и, слегка приоткрыв рот, продемонстрировал, как из его красных, как будто воспаленных десен появляются острые зубки.

– Только предупреждаю, – сухо ответил Дарк, ничуть не впечатленный показом. На своем веку ему доводилось видеть и не таких чудовищ, хотя низкорослое, весьма походившее на уродливого человечка существо, бесспорно, являлось опасным противником, и Аламез это осознавал. – Вопрос первый. Как ты узнал, кто я, и кто тебе про морронов рассказал?

– Может, руку подашь и встать вначале поможешь? – втянув зубки обратно и примирительно улыбаясь, спросил Кабл, а затем протянул в сторону Дарка руку.

– Вопрос второй, – продолжил Аламез, не думая приближаться к коротышке и подавать ему руку помощи. – Зачем за мной идешь? Что тебе нужно?

– А это за два или за один вопрос считать? – издевался Кабл, отчаявшись получить помощь, и поэтому, по-стариковски кряхтя, поднялся с мостовой сам.

– Вопрос третий, – невозмутимо излагал Аламез, не обращая внимания на поведение собеседника. – Кто ты, пес тебя задери, таков?!

– Если ты взаправду торопишься, а мне штой-то кажется, что не врешь, давай я по дороге отвечу? Делов-то особых у меня щас нет. Так уж и быть, сопровожу, а то времечко-то для прогулок ты уж больно неспокойное выбрал. Вдруг кого не того встретишь? Вдруг кто ненароком обидит?

Заморыш Кабл открыто насмехался, но в то же время умудрялся не переходить тонкой грани и не опускаться до прямых оскорблений.

– Говори, – проигнорировав встречное предложение, произнес моррон.

– Как скажешь, – пожало плечами существо, решившее не провоцировать несговорчивого собеседника ни дальнейшим упрямством, ни резким сокращением дистанции. – Начну со второго вопроса, поскольку он главный! Иду я за тобой, поскольку деваться-то мне, собственно, и некуда. Мы теперича, приятель, одной веревочкой повязаны, вот такая вот парадокса выходит!

– Не понял, объясни! – не соврал Аламез.

– А што тут прояснять-то? – подивился Кабл недогадливости моррона, которому он назойливо набивался в союзники и чуть ли не в друзья. – Вот жил-жил маленький человечек в большом, бездушном городе. Мирно жил, никого особливо не трогал, притерпелся, притерся, а тут в один прекрасный день рыцарь благородных кровей прискакал, сделку человечку выгодную помочь обстряпать предложил. Позарился на деньжата дармовые скромняга-парень, с людишками рыцарька опасными, но нужными свел, а тот, охламон, вместо сделки выгодной резню кровавую учудил, бедного человечка с людишками влиятельными рассорил, так что тот даже в домик свой заходить не отваживается, поскольку боится, прирежут иль, што еще хужее, на костер сволокут, как нежить поганую…

– А ты, выходит, не нежить вовсе? – уточнил Аламез, но тут же последовавший ответ стер насмешливую улыбку с его лица.

– Нет, не нежить, – заявил Кабл, голосом, каким просто нельзя врать. – Во мне кровушки много всякой намешано, и гномьей, и человеческой, и даже чуток эльфийской, но по большей части я карл. Жил такой древний народец в Махаканских горах, давненько жил, еще до падения Кодвусийской Стены и великого обвала…

У невзрачного существа был просто дар обескураживать моррона. Дарк никак не ожидал услышать подобное признание, но больше поразило его, что Кабл в курсе короткой истории государства Кодвусийского и того, что в махаканских подземельях случился обвал. Наверное, именно это и объясняло, почему на глаза Аламезу до сих пор не попалось ни одного гнома.

– О том я те апосля расскажу… по дороге, – видя, что ему удалось заинтриговать моррона, изрек Кабл. – У меня же щас благодаря выходке твоей дурацкой выбора иного нет, как рядышком с тобою держаться. Один я пропаду, и дня не пройдет, как сгину! Святоши меня схватят да ритуальцы свои учинят. Они ведь того… сами в ложь, ими же придуманную, верят. Они ведь всех, кто отличен даже в малости от племени человеческого, поборниками Зла и разносчиками скверны считают и истребляют безжалостно… если, конечно, добраться смогут. Ты не думай, мне общество твое тоже не очень приятно, но из «каши по-альмирски», которую ты, сам того не подозревая, заварил, вдвоем шансов выбраться куда больше, нежели поодиночке. Иль ты намерен один со всеми врагами справиться?!

– Ладно, пойдешь со мной, – нехотя кивнул Аламез, здраво рассудивший, что от Кабла-союзника будет меньше вреда, чем от Кабла – озлобленного врага. – Но на остальные вопросы ты по дороге ответишь, и обмануть не надейся даже, я ложь нутром чую!

– Пошли уж, – хмыкнул коротышка и как ни в чем не бывало, заложив ручки за спину, прошествовал мимо моррона вдоль улочки.

– Отвечай дальше, что замолк? – продолжил ненадолго прерванный допрос Аламез, догнав через пару секунд уверенно идущего в западном направлении коротышку.

– Надеюсь, на второй твой вопросик я уже ответил? – преисполненный чувством собственной важности спросил Кабл. – Дальнейших разъяснений и разжевываний не потребуется?

– Пока нет, – сдержанно произнес моррон.

– Вот и прекрасно, тогда перехожу к ответу на третий вопросик, – торжественно заявил Кабл, почему-то упорно не желавший начать отвечать с первого, наиболее интересного Аламезу. – Правда, признаться, сам даж не знаю, как бы так сущность мою описать, чтоб, значица, не соврать, – шмыгнул длинным носом Кабл и, набрав побольше воздуха, плюнул, метко сбив слюной дремавшего на оконном карнизе воробья. – Мой предок дальний, кажись, прапрадед, голубиное дерьмецо ему в рот, – с чувством наиглубочайшей, накопившейся за долгие годы жизни обиды выказал неуважение к прародителю Кабл, – был тем ли еще дурачьем! Не сиделось ему, вишь ли, под землей с сородичами карлами да гномами, выполз наверх да пустился колобродить… Давно это было, еще задолго до обвала и даже разрушения Кодвуса.

– А когда рубеж Кодвусийский пал? – не удержался и все же спросил Дарк, до сих пор не знавший, сколько именно лет он провел вне мира живых.

– Лет двести примерно назад. Может, годком раньше, может, попозже, точно не помню, – не задумываясь, ответил коротышка, но затем вдруг резко остановился и, удивленно вскинув брови, посмотрел на Дарка ни дать ни взять как на чудака, запамятовавшего собственное имя. – А ты что, не знаешь?

– Почему не знаю? Знаю, я тебя проверял, – соврал Аламез, но вышло как-то неубедительно.

В этот момент Дарк просто не мог быть сносным притворщиком. Услышанное поразило его и навеяло дурные мысли. В душе моррон все же надеялся, что пробыл в небытии куда меньше времени. Вроде бы за прошедшие двести лет мир изменился не сильно, но кто знает, как все было на самом деле? Как преобразилась жизнь, а вместе с ней и морроны? Что и говорить, цифра напугала Аламеза, но он довольно быстро подавил в себе страх и превратился в прежнего, внимательного слушателя.

– О предке этом своем я мало знаю, как, впрочем, и об остальных, вплоть до отца, которого ни разу в жизни не видел, – продолжил рассказ Кабл, явно не гордившийся своим происхождением. – Где-то шлялись, окаянные, делишки какие-то делали да с бабами разношерстными путались: то с эльфийками блудили, то с человечьими дамочками, бывало, и с орчихами «общий язык» находили, не брезговали…

– Это кто еще кем брезговать должен был, – не удержался моррон, слишком поздно сообразив, что подобной репликой походя оскорбил собеседника, пока еще не сделавшего ему ничего дурного.

– Правда твоя, – имел силу признаться Кабл, сначала разозлившийся и одаривший Дарка гневным взглядом затравленного зверька, но затем быстро успокоившийся, – красавцами нашу породу не назвать, но женщины – такие уж странные создания, что внешность самца для них не самое главное. Они будто кошки: вроде бы сами по себе бродят, а на самом деле хозяина ищут, ласкового да на кормежку щедрого. Главное, был бы кошель мужичка толст иль положеньице знатное, а лучше и то и другое…

– Хочешь сказать, предки твои богатеями были? – выразил сомнение Аламез, не допускавший и в мыслях, что существа с подобной внешностью могли иметь в мире людей завидное положение.

– Точно не знаю, но один ювелирных дел мастером в Мальфорне какое-то время был. Нас, карлов, природа любовью к камням издавна наградила. Впрочем, лично я ни пристрастия к драгоценностям, ни способности из камушков вещицы ценные делать не имею. Меня больше к просторам широким да к птичкам тянет, но на этом деньжат не заработаешь, – признался Кабл, вожделенно облизнув уродливым языком тонкие губы. Видать, пташки нравились ему не только в полете, но и на блюде. – Наверное, не столь уж и много во мне от карлов крови осталось, но я карлом себя величаю, а иначе кем? Поблудили-то предки изрядно, девиц многих осчастливили: кого золотом прельщали, кого силой брали… В общем, не знаю я, от кого мне что передалось, но сорок лет назад вот такое вот чудо на свет уродилось, – малыш повел руками, показывая на себя, – и с тех пор по нему и мыкается. Тем, что природой дадено, тем и обхожусь!

– И как же сыну многих племен живется? – спросил моррон, весьма удивленный признанием нечистокровного карла. Он-то думал, что тому не более двадцати пяти—двадцати шести лет от роду.

– По-разному, – проворчал рассказчик. – Слышь, ты все ж карлом меня величай. Я себя тоже карлом считаю, поскольку большая часть особенностей да способностей мне от горняцкого народца досталась.

– Это какие же?

– А ты что, не вишь?! Слепой совсем?! – внезапно взорвался в приступе гнева уродливый малыш, имевший в тот миг желание, но все же не решившийся схватить недогадливого моррона за грудки и хорошенько встряхнуть. – Росток мой смешной! Спинища с горбинкой! Носище проклятущий на пол-лица; огромный, уродливый и совсем бесполезный, посколь не чует ни черта! Я ить даже хуже человека запахи различаю. Вот если ты щас воздух по-подлому подпортишь, без звука то бишь, то не узнаю!

– Так это ж, наоборот, преимущество огромное, – рассмеялся моррон. – Завидую тебе белой завистью! Ты и представить не можешь, сколько раз мне в жизни хотелось обоняние потерять. Поверь, если бы нос твой то же, что мой, чуял, тебе бы житье в Альмире очень не понравилось…

– Не спорю, – кивнул Кабл, так же быстро успокоившийся, как до этого разнервничавшийся. – Далеко не все в моей наследственности дурное. Вижу я лучше людей, хотя в темноте глаза не столь зорки и болят постоянно от красного и желтого цветов, так что мне даже раствор особый придумать пришлось, которым я факела прыщу.

– Так вот почему пламя зеленым было?

– Угу, – скупо хмыкнул в ответ Кабл, – да и к боям я более людей приспособлен: и прыгучесть лучше, чем у вас, верзил медлительных, и движусь шустрее, и зубки с коготками «показать» могу… Вот только в жизни обычной мне все эти достоинства прятать приходится, а это и неудобно, и с ощущениями не очень приятными связано, – признался Кабл, видимо, действительно настрадавшийся от связанных с его внешностью неудобств. – А раньше обычно перед тем, как на людях показывался, настоящие зубы припрятывал, а в рот муляжи из дерева выточенные вставлял. Весьма на настоящие походили, да только уж шибко десны терли… до слез горючих. Пришлось плюнуть на глупый маскарад: челюсти деревянные в речку отправил, а знакомцам сказал, что в драке кабацкой зубчики растерял… Верют! Поди, ты от старичья Фанория эту нелепицу слушал?

– Точно, – кивнул Аламез, не видящий смысла лишний раз врать, особенно по такому пустяковому поводу.

За разговором, тем более когда в нем нет-нет да и проскальзывают полезные сведения, время летит быстро. Дарк так и не заметил, как миновали они «Последний приют», а затем вышли на набережную, прямо к мосту, ведущему в порт. Как ни странно, но монументальное сооружение в целую милю длиной в поздний час не охранялось стражей. То ли на нем по ночам никогда не грабили, то ли блюстители порядка просто боялись появляться здесь после захода солнца. «Случайно» упасть с моста в воду никому не хотелось, тем более когда на тебе тяжелые, стальные доспехи, в которых не поплаваешь.

Несмотря на то что прогулки по набережной и мосту в поздний час были небезопасны даже для патрулей, открывавшийся отсюда вид на речные просторы пленял красотой и приятно будоражил воображение. Вдали справа, над ровной, черной гладью воды возвышались величественные храмы Острова Веры, казалось, подпиравшие звездное небо своими куполами. Впереди виднелся порт. Сам по себе невзрачный и ничем не примечательный кусок суши, плотно застроенный складами и иными зданиями, не вызвал в душе моррона эмоций. Но зато вокруг этого, символизирующего серость и затхлость альмирского быта пятачка мерно раскачивались на волнах огромные, красивые корабли, чарующие взгляд и манящие прямо сейчас бросить все суетные дела и отправиться в далекое-предалекое странствие.

– Ты мне главного так и не сказал, – произнес Аламез, остановившись перед мостом и неимоверным усилием воли заставляя себя не поддаться соблазну. – Откуда про морронов знаешь? И как мою принадлежность к Легиону определил?

– К какому такому Легиону?! – удивленно вскинул густые брови Кабл, видимо, знавший о клане морронов далеко не все. – И чего ты на месте застыл? До полуночи всего с полчаса осталось, поспешим! Вот в кабак опоздаешь, а потом ведь меня винить станешь!

Осмелевший Кабл принялся подгонять спутника не только словами. Ухватившись своими длинными пальчиками за рукав робы, он тянул Аламеза за собой, а тот, пару секунд поразмыслив, решил поддаться напору непоседливого коротышки. В конце концов, Кабл был прав, на встречу опаздывать не хотелось, а от компании, если что-то пойдет не так, можно будет легко избавиться. Дарк чувствовал, что у него хватит и силы и проворства сбросить с моста нелепое существо еще до того, как малыш успеет «обнажить» зубки.

– Откуда прознал, что встреча в полночь и в кабаке? – поинтересовался моррон, побоявшись, что Кабл рассказал не о всех своих способностях, например деликатно промолчал про то, что может проникать в чужой мозг и читать сокровенные мысли.

– Эка невидаль! – презрительно хмыкнул коротышка, сам перешедший на быстрый шаг и заставивший Дарка немного ускорить темп передвижения. – У вас же, человечков, ни ума, ни фантазии! Ты уж не обижайся, но что вы, морроны, что вампирюги от людей произошли и в привычках своих теми же самыми людишками остались. Любите вы все пафос да напускную мишуру и в большом, и в малом! Раз встречу тайную назначать, значитца, непременно в полночь. Понятно, почему ночью, но почему не в половине первого или, скажем, без четверти два? Я вот, сколько мыслишками ни раскидывал, только одну причину тому нахожу: примитивность, убогость мышления и потешная тяга к заскорузлым штампам, выкройкам да шаблонам, – довольно разумно рассуждало существо, именующее себя карлом. – Ну а где этой встрече проходить, коль не в кабаке? Ты сам подумай, на корабли чужаков не пустят, да и не пошел бы ты на судно, даже если бы о беседе с морячком каким сговорился. Там территория чужая, вражеская, а переговоры люди на нейтральном пространстве обычно назначают. Склады по ночам заперты, поскольку разгрузки нет и торги не ведутся. Только кабак и остается. Я те даж больше скажу, три четверти встреч в таверне «Попутного ветра» происходят, об этом вся Альмира знает и уж тем более ищейки из королевского сыска. Так что если ты там побеседовать с кем сговорился, то больно шибко сглупил!

– Выходит, я шибко большой тупица, – не побоялся признаться Аламез, произнесший эту фразу без иронии, но зато с издевкой над самим собой. – Что же тебя, дружище, касаемо, уж больно большой ты хитрец. В который раз разговор наш в сторону от вопроса важного уводишь… но я ж тупица, намеков не понимаю, к тому же не ленивый совсем, так что вопрос свой еще разок задам. Откуда тебе о морронах известно?

– А ты сам подумай, откуда… Да уж не из книжек мудреных, – проворчал карл, недовольный, что его вынуждают говорить на явно неприятную для него тему. – Лет двадцать назад то было, молод я был, неопытен и только-только в Альмиру перебрался. Свела меня судьбинушка с одним из ваших в дельце опасном. Мы, помнится, с ним тогда еще соперничали, кто больше раз жизнь кому спасет… Мартин, конечно же, победил, он ведь маг!

– Мартин Гентар?! – не смог удержаться и громко выкрикнул Аламез. – Ты знаешь Мартина Гентара?! Где он сейчас, в Альмире?!

– Да вроде бы нет, – испуганно отшатнулся в сторону Кабл, никак не ожидавший столь бурной реакции. – Я его годков уж десять не видел. Помнится, говорил, что на север хочет податься: то ли в герканские леса, то ли на озера Шеварии.

– Ясно, – кивнул Дарк, которому вдруг стало стыдно, что он не смог сдержаться. – А кого-нибудь из наших еще знаешь? Кто-нибудь из морронов сейчас, случайно, нет в Альмире?

– С одним морроном Гентар знакомил, врать не буду, – начал припоминать Кабл, отчего его лоб превратился в гармошку глубоких морщин, – но вот как его звали и выглядел он как, уже не припомню. Много воды с тех пор утекло. Что же других касаемо, то не знаю, может, и топчет щас филанийскую землю кто из ваших, а может, и нет. Я ж делов общих с ними не имею, кто я и кто они… птицы большого полета!

– Жаль, жаль, что не имеешь, – прошептал себе под нос моррон, а вслух задал последний, на самом деле не столь уж и интересный для него вопрос: – Ну а как во мне моррона разглядеть удалось?

– Ну а кем еще ты мог бы быть? – ошарашил Кабл Аламеза более чем странным ответом. – Ты не вампир, а из всей так обзываемой нежити в Альмире лишь вампиры обитают. Это их вотчина, и чужаков они даже близко к городской стене не подпускают. Так что можешь смело под полной луной в окрестных лесах прогуливаться, оборотней и прочих перевертышей там не водится. Для обычного человека ты слишком хорош. Я за тобой и в бою, и до него присматривал. Слишком мудр ты и осторожен для вьюнца, у которого кровушка бурлит да внутрях играет. С виду те двадцать—двадцать пять годков, а по поступкам если судить, то все сорок будет. Да и к тому же еще одно обстоятельство имеется, которое меня в предположении этом лишь утвердило…

– Что замолк?! Продолжай! – выкрикнул Дарк, все чаще замечая за собой, что порой в самый неподходящий момент теряет терпение. – Не нужно мне тут пауз эффектных!

