Book: Люфтваффе: триумф и поражение. Воспоминания фельдмаршала Третьего рейха. 1933-1947



Люфтваффе: триумф и поражение. Воспоминания фельдмаршала Третьего рейха. 1933-1947

Альберт Кессельринг

Люфтваффе: триумф и поражение

Воспоминания фельдмаршала Третьего рейха. 1933-1947

Kesselring, A. Soldat bis zum letzten Tag.

Berlin: Athenaum-Verlag, 1953. – 474 S.

Kesselring А.The memoirs of field-marshal Kesselring (trans Lynton Hudson).

London: William Kimber, 1953. – 319 p.


{1} Так обозначены ссылки на примечания автора. Примечания в конце текста книги.

Все тексты, находящиеся на сайте, предназначены для бесплатного прочтения всеми, кто того пожелает. Используйте в учебе и в работе, цитируйте, заучивайте… в общем, наслаждайтесь. Захотите, размещайте эти тексты на своих страницах, только выполните в этом случае одну просьбу: сопроводите текст служебной информацией – откуда взят, кто обрабатывал. Не преумножайте хаоса в многострадальном интернете. Информацию по архивам см. в разделе Militera: архивы и другия полезныя диски (http://militera.lib.ru/cd).

Введение

Время, проведенное в тюрьме, было дорогой, по которой мне необходимо было пройти, чтобы я мог начать разгадывать загадки жизни. По крайней мере, так мне кажется сейчас, поскольку именно годы заключения дали мне время для размышлений. В тюрьме я вольно или невольно возвращался мыслями в прошлое. Мне хотелось ясно осмыслить минувшие события, чтобы разобраться в настоящем и приобрести уверенность в будущем.

После первого года заключения (я провел его в американском лагере для военнопленных в Мондорфе, неподалеку от Люксембурга, и в следственном изоляторе Нюрнберга, где вся наша связь с внешним миром ограничивалась периодическим нелегальным чтением американской армейской газеты «Звезды и полосы»), с середины 1946 года я получил возможность изучать труды, посвященные военной науке. Кроме того, я мог знакомиться с изданными в разных странах газетами, журналами и книгами, которые помогли мне дать более глубокую оценку происходящим в мире событиям и тенденциям, которые в этих событиях можно было проследить. Благодаря зарубежным публикациям я узнал о тех идеях, которые были тогда популярны в Соединенных Штатах, Британии, Франции, Швейцарии, Италии и – правда, это удалось мне в меньшей степени – в Советском Союзе. В находившейся под жестким контролем германской прессе мало что можно было почерпнуть, и по этой причине я был очень рад обилию зарубежной периодики, благодаря которой, даже будучи отрезанным от внешнего мира, я все же имел доступ к изучению тех вопросов, которые меня интересовали, и имел на этот счет достаточно полную информацию. Тем не менее, многие из этих изданий не представляли большого интереса. Изложение тех или иных событий и посвященные им редакционные комментарии могут быть полезны лишь в том случае, если основной их целью является служение истине. Однако большое число материалов, относившихся к категории «основанных на фактах», имело мало общего с действительностью.

В то время как в других государствах многие из ведущих участников военной драмы нарисовали, основываясь на своих воспоминаниях, максимально подробную картину происшедших событий (разумеется, исходя из собственных оценок), подобные воспоминания наиболее выдающихся представителей тех, кто участвовал во Второй мировой войне на стороне Германии, отсутствуют. Следовательно, с исторической точки зрения картина не является полной. Между тем многие люди будут рады узнать, почему в той или иной ситуации было принято то или иное решение и какие мотивы двигали теми, кто эти решения принимал.

Я пришел к выводу, что мне необходимо взять в руку ручку и внести свой вклад в дело воссоздания прошлого во всей его полноте. Я постараюсь рассказывать только о тех событиях, в которых я непосредственно участвовал и в состоянии воссоздать более или менее целостную картину происходившего.

По мере своих сил я постараюсь описать людей и обстоятельства такими, какими они казались мне в то время, когда я сам был непосредственным участником событий. Естественно, я понимаю, что при всех моих стараниях быть объективным в некоторых вопросах я, возможно, останусь на субъективных позициях – или, по крайней мере, такое впечатление может создаться у читателей. Но они не смогут обвинить меня в претензиях на абсолютную истину. Заблуждаться свойственно всем, и я готов признать свои ошибки. Человек, проживший жизнь, не должен избегать анализа своих действий и честной и самокритичной их оценки. Написание воспоминаний, помимо всего прочего, требует личной честности и искренности, готовности без утайки рассказать о собственных действиях и их подлинных мотивах. То, что до сих пор эта обязанность очень часто игнорировалась, не стало бы для меня оправданием, если бы я, считая, что это неправильно, тем не менее действовал так же.

Если читатель хочет понять, почему я поступал так, а не иначе, ему придется проявить терпение, изучая мой личный опыт и жизненный багаж. Даже краткое их изложение может достаточно ясно продемонстрировать, что карьера военного – это не просто «игра в солдатики», что она требует больших физических и психологических усилий и налагает на человека большую ответственность.

Часть первая.

Годы войны и мира: 1901-1941

Глава 1.

Служба в Королевской баварской армии и рейхсвере, 1904-1933

Молодые годы в Мюнхене.

– В баварской пехотной артиллерии.

– Переговоры о перемирии 1917 года на русском фронте.

– Офицер главного штаба 2-го и 3-го баварских армейских корпусов.

– Работа по демобилизации в 1918 году: формирование войск безопасности и добровольческие корпуса.

– 1.10.1922 года. Перевод в Берлин, в министерство рейхсвера

Я происхожу не из военного рода. Мои предки, в свое время воевавшие против аваров, а позже против венгров, основали на территории, которая сейчас относится к Нижней Австрии, крепость Чесельринх. Риттер Оускмус Чесельринх (1180) был первым, кто решил взять себе это имя. Его потомки, носившие фамилию Кессельринг, снискали себе уважение в южных районах Германии, а также за пределами германских границ, в Эльзасе и Швейцарии, как рыцари, представители аристократии и священнослужители. Однако мои прямые предки, в XVI веке поселившиеся в Нижней Франконии, были крестьянами, пивоварами и виноделами. Представители некоторых ветвей нашего рода отдали предпочтение профессии преподавателя. Это, в частности, относится к моему отцу, городскому советнику комитета по образованию в Бейрете.

Ранние годы моей жизни прошли в нашей большой семье в Вунсидде (Фихтельгебирге) и в Бейрете, где я в 1904 году окончил классическую среднюю школу. Трудностей с выбором профессии у меня не было. Я хотел быть военным, твердо осознавал это и теперь, оглядываясь назад, могу сказать, что всегда сердцем и душой был солдатом. Не будучи сыном офицера, я вступил в армейские ряды не как кадет, а как вольноопределяющийся, или кандидат в офицеры. В вольноопределяющиеся меня произвел командир 2-го баварского полка пехотной артиллерии, в котором я начал свою военную карьеру и в котором служил, за исключением периодов учебы в военной академии (1905-1906) и артиллерийском училище (1909-1910) в Мюнхене, до 1915 года.

Мец, в котором дислоцировался полк, был городом-крепостью со своим гарнизоном и представлял собой наилучшее место для обучения молодого и полного амбиций солдата. Там испытывалось все без исключения новое оружие, а муштра была весьма суровой. Близость к границе подразумевала, что на первом месте должна стоять компетентность. Кроме того, национальные узы, связывавшие немцев и население Эльзаса и Лотарингии, благоприятствовали идеям пангерманизма. Посещая места сражений времен франко-прусской войны, мы нередко бывми в Коломб-Нуийи, Мар-ла-Тур, Гра-велотте, Сен-Прива, а также за границей – в Седане. В нашем восхищении теми жертвами, которые принесли в свое время наши отцы, не было дешевого милитаризма.

Но Мец и его окрестности нравились наиболее впечатлительным из нас и по многим другим причинам. Мало кто мог оставаться равнодушным при виде цветущих склонов холмов Мозеля. Невозможно забыть наши прогулки по заросшим лесом долинам, Бронвоксталю и Монвоксталка. Нам не жаль было потратить несколько франков, чтобы насладиться красотами Нанси или Понт-а-Муссон. Когда мы вручали свои документы французскому офицеру-таможеннику в Паньи-сюр-Мозель и пересекали границу, напутствуемые его веселым покровительственным возгласом «Повеселитесь как следует!», а потом, при возвращении, на том же посту нас встречали дружелюбным вопросом «Ну как, повеселились?», мы ощущали себя гражданами Европы.

Все поразительно быстро изменилось в 1911 году. Стоило кому-то предпринять самую невинную вылазку через границу, как об этом инциденте сообщали в Берлин и Париж, а чиновники в министерствах иностранных дел двух стран принимались озабоченно чесать головы; исход подобной истории обычно бывал весьма неприятным для правонарушителя, в намерениях которого, как правило, не было ничего плохого. Начиная с этого времени в крепости стали чаще объявляться тревоги, из-за которых нашей батарее всякий раз приходилось бегом перетаскивать орудия, чтобы занять позиции в форте Кронпринц у Арс-сюр-Мозель. Учитывая тот факт, что форты на западных окраинах Меца (Лотринген, Кайзерин, Кронпринц и Хазелер) находились в непосредственной близости от границы, действовать в таких случаях, несомненно, следовало быстро. Мы, кандидаты в офицеры, нередко поговаривали о том, что в случае внезапного начала войны нельзя было с уверенностью сказать, удастся ли нашим войскам, дислоцирующимся в Меце, занять эти форты прежде, чем это сделают французы.

На момент моего поступления на военную службу в 1904 году 2-й баварский полк представлял собой полк крепостной артиллерии. Нас обучали обращению с самыми разными орудиями – от револьверной пушки калибра 3,7 сантиметра до 28-сантиметровой мортиры – но главным образом с крупнокалиберными, что соответствовало нашей главной функции в случае мобилизации. Мы учились стрелять точно даже с большой дистанции и использовать новейшие приспособления, применяемые разведывательными частями, наблюдателями и подразделениями, занимающимися обеспечением взаимодействия на поле боя. На занятиях мы даже тренировались в ведении наблюдения с воздушного шара, что мне особенно нравилось. Больше всего я любил вести наблюдение со свободно летящего шара. Это занятие компенсировало ужасные часы тошнотворной болтанки, неизбежной при работе на шаре, закрепленном на привязи, при сильном порывистом ветре. Мне очень скоро пришлось на личном опыте убедиться, что для подобных «подвигов» необходим крепкий желудок.

Тем, что ее преобразовали в мобильную «тяжелую армейскую полевую артиллерию», крепостная артиллерия обязана императору Вильгельму II и генеральному инспектору крепостной артиллерии фон Дулицу. Мне впервые довелось стать непосредственным участником столь важной реформы. Хотя инициатива безусловно принадлежала моим руководителям, в частности весьма оригинально мыслившему командиру баварской бригады крепостной артиллерии генералу Риттеру фон Хену, тем не менее, создать в 1914 году новую тяжелую артиллерию, играющую важнейшую роль в бою, было бы невозможно без активного содействия самих войск этому процессу. При этом я хочу подчеркнуть, что война, если уж она была неизбежна, все же началась слишком рано. Она прервала нормальное развитие вышеупомянутого процесса как с организационной, так и с психологической точки зрения, резко сократив время, отводившееся для его завершения.

Если бы война началась позже, некоторые представители командования не смотрели бы на тяжелую артиллерию как на обузу. Я помню, как главнокомандующий 6-й армии, когда в 1914 году ее перебросили из Лотарингии в Бельгию, заявил: «Теперь, когда нам предстоит война, в которой многое будет решать мобильность, тяжелая артиллерия нам больше не нужна».

С тех пор мне не раз приходилось сталкиваться с инстинктивным неприятием всего нового, того, что еще не успело сломать сложившиеся предубеждения. Поразительно, насколько сильно подвержены инерции мышления даже представители наиболее развитых в интеллектуальном отношении кругов.

Баварское военное министерство требовало от вольноопределяющихся сдачи всех экзаменов и настаивало на том, что перед производством они должны пройти гораздо более продолжительный, по сравнению с другими кандидатами в офицеры, курс практического обучения в своем полку или в военном училище. Прусская система подготовки применялась только в нашей военной академии и в Генеральном штабе, хотя в Баварии перед Первой мировой войной курс академии также считался обязательным для зачисления в Генеральный штаб. Такой подход имел свои преимущества и недостатки, и во время войны в него приходилось вносить изменения по причине нехватки офицерского состава. Более длительный период практической подготовки перед тем, как молодого человека производили в офицеры, однако, шел ему на пользу, и во времена рейхсвера этот период был вполне резонно существенно увеличен.

Трагические события в Австрии в июле 1914 года придали последним дням пребывания моего полка на артиллерийском полигоне в Графенвюре особую окраску. Все выглядело так, словно военные действия уже начались. Объявление о том, что «угроза войны нарастает», и последовавший за ним приказ о всеобщей мобилизации застали наши батареи в западных фортах Меца. В те дни и в период первого этапа мобилизационных мероприятий оснащение и передислокация боевых частей и подразделений, расквартированных в Меце, происходили без малейших задержек. Это могло служить доказательством того, что подготовительная штабная работа была проделана безукоризненно.

Я вместе со своим полком оставался в Лотарингии до конца 1914 года. Буквально перед самым Новым годом меня перевели на должность адъютанта командира 1-го баварского полка пехотной артиллерии, входившего в состав 6-й армии. В 1916 году я получил назначение на должность адъютанта командира 3-го баварского артполка, к штабу которого был прикомандирован до конца 1917 года.

После этого я был направлен в Генеральный штаб и служил на Восточном фронте в качестве офицера Генштаба в составе 1-й баварской дивизии сухопутных войск. В качестве ее представителя я проводил переговоры о временном прекращении огня на Дунае. Моим партнером по переговорам был русский офицер Генштаба, которого сопровождал в качестве переводчика генерал медицинской службы. Меня поразили две вещи: во-первых, невероятный интерес противоположной стороны к вопросам тактики позиционной войны и, во-вторых, поведение представителей так называемых солдатских советов, выделенных для охраны участников переговоров. Эти представители показались мне неотесанными, необразованными мужланами, но при этом вмешивались в наш разговор и держались так спесиво, словно это они командовали офицерами, а не наоборот. Помнится, тогда я подумал, что подобное никогда не могло бы произойти в германской армии. Однако через какой-нибудь год я понял, что ошибался. Действия отдельных подразделений в Кельне в 1918 году очень напоминали поведение русских революционеров. Но оставим эти неприятные воспоминания! Остается лишь порадоваться, что подобные сцены не разыгрывались в наших войсках в 1945 году.

В 1918 году, когда я с командованием 6-й армии находился в Лилле в качестве офицера Генштаба при 2-м и 3-м баварских армейских корпусах, мне часто доводилось лично контактировать с главнокомандующим, кронпринцем Баварии Руппрехтом. Нас, штабных офицеров, по очереди приглашали за его стол, где кронпринц неизменно был главным действующим лицом любой беседы. О чем бы ни шла речь – о политике, искусстве, географии, истории или государственном устройстве, – он неизменно демонстрировал прекрасное знакомство с предметом разговора. Трудно было сказать, был ли он столь же глубоко информирован в военных вопросах, поскольку все тщательно избегали любой возможности обсуждения данной темы. Во время Второй мировой войны среди «знающих людей» нередко высказывалось мнение, что мы вступили в нее с «лучшими мозгами», нежели в Первую. Хотя в подобных высказываниях присутствует немалая доля преувеличения, можно сказать, что в годы Второй мировой войны все серьезные, значимые должности занимали хорошо подготовленные, компетентные военные специалисты, прошедшие прекрасную подготовку в виде службы в качестве офицеров Генерального штаба в период с 1914-го по 1918 год. Они поддерживали более тесный контакт с войсками и были моложе, чем командиры времен Первой мировой войны. Надо отметить и то, что среди последних было немало людей королевской крови, а они, при всем моем уважении к их способностям и человеческим качествам, были далеко не гениями. Сложнее провести сравнение между офицерами Генштаба. В численном отношении императорский корпус офицеров Генерального штаба имел преимущество; кроме того, подготовка входящих в него военных была более унифицированной. Однако офицеры Генерального штаба образца 1939 года были ближе к тем, кто непосредственно находился на боевых позициях с оружием в руках, а это настолько серьезное преимущество, что его невозможно переоценить; они полностью подчинялись боевому командиру, что исключало возможность путаницы и дублирования приказов, которые имели место в годы Первой мировой войны. Вся полнота ответственности, таким образом, ложилась на командира. Он отвечал за свои действия перед своей совестью и – как показало время – перед Гитлером и Нюрнбергским трибуналом. Это, однако, не мешало теснейшему сотрудничеству между командиром и его начальником штаба, а также высокой степени независимости начальника Генерального штаба.



В 1918 году я хотел уволиться из армии, но мой командир, умевший мыслить по-государственному, убедил меня остаться, чтобы провести демобилизацию 3-го баварского армейского корпуса в районе Нюрнберга. Эта демобилизация проводилась под руководством политического комиссара, молодого адвоката, являвшегося членом социал-демократической партии. Для меня это было очень трудное время – мне приходилось тяжелее, чем в полевых условиях. Кроме проведения мобилизации, нужно было сформировать новые войска безопасности и так называемые добровольческие корпуса, а также распределить между ними зоны ответственности вокруг Нюрнберга, в Мюнхене и в центральной части Германии. Это была интересная работа. Она дала мне уникальную возможность своими глазами увидеть революционные события того периода. В то же время было крайне неприятно быть свидетелем бесчинств толпы фанатиков после штурма ставки нашего верховного командования в начале 1919 года.

Чаша моего терпения цереполнилась, когда в качестве благодарности за мою усердную и добросовестную работу был выписан ордер на мой арест за участие в якобы имевшем место путче против командования моего 3-го баварского армейского корпуса, в котором значительным влиянием обладали социалисты. Даже с учетом того, что после 1945 года меня посадили в тюрьму, я без малейшего колебания утверждаю, что тот эпизод 1919 года был самым большим унижением в моей жизни.

***

Будучи в течение трех с половиной лет, с 1919-го по 1922 год, командиром батареи в Амберге, Эрлангене и Нюрнберге, я весьма тесно общался с личным составом своего подразделения и другими военнослужащими. В то время в армии проводились многочисленные реформы и сокращения; вооруженные силы численностью в 300000 человек нужно было урезать до 200000, а затем до 100000; предстояло найти способ превратить нашу огромную, созданную с учетом определенных приоритетов военного времени военную машину в весьма скромные по численности войска, способные решать лишь сугубо оборонительные задачи, – фюрер-труппе (буквально – войска фюрера). Однако эта работа, в процессе которой можно было многому научиться, давала мне радостное ощущение того, что я вношу свою лепту в дело возрождения Германии.

1 октября 1922 года я был откомандирован для дальнейшего прохождения службы в Берлин, в министерство рейхсвера. Там мне оказали большое доверие, назначив на ключевую должность заместителя начальника штаба управления сухопутных сил. Моя деятельность на этом посту, которая продолжалась с 1922-го по 1929 год, охватывала все этапы боевой подготовки войск и организационно-технические мероприятия, находившиеся в ведении всех отделов рейхсвера. Я был глубоко погружен в решение экономических и административно-управленческих вопросов, изучение внутреннего и международного права. Кроме того, мне приходилось заниматься проблемами межсоюзнической комиссии военного контроля. Я работал в тесном взаимодействии с Войсковым отделом, предшественником Центрального бюро. Поскольку я был хорошо знаком с функционированием министерского механизма и реальными условиями службы в армейских частях, я ко всему прочему был назначен на должность уполномоченного по делам сокращения сухопутных сил. Этой реорганизационной работе мне приходилось посвящать значительную часть своего времени, когда в 1929 году я возглавил 7-е региональное командование в Мюнхене.

В дальнейшем, проработав еще некоторое время в министерстве в Берлине, я, будучи уже в звании полковника, провел два года в Дрездене в качестве командира одного из дивизионов 4-го артиллерийского полка. На том и закончилась моя служба в армии. 1 октября 1933 года я был официально уволен в запас и в звании коммодора возглавил административное управление люфтваффе (военно-воздушные силы).

Глава 2.

Эпизоды периода работы в рейхсвере

Берлин. Работа в министерстве рейхсвера.

– Уроки фон Зекта.

– Возрождение германской армии.

– Уполномоченный рейхсвера по сокращению

Я очень многим обязан моей службе в Берлине. Хотя я с неохотой ехал в прусскую столицу, должен признать, что, проведя там несколько лет, я полюбил ее. Она стала моим любимым городом. Нет необходимости объяснять, насколько тяжело, находясь за решеткой, я переживал годы трагедии Берлина. Я действительно любил его и его жителей – жизнерадостных, щеголевато одетых, честных и трудолюбивых. Частенько ранним утром я выкраивм час, чтобы провести его на углу Потсдамерплац. Это было на редкость удачное место для наблюдения за тем, как просыпается город, как трамваи и железнодорожные станции исторгают из себя множество людей, спешащих на работу. Разумеется, все для меня выглядело иначе, когда в тревожные дни 1923 года мне приходилось ходить пешком от Ланквиц до Бендлер-штрассе или когда я, честный, а потому почти нищий капитан (после Первой мировой войны я потерял свое состояние, а оклады у военных были чрезвычайно низкими), одетый в штатское платье, вместе с женой вынужден был предпринимать полуторачасовые пешие переходы, чтобы неподалеку от Клостер-театра в очередной раз изучить объявления об имеющихся вакансиях. И все же мы с радостью терпели все это ради воскресных экскурсий в Марк. Я, уроженец Южной Германии, научился любить его озера, его леса и его жителей. Утренние и вечерние поездки в битком набитых поездах были частью развлечения. Подобное беззаботное времяпрепровождение позволяло мне как следует проветриться и на время отвлечься от служебных проблем.

В профессиональном отношении годы работы в Берлине были для меня прекрасной школой. Что могло заменить часто проводившиеся в моем кабинете дискуссии в присутствии генерал-лейтенанта фон Зекта, который так хорошо умел слушать, а затем подводить удивительно краткий и точный итог услышанному? Он был образцом офицера Генерального штаба и настоящим лидером, способным вести людей за собой! А блестящие лекции генерала фон Шлейхера, благодаря которым я получил столь глубокое понимание тогдашней политической ситуации? Жаль, что во время политического кризиса 1932 года он не имел возможности оказывать закулисное влияние на обстановку, а оказался на переднем крае событий. И разумеется, нигде больше я не смог бы в мельчайших деталях изучить проблемы всех видов вооруженных сил и родов войск, научиться понимать их взаимосвязь, сильные и слабые стороны и благодаря этому помочь строительству рейхсвера. Специалисты из военно-морских сил и авиации расширили мой кругозор и привели меня к пониманию и поддержке идеи о слиянии сухопутных сил и флота в рамках единого вермахта.

В 1924-1925 годах в сотрудничестве с майором Преу из управления по организации сухопутных сил я написал первый меморандум по вопросу о формировании Генерального штаба вермахта. При этом мне очень пригодились мои предыдущие контакты с Центральным бюро, которые стали поворотным пунктом во всей моей военной карьере. Работая там, человек привыкал думать и действовать как на переднем крае.

Деятельность рейхсвера была весьма интенсивной и плодотворной, пронизанной корпоративным духом, который заставлял всех желать как можно более быстрого достижения искомых результатов. Мы стали неким неполитическим образованием, далеким от каких бы то ни было партий. Фон Зект нарочно проводил обучение таким образом, чтобы военнослужащие не заразились вирусом приверженности правым или левым взглядам. Рейхсвер был организацией, присутствие и действия которой обеспечивали бескровное разрешение любого внутреннего конфликта в период между двумя мировыми войнами.

В конце концов вооруженные силы, стоящие вне политики, незаметно превратились в точку опоры для правительств, избранных народом. Вопрос о том, следует ли солдату или командиру заниматься политикой, я прокомментирую позже. Сейчас же мне лишь кажется уместным и необходимым добавить, что исключения из этого правила «никакой политики», имевшие место в двадцатых годах во время событии в Ульме и Мюнхене, были подвергнуты решительному осуждению и что в первые годы существования национал-социалистической партии мы, военные, не проявляли по отношению к ней никакого сочувствия. То, что мне довелось видеть в Дрездене в 1933 году, добропорядочный гражданин мог стерпеть, только постоянно напоминая себе, что в случае кровавой революции все было бы гораздо хуже.

До 1933 года я избегал каких-либо контактов с партией. Поведение национал-социалистов на улицах и во время их парадов вызывало у меня отвращение. Я помню совещание офицеров, проводившееся в том же 1933 году в Дрездене, на котором военный министр генерал фон Бломберг в своем весьма неубедительном выступлении умолял военных проявить лояльность по отношению к национал-социалистическому правительству. Лишь в конце октября 1933 года, когда я как чиновник министерства воздушного флота получил возможность оценить методы режима, у меня стало складываться о нем более благоприятное впечатление. На этом я подробнее остановлюсь ниже.

Ограничения численного состава рейхсвера накладывали особые обязательства на высшее командование. Будучи щитом для государства и гарантом стабильности государственной власти, оно традиционно сохраняло некую отрешенность от событий, происходящих в мире. Это давало ему дополнительное время и возможности для того, чтобы, не привлекая внимания, без помех заниматься решением второй главной задачи – превращения рейхсвера в некое подобие экспериментальной кузницы военной элиты. Будучи простым офицером и когда в 1922 году меня перевели в министерство рейхсвера и я стал иметь непосредственное отношение к решению вопросов, касавшихся деятельности комиссии по разоружению, на множестве примеров я убедился в том, что Межсоюзническая комиссия военного контроля (МКВК) пыталась выполнить букву связанных с разоружением Германии поручений, которые были на нее возложены, и игнорировала тот не слишком приятный факт, что время неизбежно предъявит ей свой счет и все расставит по своим местам. МКВК распалась из-за того, что ее миссия изначально была утопией. Каждый немец, как и любой гражданин других держав, знал, что на практике ни одна страна не сможет удерживать свои вооруженные силы в рамках численности в 100000 военнослужащих до тех пор, пока остальные государства не разоружатся в соответствии с Версальским договором. То, что мы, германские военные, были недовольны односторонней реализацией договора, не должно расцениваться как свидетельство якобы свойственного нам «милитаризма». Это недовольство проистекало из жизненных потребностей нашей страны и ее геополитического положения. Я хотел бы также добавить, что социал-демократическое правительство, находившееся в то время у власти, а впоследствии и коалиционное правительство, в состав которого также входили социал-демократы, признавали справедливость требований об ограниченном увеличении военной мощи Германии и поддерживали усилия, предпринимавшиеся рейхсвером в этом направлении.

Какие же цели ставил перед собой сам рейхсвер? Поскольку в то время я был военным чиновником, я могу ответить на этот вопрос. Интеллектуальные ресурсы министерства рейхсвера были сконцентрированы на анализе опыта войны, включая ее уроки в том, что касалось технических и организационных мероприятий и программ подготовки кадров, а также на разработке новых направлений оперативного, административного и технического развития. Разумеется, что оценкам тех, кто занимался этой работой, придавалось очень большое значение. Главной целью было не отстать от других государств, заметно продвинувшихся после заключения мира в техническом отношении, и, когда придет время, возродить германскую армию, оснастив ее современным вооружением. В сфере подготовки военнослужащих перед нами стояли две основные задачи: во-первых, создать некий прототип общевойсковых частей; во-вторых, подготовить рядовой состав частей и подразделений таким образом, чтобы в перспективе они могли составить костяк унтер-офицерского и офицерского состава. Политическая ситуация требовала, чтобы наши действия ограничивались «защитой рейха» – то есть в первую очередь возведением укреплений на восточной границе и в Восточной Пруссии и обеспечением их безопасности с помощью частей по охране границы, которые предполагалось быстро сформировать в случае экстренной ситуации. Кроме того, предпринимались усилия с тем, чтобы заткнуть зияющие бреши в кадровом составе рейхсвера путем переподготовки бывших офицеров и унтер-офицерского состава, а также обучения ограниченного числа волонтеров, призывавшихся на короткий срок. В целом этого краткого описания деятельности рейхсвера должно хватить для того, чтобы читатель понял: работа в войсках была отюдь не синекурой.

Значительную часть моего времени занимала реорганизация артиллерийско-технического департамента. В этой области слияние двух видов деятельности – создания нового оружия и снабжения им действующей армии – разрешило конфликт, ранее существовавший между ними. Соображения Генерального штаба по поводу методов ведения будущей войны создали основу для ясно сформулированных требований относительно вооружения, которые были переданы инспекцией артиллерийско-технической службы руководителям испытательных полигонов и департаменту снабжения артиллерийско-технической службы для размещения заказов. Эти технические структуры были напрямую замкнуты на промышленность. Образцы, поставляемые заводами, тщательно испытывались на полигонах департамента артиллерийско-технической службы. В случае, если испытания проходили успешно, отдельно взятые подразделения вновь подвергали продукцию заводов самым сложным и суровым проверкам уже в реальных войсковых условиях, и все выявленные недостатки впоследствии устранялись фирмами-поставщиками. Даже человеку, не являющемуся военным специалистом, очевидна абсурдность существовавшей в то время ситуации, когда временной промежуток между размещением заказа и поступлением нового оружия в войска исчислялся годами. Когда речь шла о тяжелом вооружении, таком, например, как орудия большого калибра, он составлял от шести до семи лет. Получалось, что подчас новая пушка к моменту ее принятия на вооружение в войсках уже успевала устареть. По техническим и финансовым причинам такой порядок вполне годился для мирного времени. Однако для военного времени он не подходил, хотя отказ от уже сложившейся системы имел немало неприятных последствий и зачастую вызывал недовольство в войсках.

В новой системе выявились два недостатка, которые наиболее ярко, проявлялись в мирное время:

1. Государственные структуры либо требовали слишком больших объемов производства, либо держали индустрию на слишком коротком поводке вместо того, чтобы всячески поощрять творческую инициативу промышленников.

2. Казалось почти невозможным привлечь выдающихся технических специалистов на государственную службу: казна отнюдь не горела желанием обеспечить им достаточно высокий уровень заработной платы, поскольку финансисты опасались, что у таких специалистов оклад будет больше, чем у министра! Для работы в таких структурах, как экспериментальный отдел армейской артиллерийско-технической службы, нужны были эксперты, которые по уровню квалификации были бы на голову выше заводских инженеров и могли руководить деятельностью последних в соответствии с запросами, предъявляемыми войсками к новым вооружениям.

Далее следовало скоординировать деятельность всех научно-исследовательских учреждений с работой организаций, занимавшихся разработкой и производством вооружений.

Находясь на ключевом посту в министерстве, я обнаружил, что канцелярско-бюрократическая машина разрослась до такой степени, что стала представлять собой угрозу для развития рейхсвера. Понимая, что с этим надо что-то делать, я потребовал как следует изучить этот вопрос. Мое требование было удовлетворено, и меня, хотя я не слишком был рад этому, назначили уполномоченным рейхсвера по сокращению расходов и упрощению. Я поставил себе следующие цели:

1. Освободить солдат от канцелярской работы и тем самым дать им возможность больше заниматься своим прямым делом.

2. Уменьшить внутренний и внешний документооборот путем предоставления командованию частей большей свободы в принятии решений.

3. Постепенно воспитать достаточно большое число военных, способных действовать по своей собственной инициативе.

Весьма своевременно в помощь мне были назначены генерал-лейтенанты Фромм и Стумпф, генерал Хоссбах и министерский советник Ленц. Я действовал в теснейшем контакте с уполномоченным по сокращению вооруженных сил, а также генерал-майорами Фрайхерром фон дем Буше и Иоахимом Стулпнаглем (оба они возглавляли отделы в министерстве рейхсвера, которое поддерживало меня своими полномочиями и авторитетом).



Результаты моей работы были оценены по достоинству. Хотя были ликвидированы тысячи ненужных должностей, что дало многим военнослужащим возможность полностью посвятить себя выполнению своих непосредственных обязанностей, я был более всего озабочен не столько тем, чтобы представить на суд проверяющих внушительную картину сокращения штабного аппарата, сколько тем, чтобы вдохнуть новый дух в командование и управление. Я не мог сдержать улыбку, когда мне снова и снова рассказывали историю о том, как, несмотря на упомянутые сокращения, некое высокое должностное лицо взяло в свой штат дополнительного сотрудника и таким образом утерло мне нос.

Мои армейские друзья частенько с ухмылкой говорили мне, что я, по всей вероятности, был очень странным уполномоченным по сокращению расходов, потому что, когда пришло время создавать люфтваффе, я тратил деньги так щедро, что со стороны могло показаться, что я только что не швыряю их из окна. На это я мог ответить только то, что, занимаясь строительством люфтваффе, я не сумел бы расходовать средства с должной рациональностью и продуктивностью, если бы прежде не изучил азы экономики. Когда рейхсминистр Шахт однажды сказал мне, что создание люфтваффе обходится слишком дорого, я признал, что он прав; пожалуй, ответил я ему, можно было построить люфтваффе дешевле, но не более экономно – это становилось ясно при детальном сравнении расходов на создание ВВС и на поддержание их в эксплуатационном состоянии.

Глава 3.

Перевод в Люфтваффе

1932 год. На посту командира дивизиона 4-го артиллерийского полка, Дрезден.

– 1.10.1933 года. Перевод в министерство воздушного флота.

– Политическая экспансия Германии в 1935-1937 годах.

– Дела Рема и Фриша.

– Вторжение в Испанию

После окончания моей службы в Дрездене (1931-1933 годы) меня захотели вернуть в Берлин. Я был счастлив в моем полку; мы с семьей очень полюбили гарнизонный город, и я отнюдь не горел желанием вернуться в министерство рейхсвера. Но, дослужившись к этому времени до звания полковника, я предвидел перемены в своей судьбе, хотя и не мог предположить, что меня переведут в военно-воздушные силы, которые в то время еще только зарождались.

Когда в сентябре 1933 года полковник Стумпф не без труда разыскал меня на проходивших в дневное и ночное время маневрах и попытался заинтересовать меня предложением занять пост административного директора будущих ВВС, я отнесся к этому без энтузиазма. Мне хотелось остаться в сухопутных войсках, и я высказал мнение, что было бы лучше, если бы административной деятельностью по созданию воздушного флота, а впоследствии и люфтваффе занялись именно сухопутные войска. Вопрос был окончательно решен в тот же вечер за ужином, на который были приглашены в качестве гостей иностранные военные атташе и глава дирекции сухопутных войск. Когда я представился генерал-лейтенанту Фрайхерру фон Хаммерштайну, между нами произошел следующий разговор.

– Стумпф сообщил вам о вашем будущем назначении? – спросил генерал.

– Да.

– Вы удовлетворены?

Когда я ответил отрицательно и принялся излагать свои соображения на этот счет, фон Хаммерштайн прервал меня:

– Вы солдат и должны повиноваться приказам.

Протестовать против общепринятых правил военной дисциплины было бесполезно. 1 октября 1933 года я был уволен из сухопутных войск и, надев штатский костюм, занял пост главы департамента в комиссариате воздушного флота, который являлся предшественником министерства воздушного флота.

Работая в этой должности, я был свидетелем восстановления военного паритета Германии с ее потенциальными противниками 16 марта 1935 года и занятия ее войсками демилитаризованной зоны 7 марта 1936 года. Первого из этих событий мы, германские военные, желали всей душой и дожидались с огромным нетерпением. С нашей точки зрения, оно исправило несправедливость, состоявшую в одностороннем применении положений Версальского договора. Хотя я занимал пост главы департамента министерства воздушного флота, о вступлении наших войск в нейтральную зону я узнал утром того дня, когда это произошло, от Вевера, начальника главного штаба люфтваффе. С чисто военной точки зрения то, о чем мне сообщили, можно было квалифицировать не иначе как нечто совершенно невозможное. Появление в нейтральной зоне нескольких батальонов и несколько одиночных полетов над ней разведывательных самолетов и истребителей – практически все это было не более чем своеобразным жестом, демонстрацией. Можно было лишь догадываться о том, что политики были уверены в успехе операции, и надеяться, что наши противники, которые никак не отреагировали на наши действия, воспримут происшедшее как свершившийся факт (fait accompli).

11 марта 1938 года я был искренне удивлен, когда части германской армии и ВВС вступили в Австрию. По своей тогдашней работе я никак не был связан с Австрией (в то время я руководил командованием 3-го воздушного района, штаб которого располагался в Дрездене) и потому не знал заранее об этой операции. Вполне естественно, что и я, и мои товарищи, будучи немцами, приветствовали возвращение Австрии в германский рейх. Фон Бок, в то время командующий группой армий со штабом в Дрездене, принимал участие в операции по присоединению Австрии в качестве главнокомандующего. Он рассказал нам, что германские войска были тепло встречены австрийцами. Позднее, когда я находился в служебной командировке в Австрии и инспектировал расположенные там военные базы, а также в 1947 году, во время моего пребывания в лагере для интернированных в Каринтии, я пришел к заключению, что радость мирного населения во время нашего вступления в Австрию не была ни притворной, ни кратковременной. Остается лишь пожалеть о грубых ошибках, допущенных во время оккупации политиками и полицией, – тем более, что со временем стало ясно, что их можно было избежать.

Как я уже отмечал, обучение офицерского корпуса рейхсвера было специально построено таким образом, чтобы на него не влияла какая-либо идеология. Эта цель была полностью достигнута, поскольку, если не брать высокие сферы, ремесло военного и политика редко пересекаются друг с другом, и единичные исключения лишь подтверждают это правило. Веймарская республика, при том что ее механизм не всегда функционировал хорошо, еще больше облегчила это разделение. Мы, старшие офицеры, во времена зарождения национал-социализма также старались держаться подальше от политики, и это можно было рассматривать только как позитивный момент. Для нас существовала лишь одна святыня – военная присяга, а она не предполагала оказания какого-либо предпочтения левым или правым. Критикам трудно было бы найти хотя бы один пример отступления от этого принципа как во времена правления кайзера, так и в годы Веймарской республики. Любая попытка покинуть пространство, свободное от политических симпатий или антипатий, подвергалась резкому осуждению.

Так нас готовили, независимо от возраста, молодых и пожилых, до того, как мы были переведены в люфтваффе, о котором вскоре стали говорить как о национал-социалистической части вермахта.

Личный состав люфтваффе, как и все остальные военнослужащие вермахта, приносили присягу на верность фюреру. Они относились к ней более чем серьезно – а иначе какой смысл в присяге? – и свято хранили ей верность. Герман Геринг, главнокомандующий люфтваффе и впоследствии рейхсмаршал, в прошлом был офицером -летчиком. Он был членом национал-социалистической партии, человеком с грандиозными идеями. Хотя его считали весьма требовательным руководителем, он тем не менее предоставил генералам министерства воздушного флота максимально возможную свободу действий и прикрывал нас от вмешательства политиков. За всю мою долгую военную карьеру я никогда не чувствовал себя столь свободным от постороннего влияния, как в то время, когда я занимал руководящий административный пост в министерстве воздушного флота, пост начальника главного штаба ВВС и командующего этим видом вооруженных сил в период его становления, начавшийся в 1933 году.

Нас как участников этого процесса, находившихся под покровительством нашего главнокомандующего, который был выдающейся личностью, тепло принимали во всех социальных кругах, включая национал-социалистическую партию.

Как и все выдающиеся представители вермахта, государства и партии, мы в качестве гостей фюрера принимали участие в Нюрнбергском партийном фестивале и в празднике урожая в Госларе, устраивавшемся в честь крестьянства. Мы также появлялись на церемониях, проводившихся в память о погибших в войне, на парадах по поводу дней рождения Гитлера, на банкетах в честь приезда видных зарубежных деятелей и на всех важных мероприятиях, которые организовывались вооруженными силами. Должен признаться, что многое из того, что я тогда увидел, произвело на меня сильное впечатление. Я был восхищен роскошью и великолепной организацией этих мероприятий.

Что касается менее приятных вещей, то на них можно было не обращать внимания. У меня не было возможности выступать с какой-либо критикой, поскольку в том кругу, в котором мне приходилось вращаться, нельзя было столкнуться со свидетельствами каких-то серьезных излишеств. Эту точку зрения можно было бы оспорить, упомянув о невероятной роскоши, характерной для образа жизни Геринга, – ее мы действительно не могли не заметить. Но даже при том, что многим она была не по вкусу, мы не могли призвать Геринга к ответу, поскольку на наши вопросы нам отвечали, что деньги на все эти роскошества брались из добровольных взносов и пожертвований коммерсантов и из личных средств Гитлера. Лишь годы спустя я узнал, например, что предподносившиеся Герингу великолепные дорогостоящие подарки ко дням рождения добывались его окружением путем сложных комбинаций. Так или иначе, я смотрел на все это как человек со стороны, поскольку в то время уделял очень мало внимания пирушкам, устраивавшимся в Берлине. Кроме того, все мои опасения рассеялись, когда Геринг лично сказал мне, что его коллекции предметов искусства в будущем будут подарены рейху для создания музея наподобие галереи Шака в Мюнхене. Будучи франконцем, я был знаком с баварской историей, знал о любви баварских королей к искусству и потому поверил, что Геринг выступает в роли мецената.

Ни один из ведущих политиков ни разу не предпринял попытки привлечь нас в национал-социалистическую партию. Мы были нужны им как солдаты, и не более того.

Принеся присягу, мы пользовались полным доверием. Геринг понимал, что мы могли справиться с работой, которую на нас возложили, только в том случае, если будем свободны от всего, что связано с политикой. Все, что нужно было делать в этой сфере, он делал сам. Все вопросы, касающиеся нас как представителей люфтваффе или самих военно-воздушных сил, он обычно решал после подробного их обсуждения с государственным секретарем Мильхом, который тщательно прорабатывал их на самом верху. Это предотвращало немало неверных решений и таким образом укрепляло наше доверие к Герингу и Гитлеру. Возможно, это покажется удивительным, но факт остается фактом: нас, генералов из министерства воздушного флота, не информировали о политических событиях (переговоры с американцами в 1945 году, к которым я сам имел отношение, не в счет). Разумеется, в войсках в этом плане знали еще меньше. Точно так же, как и до остальных немцев, до нас доходили определенные слухи. Однако обвинять нас в том, что мы не обращали внимания на слухи в весьма сложный в политическом отношении период, может лишь тот, кто никогда не жил в атмосфере тревоги и страха, когда люди особенно склонны к преувеличениям. Вспоминая то время, я удивляюсь тому, что лишь очень немногие из слухов достигали моих ушей. Возможно, всем было слишком хорошо известно о моем нежелании прислушиваться к сплетням, а может, со мной, представителем «национал-социалистических» ВВС, близко знакомым с Герингом, сознательно не заговаривали на определенные темы.

Были ли я и мои коллеги чересчур наивны, когда принимали за чистую монету все, что нам говорили по официальной линии? Да. Но мы были солдатами, обученными соблюдать максимальную точность в официальных докладах, и потому были склонны верить таким докладам, исходившим от тех, кто нами руководил. У меня не было возможности изменить свою точку зрения – тем более, что Геринг признавал свои ошибки с такой готовностью и так открыто, что, казалось, если он о чем-то и умалчивал, то делал это без всякого умысла.

Приведу несколько примеров, чтобы объяснить такую позицию.

Дело Рема 30 июня 1934 года, в котором ВВС были замешаны лишь косвенно.

Распри между армией и штурмовиками были такой же излюбленной темой для сплетен и слухов, как и неумеренные амбиции руководителя организации штурмовиков Рема, которого я знал по Генеральному штабу. Его дружба с Гитлером постепенно переродилась в открытую враждебность, и даже для меня было очевидно, что это грозит путчем против армии и фюрера. В дни путча я находился в Южной Германии и был вынужден черпать информацию из газет и сообщений радио. Естественные сомнения, возникшие у меня в связи со слухами по поводу происшедших событий, были рассеяны очень подробным докладом Гитлера, сделанным в помещении государственного оперного театра перед собравшимися там высшими представителями партии, правительства и вермахта. Поскольку я к тому времени уже очень хорошо знал Геринга, я не мог поверить в слух о том, что он воспользовался ситуацией и мерами, предпринятыми против путчистов, чтобы ликвидировать своего врага и конкурента. Характеру Геринга были присущи две противоположные черты – с одной стороны, он мог быть внимательным к другим людям, чутким и деликатным, с другой – жестоким и безжалостным. Вспышки жестокости случались с главнокомандующим люфтваффе в моменты нервного возбуждения и быстро угасали. После этого он вдруг становился на редкость великодушным, причем доброта и щедрость нередко заставляли его с лихвой компенсировать обиженному нанесенный ущерб.

Дело Фриша в 1938 году.