– Не ори, пасть треснет! – огрызнулся в ответ коротышка, но все же послушался и долее тянуть не стал. – Я все ж до конца не был уверен, все ж в природе твоей сомневался, но вот когда на помощь тебе Каталинка пришла, точно понял – моррон!

– Какая еще Каталинка? – удивился Аламез, лишь через секунду после того, как озвучил вопрос, догадавшись, что карл говорил о белокурой красавице, лишившейся в бою своей любимой игрушки, двуручного меча.

– У-у-у! – протянул Кабл, качая головою и глядя на Дарка как на человека, не знающего элементарных вещей, например того, что вначале следует надевать панталоны, а уж затем, поверх них, штаны. – Темнотища ты чужеземная! Да кто ж в Альмире Каталины Форквут не знает? Она же самый что ни на есть сильнейший и главнейший вампирюга, и не только в столице, но и во всей Филании. Правда, мне дружок твой, Гентар, как-то рассказывал, что когда-то давно ночной Альмирой какая-то Сумбина заправляла, – неправильно назвал имя прекрасной графини ночи коротышка, – а Каталина лишь у нее в услужении была…

– И что?! И что с того?! Какая связь между мною и этой Форквут?!

– Ну, уж этого я сказать не могу, – рассмеялся хитро прищурившийся и двусмысленно заулыбавшийся Кабл, – я за связями чужими не слежу, мне бы свои все упомнить… А если серьезно, неладное что-то у вампиров наших в последнее время творится. Поговаривают, что они друг с дружкой насмерть биться начинают. Слухи ползут, что Каталинку нашу другие старшины кровососов под себя подмять пытаются. Она же вроде бы на стороне союзников подыскивает. Однажды даже ко мне от нее кровосос заявился, допытывался, не знаю ли я, как Мартина разыскать, чтоб ему предложение выгодное сделать. Вот и решил я, что раз Каталинка сама за тя заступаться вздумала, значица, точно моррон, значица, виды на тя какие-то имеет. А иначе зачем ей жизню человечку обычному спасать? Человек ведь для нее, что для меня голубь: крылышками трепыхается забавно да приятен на вкус…

– Понятно, – нахмурил брови моррон, добившийся признания, но так и не узнавший ничего полезного, кроме того, что альмирские вампиры пытаются втянуть его в известную только им игру. – Ладно уж, будь по-твоему. Хочешь за мной ходить, ходи! – выказал милость Аламез. – Но только учти, в переделки я часто попадаю, а в Альмире дольше двух-трех дней задерживаться не собираюсь. Мне кажется, ты больше от компании моей потеряешь, нежели приобретешь, но дело твое…

– Там поглядим, – ответил коротышка, а затем резко выкинул вверх правую руку и оттопырил на ней длиннющий указательный палец. – Вишь тот клоповник под ярко-зеленой крышей? Это как раз «Попутного ветра!» и есть. Приготовь кулаки, чую, там щас матросня буйно гуляет. Сразу три корабля сегодня в порт зашли.

– Я-то приготовлю, смотри сам, напарничек, не оплошай! – проворчал Аламез, явно недовольный новостью. – Зубки не высовывай, да и коготки при себе держи!

– Не боись, не впервой, – мерзко захихикал Кабл, растирая костяшки. – Я частенько сюда захаживаю ради безобидной кулачной потехи. Не такой уж я кровожадный, каким кажусь, да и человечинкой не питаюсь… Я голубей люблю!

Глава 10

Портовое рандеву

Таверна «Попутного ветра!», бесспорно, являлась самым злачным, самым лучшим и самым посещаемым местом из всех портовых кабаков, которые Дарк увидел той ночью в Альмире и видел в жизни вообще. Однако буйство пьяной матросни, дорвавшейся до суши, разбавленного обычной, а не соленой водой вина, продажных женщин потрепанной наружности и до разгульной, залихватской драки никак не отражалось ни на добротном, красиво расписанном фасаде двухэтажного здания размером с небольшой особняк, ни на целости внутреннего обустройства питейного зала, в иных местах обычно страдавшего от битья посуды и от поломки всего, что под пьяную руку попадется.

Хозяин, вне всякого сомнения, любил таверну, как родное дитя, и отдавал ей каждый день по крохотной частице своей души. Как заботливый родитель, опекающий денно и нощно неразумное, подрастающее чадо, владелец «Попутного ветра!» предпринял множество мер, чтобы обезопасить здание и остальное имущество от пьяного произвола. Небывало большой штат коренастых, носящих форму заведения вышибал неустанно следил за порядком и делал все возможное, чтобы не допустить порчу хозяйского добра. Еще на подходе к зданию, расписанному в нежных зеленых тонах (зеленый цвет ассоциируется у морских и речных бродяг с сушей), Дарк насчитал с полторы дюжины крепких парней в ярко-зеленых кафтанах с дубинками в руках и веревками за поясами. У входа дежурили лишь двое, а все остальные занимались куда более хлопотными делами.

Чуть справа от таверны стояли рядышком три огромные бадьи, наполненные холодной водой. Тех посетителей, кто не рассчитал сил и уже был готов свалиться под лавку или вернуть заведению все съеденное и выпитое в виде мерзких разводов и кучек на полу, дюжие парни хватали под руки и вытаскивали наружу. Макание хмельных голов в воду, а порой и не только голов, быстро приводило в чувство неумелых пропойц. Затем они, в зависимости от толщины кошелька и физической крепости, после платных водных процедур или возвращались за стол, или убирались восвояси.

Большая же часть площади перед таверной была превращена в арену, на которой проходили массовые ристалища корабля на корабль, команды на команду. Желающих почесать кулаки о небритую рожу соседа бдительные служители таверны выводили на свежий воздух, где и предоставляли им возможность реализовать негласное право матросских гуляний бить ближнего и становиться битым самим. Охрана приглядывала за дерущимися, но сама в свалку встревала лишь в исключительных случаях, например когда из толпы в сторону окна таверны вылетал булыжник, бутылка иль иной тяжелый предмет. Когда же узаконенный мордобой заканчивался, а Дарк со спутником появились на площади именно в этот момент, победителям предлагалось аккуратненько сложить рядами бесчувственные тела побежденных и заплатить небольшой сбор за то, что вышибалы следили за дракой и якобы оберегали бузотеров от появления в ней лишних участников. В который раз Аламез убедился, что разумный хозяин извлечет прибыль из всего, даже из того, что остальным приносит лишь слезы сожаления и убытки.

Матросы, победившие той ночью в кулачном бою, оказались строптивыми и несговорчивыми. Сбор они оплатить отказались да и на язык были несдержанны, за что и поплатились, всего за каких-то десять секунд превращенные дубинками из бравых бойцов в окровавленные отбивные. Охранники ловко орудовали дубинками, казалось, ставшими достойным продолжением их мускулистых рук, и действовали сплоченно, как настоящий, не раз побывавший в переделках отряд. Наблюдавший за диковинным зрелищем Дарк не сомневался, что вышибалы каждый день по многу часов упражнялись в коллективной работе с оружием, прежде чем заступать на ночное дежурство. Не обошлось без долгих тренировок и в неблагодарных трудах по оттаскиванию за ноги оглушенных тел. Не успели Дарк с Каблом ступить на широкое крыльцо таверны, как матросский бунт был жестоко подавлен, а на ногах остались лишь почти не пострадавшие в схватке охранники. Проигравшие же участники потасовки мирно лежали ровными рядами на мостовой.

Колокольный звон, означавший наступление полночи, настиг монаха в разорванной робе и его уродливого компаньона в тот самый миг, когда они только переступили порог таверны, что, впрочем, было лишь совпадением, а не знамением свыше. Огромный зал был поделен на две неравные части.

Большая часть помещения была самым что ни на есть настоящим портовым кабаком, в котором после долгого плавания хмелели и забывались матросы, вконец обезумевшие от ощущения под ногами твердой земли. Составленные вместе столы; обилие выпивки и бесстыдно выставляемых напоказ телес, притом не только женских; шум, гвалт, гам, грохот посуды и непристойные песни, вымучиваемые пьяными голосами. Однако и в этом хаосе присутствовал порядок, поддерживаемый жесткой и властной рукой хозяина. Пол возле столов не был завален объедками, замаран нечистотами или усеян обломками табуретов и прочей мебели. Все до единого окна были целы, да и висевшие на стенах картины пьяные морячки не трогали. За обстановкой в зале и сохранностью хозяйского добра зорко следили еще десятка два охранников, и любая попытка нанесения ущерба была бы тут же пресечена самым жестоким образом.

Другая, меньшая раза в три часть зала скорее уж напоминала простенькую, но обставленную со вкусом ресторацию для обедневших дворян, тоже иногда путешествующих на кораблях и, следовательно, спускающихся на сушу во время остановки в портах. Там и столов было куда меньше, и компании трапезничали не столь многочисленные да шумные. За некоторыми столами даже сиживали одиночки – представители различных сословий, но определенно с большим в разы достатком, нежели члены судовых команд. Граница между двумя разительно отличавшимися один от другого мирками была четко обозначена ровной, живой линией ярко-зеленого цвета, цвета кафтанов охранников. По замыслу прозорливого владельца, многочисленные служители выполняли сразу две задачи: следили за порядком в заведении, уничтожая любое безобразие и свинство в зародыше, а также взимали мзду за проход в привилегированную часть кабака, куда и блюда носили получше, и девицы захаживали не столь потасканные.

Стойки корчмаря как таковой не было, но зато между столами и кухней бегало много суетливых разносчиков, то приносивших блюда, то уносивших объедки. Широкая и даже накрытая зеленым ковром лестница вела наверх, куда время от времени уходили некоторые посетители в обнимку с девицами. Вряд ли в комнатах второго этажа кто-либо останавливался долее чем на полчаса, но разве можно ожидать иного от портового кабака, куда что матросы, что пассажиры с прибывших кораблей заходят лишь с определенными целями?

Появление монаха в злачном месте да еще в самый разгар веселья не могло остаться незамеченным. Стоило Дарку войти, как почти все присутствующие повернули раскрасневшиеся физиономии в его сторону и изумленно вытаращили мутные от хмеля глазища. Надо сказать, что удивлены были без исключения все, но выражали они свои чувства по-разному: кто-то мирно и тихо; кто-то вызывающе и громко; а нашлись и такие, кто стал напрашиваться на неприятности и заслуженно их получил. Десятка два уже изрядно набравшихся матросов поспешно перекрестились непослушными руками, а кто-то даже вилкой. Бедолаги подумали, что упились и им уже стало мерещиться. Пятеро-шестеро более трезвых морских волков залезли на столы и почти одновременно засвистели, обильно орошая слюной головы соседей. Нашлись и те, кто принялся бросать в адрес духовного лица грязные реплики греховного содержания, а девицы, как по команде, все до одной вскочили с колен подпивших гостей и, высоко задрав пестрые юбки да призывно виляя округлыми бедрами, задергались в непристойном танце.

Как ни странно, Аламеза совсем не смутил и не напугал подобный прием, а, наоборот, насмешил. Даже обидные реплики о том, что монастыри делятся на мужские и женские лишь для того, чтобы монахам да монашкам было удобней ласкать друг дружку, не отвлекаясь на противоположный пол, не задели Дарка, который, не задержавшись возле входа долее пары секунд, начал пробираться между столами к оцеплению охраны. Ведь если вампир уже пришел, то поджидал его в богатой части зала, а не среди шумной матросни. Если же кровосос запаздывал, то, появившись, стал бы искать моррона опять же среди купеческих да дворянских столиков.

Несмотря на весьма миролюбивый настрой лжемонаха, без приключений не обошлось. Парочка необычайно веселых покорителей волн решила задрать полы его робы, чтобы проверить, носят ли монахи панталоны или обходятся без этой части гардероба. Естественно, грубое физическое воздействие сопровождалось оскорбительными смешками и задорными выкриками, которые, собственно, и разозлили до этого момента стоически державшего себя в руках моррона.

Резким разворотом Дарк освободил полы своего длинного одеяния из плена потных, перепачканных жиром и пивом ладоней, а уже в следующий миг его пальцы крепко вцепились в кадыки обоих противников. Не ожидавшие такого отпора задиры оказались парализованы и не смогли оказать достойного сопротивления, только, надсадно хрипя, синхронно затрясли головами да задергали в воздухе руками. Вокруг все притихло. Десятки пар глаз удивленно расширились. Неизвестно, что именно послужило главной причиной мгновенного оцепенения подвыпившего сброда: жестокий поступок, никак не ожидаемый от благодушного монаха; холодный взгляд его неподвижных глаз, смотревших как будто в пустоту, но на самом деле внимательно следивших за всем пространством вокруг себя; уродливый шрам, пересекавший лоб служителя Небес; или острие меча, торчавшее из-под полы задравшейся робы?

В этот миг, миг всеобщего замешательства, Дарк подловил себя на мысли что не знает, как следует поступить дальше: вырвать кадыки или убрать руки от шеи нахалов? Не знал моррон и как среагирует пока застывшая и безмолвствующая толпа на любое из его действий. Краткая вспышка гнева завела его в тупик, но, к счастью, выход нашелся сам собой.

– Расступись, пьянь трюмная! – раздался в воцарившейся тиши властный бас, сопровождаемый частой дробью трех-четырех дубинок по столам, скамьям и чьим-то спинам.

Скорее инстинктивно, нежели осмысленно, Аламез разжал пальцы, выпуская горла обоих противников. Как только руки моррона смиренно сложились на груди, толпа расступилась, и до места инцидента наконец-то добрались четыре охранника. К счастью, к тому времени находившийся уже позади Аламеза Кабл все-таки догадался одернуть полы робы и тем самым скрыть от взоров окружающих высовывающийся из-под нее меч.

– Что же вы, человек Божий, а куда пожаловали?! – с укором пробасил рослый охранник, видимо старший группы, первым пробившийся к месту происшествия и щедро раздававший по ходу тумаки, несмотря на то что сопротивления ему, собственно, никто и не оказывал.

– Все мы дети Небес, одни в миру живут, другие пищей духовной питаются. Однако плоть своего требует. Не прожить даже людям, идущим тропой святого Индория, без пищи мирской. Пришел я в вертеп не по своей воле, а настоятелем нашего монастыря посланный, дабы провизию у купца, кораблем сегодняшним прибывшего, сторговать. Он, мерзавец эдакий, не только поставку аж на десять дней задержал, но и встречу в месте неподобающем назначить осмелился… – смиренно вещал моррон, хотевший закончить речь навязшим у него на языке выражением «сын мой», но вовремя одумавшийся: ведь монах, в одеянии которого он пребывал, не имел права на такое обращение к мирянину. Так могли говорить лишь священники, поэтому в конце фразы пришлось поставить вполне нейтральное: —…добрый человек!

Старшина охранников некоторое время молчал, осматривая фигуру слишком молодого монаха недоверчивым взором. Чутье подсказывало вышибале явно с солидным стажем, что что-то было не так в смиренно сложившем ладони посланце монастыря. Несмотря на то что произнесенная им речь была весьма убедительна, Дарк сильно боялся разоблачения. В отличие от рослого охранника, только искавшего подвох, только пытавшегося понять, что же в служителе монастыря насторожило его, сам Аламез прекрасно знал, в чем состояла его ошибка; непростительно грубая, одним легким штрихом перечеркивающая весь светлый образ служителя Небес. Хоть индорианские монахи не стригли коротко волосы, как низшее духовенство, исповедующее Единую Веру, однако строгие каноны запрещали подвязывать волосы тесемкой или завязывать их на затылке, как сделал он. Вышибала явно не знал таких тонкостей монашеского устава, но его натренированный годами наблюдения за людьми глаз сразу просигнализировал своему хозяину о несоответствии внешности монаха привычному образу. Старший группы насторожился, но сделать все равно ничего не мог. Его положение было слишком низко и не давало права ни задерживать, ни обыскивать, ни даже утомлять расспросами святого человека, и, поскольку в течение нескольких секунд подходящего повода не нашлось, он вынужден был не только отпустить лжемонаха, но и оказать ему посильное содействие.

– Вирбик, Дарик, проводите к столам для господ! – нехотя приказал старший над охранниками, почему-то именовавший господами не только людей благородного происхождения, но и купцов, которых было подавляющее большинство в привилегированной части зала. – Смотрите, чтоб ни монаха, ни коротышку с ним никто и пальцем не тронул. Кто руку только протянет иль рот поганый откроет, сразу в морду бейте! Денег за проход не брать. Кервику скажите, мой приказ!

Порой трудно отличить конвой от сопровождения. Идя вслед за дюжим парнем в режущем глаз ярко-зеленом кафтане и ощущая на себе тяжелый взгляд замыкавшего процессию охранника, Аламез не сомневался, что стоит лишь ему или Каблу, пока ведущему себя на удивление хладнокровно и разумно, сделать хотя бы маленький шажок в сторону, хоть немного отклониться от маршрута, как их затылки тут же ощутят твердость дубинки, которой шагавший за их спинами охранник пока лишь поигрывал в мозолистых руках. Если же вампир опоздал, или он не узнает моррона, или, что так же плачевно, испугается чрезмерной опеки со стороны вышибал и сделает вид, что незнаком с Дарком, то тогда парочке авантюристов придется прокладывать себе путь к выходу мечом, кулаками и всеми подручными средствами. Предприятие, если честно признаться, глупое и заранее обреченное на провал. Вокруг слишком много народа, и все до единого в одночасье превратились бы в их врагов. Один в поле, как известно, не воин, ему не одолеть целую рать, тем более когда нет преимущества узкого пространства.

Едва процессия миновала живую границу находившихся рядом, но совершенно различных мирков, Дарк откинул капюшон, надеясь, что вампир его узнает и не испугается приведшего их конвоя. Затем Аламез быстро пробежался взглядом по головам степенно откушивающих купцов и дворян. Сердце моррона сжалось в груди, а следом за ним сжались и кулаки. Прикидывавшегося в дороге небогатым купцом кровососа за столами не было, а значит, обман должен был вот-вот раскрыться. По крайней мере, оставшиеся позади сопровождающие уже взяли на изготовку дубинки и что-то прошептали стоящим в оцеплении сослуживцам.

– Ты с правого края к выходу пробивайся, там удобней будет! Я ж здеся кутерьму создам, – почти не шевеля губами, тихо произнес Кабл, также почувствовавший, что дело плохо. – Но ты уж извини, зубки мне обнажить придется. Иначе вдвоем от такой оравы не улизнуть!

Аламез уже готовился кивнуть в знак согласия с бесхитростным планом дерзкого отступления, как вдруг заметил, что один высокий, статный дворянин за дальним, угловым столиком призывно машет ему рукой и даже привстал со стула, чтобы его жестикуляцию было виднее.

– Сюда, святой брат, сюда проходите! Здесь нам будет удобней беседовать, – отчаявшись привлечь внимание тугодума только жестами, громко выкрикнул благородный муж, судя по расшитому золотыми нитями кафтану, весьма приличного достатка.