После потока разоблачений, связанных с этим вопросом, трудно сформулировать точку зрения, которой мы придерживались по этому поводу в то время. Хотя с той поры, когда я работал в тесном сотрудничестве с Фришем, прошли годы, для меня, как и для любого выходца из сухопутных сил, ставшего офицером люфтваффе, он оставался образцом того, каким должен быть человек и офицер. По этой причине мне особенно не хотелось верить в слухи о его проступках. В глубине души я надеялся, что эти слухи вот-вот будут опровергнуты как злобная клевета и Фриша реабилитируют. Затем среди нас, офицеров люфтваффе, тоже поползли слухи – зачастую противоречивые. Мне казалось невозможным, чтобы Гитлер или Геринг могли намеренно подвергнуть такого всеми уважаемого офицера, как Фриш, столь недопустимому унижению. Когда впоследствии Геринг рассказывал мне о том, как он разоблачил доносчика и как был рад тому, что сделал это – в глазах его при этом читалось удовлетворение, – у меня не возникло ни малейшего сомнения в том, что руки Геринга чисты. То же самое я думал и о Гитлере, когда он заставил генерала от артиллерии Хайца, председателя военного трибунала, зачитать перед командным составом сухопутных войск и люфтваффе приговор суда чести, когда за этим последовала целая цепочка удивительных совпадений и, помимо всего прочего, полное оправдание главнокомандующего сухопутных войск. Мне, как и большинству из нас, хотелось бы, чтобы фон Фриша реабилитировали публично, восстановив его в прежней должности. Я не мог представить себе причин, по которым Гитлер не сделал этого, но в конце концов пришел к выводу, что это, возможно, объясняется тем, что фюрер так и не смог растопить лед изначальной вражды. Эта холодность сделала весьма затруднительным даже официальное сотрудничество между фон Фришем, типичным прусским офицером, воспитанным в духе старых традиций императорской армии, и Гитлером, который не мог ни скрыть свое австрийское происхождение, ни забыть о кастовых различиях, разделявших его и Фриша.

Я был с Гитлером перед польской кампанией в 1939 году, когда до него дошло известие о смерти Фриша. Меня поразила усталость, с которой непосредственно после этого фюрер, сохраняя на лице выражение мрачной торжественности, волоча ноги и останавливаясь через каждые несколько ступенек, поднимался по длинной лестнице на свой наблюдательный пункт.

Интересно, о чем он думал в тот момент?

Правы мы были или ошибались, равнодушно относясь к политическим событиям, в любом случае у нас не было нужды, да и возможности, забивать себе этим голову.

Геринг зарезервировал за собой исключительное право оказывать влияние в этой сфере и представлять наши интересы. Для нашей деятельности это было благом. Даже будучи обязанным признать, что наше равнодушие к политическим вопросам было ошибкой и что на мне как на главе административного управления люфтваффе лежит вина за этот просчет, замечу, что, даже если бы мы занимали иную позицию, на практике это бы мало что изменило. В 1936-1937 годах, когда я был начальником главного штаба и в мои обязанности входило и участие в решении политических вопросов, особых сложностей в политической области не было, если не считать мер, предпринятых для поддержки Франко в Испании.

Когда в воскресный день июля 1936 года мы получили доклад немца – члена ЗО (зарубежной организации национал-социалистической партии), проживающего за рубежом, который информировал нас о том, в чем нуждается Франко, а также о директивах Гитлера из Бейрейта, я серьезно забеспокоился. Военно-воздушные силы тогда только-только создали свои руководящие органы и первые части и подразделения. Обучение личного состава слаженным совместным действиям еще только началось. Те немногочисленные части истребительной авиации, которые уже были сформированы, имели на вооружении первый боевой самолет нашего собственного производства «Арадо», а бомбардировочные эскадрильи, состоявшие из «Ю-52», могли лишь ускорить боевую подготовку экипажей, но воевать были еще не готовы. Разведывательная авиация по уровню своей готовности к участию в боевых действиях занимала промежуточное положение между истребительной и бомбардировочной – в ее частях проходили испытания новые типы машин. Правда, у нас были великолепные зенитные орудия калибра 8,8 сантиметра. Что касается уровня индивидуальной подготовки личного состава, то в этом плане вторжение не являлось для нас головной болью. Мы располагали замечательным человеческим материалом, готовность которого сражаться заслуживала восхищения. Но энтузиазм не мог заменить умения. Кроме того, для оказания поддержки нашим союзникам в Испании привлекались лучшие кадры, что наносило ущерб нашей работе по обучению личного состава.

С другой стороны, нам был очень кстати определенный тактический и технический опыт, который представлял для нас огромную ценность. Особенно это касалось, например, отработки дальних перелетов при перегоне самолетов из Берлина в Испанию через Рим. Прекрасные летные качества «Ме-109», который начал поступать в наши части ВВС, надолго обеспечили нашим летчикам истребительной авиации чувство превосходства, в то время как испытания пикирующего бомбардировщика «Ю-87» показали важность этой машины. В итоге она стала нашим основным оружием и оставалась им до 1942 года. Наконец, опыт, полученный в результате применения батарей зенитных орудий калибра 8,8 сантиметра против воздушных и наземных целей, подтолкнул нас как к их тактическому использованию, так и к созданию зенитно-артиллерийских частей на их основе.

В Германии в связи с возросшей потребностью в людских ресурсах, военной технике и оборудовании нам, само собой, пришлось столкнуться с целым рядом трудностей в сфере подготовки и обучения личного состава. И все же мы достигли поставленной цели, в чем была заслуга и штаба, и самих войск, и промышленности, и гражданского воздушного транспорта. Фельдмаршал Шперле и его последователи – фон Рихтгофен и Фолькманн – могли смело сказать, что их летчики и контингент германской армии сделали возможной победу Франко.

Глава 4.

В министерстве Гражданского флота

Административная работа в министерстве.

– Новые заводы и здания.

– Создание системы управления.

– Отношения с Герингом и Мильхом

Мне, как это нередко случалось и раньше, снова повезло в том, что судьба свела меня с людьми, работать с которыми было приятно. Я уже кое-что сказал о Германе Геринге. Позднее я расскажу о нем подробнее, а сейчас сделаю несколько замечаний, относящихся к данному периоду. С первого же дня Герман Геринг ясно представлял себе цель, которой необходимо было достичь: создать самые сильные в Европе ВВС. Разделив процесс ее достижения на этапы, он последовательно ставил перед нами почти непосильные промежуточные задачи. По прошествии многих месяцев, выслушав доклады о наших успехах в их решении, он бывал весьма щедр на похвалы, но тут же ставил на предстоящий период новые задачи, вдвое более сложные. Хотя они казались невыполнимыми, мы, тем не менее, решали и их. Мы понимали его замысел, в особенности его стремление создать команду единомышленников. Вся его деятельность была направлена на то, чтобы вооружить страну на случай обострения обстановки в результате действий нашего правительства в политической области.

Наша работа, помимо прочего, осложнялась еще и острой нехваткой и в министерстве, и в войсках летчиков, которые имели боевой опыт Первой мировой войны. Главы наиболее важных управлений министерства – Вевер (штабное), Стумпф (личного состава) и я сам (административное) – не были летчиками. Однако нас весьма толково и грамотно знакомил с тайнами авиации государственный секретарь Мильх. Тем не менее, вскоре мы поняли, что человек, который не является летчиком, не может создать военно-воздушные силы, точно так же, как невозможно сформировать и возглавить кавалерийскую дивизию, не будучи кавалеристом и не зная лошадей. Так что всем нам – в том числе и мне в возрасте сорока восьми лет – пришлось научиться пилотировать самолет. Это дало нам возможность более смело высказывать собственное мнение, хотя с ним далеко не всегда считались и старые асы, обладавшие большим опытом, чем мы, великовозрастные ученики, и молодые «воздушные волки», хотя они и сами были еще по сути новичками. Но это нас не смущало – мы лишь еще более усердно работали и старались постичь то, с чем мы еще не были знакомы.

В течение своей жизни я занимался многими видами спорта. В зависимости от того, что увлекало меня больше всего в тот или иной период, мне казалось, что ничто не доставляет такого удовольствия, как верховая езда, езда на автомобиле или полеты на воздушном шаре. Сегодня я должен признать, что моя жизнь, пожалуй, была бы намного скучнее, если бы я не узнал, что значит держать в руке ручку управления самолета и иметь возможность взмывать вверх или бросать машину в пике. Честно говоря, порой я порядком скучал по этому ощущению. За исключением прыжков с парашютом, я на собственном опыте познал все аспекты летной практики. Пилотирование самолета одновременно делает человека высокомерным и прививает ему скромность. Только почувствовав все это на себе, мы могли понять психологию летчика, его особенное, подчас странное отношение к жизни и создать вид вооруженных сил, проникнутый истинным духом воздушного братства. Нас связывало друг с другом редкое ощущение того, что мы делаем общее дело. Именно благодаря этому нам удалось выполнить свою весьма сложную миссию в столь короткий срок.

Когда в октябре 1933 года я приступил к исполнению своих обязанностей на новом месте, административное управление еще лишь начинало свою деятельность. Располагая опытом работы на должности уполномоченного рейхсвера по сокращению расходов, я принялся за дело. При этом мне помогали люди, которые были прекрасными товарищами и талантливыми специалистами. Первой задачей было заложить основы для нашего бюджета. За несколько месяцев мы завершили практические расчеты и определили, сколько средств потребуется министерству и нашему виду вооруженных сил. Люфтваффе обвинили в чрезмерных аппетитах, однако вряд ли кто-нибудь выступил бы с подобными упреками после тщательного изучения всех до единой бюджетных статей. Я настаивал на щедром финансировании лишь самых неотложных потребностей. Я постоянно знакомил с нашими планами представителей вышестоящих инстанций, без конца перелетая на самолете с одного места на другое, и таким образом пробуждал в них сочувствие к нуждам и проблемам военно-воздушных сил. Эти перелеты, занимавшие три-четыре дня, помогали забыть о разочарованиях кабинетной работы и внутренних распрях и сплачивали нас лучше всяких совещаний и заседаний. Я сделал этот метод основным принципом нашей деятельности.

Мы обсуждали новые шаги, которые следовало предпринять в области самолетостроения. Мы привлекли к сотрудничеству большинство молодых архитекторов и художников и делали все возможное, чтобы программа создания люфтваффе была как можно более прогрессивной в социальном и эстетическом плане. Кирпичная, цементная промышленность и каменоломни получили крупные заказы, что оживило торговлю и сократило безработицу.

Мы порвали со старой традицией, предусматривавшей единообразие во внешнем виде зданий, имеющих отношение к военному ведомству. Я настаивал на том, что архитектурный стиль должен соответствовать окружающему ландшафту, что все планы должны соответствовать современным требованиям защиты от воздушных налетов, что при разработке грандиозных проектов нужно помнить об экономии и что в возведении жилья ведущая роль должна принадлежать не государству, а частным строительным фирмам. Что касается деятельности управления строительства нашего министерства, то она практически не давала поводов для серьезной критики. Ни Гитлер, ни Геринг никак не влияли на архитектурный стиль новых зданий. Геринг напрямую участвовал лишь в оформлении интерьера и меблировке германского аэроклуба, размещавшегося в старом здании прусского парламента. Позднее войска альянса (обычно автор называет альянсом антигитлеровскую коалицию, причем в подавляющем большинстве случаев имеет в виду входившие в нее западные государства. – Примеч. пер.) выбрали для своего размещения лучшие строения. Генерал Клей, несомненно, не случайно реквизировал для себя и своего штаба здание штаба второго воздушного района, а русское командование и администрация восточной оккупационной зоны – бывшее министерство воздушного флота и комплекс Адлерсхоф. Можно было бы привести и другие примеры такого рода.

Наши планы переоснащения промышленности выполнялись при весьма экономном расходовании средств, по крайней мере пока я работал в министерстве. Самолетостроительная и моторостроительная отрасли в основном состояли из мелких фирм. Эти фирмы сопротивлялись расширению производства в масштабах, которые считало необходимыми министерство, поскольку их владельцы не верили, что промышленный бум будет продолжительным. Гарантии, предоставлявшиеся правительством, всерьез не воспринимались.

Правительство собрало средства, необходимые для строительства новых заводов. Мой принцип, который полностью одобрял государственный секретарь Мильх, состоял в том, чтобы дать промышленности возможность зарабатывать деньги. Тогда предприятия могли бы рассчитываться по долгам с правительством из своих постепенно растущих резервов. Это позволяло достигнуть главной цели свободной конкуренции в кратчайшие сроки. С другой стороны, пришлось серьезно урезать заработную плату и сократить возможности для осуществления покупок в кредит. Нам ничего не оставалось, кроме как примириться с тем, что мы в те времена были не слишком популярны, особенно в период, когда промышленность переживала болезненный этап роста, а также с тем, что мы сами порой становились жертвами некомпетентного налогообложения. Нас утешало то, что наша личная честность и порядочность не подвергались сомнению. Битве с промышленностью предшествовало весьма серьезное противостояние между моим и техническим департаментом. Позиция технического департамента была проста: его специалисты считали, что необходимо максимально увеличить производство на предприятиях, работающих на люфтваффе, не заботясь о том, что это могло вызвать целый ряд экономических диспропорций. Единственное, о чем, по их мнению, следовало позаботиться, так это об обеспечении защиты упомянутых предприятий от атак с воздуха. Финансовые аспекты их не интересовали. В этой схватке между департаментами мы, однако, на первое место ставили экономические факторы, которые определяли масштабы возможных капиталовложений и их амортизацию.

Инспекция таких предприятий, как, например, «Хейнкель», «Арадо», «Юнкерс», «Дорнье», «Аргус», «Даймлер», «Фокке-Вульф», «Зибель», «БМВ», «Бош» или «I. G. », даже сегодня ясно показывает, что цель, состоявшая из таких компонентов, как экономичность, достойный внешний вид, защищенность от воздушных налетов и удовлетворение социальных нужд персонала, была в значительной степени достигнута. Все это было бы невозможно, если бы министерство не располагало такими гениальными предпринимателями, как Хейнкель, Коппенберг, Дорнье, Зибель, Попп и Борбет, такими конструкторами, как Мессершмитт, Танк и доктор Блюме, а также первоклассными инженерами-практиками, не говоря уже об энтузиазме рабочих.

Как я уже отмечал, вопросом первостепенной важности были финансы. При всем содействии, которое оказывали нам министерства финансов и экономики, а также райхсбанк, проблему, которая, помимо прочих, имела и психологический аспект, ни за что не удалось бы решить, если бы нам на помощь не пришли крупные банки.

В кадровой сфере нашей первой задачей было создать штат служащих всех уровней – от руководителей до простых клерков. Нам были нужны юристы, метеорологи и инженеры. Список необходимых специальностей, если я не ошибаюсь, включал в себя шестьдесят позиций. Ядро министерства составляла небольшая группа военных и моряков; немало было добровольцев из самых разных сфер деятельности; остальной контингент состоял из отставных офицеров и людей, которые не могли полностью реализовать себя в частном бизнесе, а также служащих с хорошим послужным списком. Словом, кадровый состав министерства был довольно разнородным, и первым делом нужно было создать из него единый коллектив.

В первые месяцы возникли трудности в связи с острой потребностью в рабочей силе и необходимостью ее использования в отдаленных районах, что вызвало необходимость введения посменного графика работы. Все эти трудности, однако, были быстро преодолены благодаря взаимопониманию. Так что во время моих частых инспекционных поездок по удаленным строительным площадкам я видел лишь довольные лица и практически никогда не слышал каких-то серьезных жалоб. Правда, мы сделали все, что могли, чтобы привить предпринимателям, на которых работали строители, дух сотрудничества, и в то же время старались максимально позаботиться о благосостоянии людей.

«Солдат должен чувствовать, что он настоящий солдат». Это утверждение тем более верно в применении к летчику. Не только сами летчики, но и их подруги, гордые тем, что могут выйти на улицу под руку с ними, подтвердят, что нам удалось пробудить этот дух в людях люфтвафафе. На саркастическое прозвище «солдаты в галстуках-бабочках» они реагировали улыбкой превосходства. Достижения представителей люфтваффе и дух самопожертвования, характерный для них как на войне, так и в мирное время, доказали, что можно быть солдатом даже тогда, когда на тебе не военный мундир, а полугражданская униформа.

В заключение могу лишь добавить, что наградой за наши усилия в годы создания люфтваффе стали успехи молодых германских военно-воздушных сил в первые годы войны.

Глава 5.

Начальник Главного штаба Люфтваффе

Смерть Вевера, начальника главного штаба Геринга.

– Июнь 1936 года. Кессельринг – начальник главного штаба люфтваффе.

– Опыт, почерпнутый в Испании.

– 1937 год. Перевод в Дрезден

День 3 июня 1936 года с полным основанием можно назвать черным. В этот день Геринг вызвал меня к себе и, явно потрясенный, что вполне можно понять, сообщил, что генерал Вевер, его первый начальник штаба, погиб в Дрездене в результате несчастного случая, пытаясь поднять в воздух «Хе-70». Понятно и то, что я, товарищ и коллега Вевера, был сражен этой новостью. Вевер, как и я, начинал свою службу в сухопутных войсках. У него была за плечами блестящая штабная карьера, и он наверняка добился бы такого же признания на командных должностях в частях. Он идеально подходил для должности начальника главного штаба. В удивительно короткий срок он сумел освоить основы аэронавтики, боевых действий с применением авиации и войны в воздухе. Он обладал поразительным умением переводить идеи Геринга в практическую плоскость и превращать их в аксиомы, которые были приемлемы для летчиков как в оперативном плане, так и на инстинктивном уровне. Разумеется, Вевер учился пилотировать самолет – за редкими исключениями, он каждую субботу или воскресенье посещал летную школу или какую-нибудь авиационную часть. В полетах его всегда сопровождал на другом самолете командир звена лейтенант Фрайхерр Шпек фон Штернбург. В летной школе или в частях генерал Вевер пил кофе с молодыми летчиками, закусывая взятым с собой пирожным, и беседовал с ними в течение часа или двух. Он всегда внимательно выслушивал их выражения недовольства и пользовался их безоговорочным доверием.

Сегодня мы яснее, чем когда-либо, понимаем, что значил Вевер для люфтваффе. Нам в то время очень не хватало старших офицеров, и потому его гибель была для нас вдвойне тяжелым ударом. Именно я как его преемник считаю себя обязанным отдать ему должное, поскольку именно я мог лучше, чем кто бы то ни было, оценить его работу, которую он выполнял поистине мастерски. По этой причине мне не надо было искать новые пути и подходы и достаточно было продолжать начатое им. Это помогло быстро создать атмосферу доверия в отношениях между мной, отделами главного штаба и многочисленными инспекторами. Благодаря поддержке исключительно компетентных офицеров моя работа доставляла мне удовольствие.

Как уже отмечалось, вторжение легиона «Кондор» в Испанию было тяжким бременем, грозящим подорвать всю работу по созданию люфтваффе. Однако в долгосрочном плане оно оказалось весьма полезным. По мере того как одна эскадрилья за другой получали боевое крещение, наметился заметный прогресс в отработке летчиками совместных действий в воздухе. Полеты «по приборам», на которые раньше смотрели как на нечто вроде черной магии, стали обычным делом. Эскадрильи истребителей, пикирующих бомбардировщиков, бомбардировщиков и самолетов, предназначенных для глубокой разведки, оснащались прототипами «Мессершмитта-109», «Юнкерса-87», «Дорнье-17» и «Хейнкеля-111», хотя подразделения ближней разведывательной и морской – авиации поначалу вынуждены были довольствоваться устаревшими, но все еще пригодными к использованию машинами. Зенитная артиллерия вооружалась первыми орудиями калибра 8,8, 2 и 3,7, а разведывательная авиация пыталась освоить морскую беспроводную телеграфную связь.

В учебной эскадрилье, позднее разросшейся до учебной дивизии под командованием весьма одаренного генерала Форстера, была создана система тестирования для проверки тактико-технических характеристик, которая стала играть роль своеобразного фильтра при определении боеготовности. На аэродроме в Стендале была создана база парашютно-десантных войск, что положило начало их развитию. При этом аэродром не пришлось модифицировать – его достаточно было только расширить. Я и по сей день горжусь тем вкладом, который мне и Веверу удалось внести в становление парашютно-десантных войск. Их силами под моим командованием была проведена первая успешная наступательная операция против Голландии. Впоследствии они показали свои непревзойденные боевые качества в наземных операциях. Их возглавил маршал авиации Штудент – умный, дальновидный командир.

В 1937 году из-за служебных и личных разногласий с моим непосредственным начальником Мильхом мне пришлось попросить освободить меня от моей должности. Поскольку я чувствовал, что не смогу быть столь же полезен, заняв одну из должностей в оперативном командовании, я решил попросить перевести меня в резерв. Геринг пошел мне навстречу, переведя меня в Дрезден и одновременно назначив меня командующим 3-м воздушным районом. На моей прежней должности меня сменил мой старый друг Стумпф, проявивший исключительный такт в ходе создания офицерского корпуса люфтваффе и ставший настоящим отцом для унтер-офицеров и других военнослужащих, находившихся под его началом. Мильх остался государственным секретарем и заместителем Геринга в министерстве воздушного флота. Я ценил Мильха как эксперта, блестящего организатора и труженика и был рад, когда сердечные отношения, некогда существовавшие между нами, постепенно восстановились.

Я с благодарностью вспоминаю о том, что, покидая Берлин, я чувствовал, что меня ценят не только как руководителя, но и как друга.

Глава 6.

Командующий 1-м воздушным флотом, Берлин

1937-1938 годы. Командование 3-м воздушным районом, Дрезден.

– Завершение строительства аэродромов в Силезии.

– Оценка чешской «линии Мажино».

– Весна 1938 года. Руководство 1-м воздушным флотом, Берлин.

– Оккупация Чехословакии.

– Светская жизнь в Дрездене

С середины 1937-го до конца сентября 1938 года я находился в Дрездене и командовал 3-м воздушным районом, охватывавшим Силезию, Саксонию и центральную часть Германии, а с 1 октября 1938 года перебрался в Берлин, заняв должность начальника штаба 1-го воздушного флота.

В Дрездене мне были подчинены:

– Боевые летные части, впоследствии ставшие 2-й дивизией ВВС под командованием генерал-лейтенанта Виммера, моего друга и коллеги из технического департамента министерства воздушного флота.