Хоть Дарк и был крайне удивлен обращением к нему незнакомца, но, вполне правдоподобно изобразив на лице дружескую улыбку, кивнул и направился к столику. Вслед за ним засеменил и Кабл, что в свою очередь весьма поразило приглашавшего присоединиться к трапезе. Как только монах и его провожатый сели за стол, необычайно подозрительные и бдительные служители заведения тут же потеряли к странной парочке интерес.

* * *

– Ты зачем с собой эту рожу притащил? – высокомерно спросил богатый дворянин, изящным движением руки взяв со стола бокал и пригубив красное вино, которое на самом деле могло оказаться и кровью.

– А ты зачем свою рожу сменил? Мы вроде бы о таком не договаривались, – парировал Аламез, узнав незнакомца по голосу, так же, как и внешность, разительно изменившемуся, но все с тем же неприятным шеварийским акцентом.

Неудивительно, что моррон сперва не признал в собеседнике того самого вампира, которого пленил в лесу. Фегустин Лат не только сменил одежду, но и до неузнаваемости облагородил свою внешность. Черты лица стали красивыми и правильными, как будто подчеркивающими величие и аристократичность владельца. Неровная, куцая бородка, делавшая его похожим на купчину средней руки, не более часа назад с грехом пополам выбравшегося из многодневного запоя, пропала. Пальцы вампира стали длинными, тонкими и ухоженными, словно у настоящего музыканта. Кость сузилась раза в полтора, а рост увеличился на целую голову. Одним словом, перед Дарком теперь восседала совершенно иная особа, важная, самовлюбленная и степенная, совсем не тот оголодавший кровосос, неудачно заманивший в лесок жертву. Но более всего поразило Аламеза, что старый знакомый с новым лицом ничуть не походил на вампира. Кожа рук и лица была чуть-чуть загорелой, щеки изрядно раскраснелись от духоты, а по идеально ровному лбу даже катились капельки пота. Маскируясь под человека, конечно же, любой вампир мог использовать румяна и старый, добрый, эльфийский грим, чтобы скрыть неизменную белизну своей кожи, но вот потеть дети ночи никак не могли, по крайней мере так считал Дарк до этой встречи.

– Эй, приятель, я тож фокусник, я тож рожу менять умею, глянь-ка! – встрял в разговор коротышка Кабл, обиженный пренебрежительным к себе отношением.

Прикрыв с обеих сторон ладонями лицо, чтобы никто за соседними столами не увидел его гримасы, Кабл широко улыбнулся, не забыв при этом выпустить на свободу два ряда острых и тонких клыков, способных не только перекусить кость, но и перегрызть толстую, дубовую балку.

– Что глазища вылупил?! Да не один ты тут вумный такой и кусаться могешь! – склонившись над столом, зашептал Кабл, одаряя вампира «ласковым» взглядом своих маленьких, красноватых глазок. Хошь, в подворотню тихую выйдем и друг дружку потяпаем, прям как собачки?!

– Ты, главное, здесь не будь песиком! Ножку не задирай и столик не меть! – нашел что ответить вампир, а затем по-прежнему пренебрежительно и надменно обратился к Дарку: – Уйми своего… карла, а то разговор не получится. Стоило ли тогда тебе сюда приходить?

Аргумент показался моррону весомым. Не для того он шел ночью через полгорода в портовый кабак, чтобы стать свидетелем обмена любезностями карла с вампиром. Аламез подал знак спутнику помолчать, впрочем, Кабл и без того уже потерял интерес к перепалке, полностью переключив внимание на аппетитную, почти нетронутую куропатку, красиво лежащую перед ним на серебряном блюде и всем своим поджарым видом молившую: «Съешь меня!»

– Итак, я не буду спрашивать, зачем ты испортил тогда мою охоту, хоть ни к добыче интереса не имел, ни меня убивать не собирался, – начал разговор в непринужденной манере вампир, как ни странно, совсем не испытывавший страха перед тем, кто однажды его победил. – А вот зачем ты встречу назначил, меня крайне интересует. Ну, должен же я узнать, чем обязан за сохранение жизни?

– Сперва ответь, как тебе удалось так хорошо замаскироваться, а там и дальше поговорим, – потребовал моррон, на самом деле просто не знавший, как повести разговор, чтобы извлечь из него максимум пользы.

Тогда в лесу предстоящая встреча представлялась Аламезу совсем по-иному. Во-первых, он был почти уверен, что отпущенный им на свободу пленник придет в назначенный час не один, а приведет за собой целую дюжину клыкастых соплеменников, во-вторых, новое обличье собеседника сбило Дарка с толку, и он пока не мог собраться с мыслями и повести разговор в нужном для него ключе.

– А что тут объяснять-то? – пожал плечами красавец-шевариец. – Не все вампиры одинаковы, это даже вам, морронам, известно. Одни могут летать, другие становиться невидимыми или быстрыми, как ветер. Клановые особенности крови определяют стиль нашей охоты и тактику во время войн.

– Так, значит, ты можешь не только рассудки людям затуманивать, но и внешность менять, – подытожил Дарк, а затем задал важный вопрос: – Откуда узнал, что я моррон? В лесу ты о том даже не догадывался!

– Ну, то, что даже карлу известно, уже не тайна… – рассмеялся Фегустин, пытаясь отшутиться, но быстро замолк под двумя суровыми взглядами.

Задетый за живое неделикатной остротой малыш всего на миг оторвался от поглощения куропатки, а его пальчики с выползшими коготками как будто сами собой сжались и без труда поделили тушку на пять ровных частей. Затем Кабл мило улыбнулся и отправил в рот довольно толстую косточку, которая через мгновение вновь появилась на блюде, но уже в виде измельченной до состояния однородного порошка трухи. Демонстрация силы когтей и клыков возымела должный эффект. Более Лат шутить не пытался, а спутника Аламеза просто перестал замечать.

– Ты прав, тогда в лесу я ничего не знал ни о тебе, ни о вашем тайном Легионе, – честно признался шевариец. – Поверь, не такие уж вы, морроны, и выдающиеся персоны, чтобы слухами о вас земля полнилась. По крайней мере, в Шеварии о вашем существовании совсем никто не знает. А вот здесь, в Альмире, о вас довольно много говорят… в последнее время.

– И кто же те добрые люди, которые тебя просветили? – Аламез не смог удержаться и выделил немного презрительной интонацией слово «люди».

– А что рассказывать-то? Языками только без толку чесать. Хочешь, я тебя с ними сведу? Прямо сейчас познакомлю, – огорошил вампир сразу обоих компаньонов. Дарк удивленно вскинул брови, а бедолага Кабл закашлялся, подавившись костью.

– Я главе альмирских вампиров послание от господина моего привез, а заодно уж про встречу с тобой рассказал, – не обращая на реакцию собеседников внимания, как ни в чем не бывало продолжал вещать невозмутимый вампир. – Не скрою, господин Арканс и госпожа Форквут тобой очень заинтересовались, даже изъявили желание лично встретиться. Если хочешь, могу проводить. Они здесь совсем неподалеку в тихой и уютной обстановке поджидают тебя для откровенной беседы.

«А вот и ловушка! – первым делом подумал Дарк. – В кабаке убивать меня несподручно, слишком народу много, а в тихий закуток заманить, чтобы там…»

– Ты не думай, обмана никакого нет! – как будто прочитал мысли моррона догадливый Фегустин. – Если бы они смерти тебе желали или, скажем, пленить хотели, то повели бы себя по-иному на церковной площади, да и в гостях у разбойничка-святоши не появились бы. Ты можешь, конечно, отказаться, право твое, – грациозно пожал плечами Лат, – да только что отказ тебе даст? Я сам приезжий, о том, что по ночам в Альмире творится, лишь понаслышке знаю, да и, признаться, не хочу в чужую возню вникать. Мое дело маленькое, посыльное: весточку от господина передал, ответ получил, а следующей ночью уже уезжаю. Покинул бы Альмиру и раньше, если бы не встреча с тобой. Проку от меня все равно не будет, а они в деле твоем подсобить смогут. Ведь ты не просто так меня пощадил, ты встречи со старшими вампирами ищешь, – догадался Фегустин, – они тоже с тобой побеседовать желают. По-моему, все складывается как нельзя лучше, полнейшее совпадение интересов!

– Где встреча? – кратко спросил моррон, понимавший, что вампир говорит дело, но все же сомневавшийся в успехе беседы и ждущий подвоха.

Уж больно на словах все выходило просто да складно. Но Аламез не привык к тому, что жизнь преподносит ему свои дары на блюде, да еще делает при этом глубокий реверанс.

– Поднимешься по лестнице наверх, третья дверь справа. Тебя уже ждут, – ответил Фегустин, опять припав губами к бокалу с вином. – Да, и еще… карл здесь останется. Должен же меня кто-то занятной беседой развлечь.

– Нет, мы вместе пойдем, – категорично заявил моррон, поднимаясь из-за стола и дергая за куртку увлекшегося чревоугодием компаньона.

– Как знаешь, – пожал плечами по-прежнему невозмутимый и даже меланхоличный Лат, – но только тогда разговор не состоится. Придешь, а комната пуста. Тебя одного видеть хотят, и это последнее слово!

– Да уж ты как-нить сам разберись, – проворчал Кабл с набитым ртом, никак не желавший отрываться от поглощения вкусной снеди. – Болтовню одного кровососушки я еще как-то стерплю, а вот когда двое рассуждать о судьбах мира начнут, может и куропатка обратно полезть… К чему добро переводить?

– Ладно, жди меня здесь, – кивнул Аламез, усомнившийся, что сможет уговорить или силой оттащить маленького обжору от полного вкусными яствами стола, – ни при каких обстоятельствах, слышь, ни при каких… не уходи!

– Угу, – кивнул Кабл, даже не глянув в сторону Дарка, а затем, едва прожевав последние куски куропатки, обратился к Фегустину: – Ты-то че лыбишься? Завидки берут, когда у других аппетита хорошая? Доставай кошель, кровопийца, мне многого тута отведать хотца!

* * *

Примерно с минуту Дарк стоял у двери, не решаясь ее открыть. На втором этаже было шумно, из-за всех дверей слышались женские стоны и скрип многострадальных кроватей, век которых был краток, но ярок, такова уж судьба любой вещи в портовом борделе. Обилие звуков вокруг да еще монотонный гул, доносившийся с первого этажа, не давали моррону определить, была комната за дверью пуста или его там уже поджидали?

Аламез, конечно же, не доверял вампирам, считая, что полагаться на их слово так же глупо, как верить в то, что на белом свете все-таки существуют вегетарианцы-коты, предпочитающие мышке морковку. Фегустин заверял, что с ним хотели лишь поговорить, но у Каталины и ее дружка уже были возможности перекинуться с Дарком парой слов; возможности, которыми они пренебрегли; возможности, которые не посчитали нужным использовать. Аламез колебался, долго раздумывая, доставать ли перед входом в комнату меч, и в конце концов решил пока оставить его под рясой, но зато вынул из-за голенища сапога нож и спрятал его в широком рукаве робы. Затем моррон взялся за резную ручку и осторожно толкнул ее от себя. Дверь поддалась и, лишь слегка скрипнув, открылась, а в лицо моррона ударил поток холодного воздуха, ворвавшийся в темную комнату сквозь распахнутое настежь окно и через открытую Дарком дверь устремившийся дальше, по узкому коридору к лестнице на первый этаж.

«Вот щас как спущусь, и кому-то больно станет! Нет, нужно было наглого вампирюгу еще в лесочке прирезать! Зря я с ним связался, ох, зря!» – посетовал Дарк, стоя на пороге не только темной, но и совершенно пустой комнаты.

Нет, разумеется, как и положено в любом борделе, минимум мебели в помещении все же присутствовал. Больше половины пространства занимала огромная кровать, судя по количеству отметин на ножках и стенках с десяток раз уже ремонтированная. На потрескавшейся стене одиноко висело видавшие виды зеркало, то ли забрызганное чем-то, то ли заплеванное. Рядом с кроватью стоял кувшинчик с водой и обцарапанный тазик, а в углу на полу виднелся самодельный канделябр, на котором не было даже жалких огарков свечей.

Однако отнюдь не убогое убранство комнаты разозлило моррона, а то, что в ней совершенно никого не было. Зачем Фегустину понадобилось так глупо шутить, оставалось для Аламеза загадкой, хотя он не собирался долго ломать себе голову над непонятными мотивами поступка вампира. Дарк решил просто спуститься вниз и устроить шутнику хорошую взбучку. Моррон уже развернулся и вознамерился покинуть комнату, но за его спиной вдруг прозвучал приятный женский голос.

– Заходи, милый, и дверку закрой! – отчетливо прозвучало откуда-то из погруженной в полумрак пустоты.

– Раздеваться не нужно! – раздался тут же мужской смешок.

– Тальб, прекрати! – Женский голосок выражал возмущение, но не был лишен и нотки игривости.

– Я вроде бы третий, лишним не буду? – поинтересовался Дарк, не только не видящий собеседников, но и неспособный определить, откуда именно исходят голоса.

– Да заходи уж, не тяни! – На этот раз женский голос был резок и даже немного груб.

Заинтригованный неординарным началом беседы, моррон послушно сделал шаг вперед и захлопнул за собой дверь. В тот же миг комната преобразилась. Нет, на обшарпанных стенах не появились дорогие гобелены или ковры, а калека кровать не превратилась в прекрасное ложе, достойное особ королевских кровей, но все же существенные изменения произошли, притом так быстро, что Дарк не успел даже глазом моргнуть. Окно вдруг оказалось закрытым, и в комнате сразу стало гораздо уютнее, хоть и не теплее. На уродливом канделябре откуда-то появились свечи, осветившие комнату неестественно ярким светом, а само помещение уже не было пустым. На скрипучей кровати величественно возлежала белокурая красавица в черном, строгом платье, а на подоконнике внезапно возник прямо из воздуха ее приятель, тоже одетый во все черное и строгое, но не настолько обтягивающее.

– Узнал? – первым делом спросила Форквут, изобразив на безжизненном, как маска, лице некое подобие приветливой улыбки.

– Да, виделись, – скупо ответил моррон, по опыту знавший, что в подобный разговор, как в атаку, не стоит кидаться очертя голову. – Возле церкви от вампиров меня отбили, за что благодарю.

– Ты еще про крысиную нору позабыл, в которой я тебе подсобила, – лукаво улыбнулась красавица, нежно огладив тонкими пальчиками блестящее лезвие новенького двуручного меча, словно супруга, возлежащего возле нее на кровати.

– То не в счет, там мы сами управились бы, и вмешиваться вас никто не просил, – жестко отрезал моррон. – Поскольку разговор начался с напоминания о моем должке, значит, ответную услугу хотите. Так не тяните, выкладывайте быстрее! Не скрою, в вашей компании мне не очень-то приятно находиться.

Вампиры молча переглянулись, хотя, как знать, возможно, они обменялись телепатически мыслями или условными звуками, недоступными слуху человека или моррона. Аламез не знал, на что способны альмирские вампиры, тем более старшие, поэтому был готов к самому невероятному и к самому худшему.

– Четверть часа твоего внимания, только и всего, – изрек мужчина, неподвижно восседавший на подоконнике, – больше мы ничего не желаем взамен. Мы говорим, ты слушаешь. Мы спрашиваем, ты отвечаешь, желательно, немного иным тоном. Поверь, любое проявление ершистости с твоей стороны лишь повредит. Нас она не обидит, а вот беседу затянет.

– Хорошо, излагайте или спрашивайте, – кивнул Дарк, отдавший должное и выдержке вампира, и его умению четко излагать ситуацию.

Не найдя, куда можно было бы еще присесть кроме кровати, на которой нежилась красавица, Дарк перевернул кверху днищем старенький тазик, бывший, по счастью, сухим, и уселся на него, как на коня, сверху, широко расставив при этом ноги, так, чтобы кровососам было видно лезвие меча, выпиравшее из-под робы. Неизвестно, как мог бы пойти разговор, и уж тем более моррон не знал, чем он может закончиться. Как будто случайное предупреждение, что гость при оружии, возможно, удержало бы хозяев комнаты от агрессивных действий.

Вампиры переглянулись, обменялись скупыми улыбками, но ничего не сказали, по крайней мере вслух. Затем белокурая красавица вновь повернула к моррону свою прекрасную головку и, глядя ему прямо в глаза, начала серьезный разговор, начала его неожиданно… с провокационного вопроса.

– Скажи, тебя уже просветил дружок-карл, кто мы? – пропел дивный голос, как будто специально подбиравший нотки, приятные мужскому слуху.

– Ты Каталина Форквут, а ты… – Дарк перевел взгляд на сидевшего, скрестив руки на груди, вампира. – Ты Тальберт Арканс, если, конечно, «Тальб» сокращение от герканского имени Тальберт.

– Угадал, – кивнул вампир, – у нас с тобою много общего. Ты урожденный имперец, а я довольно долго прожил на твоей родине. Мы оба служили в гвардии и дослужились до капитанов, – произнес Арканс с ностальгией и горечью. – Правда, ты боевым эскадроном командовал, а я казначейский зад охранял, но, поверь, повоевать мне тоже пришлось.

– Откуда такая осведомленность о моей скромной персоне? – насторожился Аламез, оказывается, собеседники слишком хорошо знали его биографию.

– Тсс-с-с-с-с! – издал тихий звук Арканс, приложив указательный палец к губам. – Сейчас все поймешь, всему свое время!

– Что еще о нас знаешь? – вновь взяла инициативу в свои руки Форквут. – Что тебе еще о нас мерзкий карл натрепал?

– Я бы не стал называть Кабла мерзким. Хоть он и не красавец, но в жизни я встречал существ и поотвратней его, например детишек некоего маркиза Норика, – не удержался от соблазна вставить шпильку моррон, получив наслаждение от того, как парочку передернуло при упоминании о лет двести назад упокоенном лорде-вампире. – А натрепал он, что вы – старейшие вампиры в Альмире, издавна верховодите всеми кровососами в округе и что сейчас ваше положение не столь уж завидно. По крайней мере, охотников вырвать ваши клыки и повесить их себе на шею в качестве трофеев найдется предостаточно.

– Я не старейшина, я лишь помогаю Каталине, – уточнил Арканс, но замолк, получив от своей хозяйки и близкой подруги знак помолчать.

– Это все? – спросила Форквут, как Дарку показалось, совсем не обидевшись на оскорбительное слово «кровосос».

– Нет, – покачал головой Аламез, не видящий смысла что-то утаивать. – Правда, это не Кабл мне рассказал, а Фегустин, но источник не столь уж и важен, важен сам факт. Так вот, я знаю, что у вас какой-то ко мне интерес имеется. Не желаете ли его сразу, без прелюдий долгих, огласить? А то виляете вокруг да около, как маркитантская лодка вокруг фрегата!

Тальберт подавил смешок, а прекрасная Каталина зло сверкнула глазами. Дарку даже на миг показалось, что она выпустила коготки.

– Тебе же сказали, все в свое время, – взяла себя в руки красавица. – Теперь послушай, что нам известно о тебе. И будь добр, помолчи, не трать время на пустые пререкания.

Моррон кивнул, хотя ему было не очень интересно слушать собственную биографию в чужом изложении, а вот узнать, откуда вампирам о нем так много известно, весьма хотелось.

– Тебя зовут Дарк Аламез. Среди морронов ты – легенда, теперь уже можно сказать, живая! Твое имя – не пустой звук и в Ложе Лордов Вампиров, хотя не настолько авторитетно, как имя твоего дружка, Гентара Мартина. Ты стал морроном двести лет назад, и именно тебя стоит благодарить за то, что мы сейчас питаемся человеческой, а не орочьей кровью. Два столетия ты был мертв, но вот несколько дней назад Коллективный Разум Человечества тебя воскресил и поставил перед тобой задачу, для выполнения которой ты и прибыл в Альмиру! – гипнотизируя Дарка взглядом прекрасных, умных глаз и четко выговаривая каждое слово, выпалила Форквут на одном дыхании, а затем подвела под сказанным логическую черту: – Мы уверены, что порученное тебе дело напрямую связано с событиями в Альмире, и надеемся, что ты послан воевать на нашей стороне, ведь иначе не было смысла тебя воскрешать, поскольку мы наверняка потерпим поражение в случае предательского невмешательства Легиона. Мы хотим знать, в чем смысл услышанного тобою Зова? Если ты пришел, чтобы поддержать нас, то мы спокойны. Другие морроны не станут противиться велению Зова, а, наоборот, поспешат тебе на помощь, и мы победим! Так в чем кроется смысл твоей миссии?!

В комнате воцарилась не просто тишина, а тягостное молчание. Аламез не знал, что сказать, и ему было неловко. Он вдруг почувствовал себя посланцем судьи, пришедшим в камеру огласить двум заключенным смертный приговор. В бесстрашных и бесстрастных с виду глазах вампиров на самом деле скрывалась мольба. Они хотели услышать положительный ответ, подтверждение своей догадки, основанной отнюдь не на слухах или пустых домыслах, а на знании фактов об Одиннадцатом Легионе и, как это ни странно, о его собственной жизни. Дарк мог потянуть время, мог уйти от прямого ответа, оставив двум затравленным, загнанным в угол вампирам и их, скорее всего, немногочисленным соратникам надежду, но, будучи честен во всем, он не нашел в себе силы врать. Он решил сказать двум обреченным правду, хотя она и могла стоить ему самому жизни.

– Кое в чем ты права, – начал издалека моррон, не решаясь сразу озвучить убийственную новость. – Я действительно Дарк Аламез и действительно лишь недавно воскрес. Позволь спросить, как вы узнали об этом?

Вампиры переглянулись, после чего слово взял Тальберт:

– Видишь ли, хоть между нами, вампирами, и вами, морронами, давняя вражда по весьма понятным причинам, но порой мы объединяем усилия против общих врагов. У каждого моррона, насколько я знаю, есть право на личное мнение и право действовать по собственному усмотрению, пусть даже его точку зрения и образ действий не разделяют остальные легионеры. У нас же есть кланы, и слово Лорда – закон для всех его членов. В прошлом бывало так, что некоторые морроны, руководствуясь исключительно своими причинами и соображениями, помогали нам отстаивать интересы нашего клана. До недавнего времени, к примеру, мы очень мило общались с Мартином Гентаром и с некоторыми другими морронами. Они поведали нам историю о падении Великой Кодвусийской Стены, с их слов мы узнали и о тебе.

Вампир изъяснялся чересчур осторожно и слишком витиевато. Дарк не мог отделаться от ощущения, что хоть ему и говорят правду, но в то же время что-то важное скрывают. По крайней мере, Дарка очень насторожило, что Тальберт избегает называть имена остальных морронов, а ссылается лишь на Гентара. Наверное, на то имелись причины, о которых, по мнению альмирских кровососов, Дарк пока не должен знать.

– А это «недавнее время» когда было? Сколько месяцев или лет с тех пор прошло? – поинтересовался Дарк.

– Примерно лет десять назад наши отношения с Мартином стали, как это получше сказать, не враждебными, но весьма прохладными, – уточнила Форквут. – Он был очень расстроен, что мы оказали поддержку некоей группе лиц, которых он стремился уничтожить. После того досадного случая Гентар не посещал Альмиру, и на его помощь мы уже не можем рассчитывать. Но ранее он частенько рассказывал о тебе в милой беседе за бутылкой вина и поминал тебя лишь добрыми словами…

– А как вы узнали, что моррон воскрес и что это именно я? А Зов, как вы смогли почувствовать Зов? – пытался выудить из разговора побольше полезной для себя информации моррон.

Пока он узнал лишь немногое, а именно: что когда Мартин пил, он не всегда держал язык за зубами и что на встречу с другом-некромантом в филанийской столице можно не рассчитывать.

– Ты ушел от ответа на мой вопрос! – сделала замечание Каталина, недовольно прищурившись, – но я готова удовлетворить твое любопытство в знак нашего доброго к тебе отношения, а также в надежде на последующую ответную откровенность.

– Не беспокойся, я не покривлю душой и не стану утаивать правду! – заверил Дарк, едва удержавшись, чтобы легкомысленно не добавить: «…хотя она тебя очень расстроит!»

– Воздух вокруг нас – не пустота, а непостижимая разуму всех без исключения живых субстанция. По ней и передается приказ, именуемый морронами Зовом, через нее и проходит импульс, сигнал Коллективного Разума о воскрешении одного из вас или о создании нового легионера. Но воздух один, а живых существ множество. К примеру, наши Лорды тоже порой передают телепатический сигнал своим подданным, называемый Кличем. Воздух, как море, по которому плавает множество кораблей, но в разных широтах и под разными флагами. Однако бывает, что корабли случайно проходят близко один от другого, их маршруты по воле судьбы пересекаются, и тогда…

– Хочешь сказать, что когда ты посылала свой Клич, кто-то из твоих слуг случайно почувствовал и сигнал к воскрешению, и Зов Коллективного Разума? – Моррон взялся облегчить нелегкую задачу объяснения немного запутавшейся Каталине.

– Не почувствовал, а ощутил, да еще так, что голова целый час гудела! – признался Арканс, которому явно было неприятно предаваться воспоминаниям о тех неприятных моментах из его недавнего прошлого.

– Естественно, мы не смогли понять смысла послания, – продолжила Каталина, – но эти импульсы были совершенно разными и по силе, и по болезненности восприятия, хоть и проходили, так сказать, «на одной волне». Поразмыслив, мы предположили, что один из них – сигнал к воскрешению, а другой – Зов, ведь сначала нужно воскресить бойца, а уж затем можно отдавать ему приказы! Как видишь, мы не ошиблись. Понять же, кто именно воскрес, было несложно. Морронов не так уж и много. Вблизи от Альмиры погиб лишь ты, а когда Тальб увидел тебя в первый раз, то догадка стала убежденностью. Мы наслышаны про твою метку, про твой шрам на лбу, и даже знаем, как ты ее получил.

«Вот ведь странность какая! – всерьез призадумался Дарк над услышанным. – Мартин разболтал вампирам обо мне, но, видимо, и словом не обмолвился об Анри Фламере, хоть мы и погибли с ним в одном месте и в один день, а что из этого следует? – Аламез изо всех сил подавил в себе желание улыбнуться. Сердце моррона радостно забилось в груди. – Значит, усач Анри уже воскрес, старина жив! Чтобы завоевать доверие кровососов, почему бы немного не потрепаться о мертвецах? Им-то уж ничто не навредит! А вот о фактах из жизни живых стоит молчать!»

– Надеюсь, мы удовлетворили твое любопытство? Кстати, довольно праздное, с учетом обстоятельств встречи и катастрофической нехватки времени для важных дел, – в легкой форме выразила недовольство Каталина, а затем вопросительно посмотрела на сидевшего перед ней моррона, давая понять, что пора бы ему уже и ответить на давненько заданный вопрос.

– Я свое слово держу, – кивнул моррон, не исключавший возможности, что как только он скажет горькую правду, на него тут же накинутся и растерзают когтями со злости. – Сожалею, но вы ошиблись! Да, признаюсь, я тоже слышал Зов, но не смог его понять. Воскресили-то меня, но миссию поручили иному моррону, который гораздо ближе, чем вы можете предположить. Единственная цель, с которой я прибыл в Альмиру, состоит в поисках собратьев по клану. О том же, что вы с другими вампирами не поделили, я ведать не ведаю и знать не хотел, по крайней мере до нашей встречи.

На этот раз вампиры даже не переглянулись, а одновременно пронзили Дарка гневными взорами. Однако уже через миг огонь ненависти, бушевавший в их глазах, погас, а следы овладевших ими эмоций были стерты с бесстрастных лиц. Чему-чему, а выдержке кровососов и умению держать себя в руках можно было позавидовать.

– Послушай, Тальб! – отвернувшись от Дарка и полностью игнорируя его присутствие в комнате, произнесла Каталина все тем же чудным голоском. – Я потратила довольно времени на этого вруна и лицемера. Разберись с ним сам и, будь любезен, открой окно!

Не успел моррон и слова сказать в свое оправдание, как рассерженная красавица исчезла с кровати, естественно, не забыв прихватить с собой меч, а оставшийся для продолжения беседы с ним Арканс уже закрывал окно.

«Определенно Каталина как-то умеет воздействовать на время: либо ускоряет его для себя и подручных, либо замедляет его для всех остальных. Шансов в бою с нею у меня не было бы! Жаль, рядом нет Мартина с его походным набором склянок, тогда можно было бы попробовать померяться силами, – размышлял Дарк, наблюдая, как вампир медленно запирает задвижки, и, не решаясь пересесть с неудобного тазика на освободившуюся кровать, поскольку это значительно сократило бы дистанцию. – Она не побоялась оставить дружка со мной. Выходит, Тальберт, хоть и не старший вампир, но все равно личность незаурядная и какими-то способностями обладает. Интересно, это не он ли меня сбросил с крыши? Если так, то нужно быть готовым к бою с невидимкой. Что же означало ее «разберись»? Накинется ли кровосос на меня или нет? Скорее всего, не посмеет, ведь парочка подумала, что я вру, только притворяюсь, что не слышу Зова, значит, допускают, что я сейчас неуязвим. Захочет ли Арканс это проверить? Не факт! У всех кровососов чрезвычайно развит инстинкт самосохранения».

– Зачем ты нам врешь? В чем смысл этого? – спросил Арканс, заняв свое прежнее место на подоконнике.

«На кровать не сел, хотя там удобней. Тоже побаивается дистанцию сокращать, значит, в себе не уверен, не нападет!» – успокоил сам себя Дарк, все же решивший оставаться настороже.

– А с чего это вы вдруг решили, что я вру? – возразил Аламез, не желавший оправдываться, но стремившийся переубедить того, кто, возможно, в будущем мог оказаться ему полезен. – Я что, краснею, как девица вьюная, или, быть может, у меня на лбу надпись «лжец» проявилась?! Ты скажи, я сотру, поскольку это неправда!

– Ты врешь, – спокойно и уверенно заявил Арканс, – и подтверждений тому множество, притом неоспоримых…

– Начинай перечислять, а я их развею! Только не все сразу, по очереди, а то вдруг какой факт опровергнуть забуду, а ты меня опять лжецом назовешь…

– А зачем, зачем тебе это нужно? Неужто моррон снизойдет до того, чтобы доказывать свою честность перед каким-то вампиром? – спросил Арканс, не скрывая издевки. Видимо, в прошлом он сталкивался с пренебрежительным отношением легионеров.

– Затем же, зачем и тебе! – грубо ответил Дарк. – Меня с вами объединяет одно: желание найти союзников. Правда, мое положение не столь критично, как ваше. Так не пора бы открыть карты и поговорить начистоту? А вдруг мы сможем оказаться друг другу полезными? Чего только в жизни не бывает! У меня есть цель, у вас тоже, и если окажется, что наши стремления не противоречат друг другу…

– Ты врешь, потому что это я столкнул тебя с крыши, – не видя смысла и дальше выслушивать речь, суть которой уже понятна, начал перечислять аргументы Арканс. – Столкнул специально, чтобы проверить, слышишь ли ты Зов? Повреждения были значительными… я спускался и проверял, но твой организм полностью восстановился всего за несколько часов. Если бы ты Зова не слышал, то ушли бы годы!

– Как это по-вампирски – браться судить о том, чего не знаешь, и при этом еще делать умную рожу! – ответил оскорблением на обвинение Дарк, как ни странно, совершенно не чувствуя ненависти или неприязни к тому, кто его совсем недавно убил. – Могу возразить! Если бы я чувствовал Зов, то воскрес бы всего за пару минут, а затем поднялся бы обратно на крышу и вывернул бы тебя наизнанку. Поскольку ты жив, значит, я Зова не слышу. Я когда-то уже давно чувствовал Зов, я знаю, как разительно быстро во время него протекают все процессы. Возможно, Коллективный Разум только собирается поручить мне миссию, поэтому и воскресил гораздо быстрее, чем обычно… но пока я послания не получал!

– Если Зов был послан не тебе, то кому же? В Альмире других морронов нет, – привел второй аргумент Арканс, видимо, удовлетворенный опровержением первого. По крайней мере, он не стал возражать и не пустился в утомительную, бессмысленную дискуссию с тем, кто разбирался в вопросе гораздо лучше, чем он.

– А ты уверен? – задал встречный вопрос Аламез, немного обескуражив противника. – Старый город – одна большая помойка. Неужто вы думаете, что моррон не найдет способ спрятать от ваших чутких носов специфический запах своей крови? Тем более что ваш молодняк неспособен определить моррона.

– Но ты же не нашел!

– Я не в счет, я иное дело, – возразил Дарк, – не забывай, меня не было среди живых двести лет. Моя память еще полностью не восстановилась. Я заново познаю этот мир, я учусь на своих ошибках, порою нелепых. К тому же, я живу морроном не так уж и долго. Всего два-три месяца побыл бессмертным в прошлом и несколько дней сейчас. Если не веришь, припомни историю! Сколько времени прошло между той знаменательной битвой Филании с Империей, после которой я стал морроном, и падением Великой Кодвусийской Стены? Хоть я, как вы утверждаете, и легенда, но в делах клана я зеленый новичок. Тот же, кто пообщался с вашей кровососущей братией хотя бы с годок, явно найдет способ забивать свой запах каким-то другим ароматом!

Арканс призадумался, видимо, слова Дарка попали в точку. Однако это не помешало вампиру привести третий аргумент:

– Но за тобой охотились наши враги, другие вампиры! Скажешь, и они напутали, и они ошиблись?!

– Нет, не скажу, – замотал головой Аламез. – Они-то точно знают, что я не тот, кто слышал Зов. Сколько раз лично ты слышал, точнее, ощутил Зов?

– Дважды… – ответил Арканс, но, всерьез призадумавшись, поправился, – пожалуй, трижды! Но первый сигнал был давно, я уже про него и позабыл… затем через пару недель я почувствовал иной сигнал, довольно похожий, но намного слабее и все-таки отличавшийся. Мы с Каталиной приняли его за сигнал воскрешения, а последний Зов прозвучал ближе к вечеру прошлого дня.

– А я всего один раз слышал и совсем недавно. Кстати, уже после нападения на церковной площади. Возможно, им просто не понравилось прибытие в город нового моррона. Они знали, что я не тот, на чьи плечи возложена миссия. Но мое появление все равно крайне нежелательно. Зачем я пришел в Альмиру? По их мнению, конечно же, для того, чтобы помочь моему собрату-миссионеру. Ваши враги… – Дарк контролировал себя и воздерживался в разговоре от слов «кровососы» или «кровопийцы», – решили напасть на меня, пока морроны не встретились и не объединили усилия. Врагов было много, не спорю, но среди них не было старших вампиров, а значит…

– А значит, они считали, что не ты слышишь Зов и что ты смертен, – продолжил нить рассуждений Тальберт, до которого, наконец-то добралось озарение. – Иначе они послали бы против тебя все свое войско или попытались бы расправиться с тобой руками людей, например индорианских боевых монахов… С церковью у них очень хорошие отношения…

Как это ни парадоксально, но именно поступок врагов заставил Арканса окончательно поверить собеседнику. Дарк не только почувствовал, что доверие к нему возросло, но и убедился в этом по изменившемуся поведению подручного Каталины. Осмысливая ситуацию заново, Тальберт уже не сидел на подоконнике, а мерил комнату шагами, не боясь сокращать дистанцию и даже порой поворачиваясь к моррону спиной.

– Выходит, ты впервые услышал Зов всего лишь менее суток назад, точнее, не услышал, не понял его смысл, а всего лишь почувствовал, – рассуждал вампир вслух. Но зачем же ты прибыл в Альмиру? Филанийская столица – далеко не самое лучшее пристанище для морронов… Я бы, к примеру, будь одним из вас…

– Послушай! – перебил вампира Аламез. – Я очнулся среди руин, не помня, кто я, и не понимая, где нахожусь. Я пошел на юг через лес, а не по заброшенному торговому тракту на восток, поскольку жрачку в лесу достать было проще, зверье-то там все-таки водится, да и что-то напомнило мне, что именно через лес я пришел в Кодвус. У меня всего лишь одна цель как была, так и осталась. Я хочу найти своих! А Альмира… Альмира просто оказалась первым городом, попавшимся мне на пути. Теперь ты знаешь, чего я хочу, – подвел черту под затянувшимся оправданием Аламез. – Может, ты в ответ изложишь вашу ситуацию, и мы вместе подумаем, сумеем ли оказаться друг дружке полезными?

– Ты хочешь союза с вампирами? – искренне удивился Арканс. – Если ты не слышишь Зова, то зачем тебе вмешиваться в чужую войну? Твоя цель так проста…

– Во-первых, не так уж проста, как тебе кажется, – уверенно возразил Аламез, – во-вторых, так странно получилось, что вы с Каталиной почему-то считаете миссионера Коллективного Разума своим другом, а ваши противники, соответственно, своим врагом. Когда я найду собрата, то непременно приму его сторону, и мы с тобой, скорее всего, окажемся по одну сторону баррикад в войне, смысла которой я пока не понимаю. Так почему бы нам не ускорить события?

– В твоих словах есть резон, – кивнул Арканс, жестом приглашая моррона занять место на кровати и сам сев на ее край. – Тебе удалось заставить меня изменить точку зрения, и думаю, с твоими доводами согласится и Каталина. По крайней мере, надеюсь, она не откажется принять твою помощь!