– Воздушные зоны Дрездена (командир – генерал-лейтенант Богач) и Бреслау (командир – генерал-лейтенант Данкельман).

– Учебные части и подразделения ВВС и их всевозможные объекты инфраструктуры.

– Гражданские аэродромы, на которые были возложены все функции по наземному и техническому обслуживанию и тыловому обеспечению.

– Все части и подразделения зенитной артиллерии.

– Части и подразделения связи и снабженческие организации в зоне ответственности.

– Интендантские службы, организационно являвшиеся частью штабов воздушных зон и занимавшиеся решением всех вопросов, связанных с личным составом, – в том числе вопросов выплаты денежного довольствия, постоянного и временного расквартирования, обмундирования и питания.

В Берлине я отвечал за защиту воздушного пространства восточной части Германии. На западе рубеж моей зоны ответственности проходил по Эльбе, на юге им являлись Тюрингский лес и граница Чехословакии. Восточная Пруссия также входила в нее, в то время как объекты ВВС на побережье и на островах, как и части и подразделения морской авиации, находились в ведении 4-го прибрежного воздушного района, который непосредственно подчинялся министерству воздушного флота.

В подчинении 1-го воздушного флота находились:

– 1-я дивизия ВВС, Берлин

– 2-я дивизия ВВС, Дрезден

– воздушный район 1, Кенигсберг

– воздушный район 2, Берлин

– воздушный район 3, Дрезден

– воздушный район 4, Бреслау

Я привел эти сведения столь подробно для того, чтобы проиллюстрировать схему организации люфтваффе и в общих чертах обрисовать широту обязанностей руководителей высшего звена ВВС.

Как видите, я отвечал за приграничные районы, которые через несколько месяцев после того, как я приступил к исполнению своих обязанностей, стали местом начала событий, ставших причиной политической напряженности. Перед тем как покинуть Берлин в июне 1937 года, я доложил о проделанной работе Гитлеру. Меня также пригласил на обед генерал фон Браухич, который получил назначение на должность командующего группой армий в Лейпциге. Ни во время моей встречи с Гитлером, ни во время упомянутого обеда не было сказано ни слова о политических или военных шагах против Чехословацкой Республики или Польши.

Мне казалось, что мое сильнейшее желание, состоявшее в том, чтобы с нуля создать военно-воздушные силы и сделать их таким же эффективным военным инструментом, как сухопутные войска и военно-морские силы, неосуществимо. Хотя я долгие годы моей военной карьеры провел в штабах и в министерских кабинетах, втайне я мечтал о службе в войсках. Копаясь в бесчисленных бумагах и пыльных архивах, я всегда старался, когда это было возможно, налаживать контакт с людьми и таким образом сделать свою работу более полезной. И мне кажется, что в этом я в некоторой степени преуспел.

Теперь у меня должен был появиться шанс использовать мои теоретические знания на практике. Я ликовал, поднимаясь на борт моего надежного «Ю-52», за штурвалом которого находился мой давний летный инструктор пилот Зелльман. Чувство ликования не оставляло меня и во время перелета из Стаакена, что неподалеку от Берлина, в Дрезден, в ходе которого мой самолет сопровождали тройки истребителей. Лишь одно омрачало мою радость: сознание того, что в результате моего назначения моему старшему коллеге еще по сухопутным войскам генералу Вахенфельду пришлось оставить должность, к которой он очень прикипел. Упоминание о Вахенфельде вынуждает меня коротко упомянуть о других генералах старой школы, которые ушли в отставку из рейхсвера, – Каупише, Эберте, Халме, фон Штюльпнагле и адмирале Цандере. Все они были весьма способными и опытными офицерами сухопутных и военно-морских сил, и Геринг поступил очень мудро, когда по предложению полковника Стумпфа нашел их в списке отставников и привлек к работе в интересах растущих военно-воздушных сил, несмотря на то что у них не было специальных знаний и навыков. Они заложили надежную основу молодого вида вооруженных сил и превратили его из разношерстной беспорядочной массы в дисциплинированную организацию.

Для меня самым важным были встречи с подчиненными мне офицерами и специалистами, в ходе которых я мог выслушать их пожелания и жалобы и разъяснить им свои взгляды на нашу общую задачу. Это требовало времени и до минимума сокращало кабинетную деятельность. Ее я мог со спокойной душой поручить моему трудолюбивому и талантливому начальнику штаба Шпейделю. Особое внимание я уделял тому, чтобы командный состав понял важность роли ВВС в современных боевых действиях и осознал, что военно-воздушные силы должны действовать скоординированно с сухопутными. В качестве обучающегося или инструктора я принимал участие во всех без исключения крупномасштабных маневрах, стрельбах зенитчиков на побережье Балтийского моря и тренировках по бомбометанию. Я радовался тому, что получаю новые знания и навыки и в то же время у меня нет необходимости уподобляться некоему бригадному генералу, который как-то раз на стрельбище раскритиковал действия командира одного подразделения и прочитал ему лекцию о том, что надлежит делать, чтобы наилучшим образом выполнить огневую задачу. На следующий день он вновь высказал свое недовольство, на что командир подразделения возразил: «Я всего лишь делаю то, чего вы требовали от меня вчера». Ответ генерала был весьма неожиданным: «Капитан, вы что же, хотите, чтобы я перестал учиться?»

До такого я не доходил. Но я понимал, что при создании и развитии нового вида вооруженных сил все должны работать вместе. Я осознавал, что нужно выслушивать мнения разных людей, обдумывать высказанные ими идеи и отдавать должное их достоинствам. Другого способа добиться результата, который выдержал бы жесткие испытания, не было. Только созданные в таких условиях военно-воздушные силы могли обрести зрелость. И хотя ко времени своей первой кампании (Польша) они еще не обладали достаточным опытом, они тем не менее уже были способны сыграть в ней решающую роль.

ВВС – это вид вооруженных сил, предназначенный для наступательных операций, поскольку их массированное использование имеет смысл только в наступлении. Следовательно, люфтваффе – если не считать обычную функцию защиты от авиаударов – должны были подготовиться к вторжению в глубь Чехословакии и приблизить наши оперативные аэродромы к границе. После лета 1937 года передо мной встала задача найти место для новой базы ВВС между баварско-силезской и силезско-чехословацкой границей для проведения операций на сравнительно небольшую глубину и строительства защищенных зенитной артиллерией, имеющих налаженную систему снабжения всем необходимым аэродромов с помещениями для расквартирования личного состава, техническими сооружениями и прочей инфраструктурой.

Аэродромы в Силезии для осуществления операций против Чехословакии были созданы и соответствующим образом оборудованы. Ввиду небольшой глубины территории Силезии их в случае необходимости можно было использовать для проведения операций против Польши. Учения, продолжавшиеся несколько дней, дали нам уверенность в том, что мы способны решить любые задачи, которые будут перед нами поставлены.

Однако все мы понимали, что нам нужно еще многому учиться и что любая пауза в процессе обучения или боевая операция потенциального противника могли серьезно отбросить нас назад и подорвать дальнейшее развитие ВВС. Геринг и Гитлер также осознавали это. Когда в мае 1938 года мы получили приказ готовиться к наступательной операции против Чехословакии, я, как и Геринг, придерживался той точки зрения, что чем надежнее воля германского правительства будет подкреплена превосходством в военной силе, тем больше вероятность политического решения вопроса. Гитлер, который, если верить пропаганде, сдержанно относился к нам, военным, сумел убедить противника в силе германского вермахта. Несмотря на наши недостатки, о которых мне лично было прекрасно известно, у меня, да и вообще в войсках было ощущение, что мы способны решить любые задачи. В моем распоряжении были фотографии укреплений на чехословацкой границе. Изучив их, я пришел к выводу, что не могу согласиться с утверждениями, что эти укрепления представляют собой «вторую линию Мажино». Я ни на секунду не сомневался, что наши войска возьмут их штурмом, причем мои зенитные орудия калибра 8,8, ведя огонь бронебойными и бетонобойными снарядами, расчистят им дорогу. Для того чтобы вселить уверенность в действия сухопутных сил, предполагалось выбросить воздушный десант в тылу линии укреплений в районе Ягерндорфа и тем самым открыть там Судетский фронт. Осознание того, что их атакуют с севера, запада и юга, должно было оказать парализующее воздействие на чехословацкое командование и войска и, соответственно, поднять наш боевой дух.

В августе я перебросил свой оперативный штаб в Сенфтенберг в Лаузице, чтобы быть ближе к своим частям.

В конечном итоге результаты конференции четырех держав в Мюнхене, состоявшейся 29 октября 1938 года, принесли мне огромное облегчение, поскольку позволили обеим сторонам избежать больших жертв. Впрочем, мощь и глубина приграничных укреплений оказались вовсе не так велики, как мы рассчитывали, основываясь на данных нашей разведки, – их можно было полностью разрушить массированным огнем орудий калибра 8,8.

Концентрация частей люфтваффе в стратегически важных районах свидетельствовала о том, что наши военно-воздушные силы развиваются по правильному пути, но при этом их мощь и техническое оснащение были еще недостаточны, а наши приграничные базы ВВС требовали тщательного ремонта и реконструкции. Учения, проведенные 7-й воздушно-десантной дивизией под командованием генерала Штудента, показали, что применение десанта тактически и технически оправдано и может открыть для нас новые возможности. Впрочем, как я уже говорил, мы находились еще в самом начале пути.

Весной 1938 года я принял командование 1-м воздушным флотом в Берлине. Хотя я и был счастлив в Дрездене, я, тем не менее, был рад вернуться в столицу. Находясь в Дрездене, я мог работать, пользуясь относительной независимостью, но у меня была надежда сохранить эту независимость и на моей новой, еще более серьезной и ответственной должности. К моему смущению, из-за моего назначения Вахенфельду снова пришлось освобождать дом, в котором он жил, а мой друг Каупиш лишился должности, которой он прекрасно соответствовал. Тем не менее, я понимал желание Геринга омолодить руководящее звено. В результате кадровых перестановок старым воякам – Каупишу, Халму и Эберту – пришлось вслед за Вахенфельдом сойти со сцены. Геринг сумел отправить их в отставку таким образом, что это не вызвало у них обиды. Привлекая к работе более молодых военных, таких, как генералы Визе, Форстер, Грауэрт и Лерцер в летных частях, Богач и Хоффман в частях зенитной артиллерии, фон Котце и Кастнер во главе процесса обучения кадров, можно было быстро продвигаться вперед. Мои собственные задачи в основном состояли в следующем:

1. Соединить летные и зенитные части в единую гибкую организацию, проникнутую духом ВВС, осознающую свою роль и располагающую современной системой связи.

2. В процессе обучения личного состава летных частей внедрить современные оперативные принципы ведения боевых действий и принципы оказания сухопутным войскам поддержки с воздуха.

3. Реализовать наши идеи, связанные с защитой наземных объектов от авиаударов, и добиться осознания необходимости такой защиты гражданским населением.

4. И наконец, добиться соответствующего развития инфраструктуры и наземных служб в районах, приближенных к границе.

Сердце мое замирает, когда я вспоминаю те месяцы созидательной работы. Было видно, как военно-воздушные силы медленно, но верно растут, развиваются и совершенствуются, повышают свою боеготовность. Мне вспоминаются первые учения по отработке защиты от ударов с воздуха в Лейпциге и Центральной Германии. Мы извлекли из них ценные уроки в плане организации защиты гражданского населения и применения зенитной артиллерии. Самолеты оснащались электрическими навигационными приборами – в этой области была проделана большая подготовительная работа, и она принесла свои плоды.

В начале 1939 года мы внезапно получили приказ с неспешных зимних приготовлений к военным действиям переключиться на непосредственную подготовку к возможной операции против Чехословакии. Намеки и слухи на этот счет вдруг так неожиданно стали реальностью, что у нас не было времени на размышления об оправданности или необходимости нашего военного вмешательства. Геринг сообщил мне как офицеру высшего руководящего звена, которого все это касалось в первую очередь, что в связи с актами агрессии, предпринятыми чехами, складывающаяся ситуация давала поводы для беспокойства, но при этом отметил, что существовала надежда решить все проблемы без кровопролития. На этот раз строжайшая секретность вокруг нашего стратегического сосредоточения сил, помимо прочего, была нужна для того, чтобы не уничтожить возможность политического урегулирования.

Приведу лишь один пример того, насколько строгим был режим секретности. В ночь перед вторжением моя жена и я были приглашены на небольшую вечеринку в Гатовскую академию военно-воздушных сил в качестве гостей генерала Отто фон Штюльпнагля (после войны, находясь в качестве подследственного в парижской тюрьме, он покончил с собой). Мы ушли оттуда в обычное время – между одиннадцатью и двенадцатью часами вечера. Никто из присутствовавших понятия не имел о том, что на рассвете начнутся боевые действия, и мы все были очень удивлены, когда на следующее утро по радио сообщили, что 1-й воздушный флот во главе со своим командующим держит курс на Прагу. Это сообщение было не вполне точным, поскольку в результате проведенных ночью переговоров с президентом Хачей наше вторжение было не чем иным, как просто вводом войск.

В последующие месяцы я часто бывал в Праге и в других городах, в которых находились объекты, относящиеся к 1-му воздушному флоту. Захват аэродромов прошел очень гладко – строго говоря, захватывать ничего не пришлось, поскольку чехословацкие ВВС самораспустились. Оборудование, найденное на аэродромах, было недоукомплектованным и низкого качества, а те немногие самолеты, которые мы обнаружили, оказались непригодными к эксплуатации.

Я был удивлен и обеспокоен последовавшим обострением обстановки, а также тем, что решение, достигнутое четырьмя державами в Мюнхене, оказалось недолговечным и – что было уже совершенно для меня непостижимо – стало источником еще более серьезных трений, которые вполне могли привести к войне. Мы относились к сообщениям об актах агрессии, приписывавшихся чехам, как к фактам, а не как к пропагандистской лжи. Мы даже подумывали о том, что эти инциденты специально инсценированы для того, чтобы создать западным державам предлог для новой интервенции якобы в интересах чехов.

Меньше всего мы верили в то, что Хачу можно было заставить подписать договор. Будучи солдатами, мы радовались тому, что аннексия Чехословакии не повлекла за собой пагубных последствий; безопасность наших границ неожиданно была серьезно укреплена, а благожелательное отношение и сотрудничество с нами поляков до, во время и после этого периода подталкивали к выводу, что польско-германские разногласия как-то удастся урегулировать мирным путем. Мы, солдаты, были искренне огорчены, когда со стороны поляков последовал новый всплеск ранее уже имевших место жалоб на якобы имевшие место акты агрессии.

Даже при том, что вермахт готовился к любому повороту событий, факт остается фактом: руководящие деятели, ответственные за эту подготовку, – и прежде всего Геринг – пытались избежать войны. Во время работы Нюрнбергского трибунала приводилось достаточно много убедительных свидетельств их личных действий, направленных на это. Я как человек, в тот период имевший ко всему этому лишь косвенное отношение, считаю, что вся вина должна быть возложена на одного деятеля – фон Риббентропа, который давал Гитлеру безответственные рекомендации. Мне вспоминается один случай, происшедший в спецпоезде Геринга в Вильдпарке и могущий служить иллюстрацией царившей тогда атмосферы. Я находился рядом с Герингом, который вот-вот должен был узнать, что нас ждет – мир или война. Как только Геринг получил известие о том, что Гитлер назначил днем «Икс» 1 сентября, он тут же позвонил Риббентропу и в состоянии крайнего возбуждения проревел: «Ну, ты добился своего – войны. Это все твоих рук дело!» – и в бешенстве бросил трубку.

Позднее, когда генерал Боденшац, главный адъютант Геринга, он же офицер связи, игравший роль посыльного между моим руководителем и Гитлером, доложил, что итальянцы пытаются отказаться от участия в войне, шеф люфтваффе взорвался. Высказывания об итальянцах, прозвучавшие из его уст в тот момент, вряд ли можно назвать приличными. Однако, обдумав хорошенько ситуацию, мы смогли более хладнокровно оценить позицию Италии и в конце концов даже пришли к выводу, что, если Рим останется в стороне от схватки, это будет даже к лучшему.

И еще одно короткое замечание о жизни германского военного в мирные годы Третьего рейха. Будучи командующим воздушным районом в Дрездене, я общался только с военными, главным образом представителями люфтваффе. Мне доводилось поочередно бывать то в гостях по чьему-то личному приглашению, то на вечеринках во всевозможных полковых столовых. И в великолепной столовой академии ВВС, и на вечеринках, устраивавшихся службой связи люфтваффе, уже приобретшие жизненный опыт женатые офицеры вовсю общались с молодежью в неформальной обстановке. При этом все от души веселились. Лишь изредка мы встречались в номерах отеля «Бельвю», который был слишком дорогим, или в хороших барах. По воскресеньям или праздникам мы часто ездили на экскурсии за город и получали от этого огромное удовольствие. Загруженность делами и многочисленные командировки почти не оставляли нам возможности общаться в неформальной атмосфере с представителями гражданского населения и национм-социалистической партии. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда мне довелось бы столкнуться с каким-либо противодействием со стороны партийных руководителей.

Поскольку я потерял свое состояние из-за инфляции и был врагом каких-либо биржевых спекуляций и прочих сомнительных махинаций, в результате чего так и не смог оправиться от финансовых потерь, для меня развлечения были вопросом денег. Я не многое мог себе позволить на свое скудное денежное довольствие. Однако я все же общался с моими коллегами и их семьями, что привело к возникновению подлинно теплых взаимоотношений с многими из них. И они отплатили мне тем же после того, как в 1945 году я был оклеветан.

Если не считать этого, а также регулярных приглашений к фюреру, рейхсмаршалу и различным министрам, в столице я бывал лишь в связи с конкретными делами. Одним из них, разумеется, были встречи с иностранными военными атташе и моими товарищами по ВВС в аэроклубе. Кроме того, мне необходимо было посещать различные военные и научные мероприятия, бывать в театре. Все это было нелегкой ношей для весьма занятого военного, без которой вполне можно было бы обойтись. Мне практически приходилось подрывать свое здоровье. Это ведь очень трудно – ежедневно ложиться спать после полуночи, постоянно быть на виду, знать все мельчайшие детали, касающиеся сферы своей компетенции, за все отвечать и быть олицетворением непогрешимости в глазах своих подчиненных.

Глава 7.

Польская кампания, 1939 год

1.09.1939 года, 4.45 утра. Начало наступления силами двух групп армий – «Север» и «Юг».

– 5.09.1939 года. Форсирование Вислы.

– 16.09.1939 года. Осада Варшавы.

– 17.09.1939 года. Падение Брест-Литовска, вмешательство Советской России.

– 27.09.1939 года. Капитуляция Варшавы.

– 1.10.1939 года. Капитуляция оставшихся польских войск. Окончание боевых действий в Польше

Во второй половине дня 25 августа 1939 года – это была та самая дата, на которую Гитлер назначил вторжение в Польшу, – я находился в помещении управления полетами аэродрома в Кольберге, где проводил совещание командиров авиагрупп и авиакрыльев. В это время начальник оперативного отдела моего штаба сообщил, что Гитлер снова изменил свои планы. Вторжение откладывалось.

Наш восторг по этому поводу явственно читался на наших лицах. Я выразил надежду, что войны, казавшейся неминуемой, все же удастся избежать. С облегчением я поднялся в кабину моего самолета и, взяв курс на заходящее солнце, полетел в свой боевой штаб в Хеннингсхольме, неподалеку от Штеттина.

Мысленно я вернулся в 23 августа. Два дня назад Гитлер вызвал главнокомандующих, командующих и начальников штабов всех видов вооруженных сил в свою ставку в Бергхейм. Нас не предупредили о повестке дня совещания. Ему предшествовала встреча с рейхсмаршмом в казармах СС, на которой он вновь завел речь о наших приготовлениях к воздушной войне против Польши и выслушал наши мнения на этот счет. Геринг беседовал с нами в течение часа и при этом ни разу не сказал, что уже принято окончательное решение о применении военной силы. Разумеется, мы знали, что он все еще пытается любой ценой сохранить мир.

Последующее совещание у Гитлера состоялось в большом зале приемов, из окон которого открывался великолепный вид на горы – казалось, что они так близко, что их можно потрогать рукой. Выступление фюрера было довольно длинным. Он говорил спокойно, держа себя в руках. Я не вижу необходимости подробно излагать содержание его речи, поскольку ее текст был обнародован во время Нюрнбергского процесса. Меня обрадовало то, что в ней не содержалось конкретных указаний об открытии боевых действий, однако выступление было построено таким образом, что, казалось, вероятность подобного развития событий весьма велика. Меня беспокоили две вещи. Во-первых, последствия войны с Польшей. Рассчитывать, что Англия расценит попытку силового урегулирования германо-польских разногласий не как явный вызов, а каким-то иным образом, было бы необоснованным оптимизмом – отсюда и неустанные попытки Геринга сохранить мир. Однако куда больше меня тревожило отношение России. Хотя я и считал, что при всей своей относительной неподготовленности люфтваффе и вермахт смогут доказать свое превосходство над польскими войсками, военная мощь России была слишком велика, чтобы они могли с ней тягаться. Это меня очень тревожило. Однако, когда в конце своего выступления Гитлер проинформировал нас о нейтралитете России и о том, что с ней заключен пакт о взаимном ненападении, у меня словно гора с плеч свалилась.

Вечером после совещания я вылетел обратно в Берлин, погруженный в тягостные раздумья. В памяти опять ожили воспоминания о днях, предшествовавших началу Первой мировой войны, когда я ощущал такую же неуверенность и напряжение, хотя в то время лично на мне не лежало тяжелое бремя ответственности.

Для нас, представителей люфтваффе, война означала боевые действия в воздухе. Однако, за исключением отдельных летчиков, воевавших в Испании, у нас не было практического боевого опыта. Исходя из накопленных нами знаний мы разработали наши собственные принципы воздушной войны и соответствующие им правила стратегии и тактики, которые вошли в нашу плоть и кровь. Однако никаких международных правил и рекомендаций, касающихся воздушной войны, не существовало. Попытка Гитлера полностью запретить боевые действия в воздушном пространстве была отвергнута на международных конференциях, как и его предложение применять ВВС исключительно в военных целях. Тем не менее, во внутренних уставах и инструкциях наших ВВС – а я как начальник главного штаба сыграл немаловажную роль в их разработке – содержались моральные принципы, необходимость соблюдения которых диктовала нам совесть. В соответствии с этими принципами ВВС должны были атаковать только сугубо военные цели (список объектов, подпадающих под это определение, был существенно расширен лишь после начала тотальной войны), в то время как атаки незащищенных городов и гражданских лиц были запрещены.