– К делу, господин Арканс, к делу! На дворе уже вскоре начнет светать, как думаете домой добираться? – в шутливой форме поторопил собеседника моррон, чувствующий опустошение и усталость.

Переубедить вампира – дело непростое: оно занимает много времени и отнимает много сил. Дарк так устал, что еще немного, и он перестал бы что-нибудь соображать и уснул бы прямо на этой кровати.

– С давних пор повелось так, что вампиры чувствовали себя в Альмире комфортно. Хоть индориане всегда рьяно боролись против всякого проявления скверны, но нашего присутствия прямо у себя под боком они не замечали, и совсем не потому, что были слепы… – интригующе начал повествование Арканс, но вот слушатель ему попался неблагодарный.

– Давай побыстрее и поближе к нашим дням! – взмолился Дарк, чувствуя, что благозвучный баритон Тальберта его усыпляет.

– Еще триста лет назад, – упорно гнул свою линию вампир, не воспринимавший всерьез опасности того, что его единственный слушатель просто-напросто заснет, – дела обстояли совершенно иначе. Ночь всецело принадлежала нам, а люди мстили нам днем. Но вот в Альмире появилась Самбина, и наступила эра мирного сосуществования, все изменилось! Всегда преуспевавшей в интригах и кознях графине потребовалось немного времени, чтобы не только присоединить к своему молодому, только что образованному клану разрозненные группки детей ночи, но и изжить из города оборотней, сувил и иных малочисленных существ. Она провозгласила себя Королевой Ночи, но, конечно же, этого ей показалось мало… Как мудрый правитель, Самбина предприняла действенные шаги, чтобы укрепить свое влияние и днем, чтобы заставить с собой считаться и духовные, и мирские филанийские власти. Любое великое дело, как это ни прискорбно, всегда начинается с большой резни. И блистательная графиня, не задумываясь, ее учинила! За одну кровавую ночь всего полсотни вампиров перебили около двух с половиной тысяч жителей, притом не просто умертвили, а зверски растерзали. Ими двигала не жажда крови, не месть, а желание вселить в людские сердца страх, вынудить филанийских правителей сесть за стол переговоров.

– Полагаю, цели своей она быстро добилась, – вставил реплику Дарк, припомнив свои встречи с Самбиной в далеком-далеком прошлом, в прекрасном замке, который наверняка, как и Кодвус, был разрушен.

– Быстро! – кивнул Тальберт. – Можно не быть красноречивым оратором и искусным дипломатом, когда за тобой стоит Сила, притом решительно настроенная, рьяно рвущаяся в бой. Каталина рассказывала, что в те времена Самбина была еще прямолинейна и груба, а действовала теми же незамысловатыми методами, что и твердолобые герканские полководцы той эпохи. Вначале она продемонстрировала силу, отправив на резню в город лишь четверть своего войска, а затем поставила короля перед выбором. Либо две с лишним сотни кровожадных вампиров перережут весь город, а затем отправятся продолжать кровавую потеху по всему королевству, либо непримиримые, казалось бы, враги садятся за стол переговоров и подписывают мирное соглашение.

– Тогда-то и возник миф об изгнании вашего племени на веки вечные с освященных святым Индорием филанийских земель, – печально вздохнул моррон, в который раз поражаясь бессовестному ханжеству большинства правителей, слишком трусливых, чтобы защищать свой народ, но готовых заключить союз со злейшим врагом и пожертвовать жизнями тысяч подданных, чтобы только удержаться во власти, при этом сохранив лицо.

– Надо признаться, – продолжил Арканс, поняв чувства, овладевшие слушателем, что соглашение было выгодным для людей. Они должны были всего– навсего: во-первых, забыть о нашем существовании и создать, как ты правильно выразился, «миф», – принялся загибать пальцы вампир, – во-вторых, лезть под землю только с нашего разрешения и нашего ведома. В особенности это касается Старого города, где находится старый, заброшенный коллектор. В-третьих, принять графиню в свое общество…

– Постой, – перебил Дарк, от удивления даже сбросив дрему, – так что, графиня Самбина бывает при филанийском дворе?!

– Когда она в Альмире, ни одного дворцового бала не пропускает! – рассмеялся Тальберт, – а если Сиятельная графиня захочет поболтать с кем-то из вельмож, так она их просто вызывает к себе… даже самого короля. Но мы отвлеклись на несущественные мелочи! Четвертое требование было такое: открыть в Альмире рынок рабов.

– А это еще зачем?

– Как зачем? – искренне удивился непониманию слушателя рассказчик. – Конечно же, для удобства обеих сторон! Соглашения соглашениями, клятвы клятвами, а когда одна из сторон теряет силу, то и бумагам гербовым грош цена. Вот и Самбине пришлось держать в Альмире целый гарнизон не просто обычных вампиров, а пятьдесят хорошо обученных и на многое способных боевых единиц, всегда полных сил и готовых по первому ее приказу ринуться в бой. Солдату же нужно питаться лучше, чем обычной особи. Это правило действует для любого вида! Потребление крови возросло раза в три, а по условиям соглашения охота на людей была запрещена. Откуда провизию для ноющих солдатских животов брать? Голод-то он не тетка!

Переход на незамысловатую армейскую терминологию значительно упростил понимание сути вопроса. Разговор плавно перешел в беседу двух офицеров, пусть хоть и бывших, но все равно до сих пор порой смотревших на мир с высоты кавалерийского седла.

– Так что же вы такое невыгодное соглашение подписали? Что вы от него получили? – сначала недоумевал Дарк, но затем вдруг понял, что еще триста лет назад Альмира превратилась в своеобразное место отдыха кровопийц после долгих трудов и утомительных поручений госпожи клана.

– Как что? – подтвердил его предположение Арканс. – Конечно же, тихую, спокойную жизнь. Или ты думаешь, что все вампиры, как Норик, просто помешаны на жажде власти и наиглупейшем стремлении завоевать мир? Должен тебя огорчить, ты ошибаешься! Нам, как и людям, довольно часто хочется покоя и безделья, мирной жизни, но только не под жарким солнцем на берегу теплого моря, а в прохладе ночи и под приятным глазу блеском луны. Рынок рабов решил все противоречия между вампирами и людьми. Он дал возможность жителям Альмиры опасаться по ночам лишь воров, а нам – не утруждаться выискиванием жертв по вонючим подворотням. Хотя, я тебе честно признаюсь, порою многие из нас потихоньку нарушают данное слово и тайком выходят на охоту. Ничего страшного не случится, если вампир полакомится одним-двумя человечками в год ради удовлетворения самого инстинкта охотника. – Глаза Тальберта при этих словах как будто ожили, в них появились огоньки азарта. – Тем более что охотнику совсем необязательно умерщвлять жертву. Для него главное – ее поймать и попробовать на вкус… Если выпить крови немного, то человек не умрет, только потеряет сознание, а затем даже и не вспомнит, что с ним случилось.

– А как же рабы?! Их-то вы не жалеете!

– Да брось, – рассмеялся вампир, – они у нас в подземелье годами и даже десятилетиями живут. На рудниках или в поле они гораздо быстрее загнулись бы.

– Ладно, давай ближе к делу! – Моррону надоело слушать проповедь кровопийцы, прикидывающегося человеколюбом и убежденным гуманистом, а на самом деле относящегося к людям как к скоту, пускай и домашнему.

– Вот такой вот образ жизни мы и вели до нынешних дней, но ровно двести двадцать лет назад произошли события, ставшие причиной нынешней кутерьмы.

– Что за события такие? – поинтересовался Дарк, немного смущенный тем, что между причиной и следствием прошло столько времени.

– Видишь ли, примерно за двадцать лет до твоего обращения в моррона и падения кодвусийского рубежа тогдашняя глава нашего клана графиня Самбина, твой друг и собрат, Мартин Гентар, Каталина, я и еще несколько вряд ли известных тебе лиц стали участниками маленькой междоусобной вампирской заварушки. Мы выступили против маркиза Норика, тоже имевшего некое влияние при филанийском дворе. Я не буду тебе излагать суть того конфликта. Думаю, Мартин сделает это лучше меня, он больше знает…

– Непременно поинтересуюсь, как только найду мага, – соврал Дарк, которого куда больше интересовали события, произошедшие в течение последних двухсот лет, а не возня, случившаяся, когда ему самому было всего года четыре. – Может, это прозвучит и малодушно, но у меня сегодня был очень трудный день. Сделай скидку! Я всего лишь жалкий моррон, а не вампир, трехжильный, как намбусийский скакун.

– Скромность украшает солдата! – хитро прищурившись, улыбнулся Тальберт, обнажив два ряда идеально ровных зубов, без грозно выпирающих наружу клыков. – Тогда все названные мною лица были союзниками, но борьба кое-что изменила в отношениях между ними.

– Что именно? Устал я от головоломок! – тяжко выдохнул Дарк, упорно боровшийся с непослушными веками, которые сами собой смыкались.

Засыпать же в присутствии предавшегося воспоминаниям вампира было не только нетактично, но и крайне опасно. Так можно и не проснуться…

– К тому времени Каталина Форквут, с которой ты сегодня имел честь познакомиться, занимала весьма высокое, но отнюдь не завидное положение в клане Самбины. Практически она была вторым лицом, и пока графиня увлеченно вела светскую жизнь: флиртовала с галантными кавалерами благородных и вкусных кровей, попутно строя козни, – именно Каталина решала все насущные проблемы оставшихся без внимания хозяйки альмирских вампиров. Она руководила обустройством подземелий; занималась закупками, ругаясь часами с алчными торговцами, в какой-то степени бывшими также кровососами; держала строптивцев из клана в узде; ликвидировала опасности для соплеменников – одним словом, была настоящей хозяйкой клана. Она снискала любовь и уважение рядовых членов, отнюдь не слепых и не глупых, видящих и понимающих, что сиятельная госпожа вспоминает о них только в случаях острой необходимости, а так, по большому счету, ей совершенно наплевать на то, как живут и чем питаются ее верные слуги. Организаторские способности и боевые навыки Форквут высоко оценили другие Лорды-Вампиры, порой предпочитающие иметь дела напрямую с ней, а не обращаться к Сиятельной графине, которую и найти-то сложновато: сегодня она танцует при филанийском дворе, завтра строит козни в Мальфорне, а послезавтра скучает в поместье какого-нибудь жгучего, пылкого красавца – виверийского герцога. Каталина набрала силу, Каталина набрала вес и в один прекрасный день, точнее, ночь…

– …решила сама стать хозяйкой, – закончил моррон за рассказчика мысль.

– Не угадал, – покачал головою Тальберт, – несмотря ни на что, Каталина хранила верность своей госпоже, а вот та, наоборот, решила от нее избавиться, поручив миссию смертника. Небольшая группа авантюристов, основной состав которой я уже перечислял, в сопровождении боевого отряда вампиров пробиралась подземным тоннелем на Остров Веры. Норик прознал про это и послал Клич, так что на нас под землею и частично водою набросились несметные полчища его уродливых детишек…

Услышанное заставило Дарка мгновенно проснуться, а в его веках, которые только что закрывались, откуда-то появилась легкость. Вампир знал тайный подземный ход, ведущий на Остров Веры. Аламезу еще больше захотелось подружиться с кровососом.

– Кого, ты думаешь, Сиятельная графиня послала сдерживать толпы мерзких тварей? Конечно же, Форквут и десяток самых преданных ей бойцов, – не дождавшись ответа, продолжил Тальберт. – Это тогда вызвало искреннее возмущение у всех участников похода, но сделать они ничего не могли. Кто-то же должен был затыкать брешь! Я тогда был человеком. Я добровольно остался биться бок о бок с вампирами, которых и боялся, и ненавидел. Мы не победили врагов, но выполнили задачу, продержались, сколько смогли. В живых остались только Каталина да я, но я умирал, а она… она меня спасла, обратила в вампира, и с тех пор мы не разлучались, ни в горестях, ни в радостях, ни в дни мира, ни в тяжкую пору войны.

«Двести двадцать лет вместе! Нет, все-таки любовь в мире есть, – подумал Дарк, с удивлением наблюдая, как на глаза рассказчика почти навернулись слезы. Хотя, быть может, ему это лишь показалось. – Жаль только, меня она обошла стороной или не обошла?» – Память Аламеза сохранила отдельные сцены из прошлого. Он помнил про Джер, не забыл и прекрасную амазонку Ильзу, но был не уверен, можно ли считать его чувства к обеим женщинам любовью. Воспоминания были слишком серы, невзрачны, как мимолетные зарисовки не окончившего свой шедевр живописца.

– Та история канула в Лету, как многое в этом мире, сегодня важное, а назавтра уже позабытое, но для нас с Каталиной начались светлые дни… в переносном смысле, как ты, наверное, понимаешь, – не забыл уточнить вампир, поборов в себе приступ сентиментальности. Поступок графини так возмутил альмирских вампиров, что Форквут даже не пришлось устраивать заговор, чтобы прийти к власти. Дети ночи сами провозгласили ее Королевой Филанийской Ночи, без труда отняв корону у Самбины. Каталине лишь осталось быть мудрой хозяйкой вновь созданного клана – клана альмирских вампиров, бывших слуг графини, нашедших себе новую, более заботливую госпожу.

– И началась война! Графиня решила покарать бывшую помощницу и ее приспешников за неслыханную дерзость, – продолжил Дарк, но вызвал лишь смех Арканса.

– Хотеть-то она, конечно, много чего тогда хотела, но вот сил у нее не было! – покачал головой вампир. – Почти все альмирские вампиры поддержали Каталину, да и подданные графини в других городах принялись открыто выражать недовольство. Кое-как бунты она подавила, клан сохранила, но вот с нами справиться не смогла. Мы были крепки изнутри. Силы приверженцев графини истощились, а главы остальных кланов не просто проявили нейтралитет, отказавшись помогать Самбине войсками, а с радостью признали Форквут Лордом и ввели ее в состав Ложи Вампиров. Заручившись поддержкой Ложи, Каталина тут же нашла общий язык с индорианами и филанийским двором. С ее приходом к власти старое, доброе соглашение не утратило силу, а, наоборот, окрепло! С бывшей хозяйкой Альмиры новая Королева Филанийской Ночи тоже достигла некоторых договоренностей, правда, не сразу, а спустя лишь десяток лет, когда обиды, конечно, не позабылись, но стали восприниматься менее остро. Самбине было разрешено бывать в Альмире, за ней осталось и положение в мире людей, и сохранилось немалое, надо сказать, имущество. Двести лет мы жили спокойно, но вот десять лет назад начал потихоньку вскрываться застарелый гнойник, который, как мы с Каталиной думали, уже давно засох…

Наконец-то вампир почти добрался до нынешних дней. Дарк замер в предчувствии, что вот-вот начнется самое интересное, но судьба коварно подшутила над морроном, преподнеся и ему, и уставшему рассказчику весьма неприятный сюрприз. Снаружи комнаты послышался жуткий грохот, сопровождаемый несвязным хором нескольких сотен пьяных голосов, то ли горланящих песню, то ли что-то орущих. В таверне началась драка, чему в принципе ни моррон, ни вампир не придали большого значения. Чем еще заняться матросам на берегу, как не упиться, не полапать девок и не намять друг дружке бока?

Излюбленное занятие морских и речных волков ничуть собеседникам не мешало, но, когда шумы стали приближаться, а затем рывком распахнулась дверь, стало не до разговоров.

– Индориане… боевые монахи… много… уходить… срочно! – прохрипел ворвавшийся в комнату Фегустин в густо покрытой своей и вражеской кровью одежде, лишенной левого рукава, а также разодранной в клочья во многих местах.

Сил часового хватило лишь на то, чтобы донести до изумленных переговорщиков известие об опасности. Затем шевариец потерял создание и повалился на пол. В его спине, точно между лопатками, торчал обломок боевого посоха.

Глава 11

Единственный шанс

Вампиры – не люди, хоть когда-то и были людьми. В них, бесспорно, еще сохранилось что-то из прошлой жизни, но такое незначительное и убогое, что, когда речь заходит о серьезных вещах, не стоит принимать это в расчет.

Под ноги Тальберта только что рухнул тяжело раненный соратник. Любой человек на его месте тут же бросился бы к умирающему, если не оказать помощь, так хотя бы облегчить муки товарища, принять его последний вздох… Вампир же поступил совсем по-иному, как совершенно безразличное к страданиям других существо, руководствующееся лишь соображениями целесообразности. Едва не наступив на голову надсадно хрипевшего и обильно орошавшего пол кровавой слюной шеварийца, Арканс кинулся к окну, однако тут же отпрянул, даже не коснувшись заранее вытянутыми вперед руками задвижек закрытых створок.

Наполняя комнату неприятным жужжанием, холодным ветром и множеством мелких осколков битого стекла, внутрь ворвались сразу три арбалетных болта, нашедших свое последнее пристанище и в без того покрытой трещинами стене. Выстрелы были сделаны точно: один болт летел в голову цели, а два других пущены по бокам, на случай, если подвижной мишени удастся увернуться. Одна лишь прекрасная реакция при таком плачевном раскладе не спасла бы вампира, но, к счастью, он обладал хорошим чутьем и отменным зрением, позволившим заметить стрелков еще до того, как те одновременно нажали на спусковые механизмы.

Кучность и точность стрельбы невидимых врагов навеяли моррону печальные мысли. Так метко и дружно ни стражники, ни вампиры не стреляли, значит, дело придется иметь с противниками, куда более опытными во владении навыками дальнего боя. К тому же стрелки среагировали мгновенно, как будто заранее знали, в каком окне покажется нужная им голова. По всему выходило, что речь не идет об обычной облаве. Кто-то пришел за их жизнями, но, поскольку рассказ Тальберта так и остался незавершенными, приходилось только догадываться, кто. Выкрик умирающего гонца «Боевые монахи!» не говорил моррону ровным счетом ничего. Воинствующее духовенство было лишь послушным инструментом в чьих-то руках, и Дарк не знал, в чьих.

Быстро отпрянув от окна, Арканс ненадолго опешил, но его замешательство не продлилось долее пары секунд.

– Вниз! Живо глянь, что внизу творится! – властно отдал приказ самовольно принявший на себя роль командира вампир и, наконец-то, вспомнив о корчившемся в муках на полу шеварийце, склонился над его телом.

Аламезу жутко захотелось сказать раскомандовавшемуся наглецу пару ласковых… но момент был уж больно неподходящим. Выяснение, кто главный и кто кому деньги за службу платит, а точнее, не платит, следовало оставить на потом. Сейчас же главным было побыстрее убраться из таверны, ставшей для моррона и его собеседника западней. Выбежав в коридор, Дарк тут же поспешил к лестнице, но, не добежав до нее шагов пять, застыл. Его изумленным глазам предстала не пьяная драка, не дебош дорвавшейся до свободы матросни, а настоящее сражение, в котором участвовало как минимум три пылавших друг к другу лютой ненавистью стороны и две-три сотни людей, озверевших, доведших себя до состояния боевого безумия.