Мы исходили из того, что ВВС будут использоваться для оказания поддержки сухопутным войскам, а также для осуществления внезапных для противника высадок десанта или отдельных парашютистов. Серьезные споры с главнокомандующим группы армий «Север» фон Боком закончились. Будучи сам в прошлом армейским офицером, я слишком хорошо понимал проблемы и потребности сухопутных войск, чтобы в ходе коротких бесед не прийти к согласию с ним. Я не был подчинен фон Боку, но добровольно признал его старшинство во всех вопросах, связанных с тактикой наземных боевых действий. Если мы расходились во мнениях, а такое неизбежно случалось время от времени в ходе всех кампаний (мы тесно сотрудничали с фон Боком в боевых действиях против западных держав и России), благодаря нашему обоюдному стремлению принять наилучшее для той или иной ситуации решение нам было достаточно сказать друг другу буквально несколько слов по телефону, чтобы снять проблему. Даже тогда, когда приоритетными являлись интересы и соображения военно-воздушных сил, я искал пути и способы удовлетворить потребности сухопутных войск. Мы с фон Боком знали, что можем положиться друг на друга; наши начальники штабов – фон Сальмут (группа армий «Север») и Шпейдель (командование ВВС) – нам очень помогали. Сотрудничество с Герингом как главнокомандующим люфтваффе было хорошо отлажено, а в лице маршала авиации Иесконнека мы имели весьма проницательного человека и искусного военачальника, который хорошо знал своих офицеров и остальной личный состав и умел хладнокровно и твердо отстаивать свои взгляды в беседах с Герингом и Гитлером.

Незадолго перед вылетом я успел побеседовать с представителями нижестоящих штабов и командирами подчиненных частей, и в результате у меня возникла убежденность, что мы, пожалуй, сделали все возможное для того, чтобы быстрый, внезапный и массированный удар принес успех. Люди, с которыми я разговаривал, пребывали в мрачном настроении, но были уверены в своих силах. Они знали, что им предстоит сразиться с сильным, фанатичным, безжалостным и хорошо обученным противником, который к тому же по меркам 1939 года был хорошо вооружен.

Истребительная авиация Польши внушала уважение как с точки зрения количества машин, так и с точки зрения их качества. В то же время польская бомбардировочная авиация существенно от нее отставала. Располагая «мессершмиттами» 109-й и 110-й модификации и имея в своем распоряжении 500 истребителей против 250 у Польши, мы предложили нанести мощный удар по наземным объектам ВВС противника (аэродромам и местам стоянки самолетов). Кроме того, это было необходимо сделать для того, чтобы предотвратить разрушительные удары польской бомбардировочной авиации по базам на нашей территории. В задачу люфтваффе не входила бомбардировка польских военных заводов, но некоторые аэродромы и прочие авиаобъекты, имевшиеся, например, в Варшаве, были внесены в списки целей для бомбометания. Мы могли позволить себе не рассматривать военные предприятия в качестве первоочередных целей, поскольку, если бы кампания завершилась так быстро, как мы рассчитывали, продукция этих предприятий перестала бы иметь для Польши какое-либо значение. С другой стороны, крайне важно было сразу же после начала боевых действий дезорганизовать действия польского командования путем нанесения мощных ударов по объектам связи, в том числе по передающим телеграфным станциям. Наконец, те части польской армии, которые могли быстро выдвинуться для оказания сопротивления нашему наступлению, следовало по возможности атаковать в местах их постоянной дислокации.

Задача оперативной воздушной разведки, которую осуществляли разведывательные подразделения 1-го воздушного флота и штаба сухопутных войск, состояла в том, чтобы как можно скорее представить командованию общую картину передвижений войск противника в районах до самой Вислы и даже за ней. Бомбардировочной авиации было дано специальное задание совместно с военно-морскими силами атаковать полуостров Хела, подготовив тем самым условия для высадки десанта с моря.

Силы нашей зенитной артиллерии, имевшей в своем составе приблизительно 10000 легких и тяжелых зенитных орудий, по приказу административного командования воздушных районов были сконцентрированы таким образом, чтобы обеспечить защиту от авиаударов аэродромов и других тактически важных объектов люфтваффе, а также железнодорожных объектов и путей, идущих с востока на запад, равно как и многочисленных заводов в центральной части страны. Армейским частям на полковом уровне были приданы зенитные подразделения для защиты от ударов с воздуха (в то время еще не было частей и соединений, в которых были бы объединены несколько родов войск). Однако так или иначе налицо было явное несоответствие между нашими задачами и теми силами и средствами, которые находились в нашем распоряжении{1}.

В этой ситуации можно было выйти из положения только благодаря гибкой стратегии и инициативности отдельных частей, подразделений и экипажей. Итоги первого дня боевых действий укрепили нас в наших надеждах на благоприятный исход. Данные аэрофотосъемки показали, что нам удалось нанести тяжелый удар по польским ВВС и приостановить общую мобилизацию сил. Мы стали вести наблюдение за уже атакованными объектами и через неравные промежутки времени проводить рейды по тылам противника. В течение нескольких следующих дней становилось все более очевидным, что нашей непосредственной задачей являются поддержка с воздуха действий сухопутных войск, рейды по местам концентрации сил противника и нанесение ударов по ним в момент их передвижения.

То, что польские вооруженные силы продемонстрировали невероятно высокий боевой дух и, несмотря на дезорганизацию связи и управления войсками, сумели оказать достаточно серьезное сопротивление там, где была сконцентрирована основная сила наших ударов, можно считать как заслугой польского командования, так и результатом наших промахов. Кризисные ситуации, такие, например, как прорыв поляков на Бзуре и в районе Варшавы, были преодолены благодаря образцовому взаимодействию ВВС и сухопутных войск и тому, что мы наносили массированные удары, бросая для этого в бой все без исключения самолеты непосредственной поддержки и все бомбардировщики, которые были в нашем распоряжении. Основная тяжесть боев легла на бомбардировщики «штукас» и истребители, ежедневно совершавшие множество боевых вылетов{2}.

На моем участке фронта почти все оперативные перемещения польских сил неизбежно осуществлялись через Варшаву. Это определило нашу стратегию, состоявшую прежде всего в нанесении ударов по узловым транспортным магистралям и их пересечениям. Чтобы предотвратить разрушение города, я приказал применять для решения этой задачи исключительно бомбардировщики «штукас», способные осуществлять бомбометание с предельно малой высоты. Они должны были действовать под прикрытием истребителей. Было сброшено большое количество 1000-килограммовых бомб. Результаты бомбардировок железнодорожных узлов были удовлетворительными, однако на совесть выстроенные мосты устояли, продемонстрировав тем самым, что есть задачи, которые с помощью авиаударов решить невозможно. К сожалению, мы усвоили этот урок лишь в последние годы войны.

В дни Польской кампании я нередко сам наблюдал за полем боя с воздуха. Приходилось мне летать и над Варшавой, которая была совсем неплохо защищена средствами противовоздушной обороны и прикрывалась с воздуха истребителями. Могу с гордостью сказать, что наши летчики, в соответствии с приказом, старались, и довольно успешно, атаковать лишь важные с военной точки зрения цели, хотя порой под удар, в соответствии с законами дисперсии, попадали и дома с гражданским населением, расположенные в непосредственной близости от этих целей. Я часто посещал эскадрильи «штукас» после возвращения боевых машин с бомбардировок Варшавы, расспрашивал экипажи об их впечатлениях и изучал повреждения, нанесенные самолетам огнем зенитной артиллерии. Некоторые из бомбардировщиков напоминали решето, и казалось чудом, что они смогли вернуться на базу. Серьезно поврежденные крылья, оторванные нижние плоскости, выпотрошенные фюзеляжи с держащимися буквально на честном слове элементами системы управления… Несомненно, доктор Коппенберг и его инженеры, создавшие такую машину, как «Ю-87», заслуживают самой глубокой благодарности.

В конце Польской кампании Варшава снова была подвергнута массированному удару с воздуха. При поддержке тяжелой артиллерии под командованием генерала Цукерторта командование ВВС попыталось подавить очаги сопротивления и таким образом закончить войну. Через несколько дней, 27 сентября, бомбардировки города в сочетании с артобстрелами позволили нам добиться желаемого результата. Командование ВВС в основном ставило перед летчиками задачу атаковать те объекты и районы, которые находились за пределами радиуса действия артиллерии, а также те, против которых артиллерийский огонь был недостаточно эффективен. Бласковиц, командующий войсками, осаждавшими польскую столицу, имел все основания для того, чтобы испытывать чувства гордости. Во время встречи с Гитлером 6 октября 1939 года он заявил, что успех был достигнут благодаря армейской артиллерии; я, однако, вынужден был от лица люфтваффе указать на то, что польские пленные до смерти напуганы бомбардировщиками «штукас» и что тот факт, что ряд целей в Варшаве поражен ударами с воздуха, наглядно доказывает, что ВВС внесли свою лепту в достижение победы. Состоявшаяся вскоре после этого поездка по городу сделала то, о чем я говорил, очевидным.

Случай, происшедший в день падения Варшавы, продемонстрировал нам особенности менталитета Гитлера. Он приказал накормить тех, кто собрался на аэродроме, из полевой кухни. Бласковиц, думая, что взятие Варшавы является поводом для празднества, распорядился расставить в ангарах дополнительные столы и скамьи. Столы по его распоряжению были накрыты бумажными скатертями и украшены цветами. Гитлер пришел в бешенство. Резко оборвав фон Браухича, пытавшегося заставить его изменить свое решение, фюрер, так и не притронувшись к еде, покинул Варшаву и улетел со своими помощниками в Берлин. С этого момента, как выяснилось впоследствии, Гитлер относился к Бласковицу с подозрением.

В то время мы считали вмешательство России в конце кампании совершенно излишним, не говоря уже о трениях, возникших вскоре между Россией и Германией в связи с обстрелом русскими истребителями самолетов, находившихся в моем подчинении. Никак не отреагировать на этот инцидент из уважения к русским было весьма непросто. Всех нас это особенно разозлило еще и потому, что русские вообще не проявляли особого дружелюбия и даже скрывали от нас жизненно необходимые метеорологические прогнозы. Все это впервые познакомило меня с тем, какой странной может быть коалиционная война.

Поляки были разгромлены после нескольких недель боев. Польша была оккупирована. Эта кампания продемонстрировала, что в том, что касается стратегических аспектов применения ВВС, мы находились на правильном пути. В то же время довольно многочисленные неудачи показали, что нам еще предстоит многое сделать, если мы намерены воевать с более сильным противником.

Сухопутным частям нужно было обеспечить постоянную и мощную воздушную поддержку. Это означало необходимость еще более тесной координации действий и еще более ярко выраженной непосредственной поддержки армейских частей со стороны боевых самолетов, в первую очередь бомбардировщиков «штукас», истребителей и истребителей преследования. Кроме того, необходимо было увеличить численность бомбардировщиков, а также повысить уровень подготовки летного состава.

Хотя в целом все новые типы самолетов – «Хейнкель-126», «Дорнье-17», «Мессершмитт-110», «Юнкерс-87», «Хейнкель-111», «Юнкерс-88», «Дорнье-18», «Хейнкель-115», «Арадо-196» (последние три машины были самолетами морской авиации) – выдержали проверку боевыми действиями, тем не менее даже самые скоростные из них были чересчур медленными. Все они имели слишком малый радиус действия, слабое вооружение и способны были нести на себе весьма мало боеприпасов. Соответственно, перед конструкторами вставали новые задачи.

Зенитные части имели не так уж много возможностей проявить себя. Однако в тех случаях, когда их приходилось использовать, они полностью себя оправдали и снискали особое уважение благодаря удачным действиям в наземных операциях. Теперь нужно было обеспечить наличие зенитной артиллерии в крупных частях и соединениях, а также увеличить общую ее численность и мощь.

Тот факт, что я был награжден Рыцарским железным крестом, который Гитлер лично вручил мне в рейхсканцелярии (такие же награды получили и руководители других видов вооруженных сил), я воспринял как признание заслуг всего личного состава 1-го воздушного флота, как летного, так и наземного. Мне кажется, я могу без хвастовства, нисколько не принижая роль сухопутных войск и военно-морских сил, сказать, что без люфтваффе блицкриг не состоялся бы, а наши потери были бы куда более тяжелыми. Я также готов поклясться своей честью, что войну против Польши мы, немцы, вели по-рыцарски и, насколько это возможно в ходе боевых действий, гуманно.

Поскольку Польская кампания потребовала от меня полной концентрациии энергии и внимания, у меня практически не было времени анализировать происходившие в то время исторические события, не имевшие ко мне непосредственного отношения, и потому я только фиксировал их в своем сознании. К ним, в частности, относится объявление Англией и Францией войны Германии. Оно, кстати, лишь еще больше укрепило мою решимость сделать все возможное для быстрого окончания Польской кампании. Я использовал любую возможность для того, чтобы объяснить подчиненным, что своими действиями на востоке мы можем помочь нашим товарищам на Западном фронте. Подавив как можно быстрее сопротивление поляков, говорил я, мы высвободим силы и ресурсы, которые остро необходимы на западе.

Стартовав из Кенигсберга, где было последнее место дислокации моего штаба, я пролетел над Хеннингс-хольмом, где вместе со штабом был расквартирован в момент начала Польской кампании, и направился дальше, в Берлин, к семье. Царившая среди моих родных атмосфера счастья и любви помогла мне забыть об умственном и физическом перенапряжении, которое мне довелось пережить.

Глава 8.

Между кампаниями. Зима 1939/40 года

Распространение зоны ответственности командования на северную часть Польши.

– Реорганизация обороны.

– Перевод на запад, на должность командующего 2-м воздушным флотом

Читателю, возможно, будет интересно узнать, что, будучи командующим 1-м воздушным флотом, я ничего не знал ни о стратегической концентрации сил и средств на западе, ни о плане наступления Гитлера. Мне пришлось передислоцировать львиную долю подчиненных мне частей. Часть из них была переброшена в район моей прежней зоны ответственности, часть – на запад, в зону ответственности 2-го воздушного флота, командование которого размещалось в Брунсвике, и 3-го воздушного флота с командованием в Мюнхене. Первым делом надо было их перевооружить и дать отдохнуть личному составу. В то время мне ничего не было известно ни о колебаниях, существовавших в нашем военном планировании, ни о напряженности в отношениях между Гитлером и главнокомандующим сухопутных войск; об этих вещах я узнал лишь после войны. Столь сильная закрытость и отсутствие каких-либо утечек информации объяснялись стилем руководства, характерным для Гитлера, – он один держал в руках все бразды правления. У кого-то на этот счет может быть иное мнение, но, на мой взгляд, преимущество подобного стиля руководства состоит в том, что командиры всех уровней концентрируют все свои интеллектуальные усилия на решении одной задачи – той, которая непосредственно стоит перед ними. Изучая военную историю, я искренне поражался тому, до какой степени влияли на командиров высшего звена взгляды, тревоги, советы и критика их ближайших коллег. В подобных случаях широта взгляда на проблему шла во вред глубине. Что до меня, то я был лишь рад отсутствию необходимости беспокоиться по поводу проблем, возникающих на других фронтах, – это лишь отвлекало бы меня от моих собственных. Я слишком уважал людей, которым было поручено командование другими участками, чтобы считать, будто мои советы могли бы им чем-то помочь.

Разумеется, все можно довести до абсурда, и, к сожалению, история Второй мировой войны дает нам достаточно примеров перегибов, имевших катастрофические последствия. Однако зимой 1939/40 года я был рад возможности не забивать себе голову по поводу положения дел на западе. Я был буквально завален текущей работой в моей зоне ответственности, географические рубежи которой расширились за счет включения в нее северной части Польши. Это означало, что базы ВВС, созданные в последние годы в восточных районах Германии, поблизости от границы, нужно было перебросить в Польшу, где их следовало реорганизовать и расширить с использованием объектов и инфраструктуры, оставленных поляками. Эта работа была доверена генералу Бинеку, в прошлом пилоту, ветерану Первой мировой войны, занимавшему должность командующего административной зоной в районе Познани. Во время моих многочисленных полетов над территорией Польши я был счастлив видеть, как внизу, на земле, с удивительной быстротой разворачиваются работы, в результате которых к концу 1939 года были созданы первые летные школы, в том числе школа для пилотов бомбардировочной авиации в Торне, а в Варшаве открылись мастерские по ремонту самолетов. Появление на польской территории объектов, на которых можно было заниматься обучением личного состава, являлось очень большим подспорьем. Они облегчали Германии решение проблемы дефицита географического пространства. По мере того как в Польшу перебрасывались сильные, хорошо обученные части люфтваффе, в районах их новой дислокации создавались сети противовоздушной обороны, что, помимо прочего, помогало решить проблему умиротворения оккупированных территорий.

В моей прежней зоне ответственности организация эффективной противовоздушной обороны в это время стала приоритетной задачей, поскольку было ясно, что с вступлением в войну Англии и Франции рано или поздно возникнет проблема воздушных налетов. Первым делом следовало позаботиться о защите Берлина, индустриальной зоны в Центральной Германии, в частности промышленных центров Магдебурга и Лейпцига, а также Бреслау с прилегающими районами добычи угля и морскими портами, в первую очередь Гамбурга и Штеттина{3}. В тот период организация ПВО для защиты портов Восточной Пруссии и чехословацких городов с развитой индустрией по своей важности стояла на втором месте.

По давно уже сложившейся привычке я все предпочитал видеть своими глазами и потому старался как можно чаще бывать на маневрах ВВС и учениях частей противовоздушной обороны, на контрольных стрельбах зенитной артиллерии. Общая картина состояния ПВО в зоне моей ответственности, которую я получил благодаря многочисленным неожиданным визитам в части в период празднеств и торжеств, убедила меня в том, что мы уже переболели детскими болезнями. Время должно было помочь нам развить созданные системы защиты в соответствии с техникой и тактикой, применяемыми для нанесения авиаударов.

В последнем квартале 1939 года Йесконнек впервые рассказал мне о своем плане реорганизации системы противовоздушной обороны в Германии. Он считал необходимым слить все зенитные части и службы ПВО в единую организацию. Мы подробнейшим образом проанализировали все достоинства и недостатки этого замысла и пришли к выводу, что новая организация была не только идеальным, но и единственно возможным решением проблемы, способным обеспечить максимальную защиту при минимуме средств. Реализацией наших идей занялся генерал Стумпф и эксперт в области зенитной артиллерии Визе. Геринг помогал своими директивами. Хотя он и был непревзойденным мастером по части перекладывания своей работы на подчиненных, время от времени, предаваясь размышлениям в часы своего весьма продолжительного досуга, он выдавал весьма плодотворные идеи, касающиеся развития люфтваффе. К примеру, именно Герингу принадлежала идея создания крупных соединений зенитной артиллерии – дивизий и корпусов. Она полностью себя оправдала. Однако, входя в состав сухопутных войск, зенитные части, тем не менее, оставались в подчинении ВВС и, соответственно, главнокомандующего люфтваффе. Это была неудачная схема, которая могла бы поставить под угрозу единство командования. Угроза эта могла быть снята лишь при условии, что военно-воздушные силы добровольно согласились бы играть вторую скрипку.

12 января 1940 года как глава берлинского командования ВВС я, как обычно, от себя и своих подчиненных поздравил рейхсмаршала с днем рождения. Затем состоялся обед, на котором присутствовали все высокопоставленные деятели рейха. Я был рад этой возможности прояснить для себя целый ряд вопросов, относившихся к сфере моей деятельности. За день до этого пошли слухи о том, что между Герингом и Гитлером произошла шумная ссора, хотя никто не знал, какова была ее причина. Когда время моей встречи с Герингом было перенесено на час вперед, я предположил, что это каким-то образом связано с упомянутой неприятной историей. Я не ошибся. Никогда – ни прежде, ни впоследствии – я не видел Геринга в состоянии столь глубокой хандры, а при его темпераменте это говорило о многом. Впрочем, у него были основания для того, чтобы чувствовать себя подавленным. Выяснилось, что один из наших летчиков совершил вынужденную посадку в Бельгии, причем помимо него в самолете находился пассажир, у которого был черновик нашего плана кампании. Того, что одним из участников этого происшествия оказался летчик, было вполне достаточно, чтобы расстроить человека даже с более крепкой нервной системой, чем у Геринга. Степень нанесенного ущерба, однако, невозможно было оценить, поскольку полная информация об этом инциденте была недоступна. Мы не знали, какие именно части плана не были сожжены пилотом и таким образом оказались в руках бельгийского Генерального штаба и, следовательно, в руках французов и британцев.

Когда вскоре после меня прибыл маршал авиации Веннингер, некогда работавший на должности военного атташе в Лондоне, а в то время представлявший наши интересы в странах Бенилюкса, оказалось, что он также не в состоянии дать нам удовлетворительные объяснения по поводу этой истории. Никто не сомневался, что двум несчастным грозил приговор военного суда. Однако в данном случае, как это вообще нередко случалось в ходе первых кампаний, нам повезло. Коротко говоря, противник не оценил в должной мере важность попавших к нему документов, а мы со своей стороны вскоре изменили общий план наших действий.

Первым делом мне пришлось выслушать поток брани в адрес командного состава люфтваффе. Геринга нисколько не заботило то, что вряд ли можно было обоснованно возложить ответственность за происшедшее на кого-либо из компетентных офицеров 2-го воздушного флота. Командующий флотом, маршал авиации Фельми и начальник штаба Каммхубер были немедленно сняты со своих должностей. Все мы подверглись жестокому разносу и получили новые назначения. Что касается меня, то в мой адрес Геринг рявкнул (иного слова и не подберешь): «А вы возьмете на себя командование 2-м воздушным флотом!»

Далее последовала пауза, после которой Геринг добавил: «Потому что больше у меня никого нет».

Тон его был отнюдь не дружеским, но, по крайней мере, он говорил искренне!

Во время обеда, который последовал за этой встречей, я сумел вкратце обрисовать Стумпфу, который сменил меня на должности командующего 1-м воздушным флотом, круг его новых обязанностей.

Для меня вся эта история означала конец передышки между двумя кампаниями. На следующее же утро, 13 января 1940 года, я вместе с моим проверенным пилотом Зелль-маном сидел в кабине моего старого «Ю-52». В условиях сильного обледенения мы летели в Мюнстер, туда, где в казармах службы связи люфтваффе расположился боевой штаб 2-го воздушного флота. Мой прежний начальник штаба Шпейдель также перебрался туда следом за мной.