Бесспорно, численное превосходство как было изначально, так и оставалось в данный момент на стороне пировавших в таверне матросов. Однако инициатива в схватке не принадлежала им, и тому имелись три веские причины. Сборище пьяных матросов было разобщено, плохо организовано и вооружено всего лишь кинжалами да табуретами. Не помогали посетителям заведения и столы, которые они время от времени не очень удачно переворачивали на ворвавшихся в зал монахов. К тому же большинство из самозабвенно орудующих кулаками, ногами, зубами и всеми возможными подручными средствами властелинов морей и более мелких водоемов просто не понимали, что происходит, и за что они, собственно, сражаются.

Второе войско было самым малочисленным, и оно никак не влияло на ход сражения, хоть и билось в общем и целом весьма и весьма неплохо. Несколько все еще держащихся на ногах охранников быстро орудовали дубинками, расчищая путь к выходу какому-то неуклюжему толстяку, видимо, хозяину заведения, и парочке прилепившихся к нему состоятельных постояльцев. Подобно утлой рыбацкой лодчонке, попавшей в бурный шторм, небольшая группка лиц в ярко-зеленой униформе пробивалась к спасительному выходу, благоразумно обходя стороной опасные места скопления грозных рифов, то бишь тех самых странных бойцов, которых Фегустин окрестил «боевыми монахами».

Служащих святому Индорию молитвой и посохом воителей было не так уж и много, всего десятка три-четыре, но они бились умело, в плотном строю, и уже отвоевали себе весь центр зала. Стальные пластины, которыми были обшиты темно-коричневые робы воинствующих служителей святого Индория, были необычайно легки и прочны. Монахи двигались в них быстро и метко разили врагов, то круговыми, то тычковыми ударами выглядевших весьма устрашающе посохов с огромными набалдашниками, напоминающими орлиные клювы. Дарк собственными глазами видел, как один из покорителей волн нанес сокрушительный удар топором-колуном в верхнюю часть груди за секунду до этого выронившего при неудачной атаке посох монаха. Защитная пластина лишь звякнула, но не раскололась, а тот, кто должен был оказаться разрубленным почти пополам, хоть и повалился на спину, но уже через миг вновь вскочил на ноги и быстрым, едва уловимым взглядом движением вырвал смертоносное оружие из рук матроса.

Аламезу хоть и было интересно увидеть, как именно отомстит монах и по какой части тела обидчика пройдется колун, а быть может, в какой части тела окажется, но на удовлетворение праздного любопытства у моррона просто-напросто не оставалось времени. Узрев происходящее, ему следовало срочно возвращаться обратно.

– Внизу бойня, не пробиться! Надо… – выкрикнул Дарк, вбежав в комнату, но не высказал свое предложение, поскольку слушать его было некому.

Вероломство союзника не имело границ. Комната оказалась пустой, лишь огромная лужа крови на полу свидетельствовала о том, что события последней пары минут Аламезу не привиделись. Пока моррон отлучился на разведку, Тальберт бежал, не забыв прихватить с собою раненого вампира. Тот, с кем Дарк всерьез намеревался заключить некое подобие союза, в трудную минуту оставил его умирать, фактически предав еще до выработки устного соглашения.

Видимо, взвалив тело Лата на плечи, Арканс покинул комнату через окно. Выбитая оконная рама, пустой оконный проем и пол возле окна, усеянный еще большим количеством осколков, были лучшим подтверждением тому, каким именно путем прошло бегство предателя.

Понимая, что у него практически нет времени на поиски иного способа побега, ведь передовая группа боевых монахов уже добралась до лестницы, Аламез уже хотел выпрыгнуть в окно, однако вовремя успел остановиться, узрев снаружи то, что сделало бы его участь незавидной. Дело было даже не в том, что именно под этим окном дежурили несколько монахов-стрелков, а в том, что в само окно летело. Дарк не успел разглядеть, чем именно являлся быстро приближавшийся к нему снаряд, но он был большим, устрашающе гудящим и объятым пламенем.

Прыжок Аламез все-таки совершил, но только не в окно, а в обратную сторону, к выходу. Лишь только ноги моррона коснулись скрипучих досок, а тело еще не до конца обрело равновесие, как неведомая сила подняла его в воздух и швырнула на стену. В следующий миг в ушах раздался жуткий гул, от которого голова заболела, а на глаза навернулись слезы. За мощным ударом о каменную поверхность, довольно благополучно принятым морроном на руки, последовал новый бросок. Отпружинив от пошедшего трещинами препятствия, Дарк отлетел назад, немного проехался на спине по скользкому от крови раненого вампира полу и больно ударился затылком о противоположную стенку, точнее то, что от нее к этому моменту осталось.

В следующий миг к головной боли прибавилось и несколько новых, весьма неприятных ощущений. Заныл копчик, которым Дарк ударился о перекрестье собственного меча. Глаза защипало, а нос закололо от клубов пыли и гари, мгновенно окутавших комнату. Но, кроме того, сильная резь пронзила правую руку моррона от плеча вниз до самого локтя.

Стоически превозмогая боль, слезы и одолевший гортань кашель, Аламез кое-как поднялся на ноги и осмотрелся. Он тут же понял, что произошло, и был не только поражен, но и крайне возмущен низким коварством индориан.

«Ничего себе боевая магия! Ничего себе сила святых молитв! Тоже мне разящий гнев Небес! – может, мысленно, а может, и вслух выразил свое возмущение Дарк. – А катапульту зачем было подкатывать?!»

Горящий снаряд размером не меньше, чем в полторы бычьих головы, ворвался в комнату и врезался в довольно прочную перегородку. Старенькая стенка не выдержала сокрушительного удара и развалилась, так что перепланировка комнат для плотских утех была удачно совершена: из двух, всего за секунду, получилась одна, но большая… По всей видимости, снаряд был камнем, который облили горючей смесью. При ударе он раскололся, и один из острых, мелких осколков пропорол руку моррона и застрял в кости чуть выше локтя. Но самое страшное заключалось в другом! Теперь и комната, где находился Дарк, и соседняя с ней были не только завалены грудой обломков, но и объяты огнем. Через минуту, самое позднее – две, запылал бы весь второй этаж, так что Аламезу нужно было срочно выбираться. Но как, он не знал. С одной стороны, была преграда из стены жадно пожиравшего ткани и сухое дерево огня, с другой – все еще продолжалось сражение.

Из двух зол всегда выбирается меньшее! Попавшему в незавидное положение моррону показалось, что проще бороться с многочисленными кулаками да посохами, чем усмирять стихию жаркого пламени и уворачиваться от болтов, которые, несмотря на пожар, охвативший комнату, все продолжали и продолжали влетать в окно.

Выхватив из-под робы меч, пока еще не познавший крови врагов, но зато уже обагренный собственной (при падении крестовина рукояти не только ушибла копчик, но и оставила сзади в области поясницы две глубокие кровоточащие царапины, которые моррон сразу-то и не заметил), Аламез направился в коридор. Несмотря на едкие клубы дыма, быстро заполнявшие воздушное пространство второго этажа и весьма затруднявшие дыхание, моррон не бежал, а шел довольно медлительным, с учетом обстоятельств, шагом. На это имелась весьма и весьма весомая причина. Перед боем, который ему наверняка предстоял, требовалось хоть немного размять пострадавшие при падении мышцы и унять легкое головокружение.

Есть у человеческого организма, пускай и измененного до состояния моррона, такая дурацкая привычка – мстить эгоистичному хозяину, не дающему ему отдыха. Даже самый меткий стрелок может промахнуться в мишень размером с бельевую корзину с комичного расстояния в два десятка шагов, если до этого он немного пробежался по пересеченной местности, например лесу, или всего пару миль проскакал по кочкам верхом. Дарк не хотел, чтобы в самый ответственный момент схватки судорога предательски пронзила слегка поднывавшие и подергивающиеся сейчас мышцы, чтобы в выпаде или при резком развороте у него внезапно закружилась голова. Любая подобная мелочь могла стоить моррону жизни, а он боялся умереть, даже принимая во внимание высокую вероятность последующего воскрешения. Что смерть, что возрождение всегда сопровождались болями, к которым он пока не привык и к которым вряд ли вообще можно привыкнуть.

За время его отсутствия ситуация в превращенном в арену кровавого ристалища обеденном зале разительно изменилась, что в принципе было неудивительно и даже закономерно. Индорианские монахи, хоть и понесли существенные потери, но одержали верх, практически перебив всех посетителей, решивших оказать им сопротивление. Бой еще продолжался всего в двух местах. На лестнице с трудом удерживали позицию семь-восемь самых стойких моряков, вооруженных кинжалами, двумя трофейными посохами и каким-то чудом пронесенной с корабля в порт абордажной саблей. Их участь была предрешена, хоть, признаться, продержались они необычайно долго. Сам бой переместился на кухню, куда отступили жалкие остатки разгромленного морского войска. Почти половина находившихся в таверне монахов выстроилась в три шеренги и теснила жалкие остатки бойцов, бьющихся с отчаянием загнанной в угол крысы. Дарк даже знал, что послужило причиной такого небывалого упорства. По каким-то, известным только им причинам боевые монахи не брали в плен даже тяжело раненных врагов. По залу, заваленному обломками мебели и людскими телами, расхаживали пятеро монахов, добивавшие еще живых моряков острыми клювами на массивных набалдашниках посохов. Они безжалостно дробили череп каждому, в ком еще теплилась жизнь, и вполне понятно, почему проигравшие битву моряки боролись за жизнь до конца, то есть пока их руки были способны держать оружие, а ноги, обессилев, не подгибались.

Не раз побывавшему в подобных сражениях Аламезу потребовалось не более пары секунд, чтобы оценить незавидную ситуацию и, выбрав оптимальную тактику, незамедлительно приступить к действию. Поскольку лестница была блокирована сражавшимися, Дарк перелез через перила и спрыгнул вниз. Хоть высота в три метра не была большой, но приземление прошло не очень удачно: напоровшись на обломок скамьи, моррон немного поранил левое колено, а его правая ступня подвернулась, поскольку ступила не на твердый пол, а на мягкую плоть еще теплого, но уже отошедшего в мир иной тела. В результате возникла небольшая заминка и эффект неожиданности, на который Аламез так рассчитывал, был безвозвратно утерян.

Возможно, добивавшие раненых индориане и удивились неожиданному появлению собрата по вере, однако, поскольку роба на Аламезе была совсем иной, нежели боевые облачения монахов, да и в руке моррона был меч, его тут же причислили к разряду врагов и поспешили уничтожить. Впрочем, иного Дарк и не ожидал.

Всего за секунду Аламез отразил сразу два удара набросившегося на него первым монаха. От острого набалдашника, нацеленного в темя, моррон ушел, присев, а затем ловко парировал мечом тычковый удар в живот тупого конца посоха. Третий удар Дарк не позволил нанести необычайно шустрому монаху. Он удачно полоснул зажатым в левой руке ножом по защищенной лишь черной кожаной перчаткой тыльной стороне кисти противника. По всей видимости, порез оказался глубоким. Враг хоть не вскрикнул от боли, но его рука разжалась, выпустив посох. Возможно, индориане и учили боевых монахов биться двуручным оружием одной рукой, но в бою все решают доли секунды. Не дав противнику опомниться, Дарк ударил его по голове мечом, а затем сильно пнул ногою в живот. Первое действие не возымело успеха, поскольку, судя по раздавшемуся звону, под капюшоном воинствующего служителя святого Индория скрывался шлем, а вот удар тяжелого каблука в узкий просвет между стальными пластинами оказался более эффективным. Монах потерял равновесие и упал, как будто в молитве воздев руки к небесам. Мало того, что его тело сбило с ног подоспевшего на помощь собрата, так вырвавшийся из руки посох взмыл вверх и, описав в воздухе небольшую дугу, приземлился точно на голову третьего монаха.

Капризная госпожа Удача решила принять сторону моррона, она дала ему шанс, которым он не побрезговал воспользоваться. Пока трое из пяти монахов поднимались на ноги, а на это у них, к сожалению, не ушло много времени, Аламез ринулся в атаку на двоих остальных, хоть и умело сражавшихся, но не сумевших сдержать его рьяный напор. Едва успевая отражать быстро сыпавшиеся то на головы, то на плечи удары меча стальными посохами, индориане отступали, и у них не оставалось возможности заметить или догадаться, что смерть скрывается не только в правой руке непривычно проворного одиночки.

В любых доспехах имеются стыки, нужно только знать, куда бить. Хоть броне боевых монахов мог позавидовать любой пехотинец, но до полного, ужасно дорогого рыцарского облачения ей было далеко. Аламез понадеялся, что под робами, обшитыми стальными пластинами, нет прочных кольчуг или толстых, кожаных курток. Его надежды, как ни странно, полностью оправдались. Бить по головам, защищенным шлемами, не имело смысла. Дарк решил не рисковать и оставил в покое шеи врагов, на которых, скорее всего, надеты глухие кольчужные вороты, иногда называемые «стражами», но зато сами тела монахов представляли отличную мишень для его короткого ножа. Первого врага моррон вывел из строя, разрезав ему мышцу под ключицей. Лезвие охотничьего оружия оказалось довольно широким и чуть не застряло в узком стыке между пластинами. Затем рукоять меча завершила дело. Сильный удар круглым «яблоком» хоть и не пробил скрывавшийся под капюшоном шлем, но наверняка оставил в нем заметную вмятину и оглушил владельца, тут же повалившегося на пол и более не представлявшего опасности. Второй монах не ожидал, что моррон резко присядет, а не отскочит назад от вращательного движения его посоха. Бойцу потребовалось какое-то время на изменение траектории вращения, но хитрый враг оказался быстрее. Ноги монахов были совершенно не защищены, поэтому нож моррона легко перерезал сухожилие под его правой коленкой. Монах упал, а когда попытался, опираясь на посох, подняться, получил сокрушительный удар ногой в голову. Бедолаге не повезло, металл шлема неудачно погнулся, и острая кромка одной из пластин вошла ему в висок. Возможно, он и выжил, но до самого окончания боя не подавал признаков жизни.

Расправиться с подоспевшей троицей оказалось еще проще, ведь к тому времени меч и нож лжемонаха скрылись под робой, а их место в руках занял стальной, грозный не только с виду посох. Довольно легкое, учитывая размеры и боевую мощь, оружие быстро завертелось в руках моррона, удивленного тем, насколько просто было с ним управляться. Несмотря на то что посох был полностью сделан из стали, он весил значительно меньше древка боевой алебарды да и сбалансирован куда лучше. К тому же стальной клюв набалдашника пробивал пластины доспехов так же незатейливо и просто, как деревянная ложка пронзает сметану.

Не прошло и минуты, как все три монаха оказались на полу. Один был убит, а двое других изрядно покалечены и оглушены. Дарк не стремился упокоить воинствующих служителей и в какой-то степени даже сожалел, что прервал жизнь достойно сражавшегося бойца, но, когда бьешься незнакомым оружием в первый раз, не избежать глупых промашек. Кто же мог знать, что удар клюва окажется таким мощным и не только разобьет шлем, скрытый под капюшоном, но и размечет его содержимое по залу, словно мякоть перезревшего арбуза.

Всего за несколько секунд приведя в порядок сбившееся во время боя дыхание, Аламез осмотрел таверну, в которой все еще шло сражение. Положение оставшихся уже только втроем бедолаг на лестнице было незавидно. Моряки сопротивлялись отчаянно, но они были обречены. Пятеро монахов оттеснили их к самому верху лестницы, а за спиной защищавшихся бушевал охвативший весь второй этаж огонь. Даже если бы моррон решился прийти им на помощь, то все равно опоздал бы. К тому же Дарк не видел смысла помогать неизвестно кому. На кухне сражение почти стихло, добивавшие последних врагов монахи должны были вот-вот закончить кровавую жатву и вернуться в зал. И хоть путь ко входной двери был свободен, но на какой-то миг положение все равно показалось моррону безвыходным. Что с того, если он выбежит из горящей таверны? Внутри монахов было довольно много, но еще большее их число поджидало снаружи. Превращаться в бегущую мишень для стрел и арбалетных болтов Аламезу, естественно, не хотелось.

Единственная здравая мысль, которая посетила моррона, состояла в том, чтобы переодеться в одного из индорианских воителей, но, к сожалению, он опоздал. Враги появились одновременно, притом сразу с трех сторон. Загнавшие троицу моряков в огненную ловушку монахи стали спускаться с лестницы. Буквально через пару секунд из кухни вышли шестеро бойцов, надо сказать, весьма удивившихся, увидев одиночку-монаха, одетого в робу не их братства. А на подмогу к ним снаружи пришел еще небольшой отряд… полторы дюжины свежих, не утомленных сражением бойцов.

Теперь моррон познал, что чувствует бедный лис, загнанный в овраг сворой гончих. Численный перевес врагов стал настолько значительным, что нечего было и помышлять о попытке прорыва. Аламез мог лишь драться, прекрасно понимая, что шансов на успех нет; сражаться ради того, чтобы погибнуть в бою, не потеряв к себе уважения; биться, чтобы уйти из жизни красиво и, быть может, когда-нибудь… века через три-четыре снова воскреснуть.

«Эх, жаль, так и не нашел своих! Да и Кабла, жаль, более не увижу… привязался я к недомерку уродцу!» – горевал Аламез, стаскивая с себя рваные остатки пропитавшейся насквозь потом робы. Ему уже незачем было скрывать меч от изумленных взоров окружающих. Лохмотья грубой ткани только стесняли бы движения моррона, не видящего выхода и поэтому собравшегося сделать то, что он был еще в состоянии сделать – дорого продать свою жизнь.

Какое-то время монахи не двигались – то ли ожидали приказа, то ли были просто поражены вызывающим, бесстыдным видом одиночки, осмелившегося бросить им вызов. Затравленно глядевший на врагов Аламез крепко сжимал в руках окровавленный посох. На перевязи болтался меч. Боевое же облачение моррона состояло лишь из старенькой, доходившей всего до паха кольчуги, прорезанной на левом боку, и стоптанных сапог. И хоть Дарк понимал, что сверкает тем, что знать стыдливо величает «достоинством», а моралисты-проповедники презренно называют «срамом», но в данный момент ему было совсем не до приличий и прочих мелочей, на которые люди обычно обращают столько внимания. Он просчитывал комбинации, прикидывал, сколько врагов сможет увести за собой на тот свет. Пессимистичный прогноз – двое, оптимистичный – семеро. С учетом того, что до этого он четверых покалечил, а одного убил, такой расклад моррона вполне устраивал.

Однако схватке не суждено было состояться. Дарк вдруг почувствовал прохладный ветерок, закравшийся ему под кольчугу, и чье-то дыхание за спиной. В следующий миг мир перед глазами моррона внезапно померк. Даже не ощутив боли от удара по затылку, Аламез погрузился в приятное забытье.