Глава 9.

2-й Воздушный флот в Западной кампании

Стратегическая концентрация сил на западе с участием трех групп армий – В, А и С; главную задачу решает группа А (прорыв танковой группы фон Клейста в Арденнах).

– 10.05.1940 года, 5.35 утра. Начало наступления, выброска воздушных десантов в Голландии (Роттердам и т. д.).

– 11.05.1940 года. Захват форта Эбен-Эмаэль.

– 14.05.1940 года. Капитуляция Голландии.

– 17-24.05.1940 года. Германские танки прорываются к побережью Ла-Манша. Бои за плацдармы в Артуа, Фландрии и Дюнкерке.

– 28.05.1940 года. Капитуляция Бельгии.

– 4.06.1940 года. Завершение эвакуации британских экспедиционных сил из Дюнкерка.

– 5.06.1940 года. Наступление группы армий В вдоль русла Сены и в низовьях Марны.

– 9.06.1940 года. Наступление группы армий А в верхнем течении Эсны.

– 10.06.1940 года. В войну вступает Италия.

– 14.06.1940 года. Наступление группы армий С в верховьях Рейна.

– 14.06.1940 года. Оккупация Парижа.

– 16.06.1940 года. Петен создает новое французское правительство.

– 22.06.1940 года. Подписание перемирия между Францией и Германией

Наши группы армий при активной поддержке люфтваффе беспрепятственно прошли широким фронтом по территории Польши, и сопротивление поляков было быстро сломлено. Многие задавались вопросом, как теперь пойдут дела на западе, где перед нами стояла задача нанести поражение армиям двух великих держав, занимающим выгодные позиции. Я смотрел в будущее с надеждой. Как сухопутные войска, так и люфтваффе доказали свою храбрость и мужество в Польской кампании и, что еще более важно, извлекли из нее уроки, которые наверняка давали нам весьма существенное преимущество перед противником, компенсировать которое у него не было возможности. Я был убежден, что до начала наступательной операции у нас достаточно времени, чтобы перевести приобретенный опыт в практическую плоскость и ликвидировать наши недостатки в боевом и техническом оснащении. Со своей стороны, западные державы в последние четыре месяца демонстрировали нерешительность, которую можно было истолковать как проявление слабости.

Приняв командование 2-м воздушным флотом от маршала авиации Фельми, я обнаружил в подчиненных мне частях исключительно высокий уровень боеготовности. В то время как противник бездействовал, мы провели некоторое количество разведывательных полетов, а также операций, целью которых было нарушить тыловое обеспечение западных держав.

В то время 2-й воздушный флот включал в себя следующие структуры:

– 2-е командование войск связи;

– 122-я эскадрилья глубокой разведки;

– 4-я авиагруппа под командованием маршала авиации Келлера;

– 8-я авиагруппа под командованием маршала авиации фон Рихтгофена;

– 9-я авиагруппа под командованием маршала авиации Колера (с 23 мая 1940 года);

– 1-я авиагруппа под командованием маршала авиации Грауэрта (с 15 мая 1940 года);

– воздушно-десантная группа под командованием маршала авиации Штудента;

– 1-е авиакрыло истребительной авиации под командованием генерала Остеркампа;

– 2-й корпус зенитной артиллерии под командованием генерал-лейтенанта Десслоха;

– 4-я воздушная административная зона (Мюнстер) под командованием генерал-лейтенанта Шмидта;

– 10-я воздушная административная зона (Гамбург) под командованием генерал-лейтенанта Вольфа.

2-й воздушный флот был придан группе армий В под командованием генерала фон Бока для оказания сухопутным войскам авиаподдержки. Группа армий В состояла из 18-й армии, которой командовал генерал фон Кюхлер, и 6-й армии под командованием генерала фон Райхенау. Кроме того, 2-й воздушный флот должен был оказывать поддержку Северному командованию военно-морских сил, во главе которого стоял адмирал Карле.

Следующие несколько дней я занимался процедурой передачи дел и совершал ознакомительные полеты. Первым делом я побывал в штабе группы армий, поскольку, с моей точки зрения, мой контакт с его работниками был недостаточно тесным. Фон Бок удивился, увидев вместо Фельми меня, но был искренне рад возможности возобновить наши отношения товарищей по оружию. Начало наступления было назначено на середину февраля. Мы оба считали весьма вероятным, что в первоначальный план будут внесены изменения, но они не могли быть слишком серьезными, и потому эту тему мы не обсуждали. Я еще раз проинформировал фон Бока о составе и задачах 2-го воздушного флота и сообщил ему о своей уверенности в том, что мои части его не подведут. Особое внимание я уделил двум вопросам, по которым высказался весьма подробно: 1) я отметил, что на третий день наступления танковые части 18-й армии должны будут соединиться с десантными группами под командованием Штудента в Роттердаме или неподалеку от него; 2) я сказал, что, поскольку передовые отряды сухопутных войск имеют явно недостаточно сил и средств для того, чтобы без чьей-либо поддержки удержать захваченные мосты, им нужно немедленно установить связь с подразделениями грузовых планеров на канале Альберта.

Фон Бок был отнюдь не уверен в том, что ему удастся вовремя выйти на намеченные позиции в районе Роттердама. Однако, когда я без обиняков сказал ему, что судьба десанта, да и операции, проводимой группой армий, полностью зависит от своевременного прибытия на место механизированных частей сухопутных войск, фон Бок заверил меня, что сделает все, что в человеческих силах, чтобы не опоздать. Чтобы ему было легче давать это обещание, я гарантировал ему максимальную поддержку с воздуха. Было очевидно, что для того, чтобы не допустить разрыва между передовыми частями 18-й армии и частями, действующими на левом фланге, последним придется продвигаться вперед с максимальной быстротой. Помимо прочего, продвижение 6-й армии могло помочь нанесению главного удара группой армий под командованием фон Рундштедта, которая должна была действовать левее против французов.

Мне показалось, что штабу 8-й авиагруппы удалось наладить прекрасный контакт с 6-й армией и танковым корпусом Хепнера. Позднее я еще больше укрепился в этом мнении, побывав в штабе 6-й армии. Начальником штаба там был генерал Паулюс, имя которого широко известно в связи со Сталинградской битвой. Он произвел на меня особенно хорошее впечатление своим спокойствием и хладнокровными рассуждениями по поводу предстоящей пробы сил. Поскольку ему приходилось работать в связке с темпераментным фон Райхенау, все должно было быть в порядке.

4-й авиагруппе предстояло действовать в глубине боевых порядков противника. В ее задачи входило оказание поддержки воздушному десанту, действующему в отрыве от наших основных сил, нанесение упреждающих ударов по вражеским аэродромам, а также наблюдение за передвижениями войск противника в тыловых районах и создание препятствий для их свободного маневрирования.

9-я авиагруппа все еще находилась в стадии формирования, а ее личный состав обучался установке минных полей. По моим расчетам, она должна была обрести полную боевую готовность в конце апреля – начале мая 1940 года.

122-я эскадрилья глубокой разведки уже проявила себя в разведывательных полетах над морем. В этом подразделении была очень хорошая команда летчиков, которые выполняли исключительно полезную работу. Потери, которые понесла эскадрилья, были сравнительно небольшими, хотя, разумеется, они никого не радовали.

В штабе воздушно-десантной группы (в нее входили 7-я парашютно-десантная дивизия, 22-я пехотная дивизия, воздушно-транспортные части и подразделения, планеры и т. д.) я выяснил, что детальный оперативный и тактический план ее действий был разработан лично Гитлером. Маршал авиации Штудент весьма тщательно осуществлял подготовку к проведению операции, проявляя при этом недюжинное воображение. Весьма квалифицированную помощь в трудоемких технических и тактических приготовлениях ему оказывали полковые офицеры – капитан Кох, лейтенант Вицлебен и другие. Хотя я сам имел некоторый опыт воздушно-десантных операций, мне пришлось узнать много нового, прежде чем я осмелился выступить с какими-то предложениями. Что касается вопросов тактики, то тут я чувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы сразу же принять участие в процессе подготовки к операции. Мне было приятно убедиться в том, что генерал-майор фон Спонек, командир 22-й пехотной дивизии, был весьма энергичным, по-хорошему гибким военным и неплохо разбирался в вопросах, касающихся ВВС. Впоследствии граф фон Спонек был осужден военным судом за то, что нарушил приказ и отступил из Крыма. В конце войны он был расстрелян в Гермершайме – насколько мне известно, его казнили по приказу Гиммлера или Гитлера, отданного во время приступа паники.

Задача генерала Остеркампа, старого «орла», ветерана Первой мировой войны, состояла в том, чтобы с помощью истребителей обеспечить непосредственную поддержку сухопутным войскам и прикрыть «юнкерсы», используемые для десантной операции, как в воздухе, так и на земле. Это было новое по своему характеру задание, для выполнения которого необходимы были высокое мастерство летного состава, а также организационные способности и быстрота тактического мышления командования.

2-му корпусу зенитной артиллерии приходилось бороться с трудностями, являвшимися следствием его чересчур поспешного формирования. Генерал Десслох, в прошлом кавалерист и летчик, имел достаточный опыт в ведении наземных боевых действий, чтобы удовлетворить потребность сухопутных сил в защите от атак с воздуха. Однако втиснуть на марше зенитную артиллерию в походные колонны сухопутных частей оказалось весьма нелегким делом: ни один армейский командир не хотел нарушать походные порядки своей части или подразделения, никто не желал двигаться в хвосте зенитчиков. В то же время все хотели, чтобы в нужный момент они оказывались рядом. Это был вопрос из разряда тех, которые требовали моего личного вмешательства. В подобных случаях нам обычно удавалось находить компромиссные решения, хотя они не всегда были удовлетворительными, а подчас оказывались и неудачными.

После моих ознакомительных поездок по штабам подчиненных мне структур потянулись весьма напряженные недели штабных совещаний, внесения изменений в планы и оперативных учений по отработке действий в ходе предстоящих операций, которые проводились как на земле, так и в воздухе. Так продолжалось с февраля по начало мая. По окончании этого периода я полностью вошел в курс всех дел. Хотя это требовало немалых финансовых средств, было решено укомплектовать 4-е бомбардировочное авиакрыло машинами «Хе-111», а 30-е бомбардировочное авиакрыло – «Ю-88». Штабы и боевые части отрабатывали свои действия на первом этапе операции. Нам удалось добиться полного взаимодействия сухопутных войск и ВВС. 8 мая 1940 года я присутствовал на заключительном совещании воздушно-десантной группы, в котором участвовали командиры всех отдельных частей и подразделений и на котором были получены ответы на последние нерешенные вопросы. На мой взгляд, предложенная схема организации связи была слишком сложной, тем более что Штудент явно не хотел давать 22-й пехотной дивизии полную свободу действий. Проведение операции осложняло еще и то обстоятельство, что в нее вмешивались Гитлер и Геринг (например, идея использования так называемых «кумулятивных мин», разрушивших бронированные башни форта Эбен-Эмаэль, принадлежала Гитлеру). С другой стороны, их вмешательство обеспечило Штуденту в некотором роде привилегированную позицию, за которую он ухватился обеими руками. Когда начались боевые действия, уже в самые первые часы стало очевидно, что командованию ВВС, являвшемуся единственным стабильным руководящим звеном в осуществлении воздушной части операции, придется куда активнее участвовать в корректировке тактики, чем предполагалось поначалу.

Как я уже говорил, Штудент хотел сам руководить операцией, находясь на переднем крае. Было бы лучше, однако, если бы на начальной стадии операции он отдавал приказы, находясь в тылу, и взял на себя управление войсками непосредственно на поле боя лишь тогда, когда появилась бы возможность беспрепятственно руководить действиями двух дивизий, входящих в состав десанта, из штаба, дислоцированного на передовых позициях. Разумеется, 7-й дивизии ВВС потребовался бы собственный оперативный штаб, но этот вопрос можно было бы решить. Имелись и другие моменты, которые меня беспокоили. Несмотря на все свои преимущества, «Ю-52» при использовании его в качестве военно-транспортного самолета имел целый ряд серьезных недостатков. У него не было противопулевой защиты топливного бака. К тому же, поскольку использование его для выброски десанта было своего рода импровизацией; у него было слишком слабое вооружение и недостаточный радиус действия. Время перелета до точки десантирования составляло несколько часов, а выброска десанта должна была произойти точно в назначенное время, минута в минуту. На маршруте протяженностью в многие сотни километров транспорты должны были сопровождать наши истребители. С помощью «Ме-109», способных находиться в воздухе лишь в течение короткого периода времени, эту задачу решить было практически невозможно. Тем не менее, Остеркамп и его первоклассные летчики сумели это сделать.

Синхронизировать по времени бомбардировку датских аэродромов и выброску десанта на бумаге было куда легче, чем на деле. Вдобавок ко всему, вечером 9 мая был получен приказ от явно нервничавшего главнокомандующего люфтваффе. В нем говорилось, что двум эскадрильям тяжелых бомбардировщиков надлежало действовать за пределами побережья Дании на случай внезапного появления боевых кораблей противника. Приказ поступил в штаб в мое отсутствие, и мой начальник оперативного отдела не мог отменить его, несмотря на все свои опасения по поводу того, что его выполнение может помешать своевременной высадке десанта.

Первая фаза операции на Западе

Начальная стадия операции прошла в соответствии с планом. Я вздохнул с облегчением, когда были получены первые благоприятные доклады о захвате мостов через канал Альберта и форта Эбен-Эмаэль, о точных высадках десанта на мосту через реку Маас в Мордийке и на аэродромах Роттердама и об одновременном овладении этими объектами.

Неясные донесения о высадке десанта с «Юнкерсов-52» на побережье к югу от Гааги, устный доклад командира крыла военно-транспортных самолетов о десантировании на шоссе между Роттердамом и Гаагой, сопровождавшемся атаками противника на земле и в воздухе, сообщения о завязавшихся вокруг аэродромов Роттердама боях и потерях среди авиатранспортов, получаемые по мере того, как десантная операция развивалась, – все это создавало неразбериху и совершенно не устраивало ни меня, ни главнокомандующего люфтваффе. Разведывательный полет, предпринятый начальником оперативного отдела моего штаба, в конце концов дал нам возможность успокоиться по поводу ситуации в Роттердаме. Информация от частей воздушно-десантной группы поступала с большим опозданием. Сообщения по радиосвязи начинали приходить одно за другим лишь тогда, когда в них содержались просьбы об оказании поддержки, но в них ничего не говорилось о том, в каком положении находится 22-я пехотная дивизия.

Вскоре воздушная разведка установила, что операция по захвату гаагского аэродрома сорвалась. Утром 13 мая Штудент то и дело просил поддержки бомбардировщиков для того, чтобы сломить сопротивление в опорных пунктах обороны противника в Роттердаме и в местах наиболее жесткого противостояния – на мостах, где противнику удалось сковать действия парашютистов. В 14.00 необходимая поддержка была с успехом оказана, и это в конечном итоге привело к капитуляции Голландии 14 мая 1940 года.

Действия ВВС в ходе этой операции вызвали возмущение голландцев. По этому поводу после войны против рейхсмаршала и меня были выдвинуты обвинения, прозвучавшие, в частности, и на Нюрнбергском процессе. Прежде чем бомбардировщики поднялись в воздух, Геринг и я в течение нескольких часов горячо спорили по телефону по поводу того, как именно нужно наносить удар с воздуха, о котором нас просил Штудент, и следует ли вообще это делать. После этих дискуссий я неоднократно предупреждал командира крыла бомбардировщиков о том, чтобы он особенно внимательно следил за сигнальными ракетами и использованием других средств визуальной связи на поле боя и поддерживал непрерывную радиосвязь с десантом. Наше беспокойство еще больше возросло в связи с тем, что после получения утреннего сообщения от Штудента радиосвязь прервалась, и мы перестали получать информацию о том, что происходило в Роттердаме и в прилегающих к нему районах; это еще больше увеличило риск нанесения бомбового удара по своим войскам. Ни нам, воздушному командованию, ни командованию группы армий не было известно о том, что Штудент, начавший переговоры с голландцами, серьезно ранен и что руководство переговорами принял на себя командующий танковым корпусом генерал Шмидт. Нарушение связи в самый критический момент боя для меня, старого солдата, послужившего и в артиллерии, и в ВВС, не было чем-то необычным. Потому-то я и предупредил на всякий случай командира крыла бомбардировщиков о том, что он должен проявить максимум внимания и осторожности. Вполне возможно, что именно благодаря этому предупреждению удалось предотвратить нанесение 2-й бомбардировочной эскадрильей бомбового удара по городу.

Вот рапорт об этой операции, написанный ее непосредственным участником:

«Бомбардировочная эскадрилья 54, которую я в то время возглавлял, получила приказ от генерал-майора Путциера оказать поддержку действовавшим в предместьях Роттердама войскам под командованием генерала Штудента. Нам следовало нанести бомбовые удары по голландцам и тем самым заставить их отступить из определенных районов города, откуда противник обстреливал продольным огнем мосты через Маас, мешая дальнейшему продвижению подчиненных Штуденту войск. Цели, которые нам надлежало бомбить, были обозначены на карте.

Вскоре после взлета пришло сообщение воздушного командования о том, что Штудент предложил войскам голландцев в Роттердаме сдаться и что в случае, если противник в течение нашего подлетного времени примет это предложение, нам следует атаковать другие цели. Сигналом о сдаче противника должны были стать красные ракеты, выпущенные с острова на реке Маас, расположенного за пределами города. Для выполнения операции наше авиакрыло разделилось на две одинаковые по численности группы. Несмотря на огонь зенитной артиллерии, бомбометание производилось с высоты немногим более 600 метров, так как из-за сильного задымления видимость была очень плохой, а нам было приказано любой ценой атаковать только те цели, которые были обозначены на карте. Я вел за собой группу, шедшую справа. Поскольку красных ракет, выпущенных с острова на реке Маас, я не увидел, бомбовый удар был нанесен.

Бомбы с исключительной точностью легли в обозначенную зону. Как только первые из них были сброшены, зенитная артиллерия противника почти полностью прекратила огонь. Командир авиакрыла Хене, который возглавлял группу, шедшую слева, заметил, как с острова взлетели красные сигнальные ракеты, и, отвернув в сторону, атаковал запасную цель.

Когда я после приземления доложил обо всем по телефону генералу Путциеру, он спросил меня, видели ли мы красные ракеты, выпущенные с острова на Маасе. Я доложил, что правая группа их не видела, а левая группа действительно заметила несколько ракет, и спросил генерала, взят ли Роттердам. Он ответил, что связь с маршалом авиации Штудентом снова прервалась, но что город, по всей видимости, еще не взят и что авиакрыло должно немедленно вылететь по тому же маршруту.

Крыло взлетело вторично. Когда мы были на пути к Роттердаму, нас вызвали по радио и сообщили, что город взят. В заключение хочу заявить, что это определенно была тактическая операция, а именно оказание поддержки сухопутным войскам со стороны ВВС».

Понимая, что вопрос имеет международное значение, я посчитал уместным процитировать этот рапорт, хотя то, о чем в нем говорится, несколько отличается от моей версии случившегося. Основываясь на своих личных беседах с парашютистами в Роттердаме, хочу добавить, что с точки зрения международного права бомбардировка сил, обороняющих город, не противоречит Женевской конвенции и допустима в тактическом отношении, как и оказание поддержки посредством артиллерийского огня. Бомбы попали в цель. Нанесенный бомбардировкой ущерб был в основном вызван пожарами, которые возникли главным образом из-за возгораний нефти и смазочных материалов. В период временного затишья в ходе боевых действий эти пожары вполне можно было взять под контроль.

Возможно, кого-то заинтересует тот факт, что к моменту начала кампании на западе не весь личный состав 7-й парашютно-десантной дивизии прошел полный курс обучения прыжкам с парашютом, так что в операции могла быть задействована лишь его часть. В высадке десанта принимали участие 4500 парашютистов, из которых 4000 были сброшены в Голландии, а 500 находились в планерах, приземлившихся рядом с фортом Эбен-Эмаэль. Оставшаяся часть личного состава дивизии высаживалась с «юнкерсов» и самолетов морской авиации после их посадки.

После того как 13 мая 8-я авиагруппа была переведена в состав 3-го воздушного флота (другими словами, в состав группы армий под командованием фон Рундштедта) для поддержки наступления танков фон Клейста через Маас, остававшиеся в составе 2-го воздушного флота силы, в основном 4-я авиагруппа и 2-й корпус зенитной артиллерии, необходимо было усилить, чтобы помочь 6-й армии и левому флангу 18-й армии в решении весьма сложной задачи по форсированию многочисленных каналов; это было нужно и для того, чтобы сорвать целый ряд танковых атак французов (например, имевшую место в Жамблу 14 мая) и оказать поддержку нашим дивизиям, принимавшим участие в боевых действиях против британских экспедиционных сил в Левене и Аррасе. Эти действия измотали наш личный состав и привели к износу техники, снизив нашу боеспособность на 30-50 процентов. Переброска частей на прифронтовые аэродромы почти не повлияла на количество ежедневных боевых вылетов, а быстро компенсировать растущие потери личного состава не представлялось возможным.

После капитуляции бельгийских войск у меня появилась надежда, что британские экспедиционные силы вскоре последуют их примеру, что было бы весьма на руку подчиненным мне авиационным частям; учитывая блестящее взаимодействие между нашими танковыми частями и ВВС, превосходство германской стратегии, силу и мобильность наших войск, это, с моей точки зрения, было вопросом дней. Тем сильнее было мое удивление, когда я узнал, что перед подчиненными мне войсками – возможно, в качестве награды за наши недавние достижения – была поставлена задача уничтожить остатки британских экспедиционных сил почти без помощи сухопутных частей и соединений. Главнокомандующий люфтваффе, должно быть, не вполне осознавал, в каком состоянии находились мои летчики после почти трех недель беспрерывных боев, если отдал приказ о проведении операции, успешно осуществить которую было бы очень непросто даже свежим войскам. Я весьма недвусмысленно изложил Герингу свое мнение на этот счет и заявил ему, что решить поставленную задачу невозможно даже при поддержке 8-й авиагруппы. Маршал авиации Йесконнек сказал мне, что придерживается такого же мнения, но что Геринг по какой-то непонятной причине по своей инициативе пообещал Гитлеру стереть англичан с лица земли силами люфтваффе. Легче простить Гитлера за то, что он принял это нереалистичное предложение – он вынужден был держать в голове огромное множество оперативных задач, – чем Геринга за то, что он с этим предложением выступил. Я указал Герингу на то, что недавно в зоне боевых действий появились современные самолеты «спитфайр». Их появление сильно затруднило наши действия в воздухе и стоило нам немалых потерь (кстати, в конце концов именно благодаря «спитфайрам» англичане и французы сумели эвакуировать свои войска с континента).

Тем не менее, высказанные мною опасения не привели к изменению поставленной задачи. О чем свидетельствовал отказ Геринга признать собственную ошибку – об упрямстве или о слабости? Наши потрепанные, хотя и постепенно получавшие свежее пополнение части напрягли все силы, чтобы достигнуть цели, причем маршал авиации Келлер лично участвовал в операциях, осуществлявшихся его людьми. Количество боевых вылетов, совершаемых нашими измотанными летчиками, было выше обычного. Неудивительно, что «спитфайры» неуклонно увеличивали наши потери. Из-за плохой погоды, сделавшей полеты еще более рискованными, мы были лишены возможности хотя бы морально ощущать себя победителями. Любой, кто видел обломки самолетов в прибрежных водах или на побережье либо слышал о происходящем в небе от возвращающихся на аэродромы экипажей истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков, мог лишь восхищаться действиями наших летчиков, а также изобретательностью и храбростью англичан. В 1940 году мы и не представляли, что численность британских и французских войск, эвакуировавшихся с континента, составляла 300000, как утверждают сегодня. Нам казалось, что даже цифра 100000 – это изрядный перебор. Возможно, позволив противнику эвакуироваться через Ла-Манш, Гитлер руководствовался определенными соображениями, такими, например, как сложный характер местности и необходимость ремонта машин потрепанных танковых частей, но в любом случае это решение было фатальной ошибкой, которая позволила Англии реорганизовать свои вооруженные силы.

Начавшись 10 мая и закончившись 4 июня 1940 года, наступление к побережью Ла-Манша было завершено за три с небольшим недели, то есть в невероятно короткий срок. Результатом его была победа над Голландией, Бельгией и британскими экспедиционными силами. Потеряв 450 самолетов, наши ВВС оказали исключительно эффективную поддержку германским сухопутным войскам, уничтожили на земле и в воздухе более 3000 самолетов противника, потопили и повредили внушительное количество его боевых кораблей. Кроме того, на нашем счету было свыше 50 потопленных и более 100 поврежденных торговых судов и более мелких целей.

Вторая фаза операции на Западе

Поднятие занавеса, предшествовавшее второму акту боевых действий на западе, произошло после того, как генералы коротко доложили об операциях последних недель. Тепло поблагодарив всех, Гитлер проинформировал командующих частей и соединений, сгруппированных на правом фланге театра военных действий (29 мая, незадолго до падения Лилля, их собрали в диспетчерской аэродрома в Камбраи), о своих намерениях. С некоторой долей торжественности в голосе он сказал о своих опасениях по поводу возможного флангового удара со стороны главных сил французов, который потребовал бы от нас быстрой перегруппировки механизированных частей и соединений. Его оценка ситуации была вполне трезвой. Фюрер предупредил о том, что нам не следует предаваться чрезмерному оптимизму, и был исключительно конкретен в том, что касалось дат и мест проведения будущих операций. Мы уходили с совещания с легким сердцем, чувствуя, что он очень тщательно продумал предстоящие действия и осознает трудности, которым мы в свете нашего опыта боев с французами и оценки собственных возможностей не уделяли достаточного внимания. Особо отмечу, что о вторжении в Англию не было сказано ни слова.

На завершающей стадии дюнкеркской операции нами была произведена перегруппировка сил далее к югу. В результате воздушному командованию пришлось решать дополнительные боевые задачи, что еще больше измотало части ВВС. Нашей главной задачей было оказание тактической поддержки с воздуха группе армий В на Сомме и в Низовьях Сены, а также прикрытие наших войск во время их передвижения. У того, кто, как я, имел возможность и с земли, и с воздуха наблюдать, как танки фон Клейста и Гудериана после рейда на север разворачиваются и движутся на юг и юго-восток к Сомме и Эсне, не могло не возникнуть чувства гордости по поводу гибкости маневра и мастерства германского командования сухопутных сил, а также высокого уровня обученности войск. Однако эти маневры можно было осуществлять среди бела дня только благодаря нашему превосходству в воздухе.

Находясь в передовом штабе, дислоцировавшемся к северу от Соммы, я был свидетелем поразительного успеха наступления 4-й армии и танковой группы Гота до самой Сены, менее удачных действий 16-го и 14-го танковых корпусов в районе Амьена и Перонны и их второй перегруппировки в состав группы армий А под командованием фон Рундштедта. Между тем наши летчики наносили массированные удары по французским войскам во время их передвижения по шоссе и железным дорогам, уничтожали мосты. Тем самым они вносили значительный вклад в дело рассечения сил противника, что в конечном итоге приводило к тому, что французские части сдавались. К сожалению, во время нанесения этих авиаударов как с большой, так и с малой высоты, несмотря на то что наши летчики старались атаковать только военные подразделения, пострадали и гражданские лица, смешивавшиеся с походными порядками войск противника.

Одновременно нам приходилось выполнять другие важные боевые задачи, в том числе в плохих погодных условиях. Заняв побережье Ла-Манша, мы предприняли несколько исключительно успешных операций против британских и французских кораблей, сконцентрированных в гаванях и вдоль побережья далее к югу, тем самым существенно затруднив переправку британских войск с континента. В течение двадцати дней, начиная с 5 июня 1940 года, мы потопили два небольших боевых корабля и целый ряд торговых и транспортных судов общим водоизмещением 300 000 тонн. Четыре боевых корабля и двадцать пять торговых судов были серьезно повреждены. Кроме того, мы добились больших результатов, нанося удары по железнодорожным коммуникациям и станциям, например в Ренне и в других частях Бретани, где за один день нам удалось уничтожить тридцать составов. 3 июня в ходе внезапного массированного удара по базе ВВС противника в районе Парижа мы сбили более тридцати французских самолетов. Втрое или вчетверо больше французских машин было уничтожено на земле. В этом случае мы применили усовершенствованную тактику, включающую в себя подлет к атакуемому объекту на малой высоте, намеренные изменения направления движения с целью дезориентации противника и бомбометание с большой и малой высот, а также из пике.

Быстроту, с которой действовали германские вооруженные силы и благодаря которой в удивительно короткое время Франции было нанесено поражение, трудно вообразить. 22 июня с подписанием перемирия кампания практически закончилась. Когда я узнал о демобилизации некоторых армейских частей, у меня возникла надежда на то, что на этом Гитлер закончит войну. У меня для этого были некоторые основания. Я знал, что в своих действиях фюрер руководствуется как политическим предвидением, так и тайным расположением к англичанам, о котором мне, однако, было известно и которое позднее проявилось более заметно. Как-то во время встречи с Гитлером в 1943 году, когда я положительно отозвался о военных достижениях англичан, он расправил плечи и, глядя мне прямо в глаза, сказал: «Разумеется, они ведь тоже германцы».

При всей эйфории, охватившей нас после капитуляции Франции, мы, однако, не преминули проанализировать опыт последней кампании и извлечь из него уроки. Мы были на правильном пути; применив на практике уроки Польской кампании, нам удалось добиться невероятного эффекта. Победа доказала правильность плана боевых действий. Под стать плану оказалось и его выполнение. Тесное взаимодействие группы армий В и 2-го воздушного флота можно назвать классикой проведения боевых операций; то же самое можно сказать о нашем тактическом маневрировании, перегруппировках сил и концентрации их на ключевых направлениях. Правильной в своей основе оказалась и организация военно-воздушных сил, включавших в себя части и подразделения ближнего и дальнего радиуса действия и корпус зенитной артиллерии. Концентрация мощи ВВС на одной, главной цели являлась залогом победы и в более трудных условиях.

Глава 10.

Перед поворотным пунктом. Лето 1940 года

Подготовка к нападению на Англию.

– Кессельринг лично проводит рекогносцировку на побережье Ла-Манша.

– Производство в фельдмаршалы

Старая пословица гласит: «Одержав победу, торопись навязать свою волю». Гитлер проигнорировал это золотое правило. Даже если он в самом деле верил в возможность дипломатических переговоров, у нас, солдат, просто не укладывался в голове тот факт, что первые шаги по демобилизации части вооруженных сил были предприняты в период, когда вопрос об окончании войны еще не встал окончательно на повестку дня. Конечно, можно объяснить это тем, что Гитлер в то время, несмотря ни на что, не хотел скрещивать клинки с Англией и не имел намерения развивать военные действия в восточном направлении. Однако уж он-то лучше, чем кто бы то ни было, должен был знать, что самым сильным козырем на дипломатических переговорах является наличие за спиной мощной, готовой к боевым действиям армии. Того, что демобилизация не коснулась люфтваффе, было явно недостаточно. К сожалению, программа наращивания самолетного парка, потенциала зенитной артиллерии и производства боеприпасов для последней была запущена на полные обороты лишь в начале октября 1941 года, хотя опыт предыдущих военных кампаний продемонстрировал важную роль люфтваффе и необходимость ускоренного пополнения ВВС личным составом и техникой.

Было также хорошо известно, что невозможно резко увеличить выпуск самолетов, а потому нужно было как можно скорее начать подготовку к наращиванию производства боевых машин и разработку их новых типов. Наконец, нам, фронтовым командирам, было непонятно, каким образом Гитлер намеревался достичь соглашения с англичанами при том, что день за днем, неделя за неделей проходили без каких-либо событий. Единственное, что нам оставалось, – это дать нашим частям отдохнуть и расслабиться настолько, насколько это было возможно при правильном понимании возросшей интенсивности и скоротечности боевых операций в воздухе, в том числе над морем.

Чувствуя необходимость как можно более детального изучения именно особенностей боевых действий над водными пространствами, я многое почерпнул из опыта 9-й авиагруппы, которая решала боевые задачи почти исключительно над морем. Во время бесед с ее прекрасным командующим, маршалом авиации Колером, а также визитов в ее части я обнаружил, что первую скрипку в авиагруппе играли летчики с опытом службы в военно-морских силах и с хорошо развитым воображением. В задачу частей авиагруппы, помимо наблюдения за передвижениями кораблей и судов вдоль всего восточного побережья Англии, входили проведение и прикрытие с воздуха операций по установке мин на судоходных маршрутах и у входов в гавани, а также нанесение бомбовых и торпедных ударов по кораблям противника. Действия наших торпедоносцев всегда очень сильно зависели от поддержки ВМС. Это и понятно, поскольку морская авиация является придатком военно-морских сил, хотя никогда не была подчинена их командованию. В любом случае, тот факт, что мы никогда не занимались созданием торпед, приспособленных для пуска с боевых самолетов, мешал деятельности командования военно-воздушных сил. Правда, в 1940 году мы подняли вопрос о разработке торпед, которые можно было бы размещать на борту быстроходных, маневренных крылатых машин и сбрасывать с них на большой скорости. Однако нам следовало занять в этом вопросе более требовательную позицию по отношению к ВМС. При всем том невозможно было не восхищаться храбростью летчиков наших торпедоносцев, которые, пилотируя устаревшие самолеты (я включаю в их число и «Хе-111»), пикировали на корабли противника, на малой высоте прорывались сквозь ураганный зенитный огонь и, сбросив торпеды, уходили, подставив хвост вражеской бортовой артиллерии.

Лучше обстояло дело со снабжением ВВС минами, которые также разрабатывали военно-морские силы. Рано или поздно появляется противоядие против любого вида оружия. Естественно, мины, которые мы сбрасывали с воздуха, в этом смысле не были исключением. Однако постоянное появление новых типов мин компенсировало и опережало соответствующие защитные меры противника. Как только он находил подходящий ответ на применение нами одного типа этого оружия, мы начинали применять другой. Благодаря этой тактике нам удавалось отправить на дно много вражеских кораблей либо блокировать маршруты их передвижения до того момента, когда игра начиналась сначала{4}. В соответствии с этим законом мы со временем перешли от магнитных мин к акустическим.

Вне зависимости от дальнейших политических событий главнокомандующий люфтваффе отдал приказ о создании воздушных командований административных зон для Бельгии и Голландии. Одновременно была расширена служба авиаразведки и наблюдения и создана широкая и разветвленная система связи. Как только эти меры были полностью реализованы, мы почувствовали себя более уверенно в смысле готовности противостоять массированным авиарейдам, которых наверняка следовало ожидать со стороны Великобритании.

Подлинное значение всей этой работы стало очевидным лишь в середине июля, когда мы получили приказ начать подготовку к воздушной битве за Англию. Я лично проводил рекогносцировку с целью разработки тактики действий авиационных частей на побережье Ла-Манша, где высокие хлеба затрудняли наблюдение. К началу августа недавно созданные воздушные командования административных зон и приданные им инженерные батальоны подготовили все аэродромы для приема боевых летных частей, а также боеприпасы и горючее, необходимые на случай крупного наступления. В то время как части зенитной артиллерии и службы связи имели больше времени для подготовки к боевым действиям, у летных частей и подразделений не было резервов времени – они успевали лишь занять аэродромы и подготовиться к первому боевому вылету.

Пока мы в спешке занимались осуществлением этих планов, наши разведывательные самолеты совершали вылеты с целью создания помех действиям английских кораблей и судов в близлежащих портах и в Ла-Манше, эту задачу успешно выполняли 8-я и 9-я авиагруппы и 2-е бомбардировочное авиакрыло под командованием капитана Финка. В то же время для выполнения этой задачи порядком не хватало истребителей и штурмовиков Остеркампа. В этот период мы могли лишь пытаться внести сумятицу в передвижения кораблей и судов противника между континентом и Англией. Впрочем, своими действиями мы достигали еще одной, быть может, более важной цели – отрабатывали свои будущие действия и помогали командованию сформулировать принципы воздушной войны над морским пространством и побережьем.

Время от времени наша авиация наносила удары по британским военным предприятиям, в основном по авиационным заводам «Виккерс – Армстронг» в Ридинге. При этом, в отличие от англичан, бомбивших Ганновер, Дортмунд и другие города, наши ВВС города не атаковали. Попытки противника прощупать наши позиции путем полетов над оккупированными территориями самолетов «виккерс-веллингтон» приводили к столь серьезным потерям с его стороны, что на довольно длительное время были им прекращены – видимо, британские летчики долго не могли оправиться от дурного настроения.

19 июля 1940 года я находился в Берлине, в здании рейхстага. Выступление Гитлера, в котором, помимо прочего, было сказано о моем производстве в фельдмаршалы, рассеяло многие наши сомнения. Мы всерьез восприняли мирное предложение фюрера и считали реальной возможность, что Англия его примет. В то время я и понятия не имел о том, что многие представители высшего офицерского состава сухопутных войск не считают фельдмаршалов люфтваффе равными себе. Кстати, я и сегодня твердо убежден в том, что никто из нас не получил бы звания фельдмаршала после Западной кампании, если бы Гитлер не верил в возможность мира.

Я был офицером и сухопутных войск, и военно-воздушных сил. Более того, мне довелось занимать командные должности и в том и в другом виде вооруженных сил, и именно поэтому я считаю для себя возможным сравнить их роль в боевых действиях и задачи, стоящие перед их командирами. Если судить по результатам, то, без сомнения, ВВС как в стратегическом, так и в тактическом плане играли решающую роль в операциях сухопутных войск. В свою очередь, стратегия военно-морских сил является определяющей для стратегии люфтваффе. Как для ВВС, так и для ВМС технические проблемы имеют большее значение, чем для сухопутных войск. Не может быть никакого сомнения в том, что проведение операции силами ВВС требует глубоких знаний и тщательного планирования, которое, отличаясь от планирования действий сухопутных войск, предусматривает решение не менее сложных задач. Несомненно также и то, что осуществление операций ВВС в зоне действий сухопутных войск или над морем предполагает высокий уровень знаний и глубокое понимание особенностей всех трех видов вооруженных сил.

Когда о том, достоин ли офицер звания фельдмаршала, судят по достигнутым им результатам, никому не придет в голову спрашивать, является ли он выходцем из сухопутных войск или из люфтваффе. И все же я хотел бы дать всем фельдмаршалам от авиации один совет: не становитесь односторонними специалистами, учитесь мыслить не только категориями ВВС, но и категориями ВМС и сухопутных сил.

Глава 11.

Операция «Морской лев» и битва за Британию

Перспективы вторжения в Англию.

– Бестолковость плана операции вторжения.

– Роль люфтваффе. – Военно-воздушные силы противника.

– Первая фаза, август-сентябрь 1940 года.

– Черчилль и «Морской лев».

– Вторая фаза, сентябрь 1940 года – июнь 1941 года.

– Бомбардировки Лондона.

– Промышленные предприятия как цель авиаударов.

– Принципы нанесения бомбовых ударов.

– Люфтваффе – палочка-выручалочка до нападения на Россию.

– Черчилль и война в воздухе

Подготовка к проведению операции «Морской лев», целью которой было вторжение в Англию, – яркое свидетельство того, что у нас отсутствовало планирование данной военной кампании. Ни в политической, ни в военной области не были предприняты скоординированные приготовления к войне против Англии. Существуют четкие доказательства того, что даже осенью 1939 года, когда решение о проведении кампании на западе было уже принято, наши подготовительные шаги ни в коей мере не предусматривали вторжения в Англию. Даже с учетом того, что в данном случае Верховному командованию вермахта и Гитлеру явно не хватало дальновидности, и при том, что Гитлер не рассчитывал на легкую и быструю победу над западными державами, явное игнорирование ими необходимости такого вторжения, очевидной для любого военного, не поддается пониманию. Любой, кто знал, с какой скрупулезностью Гитлер контролировал приготовления к другим кампаниям и пытался спрогнозировать их возможный исход, неизбежно должен прийти к выводу, что его нерешительность в случае с Англией связана с тем, что он стремился избежать открытого конфликта с ней. На мой взгляд, он всерьез верил в то, что Англия примет его мирное предложение. Однако в любом случае пренебрежение необходимыми приготовлениями к военным действиям было и остается грубейшим просчетом. Кроме того, как Гитлер, так и Генеральный штаб вермахта мыслили категориями континентальной войны, и их смущала перспектива столкновения с противником, отделенным от континента морским пространством. В этом с ними был солидарен адмирал Редер. Если сухопутные войска без энтузиазма относились к идее проведения операции против Великобритании, то военно-морские силы были явно настроены против нее. Однако мы, высшие офицеры люфтваффе, включая рейхсмаршала, были настроены более позитивно. Учитывая, что нас, представителей ВВС, нередко упрекали в излишнем оптимизме, наше более позитивное отношение – я намеренно использую именно эти слова – было вполне в духе нашей обычной позиции. Кто не рискует, тот не побеждает! Общая тенденция, характерная для военных действий до интересующего нас момента, явилась первой предпосылкой для оценки ситуации. Три победные кампании продемонстрировали, на что способен германский вермахт. Английские экспедиционные войска были сметены с поля боя. Для того чтобы перевооружить и переоснастить их, нужны были месяцы. Королевские ВВС понесли тяжелый урон. 6 сентября число их истребителей сократилось до самого низкого уровня. Многие их аэродромы, включая наиболее удачно расположенные, серьезно пострадали. У англичан не было бомбардировщиков, способных оказывать поддержку наземным войскам, а их средние бомбардировщики, например «веллингтоны», заплатили за свои немногочисленные вылеты очень тяжелыми потерями. В целом действия остававшейся в распоряжении англичан бомбардировочной авиации можно было сдержать одним лишь огнем зенитной артиллерии, и рано или поздно ее самолеты должны были стать добычей германских летчиков-истребителей, которые давно уже изголодались именно по таким целям. Что касается британской истребительной авиации, то благодаря применению соответствующей тактики ее можно было рассеять, обработать огнем и уничтожить; кроме того, используя парашютно-десантные войска, перебрасываемые на планерах, мы могли взорвать или каким-либо другим способом вывести из строя английские радары, таким образом лишив британскую оборону возможности управлять действиями своих летчиков. Англичане не могли претендовать на господство в воздухе в его классическом понимании по той простой причине, что ударная мощь их ВВС была недостаточной для того, чтобы сокрушить атакующую воздушную армаду осуществляющего операцию вторжения противника, если это вообще было возможно; действия же тех сил и средств, которыми британские ВВС располагали, можно было парализовать.

Германские ВВС не могли в одиночку справиться с британским военным флотом; решение этой задачи предполагало использование всех имеющихся в распоряжении командования сил и средств – военно-воздушных, военно-морских и отчасти наземных. Огромное значение при этом имели установка мин и действия тяжелой береговой артиллерии. Поскольку воды вблизи английского побережья были весьма плотно заминированы, а для того, чтобы убрать мины путем траления, требовалось немало времени, маневры британских ВМС в проливе были довольно сильно ограничены. Даже в то время я не понимал отношения наших военно-морских сил к проблеме береговой артиллерии, а впоследствии, приобретя опыт боевых действий в Средиземноморье, – и подавно. Вполне естественно предполагать, что береговые батареи противника следовало подавить – в этом смысле можно было ожидать хороших результатов от артиллерийского огня через пролив и бомбовых ударов авиации. Однако ставить в качестве условия начала вторжения подавление всей английской береговой артиллерии в полосе нашего наступления и в соседних секторах побережья – это уже было чересчур.

Это требование напоминает мне о беседе с представителями Верховного командования Италии в 1942 году, когда итальянские военно-морские силы в качестве условия проведения ими операции по высадке на Мальте поставили уничтожение береговых батарей. Я ответил, что это условие выполнить невозможно, и сказал, что неоднократно был свидетелем наступательных операций, когда артиллерия противника не только не была подавлена, но и действовала весьма активно, что, однако, не мешало успеху наступления. Даже если бы артогнем и были потоплены один-два корабля – что, кстати, отнюдь не обязательно означало бы гибель всего экипажа, – подобные потери при успешном завершении операции, способной решить исход всей кампании, а то и всей войны, можно было считать вполне приемлемыми.