* * *

– А я те говорю, дурья башка, из бочонка торчащая, перепела надо совсем по-иному на вертел насаживать… не вдоль, а поперек, – прозвучал в голове очнувшегося, но еще не открывшего глаза Аламеза знакомый, гнусавый голосок. – Перепел – дичь особая и особого подходца требует! Тушка вкуснее выходит, когда не прожарена, а вот лапки с грудинкой нужно до хрустящей корки обжечь! Эх, голытьба подземельная, ничо во вкусной и здоровой пище не смыслите!

– Тебе волю дать, так все сырым бы жрал! – ответил писклявому голоску приятный, но очень уставший мужской баритон. – И не потому, что тебе так больше нравится, а потому, что возиться с готовкой лень… Труд человека человеком сделал, а кто трудиться не захотел, так карлом гадким и остался!

– Ой-ой-ой, – мерзко заверещал знакомый голосок. – Щас зеркало принесу, на рожу свою глянешь! Хоть физия твоя еще ничего… терпимо выглядит, по сравненьицу со всем остальным…

Диалог прекратился, точнее, находившиеся где-то поблизости спорщики были настолько возмущены, что отказались от слов и принялись выражать свое отношение друг к другу звуками. Один мерзко хихикал, порой подхрюкивая, как довольный купанием в луже поросенок, а другой то ли рычал, то ли шипел.

«Я умираю, поэтому и слышится всякая белиберда! – подумал Дарк и, собравшись с силами, приподнял отяжелевшие веки. – Нет, все еще хуже! Я уже умер и обречен на вечные муки! За что, Всесильные Небеса, за что?!» – изменил свое мнение моррон, как только увидел, где он лежит и кто находится рядом.

Комнатка была довольно большой, хотя залом, конечно, ее не назовешь. Отсутствие окон, каменный потолок, каменный пол и, само собой разумеется, стены из камня не оставляли сомнений, что он и присутствующие в помещении еще два живых существа находятся в подземелье. Вначале моррон подумал, что в отношении его и двух товарищей по несчастью боевые монахи изменили своим принципам и все-таки взяли их в плен, однако вскоре Дарк понял, что ошибался. Раненых пленных не укладывают на мягкую и чистую кровать, а швыряют, как тюк, на охапку соломы, в лучшем случае не гнилой. Он же лежал на настоящей постели, на мягком ложе с удобными подушками и под теплым одеялом. Прохудившаяся в боях кольчужка, стоптанные сапоги и даже меч с охотничьим ножом покоились на полу рядом с кроватью. Тюремщики не оставили бы узникам оружие и уж тем более не стали бы потчевать их, как дорогих гостей. Краюха черствого хлеба и полкувшина дурно попахивающей воды – это все, на что пленники могли бы рассчитывать, а ведь стол, стоявший посреди комнаты, буквально ломился от яств. К тому же в узилище не бывает камина, а охранники не оставляют открытой дверь.

С трудом приподнявшись на локтях и превозмогая боль, сфокусировав взор, Аламез осмотрелся. Компания, в которой он пребывал, была далеко не из лучших, но могло быть и хуже…

Посреди стола, удобно поджав под себя ноги, восседал в окружении блюд и кувшинов с вином мерзко хихикавший Кабл. Если раньше на уродливой голове потомка карлов имелась хоть какая-то растительность, то теперь она была гладкой, как коленка. Огонь, разбушевавшийся в таверне, отменно исполнил роль брадобрея: все лишнее с головы удалил и не оставил при этом ни единого пореза. Что же касалось рук и кривоватых ножек коротышки, то им изрядно досталось. Аламез не смог определить на глаз степень тяжести ранений карла, поскольку они были скрыты под многочисленными окровавленными повязками, покрывавшими две трети тщедушного тельца, а то и больше…

Если писклявый голосок, без всяких сомнений, принадлежал хоть и израненному, но отменно себя чувствующему малышу, то владельца ласкавшего слух баритона моррон узнал не сразу. Да и как тут можно узнать, если спорщик сидел в бочонке и наружу высовывалась лишь его голова. Почему-то Фегустин Лат вновь поменял личину и опять превратился из красавца-аристократа в того самого неприметного купца, которого Дарк повстречал в придорожном трактире.

– О-о-о, а вот и наш сонливец проснулся! – радостно воскликнул Кабл, хлопая себя обмотанными бинтами руками по перевязанным тряпьем коленкам. – Как спалось вашему морронскому благородию? Винца в постельку не подать?!

Коротышка вел себя более чем странно. Судя по повязкам, он должен был не юродствовать, не веселиться, а лежать где-нибудь в дальнем уголке и лишь жалобно стонать, но, похоже, потомок карлов совсем не чувствовал боли и от скуки донимал остальных. На лице уставшего от глупых реплик и выходок карла вампира застыло выражение мученика. Моррон только что проснулся и пока не пострадал от чрезмерной говорливости малыша, но все еще было впереди, теперь настал его черед…

– Пасть заткни и отвернись! Сейчас одеваться буду, – оповестил о своем намерении подняться с кровати моррон, бывший совсем не в том настроении, чтобы вступать в задорную перепалку.

– Че отворачиваться-то?! – выразил искреннее удивление малыш, разведя руками и покачивая из стороны в сторону еще более уродливой, чем прежде, головой. – А то пока тя досюда тащили, я на твою срамоту не насмотрелся… Кстати, я бы на твоем месте не стеснялся… альмирским девкам…

Неугомонный Кабл не успел досказать явно пошлую мысль, поскольку севший в кровати моррон грубо прервал его трескотню, запустив в гнусно лыбящуюся физиономию сапог. Правда, коротышка оказался не только остер на язык, но и необычайно проворен. Он отбил грязный снаряд на подлете, притом так изловчился, умышленно изменив его траекторию подленьким образом, что сапог угодил точно в голову почему-то сидевшего в бочонке вампира.

«Как всегда… пострадали невинные жертвы!» – с сожалением подумал Дарк, а вслух произнес лишь скупое: «Извини!»

– Ах ты, гаденыш недоношенный, ах ты, мразь носатая! – взревел побагровевший от злости шевариец, забавно морща ушибленный нос и отплевываясь комками грязи. – Вон я как вылезу, как…

Конечно же, угрозы вампира были адресованы не Дарку, а истинному виновнику происшествия, то есть пакостнику Каблу. Однако коротышка отнесся к ним легко, просто-напросто не воспринял всерьез, как будто был абсолютно уверен, что пострадавший от его выходки вампир останется в бочонке еще на долгое время. Малыш резво вскочил на стол, повернулся к Фегустину спиной и, интенсивно вертя бедрами, принялся выделывать непристойные движения, время от времени похлопывая себя обеими ручками по оттопыренному назад седалищу. Танец был тошнотворно мерзким, так что Аламез не удержался и запустил в опустившегося до откровенных непристойностей плясуна второй сапог.

На этот раз танцор оказался не столь внимательным, и ударивший в спину снаряд буквально смел его со стола и чуть ли не столкнул в камин.

– Эй ты, погорелец, давай поосторожней! Шутки шутками, а так и шкуру подпалить дружбану недолго! – обиженно произнес Кабл, вновь забираясь на стол.

От того, что изгалявшийся потомок карлов осмелился назвать его другом, Дарка покоробило, но он сделал вид, что не расслышал этой явно не соответствующей действительности реплики и продолжил подъем с кровати, пока вдруг не понял бессмысленность этого предприятия. Он не знал, где находится, а значит, ему некуда пока идти. Одеться же было не во что: роба в бою героически превратилась в лохмотья, которые спасители не удосужились с собой прихватить, а в одной короткой кольчуге и сапогах по улочкам Альмиры не походишь, даже ночью.

– Ты б не кривлялся понапрасну, а лучше бы рассказал, что да как? Где находимся, как из передряги выбрались и каким таким чудом здесь очутились?! – задал вопрос Дарк, пока решивший не сверкать наготой, а отсидеться в кровати, благо что она была теплой и мягкой.

– А ты за всех не говори! Энто ты в переделку попал да вот этот, – Кабл обиженно кивнул головой на бочонок с вампиром. – Говорил же я ему, что смываться пора, а он…

– Заткнись! – на этот раз приказал не Аламез, а Фегустин, уставший от выходок изобилующего словами, насмешками да обвинениями соседа по подземелью.

– Сиди уж, рыбка моя недосоленная и переперченная! – огрызнулся карл, а затем, демонстративно повернувшись к вампиру той частью тела, которой совсем недавно вилял, принялся подробно отвечать на вопросы Дарка: – Значитца, так, пока ты там с вампирами беседовал, мы вон с энтим занудой, что в бочонке отмачивается… – небрежно махнул ручонкой Кабл в сторону сердито нахмурившего брови Лата, которому пришлось стерпеть очередное оскорбление, – …сидели и, мирно беседуя, пташек откушивали. Он их лишь жареными жрет, я этого, кстати, совсем не одобряю. Сначала все тихо было, а тут монахи набежали, целая толпа. Начали всех наружу выгонять да к рожам присматриваться. Думаю, дело плохо! Уведут всех без разбора на Остров Веры, а оттуда лишь две дороги: одна – на каторгу, другая – на костер. Морячье пьяное, ершистое, но бучу поднять не осмеливались, и тут я подмог! Уж извини, пришлось обещаньице тебе данное не сдержать и зубки чуток осклабить!

– Ты зачем монаху старшему пол-ляжки откусил, дурья башка?! – послышался голос из бочонка, но рассказчик не отвлекся, лишь запустил в беззащитную голову обгрызенный по бокам огурец.

– Выхода иного не было! Выбраться сподручней, когда кутерьма и давка начинается. Вот я ее и учинил, – оправдался Кабл перед морроном. – Я ж и подумать-то не мог, что этот балбес вас предупреждать через самую свалку попрется, вот ему и досталось острым клювом по хребту… Насадили его крюком под лопатки как самую что ни на есть глупую рыбешку!

Такого оскорбления вампир уже стерпеть не мог. Слова с угрозами на карла не действовали, поэтому Фегустин опустился до низкого действия: надул щеки, набрал в рот слюны и плюнул, метко угодив Каблу в самый центр опаленной лысины. В ответ на лицо Лата приземлился капустный лист, обильно смоченный в каком-то пахучем соусе. Однако возмездие не отвлекло Кабла от разговора, он свершил его между делом, но при этом явно получил огромное удовольствие.

– В общем, когда драчка сурьезная зачалась, энтот вон подранок из бочонка к вам наверх поспешил, а я деру дал, – честно признался коротышка, не видящий в своем предательстве ничего зазорного. – Да только выбраться мне вряд ли удалось бы… Монахов в округе тьма-тьмущая, а стража весь порт оцепила. Спрятался я за сарайчиками, а тут вижу, Арканс подранка шеварийского на себе волочет… Как приметил меня, тут же подозвал, раненого на меня перевалил и приказал ко входу тайному в подземелье вампирское отволочь да его там дожидаться, поскольку дверцу только он открыть смог бы. Сам же за тобой возвратился… Вон приволок, без штанов и без робы… как так оно получилось, даже не знаю…

Рассказчик замолк, хитро прищурившись. Наверное, в его голове зрел грязный намек, который он, однако, поостерегся облечь в форму слов.

– Что дальше? – спросил Дарк, вдруг поняв, что именно Тальберт его оглушил и не дал погибнуть в неравном бою.

– А что дальше? – пожал плечами карл. – Дальше мы сюда вас приволокли… в самое сердце подземелья вампирского. Энтого в бочонок с кровью отмокать посадили, чтоб раны лучше лечились да чтоб силы быстрей к кровососушке возвертались, а ты продрых всего пару часов, и уже свеж как огурчик… Я ж, бедолажка, умучился совсем с занудой из бочонка! Про пташек он говорить не хочет, секретами делиться, как девок обольщать, тоже не собирается… Скучный он, неправильный какой-то…

– Будь любезен, Тальберта позови, – скорее не попросил, а приказал моррон, понимая, что большего от Кабла не добиться.

На интересующие Аламеза вопросы мог ответить только Тальберт Арканс или Каталина, если, конечно, красавица уже сменила гнев на милость.

– Звать меня не надо, я уже здесь, – вначале прозвучал голос вампира, а затем тот появился и сам; возник из ниоткуда, прямо рядом с камином. – Одевайся и пошли, завершим прерванный разговор в более подходящей обстановке, – произнес Тальберт и швырнул Дарку в руки ворох новой одежды. – Меч здесь оставь, я, так уж и быть, позволю из нашей оружейной более достойный выбрать…

Дарку не оставалось ничего иного, как только принять приглашение и начать одеваться. Впрочем, делал он это с радостью, поскольку Тальберт Арканс был куда более интересным собеседником, нежели уже утомивший своими пошлыми выходками да плоскими остротами Кабл.

* * *

Новая одежда понравилась Дарку. Костюм сидел ладно, как будто был сшит на него, и нисколько не стеснял движений. Дорогая ткань кафтана и замысловатые узоры вшитых в него золотых нитей, бесспорно, сделали бы моррона неотразимым в глазах столичных красавиц. Но только что-то подсказывало Аламезу, что в ближайшее время о томных вздохах под луной, а также о простеньком, прямолинейном и даже грубоватом флирте с падкими на мужчин придворными красавицами не стоило помышлять. Обстоятельства зачастую сильнее людей, они делают их своими рабами и заставляют дружно маршировать по заранее намеченному пути, жестоко карая за малейшее отклонение от проторенного маршрута. Свободный человек не тот, кто богат и имеет возможность упиваться властью. Что вельможи, что горожане, что обреченные на ежедневный, изнурительный труд простолюдины – все они являются безвольными рабами своего образа жизни, диктующего стереотипы их положения и соответствующие нормы поведения. Свободным человеком может считать себя лишь тот счастливчик, кто волен выбирать, что ему делать и какой дорогой пойти; тот, кто руководствуется словом «хочу» и уже позабыл, как звучит приговор «должен».

Пока еще Дарк был независим и свободен, но уже был вынужден от кое-чего отказываться. Облачившись в красивую одежду, Аламез вдруг захотел отправиться на бал, а вместо этого он был вынужден принять из рук Тальберта факел и пойти вслед за ним блуждать по темному подземелью, бывшему своеобразным замком, крепостью и одновременно домом альмирских вампиров. Огорченному невозможностью следовать собственным желаниям моррону оставалось лишь утешать себя мечтами, что вскоре он «свое возьмет», и выискивать недостатки в изысканной одежде, милостиво подаренной ему вампиром. Как известно, идеала не существует, и при желании даже за святым можно обнаружить грешки. Дарк хотел найти изъяны в своем новом одеянии, и он их довольно быстро нашел, хотя и не стал сообщать об этом Аркансу, боясь показаться неблагодарным и мелочным. Во-первых, тот, кто дарит дорогой костюм, мог бы позаботиться и о подобающей обуви. Стоптанные, местами потрескавшиеся сапоги пехотинца смотрелись весьма нелепо с дорогой одеждой. Аламез же походил не на состоятельного человека благородных кровей, а на низкого разбойника, ограбившего посреди леса карету вельможи и не сумевшего найти в многочисленных сундуках пары сапог, которые были бы ему впору. Во-вторых, Дарку уже изрядно надоел черный цвет: истосковавшаяся по прелестям жизни душа моррона требовала более светлых, более радостных расцветок, например он с радостью оделся бы в светло-коричневое, нежно-зеленое и даже в вызывающе желтое. Однако, как известно, дареному коню в зубы не смотрят. Лучше расхаживать в мрачно черном, чем щеголять голышом, задорно позвякивая звеньями непристойно короткой кольчуги.

Мысли о недостатках щедрого подарка немного скрасили долгий путь по узкому, темному коридору, стены которого не были украшены ни простенькими картинами, ни гобеленами, ни даже декоративными доспехами. Тальберт шел впереди на пару шагов, и складывалось впечатление, что факел вовсе ему не нужен, хотя на самом деле Дарк знал, что это совсем не так, хоть и не помнил, кто и когда просветил его по этому вопросу. Вампиры, как кошки иль иные ночные существа, прекрасно видят в темноте, однако мрак на поверхности и темень подземелья разительно отличаются друг от друга, правда, зрение человека настолько несовершенно, что эта разница совсем неуловима. Даже самой темной и пасмурной ночью, когда небо затянуто тучами, глаз вампира способен уловить слабенькие лучи луны, пробивающиеся на землю сквозь затянутое тучами небо и затем отражающиеся от различных объектов. В подземелье же свету неоткуда взяться, здесь царит абсолютная темнота, и огонь также должен освещать путь кровососа, как и дорогу человека. Другое дело, что глаз вампира более чувствителен и может довольствоваться малым. Арканс шел впереди и хорошо видел путь благодаря факелу в руках Дарка, но стоило лишь моррону его загасить, как оба тут же потерялись бы во тьме. Впрочем, Аламезу было не до экспериментов. Его более волновало, куда они идут и где находится то самое «удобное» место, в котором провожатый был готов продолжить прерванный разговор. От беседы в пути Тальберт отказался, хоть Дарк в самом начале прогулки и пытался ее завести.

Наверное, с четверть часа путники молча шли по не блещущему разнообразием коридору. Почему-то Дарку казалось, что вампир ведет его обходным и не самым кратким путем, так сказать, задворками подземного замка. То ли Тальберт боялся, что моррон запомнит расположение комнат и помещений, то ли помощник Каталины не хотел, чтобы легионера увидели немногочисленные приверженцы Форквут, последние члены альмирского клана, чей боевой дух наверняка и без того был не очень высок. Основательно поразмыслить над тем, какая же из этих причин была главной, Дарк, к сожалению, не успел. Стоило лишь туманным предположениям моррона более-менее обрести четкую форму и чуть-чуть приблизиться к разумному ответу, впереди возникла развилка с доброй полудюжиной ответвлений. Арканс повел моррона по второму справа проходу, и примерно через двадцать шагов путники оказались у плотно закрытой, но не запертой двери, на которой четкими, красиво изогнутыми буквами было выведено мгновенно согревшее душу Аламеза слово «арсенал».

– Выбирай, что хочешь! – милостиво предложил Тальберт, по-хозяйски распахнув дверь и пропуская Дарка вперед. – Только давай не затягивай, время сейчас дороже, чем золото… по крайней мере для нас.

Есть у вампиров дурная привычка – изъясняться загадками да намеками, когда обстоятельства, наоборот, требуют четкости и ясности. Аламез так и не понял, кого же спутник имел в виду, сказав «нас», то ли всех альмирских вампиров, то ли их двоих, не то чтобы союзников, но и не врагов. Уточнять же он не стал, поскольку, как только его нога ступила за порог, произошло настоящее чудо. Совершенно темная комната внезапно озарилась светом целой дюжины мгновенно загоревшихся факелов. Наверное, под каменной плитой пола скрывался рычаг, надавив на который Дарк привел в действие хитрый механизм, заставивший факелы одновременно вспыхнуть.

В огромном помещении арсенала хранилось столько добра, что все это великолепие и разнообразие просто не удалось бы сразу охватить взглядом. Щиты, кирасы, шлемы, алебарды, мечи, булавы, арбалеты со связками болтов и прочее вооружение, наверняка отобранное за несколько столетий у городской стражи, аккуратно развесили по стенам, разложили по многочисленным полкам и закрепили в пирамидах. В арсенале имелось и оружие, которое нельзя считать боевым. Десяток парадных, чересчур тонких и ломких для настоящей рубки, но зато обильно украшенных драгоценными камнями мечей скромно лежали на отдельной полке возле самого входа, а с противоположной стороны от входной двери в огромную кучу небрежно свалили воровское оружие. Сразу было понятно, что вампиры брезгуют пользоваться кинжалами, стилетами, фомками, наручными арбалетами и связками отмычек, но зачем-то их хранят.

– Дай-ка я тебе подскажу! – пришел на помощь Аламезу Тальберт, видя, что моррон растерялся и не может сразу сориентироваться во всем этом великолепии. – Кольчуг здесь нет, можешь и не искать. Доспехи со щитами тебе тоже вряд ли понадобятся: и ходить тяжеловато, и уж больно приметно… А вот если меч добротный нужен, тебе вон туда! – указал Тальберт пальцем на полку в дальнем углу помещения. – Мы сами тем оружием дорожим и лишь за особые заслуги…

– Трогательно… польщен, – кивнул Аламез, уже понявший, куда вампир клонит.

Хоть до указанного вампиром места оказалось не так-то и просто добраться, но усилия Дарка вознаградились сторицей. Глазам моррона предстало не просто хорошее оружие, а отличные образцы работы мастеров древности, которые теперь уже вряд ли где-нибудь найдешь. Из трех десятков старинных мечей примерно двадцать клинков были эльфийскими: с виду слишком тонкие, изящные, но на самом деле необычайно прочные и острые, они почти не тупились в бою, при правильном ударе могли разрезать даже хорошие доспехи и практически не ржавели даже после долгого пребывания под водой; но что самое главное, ими было легко управлять – они словно становились продолжением руки. С таким оружием и зеленый новичок, слабенький, как изнеженная девица, сможет противостоять опытному бойцу, если, конечно, от природы обладает отменной реакцией. Вот только почему-то рукояти клинков из прошлой, почти забытой эпохи были чересчур простыми и даже, можно сказать, уродливыми.

– Вижу, понравилось, – широко улыбнулся Арканс, по себе знающий, что вид отличного оружия пленит сердце настоящего воина гораздо сильнее, чем вид обнаженной красавицы или породистого скакуна. – На рукояти внимания не обращай! Мы их заменили. Да, я знаю, это кощунство, но безопасность превыше всего! Не те времена, эльфийское оружие редкость, и если нарвешься на знатока, неприятностей не оберешься. А так по городу хоть днем, хоть ночью спокойно ходить можно… никто ведь в ножны не заглядывает, никто и не догадается, какое сокровище в них хранится…

Аламез разделял мнение вампира и за любой из лежавших перед ним грациозных и легких эльфийских мечей, не задумываясь, отдал бы целый ларь драгоценных каменьев, если бы, конечно, таковой у него имелся. Однако еще больше моррону понравился лежащий у самого края полки короткий и чуть широковатый меч, идеально ровное лезвие которого было испещрено узорами диковинных рун.

– А-а-а, это гномий обрубок, – небрежно махнул рукой вампир. – Кто спорит, гномы, конечно, были знатными оружейниками, но вот мечи делать не умели. Топоры, секиры, доспехи, спору нет, лучше их мастеров мир не знал. Мы этот меч так уж, как экспонат редкий держим, но проку от него….

– Ошибаешься, – покачал головой моррон, беря нелепый с виду и немного тяжеловатый меч. – Не спорю, биться им не совсем удобно, горные мастера под гномью, а не человеческую руку его делали, поэтому и тяжеловатым клинок вышел, но зато сталь отменная, даже эльфийским с ним не сравниться.

– Не пробовал, врать не буду, – пожал плечами Арканс, – но лучше уж не рискуй, эльфийский возьми… вернее будет.

Самыми лучшими доказательствами в любом споре испокон веков являлись поступки, поэтому Дарк и не принялся переубеждать вампира словами, а решил на деле доказать свою правоту. Не прилагая особых усилий, Аламез быстро взмахнул не совсем удачно сбалансированным клинком и всего одним ударом раскроил пополам висевший рядышком на стене стальной щит. Срез на толстой стали получился идеально ровным, а когда удивленный вампир подошел к упавшим на пол половинкам щита и, нагнувшись, осторожно провел по кромке, то на кончике его пальца появилась кровь…

– М-да… – только и смог вымолвить пораженный вампир, слизывая кровь.

– Его я возьму, – огласил свое решение Дарк, присев и копаясь под полкой в поисках ножен. – Сперва чуть неудобно будет, но привыкну… Добротная сталь, ради нее и неудобства потерпеть не грех!

– Как знаешь, – пожал плечами Тальберт, хоть и впечатленный демонстрацией, но все же отдававший предпочтение эльфийскому оружию, более удобному в обращении, хоть не столь острому и прочному.

На самом деле Аламез полностью разделял мнение вампира и выбрал бы эльфийский клинок, если бы не одно обстоятельство, о котором Тальберт, видимо, не знал, а моррон благоразумно решил не рассказывать. Руны, которых на клинке было целых пять, являлись вовсе не магическими знаками, а клеймами мастеров, обозначавшими специфические качества сплава. Три из пяти Дарк знал, поскольку видел их раньше. Первое обозначало повышенную прочность клинка. Аламез не сомневался, что этим оружием можно не только разрубить щит или доспехи, но и проткнуть насквозь стену любого городского дома, будь она хоть из дерева, хоть из камня. Второй символ обозначал, что металл почти не подвержен воздействию стихий, то есть практически и в огне не горел, и в воде не ржавел. О чем должны были сказать владельцу третий и четвертый символы, моррон не знал, но вот пятый был для него самым важным. В сплаве гномьего клинка содержались особые компоненты, весьма вредные для вампиров, оборотней и прочих подобных им существ, с которыми обитателям махаканских подземелий приходилось встречаться. Рана, нанесенная таким оружием кровососу, и заживала дольше, и к значительной потере сил приводила. Фактически в руки моррона попал меч, отравленный ядом, действующим лишь на нежить. Естественно, о такой промашке Тальберта стоило умолчать, поскольку неизвестно, как жизнь обернется…

– Вижу, выбор сделан! Тогда пошли, – поторопил моррона Тальберт, первым направившись к выходу. – Нам еще разговор до конца довести нужно…

– А здесь что, нельзя? – удивился Дарк, наконец-то найдя подходящие ножны.

– Здесь? Здесь можно, но не стоит… – опять заговорил загадками вампир, то ли что-то скрывавший, то ли куда-то торопившийся. – Да, и советую во время пути особо ничему не удивляться и рот без надобности не раскрывать. Беседу продолжим, когда я скажу. Темнота она… живая!


Уже через несколько минут Аламез понял смысл этих странных слов. Тальберт повел его совсем по иному пути – не по узкому, пустынному коридору, а через огромные залы, погруженные в тишину, пыль и мрак. Свет факела отвоевывал у темноты лишь небольшие кусочки пространства, и Дарк не смог в подробностях разглядеть, как обустроены залы подземного замка, но того, что он увидел, оказалось достаточно, чтобы сделать очень неприятные выводы. Толстый слой пыли на скамьях и столах; паутина не только по углам, но и свисавшая с потолка; и гулкие звуки шагов, разносимые эхом по огромным, пребывавшим в запустении залам, были явными признаками упадка, переживаемого еще недавно могущественным и многочисленным кланом. Наверное, всего лишь какой-нибудь год назад здесь каждый день проходили веселые застольные сборища и балы, звучала музыка, слышался грохот кружек с вином или кровью и собирались вампиры. Но когда число сторонников Королевы Альмирской Ночи стало быстро стремиться к нулю, надобность во многих залах отпала. Лишь изредка следовавший за Аркансом моррон слышал во тьме тихие шорохи и чье-то дыхание, а глаз мельком улавливал какие-то движения. Темнота жила, темнота не была совсем уж пустой, и теперь Аламез понимал, почему Тальберт не хотел разговаривать по дороге.

Во время всего пути Дарк чувствовал себя весьма некомфортно, словно слепец, оказавшийся в незнакомом помещении и не знавший, есть ли кто поблизости или нет. Хоть моррон и понимал, что, пока он находится рядом с Тальбертом, ему ничего не грозит, но все равно опасался, что в любой миг из темноты мог напасть не очень дисциплинированный вампир. Когда же они прошествовали через все залы и вновь оказались в тесноте коридора, моррон, как ни странно, вздохнул с облегчением. Похоже, Арканс решил провести спутника через жилые помещения или некое подобие казармы. По обе стороны коридора находились двери, не запертые, но прикрытые.

– У нас без стука входить не принято, поэтому и нет надобности в задвижках да замках, – пояснил вампир, хоть и шедший впереди, но все равно приглядывавший вполглаза за гостем. – Это очень удобно и практично: и дисциплину укрепляет, и экономить позволяет. К тому же нам нечего скрывать. Здесь жили те, кто знал друг друга десятилетиями…

Слово «жили», естественно, кольнуло слух Дарка. Оно лишь подтвердило его предположение о постигшем клан упадке. Действительно, многие обитатели покинули подземное убежище, а оставшиеся верными Каталине Форквут предпочитали держаться вместе, в чем Аламез вскоре убедился. Уже почти в самом конце пути они прошли мимо комнаты с распахнутой дверью, откуда доносились голоса и струился слабый свет. За накрытым столом трапезничали четыре вампира, как ни странно, и при оружии, и в полной броне, которую они не сняли даже во время застолья. Так поступают воины только в очень опасные времена, когда и спать-то приходится сидя, держа ладонь на рукояти меча. Заметив Тальберта, один из вампиров приподнялся из-за стола и хотел что-то сказать остальным, но как только увидел шедшего за ним моррона, тут же вернулся на прежнее место.

– Слышь, если что, я могу подождать, – обратился к Аркансу Дарк, почему-то испытав стеснение.

– Потом, я поговорю с ними потом, – не оборачиваясь, ответил проводник, прекрасно понимая, о чем шла речь, – нам не так уж и много осталось, как идти, так и разговор вести.

С одной стороны, заявление вампира обрадовало моррона, а с другой – насторожило. Атмосфера подземелья угнетала, и Дарк был рад выбраться наружу, однако он так и не понял, куда же Тальберт его ведет. Обычно важные разговоры происходят в комнатах да еще при закрытых дверях, то помещение, куда вампир его в конце пути завел, более напоминало прихожую. Дверь там имелась, но уж больно массивная, к тому же целиком стальная и запертая сразу на три внушительных засова.

– Вот мы и пришли, – произнес Тальберт, остановившись и жестом предложив моррону присесть на низенькую скамью, на которой, наверное, обычно сидел часовой. – Видишь, какие у нас двери! Гномья работа! – с гордостью заявил Арканс, нежно огладив ладонью стальную поверхность. – Если бы лет двести назад махаканским мастерам таких великолепных дверей не заказали, все бы уже давно погибли! Как предвидели, что настанут тяжкие времена. Нет, конечно, из катапульты или баллисты такую дверь прошибить можно, но, к счастью, еще никто способа не придумал, как осадные орудия под землю затащить. Благодаря этому только и выжили…

– А как же подкоп? – поинтересовался Дарк, по опыту знавший, что если ворота или дверь слишком прочны, то осаждающие проламывают стену или ищут иной путь проникнуть внутрь укрепления.

– Попробуй! – хитро прищурившись, заявил Арканс, не скрывавший гордости за свою выдумку. Видимо, не только Форквут, но и он принял активное участие в строительстве подземного убежища. – Стены подземелья толстые, каменные, а вокруг них по всему контуру такие же стальные листы, скрепленные между собой, практически скованные, будто огромные доспехи. Трудов и деньжат ушло на то ой как много, но результат их оправдал… Мы еще живы, и это главное!

– Зачем сюда привел? В ином-то месте что, не разговаривалось? – спросил Дарк, принимая предложение и садясь на скамью.

– А зачем в иное место идти, когда все равно тебя потом сюда вести? – ответил вампир вопросом на вопрос. – Ты же моррон, существо неуемное, на месте сидеть и ожидать непривычное. Все равно же на поверхность попросишься, не сидится тебе под защитой стен!

– Нет, не сидится, – кивнул Дарк, – поскольку не знаю еще, где ж моих врагов больше: снаружи иль внутри?

– Мне казалось, ты уже догадался, что вреда мы тебе не желаем, – с укором произнес Арканс.

– А кто меня посохом по башке оприходовал? Нельзя было просто сказать, чтоб не дергался?

– Можно было, – кивнул в свою очередь Тальберт, – но очень уж рискованно. У меня тогда каждая секунда на счету была. Монахи же не дураки, и у них в сумках зелья имеются. Стоило лишь им догадаться, что поблизости невидимка, выпили бы по флакончику и меня бы увидели. А ты ведь человек упертый, на слово не веришь! Пока не объяснишь, что, как да куда, с места тебя не сдвинешь…

– Ты доверия еще не заслужил, – резко отрезал моррон. – Мы ведь уговорились: я решение приму, лишь когда историю до конца расскажешь, а пока что я тебя за союзника не считаю…

– Ладно хоть за врага не держишь, – презрительно хмыкнул вампир, – и на том спасибо!

– Так ты будешь рассказывать или нет?

– А говорить-то вообще-то и не о чем больше, – пожал плечами вампир, – так, самая малость осталась. Мы с морронами всегда довольно хорошие отношения поддерживали, но вот лет десять назад к нам с Каталиной дружок твой, Мартин Гентар, за помощью обратился. Просил помочь неких личностей, тогда в Альмире пребывавших, извести, очень настойчиво просил…

– И почему же не помогли? – догадался Аламез, что некроманту было отказано. – Поди, и ответные услуги взамен предлагал…

– Предлагал, – кивнул Тальберт, – да только эти личности нашему клану врагами совсем не были, а даже, наоборот, не раз помощь оказывали… Слово Каталины твердо, да и память у нее хороша! С кем союз заключила, того не предает, да и за помощь всегда добром платит… К тому же для отказа и еще одна причина имелась… очень даже весомая.

– Какая, если не секрет?

– Не секрет, – покачал головою вампир, – просто те личности, персоны, особы, называй, как хочешь, не были ни вампирами, ни людьми… – говорил Тальберт тихо и медленно, как будто во сне, а затем резко повысил голос, что произвело неизгладимое впечатление на слушателя: – Они были морроны!

На долю секунды Дарк потерял дар речи, а гнев, внезапно овладевший рассудком, чуть ли не толкнул его на опрометчивый поступок. Аламезу захотелось наброситься на низкого лжеца, голыми руками разодрать ему клыкастую пасть и вырвать гнусный язык. Лишь чудом моррону удалось сдержаться и продолжить разговор без применения силы.

– Ты лжешь, – спокойно произнес Дарк, не видевший смысла показывать Тальберту чувства, которые он в этот момент на самом деле испытывал. – Моррон никогда не пойдет против другого моррона, тем более не станет натравливать на собрата вампиров. Что же касается Мартина…

– Послушай, – перебил Арканс, допускавший вспышку гнева со стороны Дарка и поэтому державший ладонь на поясе очень близко от рукояти меча. – Тебя не было двести лет. Мир за это время малость изменился… Я не знаю, какие отношения существуют между морронами, но допускаю, что вы считаете друг друга в своем роде братьями…

– Ты прав, – скупо кивнул Дарк, – так оно и есть.

– Логично сравнить отношения между членами клана, или, как вы сами называете, Легиона, с отношениями в семье, – продолжил объяснение вампир, убрав руку с пояса. – Когда братьев всего двое, они не разлей вода! Когда же в семье становится более десятка детей, родственные связи не столь крепки. Знаешь, мы в дела морронов никогда не вникали, но все же знаем, что за последнюю сотню лет появились новые легионеры. Возможно, они не совсем такие, как ты или морроны, которых ты знаешь; быть может, их жизненные позиции во многом отличаются от видения Гентара и более опытных легионеров. Признаюсь, ни я, ни Каталина не знали и до сих пор не ведаем, в чем кроется суть возникшего в рядах Легиона конфликта, да и размеры его не представляем. Мы видим лишь внешнюю сторону, лишь голые факты, а они таковы, как я уже сказал. Десять лет назад Гентар обратился к нам за помощью в убийстве нескольких морронов, проживавших в то время в Альмире. Мы отказались, в результате сейчас пожинаем гнилые плоды его обиды… Твой дружок Мартин не внял голосу разума и, посчитав наше решение личным оскорблением, принялся мстить. А в чем в чем, в интригах он мастер… нам до него далеко…

– И что же один моррон мог сделать целому клану? – усмехнулся Аламез, не восприняв сказанное всерьез. – В чем ты его обвиняешь?

– А я не обвиняю, – покачал головой Тальберт. – Для обвинения нужны доказательства, а их как раз у нас с Каталиной и нет. Мы лишь сопоставляем факты, увязываем их в единую хронологическую цепочку. Десять лет назад Гентар прекратил с нами всякое общение, и некоторые иные, так сказать, старички-морроны, которых ты не знаешь, неожиданно стали смотреть на нас как на прокаженных, хотя до этого мы успешно сотрудничали и всегда прекрасно ладили. Уже через полгода у нашего клана почти не осталось друзей и в Ложе Лордов– Вампиров. Все от нас отвернулись, а Сиятельная графиня Самбина, давненько смирившаяся со своим поражением, вдруг решила вернуть себе альмирский престол. Вначале мы оказались в изоляции, а три года назад началась открытая война. Наш клан сражается не с приверженцами Самбины, а практически против всех остальных кланов, выступивших единым фронтом. На сегодняшний день в Альмире находится около полутысячи жаждущих нашей крови вампиров, и руководит ими сама Самбина. Морронов же в городе нет…

– Конечно же, за исключением тех самых особ, которых вы с Каталиной не предали, – высказал предположение Аламез и по виду Тальберта понял, что попал в точку. – Можешь устроить с ними встречу?

– Могу, но не буду, – покачал головой Арканс. – Они этого не ходят. Они знают, что ты в городе, но доверяют тебе еще меньше, чем ты доверяешь мне…

– Что так? – недоверчиво произнес Аламез. – Чем же я перед ними провиниться успел?

– Ничем, ровным счетом ничем. Но ты войди и их положение. Оно, конечно, малость получше, чем наше, но все же плачевно. Город находится во власти врагов. Ночью по его улочкам рыщут поисковые отряды Самбины, а за нами охотятся принявшие сторону сильного индориане. Святош даже грех в том винить. За головам