Кроме того, я возлагал большие надежды на самоходные паромы Зибеля, которые без труда можно было собрать в большом количестве. В 1940 году у меня еще не было опыта Тобрука, где два из четырех английских эсминцев были выведены из строя одним только огнем орудий калибра 8,8 сантиметра, или Анцио-Неттуно, где корабли, защищенные толстыми броневыми плитами, не смогли выдержать огня береговой артиллерии малого и среднего калибра. Тем не менее, я был уверен, что использование большого количества самоходных паромов Зибеля с установленными на каждом из них тремя 8,8-сантиметровыми зенитными орудиями и пулеметами значительно усилит нашу противовоздушную оборону и защитит наши минные поля от тральщиков противника. Кроме того, самоходные паромы могли прикрыть наши войска, форсирующие пролив, от атак легких кораблей противника. Мне известна неприязнь военно-морских сил ко всем плавающим конструкциям, не соответствующим классическим канонам кораблестроения. Тем не менее, самоходные паромы, придуманные благодаря инженерному гению Зибеля, и десантные суда могли бы быть с таким же успехом использованы для транспортировки войск через Ла-Манш, как впоследствии в Мессинском проливе и при преодолении водного пространства между Сицилией и Тунисом.

Самым поразительным является то, что при подготовке операции «Морской лев» был полностью проигнорирован опыт высадки десанта в Голландии. Операцию было предложено проводить без поддержки парашютистов. Между тем при тщательном планировании можно было выделить достаточно парашютистов и планеров для того, чтобы уничтожить базы и радары на прибрежной части территории противника, а также захватить аэродромы, на которые могли бы высадиться одна или две парашютно-десантные дивизии.

Массированные отвлекающие бомбардировки Эссекса, Кента и Сассекса, как и в случае с Бельгией и Голландией, запутали бы английское командование, войска и гражданское население, а уже одно это значительно облегчило бы нам проведение наступательной операции. В любом случае, одно условие мы должны были выполнить обязательно: нам следовало не сокращать, а резко увеличить производство вооружения и боеприпасов, сделав его объемы более значительными, чем когда бы то ни было раньше.

Я ознакомил со своими взглядами не только Геринга, но и командующего 9-й армией генерала Буша, и компетентных руководителей военно-морских сил. Однако нам явно не хватало главного. В те недели, когда шла подготовка к операции, я лишь еще больше укрепился в моем убеждении, что она никогда не будет начата. В отличие от периодов подготовки к предыдущим кампаниям в люфтваффе не было проведено ни одного совещания, на котором детали предстоящей операции обсуждались бы с командующими авиагруппами или с представителями вспомогательных служб ВВС, не говоря уже о встречах с представителями высшего командования или самим Гитлером. Беседы в моем штабе на побережье пролива с Герингом и представителями командования сухопутных и военно-морских сил, назначенными для руководства операцией «Морской лев», были скорее неформальными разговорами, нежели деловыми дискуссиями, налагающими определенные обязательства. Я находился в неведении даже относительно того, предполагается ли какая-либо взаимосвязь между текущими авиаударами по Англии и планом вторжения; никаких приказов воздушное командование не получало. Мне не было дано никаких инструкций относительно того, какие тактические задания могут быть возложены на подчиненные мне части и соединения и предусмотрено ли взаимодействие ВВС с сухопутными войсками или военно-морскими силами. Это тем более приводило меня в уныние, что в свете устных инструкций, данных мне 6 августа 1940 года, я имел основания предполагать, что воздушные атаки на Англию, начавшиеся через два дня после этого, являются прелюдией к операции «Морской лев». Однако в первые же дни стало ясно, что эти атаки осуществляются отнюдь не в соответствии с упомянутыми инструкциями и никак не могут быть связаны с акцией вторжения. Кроме того, любой командир должен был отдавать себе отчет в том, что с учетом нашей оснащенности в то время наступательная операция ВВС, продолжающаяся пять недель (с 8 августа по 15 сентября 1940 года), даже при самых благоприятных обстоятельствах была бы связана со слишком большими затратами ресурсов. Эти затраты являлись бы тем более недопустимыми в условиях отсутствия гарантий скорого пополнения материальной части и личного состава, а также без уверенности в том, что нам удастся сохранять высокий уровень боеспособности частей в течение нескольких месяцев.

Для проведения операции вторжения необходимо было ошеломить оборону противника сокрушительными ударами, а затем внезапно атаковать еще свежими силами люфтваффе. Должен, однако, заметить, что нам было запрещено наносить удары по базам военно-воздушных сил в районе Лондона. Это было ошибкой, которая с самого начала делала весьма проблематичным успех нашей борьбы за достижение господства в воздухе. Кроме того, я не уверен, что в тот момент необходимо было придавать столь большое значение подавлению ближайших к континенту английских портов. Тем не менее, хотя я и был недоволен содержанием оперативных приказов, связанных с началом битвы за Британию, многочисленные беседы с рейхсмаршалом в некоторой степени восстановили мою веру в успех операции «Морской лев». Я не мог себе представить, что имеющие с военной точки зрения огромную ценность части и соединения ВВС можно было использовать для поражения далеко не самых важных целей, всего лишь для того, чтобы потянуть время. Все происходившее в период подготовки операции «Морской лев» можно понять лишь исходя из того, что высшее командование без конца «флиртовало» с идеей вторжения, пытаясь заглушить угрызения совести, связанные с его неспособностью принять твердое решение по целому ряду политических причин и из-за опасений военного характера. В данном случае я вынужден согласиться с мнением британского военного историка Фуллера, который писал, что операция «Морской лев» часто обдумывалась, но никогда не планировалась.

Бестолковость в планировании операции «Морской лев» мешала и успешному ведению нашей воздушной битвы за Англию. Любому здравомыслящему человеку, в том числе Гитлеру, было ясно, что Англию нельзя поставить на колени одними лишь силами люфтваффе. Следовательно, бесполезно было рассуждать о том, что, мол, германские ВВС не могут достичь недостижимой цели. Для нас, командиров люфтваффе, очевидным было также и то, что, хотя мы и могли добиться временного преимущества над британскими ВВС, постоянное господство в воздухе нельзя было обеспечить без оккупации островов – по той простой причине, что значительное число баз английских военно-воздушных сил, а также самолетостроительных заводов и предприятий, выпускавших авиационные двигатели, находилось за пределами радиуса действия наших бомбардировщиков. По той же причине мы могли атаковать лишь немногие из английских портов. Ограниченность радиуса действия наших истребителей еще больше усугубляла наши трудности. В связи с этим нас не слишком радовали разговоры об отмене операции «Морской лев» или ее переносе на более поздний срок – а слухи об этом пошли уже в начале сентября. Наше негативное отношение к ним легко понять, представив себе, что в случае, если бы эти слухи подтвердились, все бремя битвы за Англию легло бы на плечи люфтваффе, да к тому же еще и вести ее пришлось бы в особо сложных условиях.

Несомненно, удары по важным экономическим объектам противника на Британских островах или вне их являлись существенной частью стратегической войны в воздухе и могли бы дать удовлетворительный результат при условии тщательно выверенного выбора целей. Однако замена этой тактикой отмененной операции гораздо большего масштаба, да еще без проведения соответствующей специальной подготовки, была неудачным решением, имевшим много недостатков.

2-е и 3-е воздушное командование стали получать задания, которые они уже не могли эффективно выполнять – у них не хватало самолетов вообще и в частности машин достаточно большого радиуса действия. Точно так же, как в 1939 году мы вступили в войну против Польши, не будучи к ней готовыми, так и теперь мы не имели соответствующего оснащения для ведения широкомасштабной экономической войны.

Безусловно, мы усложнили англичанам жизнь на их территории, но были не в состоянии перерезать жизненно важные артерии Великобритании.

В английской литературе преувеличена численность германской группировки, созданной к дате, которая первоначально была намечена как дата начала операции «Морской лев», то есть к 15 сентября 1940 года. Черчилль, например, говорит о 1700 самолетах. Как свидетельствуют статистические данные о ежегодном выпуске продукции авиастроительных заводов, эта цифра неверна. Выпущенные в 1939 году 1450 истребителей можно сразу вычеркнуть, поскольку к августу 1940 года они превратились в металлолом.

Точно так же из 1700 истребителей, произведенных в 1940 году, около 600 следует списать как потери в ходе операций в Голландии, Бельгии и Франции; еще приблизительно 400 истребителей нужно вычесть, поскольку их поставка не могла быть осуществлена к августу. Даже если оперировать максимально возможными цифрами, мы располагали 1700 минус 1000, то есть 700 истребителями. Если мы присоединим к ним наши «Ме-110», начавшие поступать с сентября – а этих машин мы получили 200, – то получается, что всего у нас было 900 истребителей и близких к ним по характеристикам самолетов, что существенно отличается от цифры, приводимой Черчиллем (1700).

В состав 2-го воздушного командования во время наступления через территорию Голландии, Бельгии и северо-восточную часть Франции до Соммы входили{5}:

– боевой штаб;

– 122-я эскадрилья глубокой разведки;

– 9-я авиагруппа;

– 2-я авиагруппа;

– 1-я авиагруппа;

– 1-й авиакорпус (итальянский контингент);

– 1-е командование истребительной авиации;

– 2-е командование истребительной авиации;

– группа ночной авиации;

– воздушное командование 10-й административной зоны (Гамбург);

– воздушное командование 6-й административной зоны (Мюнстер);

– воздушное командование голландской административной зоны (Амстердам);

– воздушное командование бельгийской административной зоны (Брюссель).

Последние четыре элемента включали в себя дивизии зенитной артиллерии, а также части наземного обслуживания и тылового обеспечения.

Воздушную войну против Англии в 1940-1941 годах можно разделить на различные фазы по политическим и военным особенностям.

Первая фаза, с 8 августа по 6 сентября 1940 года, включает в себя приготовления, осуществлявшиеся ВВС исходя из того, что вторжение было запланировано на середину сентября; другими словами, это были действия, направленные на уничтожение английской противовоздушной обороны, которые предпринимались одновременно с продолжением ударов по торговым судам противника с целью нанести ущерб его системе снабжения и тылового обеспечения, а также производству вооружений для британских ВВС. При этом применялись различные методы – от проникновения в воздушное пространство противника крупных подразделений истребителей до использования небольших групп истребителей и штурмовиков для ударов по базам ВВС в юго-восточной части Англии, а также групп бомбардировщиков различного численного состава, сопровождаемых истребителями. Действия против транспортных судов противника в морских районах, примыкающих к восточному и южному побережью Англии, осуществлялись «штукасами» и «джабо». Кроме того, мы проводили беспокоящие рейды, чтобы помешать разгрузке судов в портах назначения. Нанесение авиаударов по гражданским объектам было запрещено.

Понеся значительные потери после первых столкновений, английские летчики старались избегать встреч с превосходящими силами люфтваффе. В то же время часть наземных служб британских ВВС была переведена на базы, расположенные за пределами максимального радиуса действия наших истребителей.

В течение какого-то времени, поднимая в воздух небольшие группы бомбардировщиков с целью приманить английские истребители, нам удавалось, втягивать англичан в воздушные бои, однако вскоре подобные случаи стали редкостью, поскольку британские летчики получили четкое указание избегать боестолкновений. Для нас сложность состояла не в уничтожении истребителей противника – мы имели в своих рядах настоящих асов, таких, как Галланд, Молдерс, Озау, Валтасар и другие, да и внушительное количество сбитых нами вражеских самолетов это подтверждает – а в том, чтобы заставить противника драться.

Какими бы ни были результаты подсчета сбитых и поврежденных самолетов противника, для Англии и Германии эти цифры означали не одно и то же.

Английские летчики, покинув подбитый самолет с парашютом или совершив вынужденную посадку, оказывались на родной земле и могли, залечив раны и получив новый самолет, рано или поздно снова оказаться в рядах британских ВВС. Германские же летчики, если их сбивали, оказывались на территории противника, а это означало, что для нас они были потеряны навсегда. Если его самолет получал повреждение над морем, наш летчик мог попытаться посадить его на воду, но в этом случае, даже если пилота подбирала наша служба спасения или ему удавалось воспользоваться спасательным буйком, он также зачастую попадал в сводку потерь: хотя наши спасательные суда, буи и другие приспособления такого рода были помечены красным крестом, англичане не считали их находящимися под защитой международного права{6}. Кстати, следует упомянуть, что как в английских водах, так и в Средиземном море мы использовали нашу службу спасения для того, чтобы прийти на выручку не только нашим, но и британским летчикам.

При том что наши истребители, несмотря на уклонение английских пилотов от боевых столкновений, добились довольно существенных успехов, за них пришлось заплатить весьма дорогую цену. Потери английских ВВС составили около 500 машин из приблизительно 700 «харрикейнов» и «спитфайров», с которыми Британия вступила в конфронтацию с люфтваффе. За тот же период мы потеряли около 800 истребителей, бомбардировщиков и разведывательных самолетов. Причины, по которой наши потери были столь ощутимыми, я изложил выше. Аэрофотосъемка показала удовлетворительные результаты бомбардировки авиационных заводов в Ливерпуле, Бирмингеме, Ковентри, Теймсхейвене, Халле и т. д., а также ударов по таким портам, как Четэм, Ньюкасл и Ширнесс. Действия «штукасов» и «джабо» против британских кораблей и судов, за которыми я нередко имел возможность наблюдать из моего боевого штаба, также были исключительно успешными. Их эффективность была гораздо выше, чем в предыдущие месяцы, хотя их возможности и ограничивал сравнительно небольшой радиус действия одноместных боевых машин. Отчеты о результатах операций по постановке мин с воздуха не идут ни в какое сравнение с результатами действий бомбардировщиков, однако британцы оценили наши действия в этой сфере как довольно удачные. Об этом же мне постоянно докладывало командование 9-й авиагруппы.

Завоевав господство в воздухе в ограниченном районе и на короткое время в начале сентября, мы, однако, оказались не в состоянии удерживать его после того, как начали бомбардировки Лондона и прилегающих к нему территорий. Однако за пределами Британских островов мы чувствовали себя совершенно свободно, словно в мирное время, что указывало на явный недостаток мастерства у экипажей английских бомбардировщиков. Британская бомбардировочная авиация была не слишком хороша и как орудие защиты от вторжения; боевые качества «веллингтонов» были слишком низкими, а германская противовоздушная оборона – слишком сильной и опытной.

План первой фазы нашего авиаудара по Англии, который должен был предварять операцию «Морской лев», был с самого начала задуман неудачно. Когда германские и английские историки утверждают, что люфтваффе на первом этапе было нанесено поражение, что германские ВВС не смогли добиться господства в воздухе и что по этой причине вторжение пришлось отложить, подобная критика является совершенно безосновательной. Позвольте мне рассмотреть основные моменты происходивших тогда событий. Господство в воздухе в абсолютном смысле, то есть полное и безоговорочное преимущество, могло быть достигнуто лишь в том случае, если бы ВВС противника решились открыто помериться с нами силами. Однако этого не произошло. Тактику, применявшуюся самими британскими Королевскими ВВС, вряд ли можно считать доказательством их силы или превосходства; их летчики показали себя неплохими мастерами защитных действий, но не более того.

Первые воздушные бои ни в коем случае не были для нас неудачными. Поначалу наши потери в количественном отношении были примерно равны потерям противника. Английская оборона еще не была полностью организована, и к тому же первые столкновения продемонстрировали наше тактическое превосходство. Лишь итоги воздушных боев более позднего периода мы вынуждены были оценивать как ничью.

Наши авианалеты на военные заводы, морские порты, склады вполне вписывались в идею вторжения и произвели неоценимый психологический эффект, а также способствовали нанесению практического ущерба экономике противника. При проведении акции вторжения боевые части люфтваффе выполнили бы свою миссию, если бы те, кто планировал операцию «Морской лев», предприняли определенные шаги, необходимые для достижения хотя бы относительного, не говоря уже об абсолютном, господства в воздухе, если бы наши силы не были распылены и если бы боеготовность наших ВВС была восстановлена в полном объеме. Все эти условия прекрасным образом могли быть выполнены.

Британская стратегия сводилась исключительно к обороне островов, при осуществлении которой противник применял все свои технические знания и новые технические средства. Несколько неудачных ночных налетов на прибрежные районы Франции, предпринятых одиночными английскими бомбардировщиками, нисколько не изменили эту ситуацию. Они скорее свидетельствовали о том, что в случае проведения нами операции вторжения действия британской бомбардировочной авиации, скорее всего, были бы далеко не идеальными. Эти рейды англичан против германских военно-воздушных баз на оккупированной территории были всего лишь легкими, неопасными уколами. А вот бомбовые удары по немецким городам – это было куда серьезнее.

Начало битвы за воздушное пространство открыло новую главу в стратегии действий ВВС и заслуживает самого пристального внимания любого командира, представляющего этот вид вооруженных сил. Поскольку мне было запрещено лично участвовать в боевых действиях против англичан, я старался выполнять свои обязанности командующего, следуя за участниками боевых вылетов, когда они выходили за пределы контролируемого нами побережья пролива и направлялись в сторону побережья противника. Время от времени я все же пытался вмешаться в проведение той или иной операции. Что я делал постоянно, так это пытался уловить изменения в настроении наших людей, проводя переговоры с офицерами и экипажами, возвращавшимися на свои базы. Я изо всех сил старался быть в курсе того, о чем думают и что чувствуют мои подчиненные, что заботит их, и отдавал приказы с учетом этого. Впрочем, осмелюсь заметить, что временами эта моя привычка становилась чересчур навязчивой и надоедала летчикам. Я понял это, когда наши боевые части и подразделения начали взлетать для выполнения заданий с аэродромов, находящихся слишком далеко к северу и к югу от меня, чтобы я мог их опекать. И все же я думаю, что моя бдительность помогла сократить наши потери; ведь если я видел, что боевые порядки части или подразделения нарушены, я отдавал летчикам по радио приказ вернуться на базу. Похоже, и на этом, и на втором этапе воздушной битвы за Англию наши летчики опасались не столько противника, сколько своего зануды командующего!

***

В своей книге «Их звездный час» Черчилль утверждает, что Англия вынуждена была считаться с угрозой вторжения. Из этого можно сделать вывод, будто Германия явно склонялась к тому, чтобы пойти на этот риск. Однако, если верить Черчиллю, проведению операции воспрепятствовало то, что «немцы не смогли добиться господства в воздухе». Я согласен с Черчиллем в том, что основное противодействие идее вторжения исходило от немецких военно-морских сил, командование которых очень ясно осознавало оперативные сложности, которые возникли бы у него, если бы операция «Морской лев» состоялась. «… Безраздельное господство в воздухе над проливом, являвшееся необходимым оперативным условием вторжения, не было достигнуто». То, как Редер умудрился представить Гитлеру все аргументы против операции, добиваясь, чтобы она была отложена, а то и вовсе отменена, просто поразительно. Коротко говоря, выходило, что во всем виноваты ВВС. Между тем я лично целыми днями вел наблюдение за зоной пролива с моего командного пункта на мысе Гри-Не и при этом не видел никаких признаков того, что господство в воздухе принадлежало противнику. Я не видел явной и постоянной угрозы ни со стороны его военно-морских сил, ни с какой-либо другой. Это же подтверждали и мои летчики. (Здесь, возможно, имеет смысл упомянуть о том, что наши потери от воздушных атак англичан против наших небольших конвоев – понтонов и барж – между Сицилией и Тунисом, имевших место несколько позднее, были минимальными благодаря мощи нашей противовоздушной обороны.)

Если бы Гитлер действительно хотел осуществить операцию вторжения, он бы, как Черчилль, который по характеру в этом смысле походил на фюрера, вник в каждую деталь плана (как это было в случае вторжения в Норвегию) и навязал бы свою волю всем трем видам вооруженных сил. В этом случае не было бы отдано так много весьма туманных приказов, мешавших достижению согласия между командующими сухопутными войсками, ВВС и ВМС.

Я могу лишь восхищаться той энергией, с которой британское правительство взялось за подъем оборонного потенциала своей страны. Тем не менее, моя точка зрения, к которой я пришел благодаря моему опыту проведения наступательных операций в предыдущих кампаниях, состоит в следующем. Ценность укреплений и других препятствий, мешающих противнику развивать наступление, не подлежит сомнению. Однако чрезмерное внимание, уделяемое этому элементу обороны, может обернуться неприятностями, если в укрепленной зоне нельзя разместить постоянный гарнизон. В этом случае за нее легко будет зацепиться передовым танковым частям наступающего противника или его парашютному десанту. При всем моем уважении к энтузиазму и самоотверженности британского народа, я не верю в боевую эффективность использования таких формирований, как ополчение, да еще оснащенных устаревшим оружием. Даже если регулярные войска не наступают, а ограничиваются удержанием занятых позиций, нерегулярные формирования неизбежно превращаются в пушечное мясо, как это было в Германии в 1944-1945 годах. Организация отрядов фольксштурма имела большой пропагандистский эффект, но даже при том, что фольксштурмовцы были вооружены лучше, чем британские ополченцы, они потерпели фиаско. Учитывая, что участники подобных формирований почти всегда приносят в жертву свою жизнь, отправлять их в бой – значит брать на себя весьма нелегкое бремя ответственности. Мы со своей стороны пришли к выводу, что лучшим выходом из положения является отправка в полки, находящиеся на передовой, подкреплений из бывших солдат. Что же касается ополченцев, то даже при том, что их боевой дух, как правило, значительно выше, чем у военнослужащих регулярных войск, их способность вести эффективные боевые действия в обороне не следует переоценивать.

В описываемый мной период британцы не могли собрать в Южной Англии больше 15-16 полностью укомплектованных и оснащенных первоклассных дивизий того типа, который требуется для ведения современной маневренной войны. Между тем в противоборстве с противником, уже успевшим проверить себя в деле, ничто не может компенсировать отсутствие боевого опыта. Нехватка опыта приводит к тому, что перемещение резервов замедляется или полностью блокируется действиями парашютистов, воздушными налетами и т. п. и все заканчивается отступлением и большими потерями. Одним словом, я, вопреки мнению Черчилля, убежден, что наступательная операция, если бы она была тщательно подготовлена и предпринята хотя бы до середины августа, принесла бы нам успех. Если бы она была начата позже, ее успех более, чем когда бы то ни было, зависел бы от действий люфтваффе и десантов.

Разумеется, главную опасность для нас представляли британские военно-морские силы. Этой угрозе можно было противостоять только за счет концентрации всех военно-морских и военно-воздушных сил Германии. Разумеется, в этой ситуации колебания ВМС в отношении к идее вторжения могли только помешать. Тем не менее, при серьезном планировании и тщательном выполнении замыслов эти трудности можно было преодолеть. Средства, имевшиеся в нашем распоряжении, – плотные минные поля, устанавливаемые с кораблей и самолетов у входов в гавани, большое количество подводных лодок, эсминцы, торпедные катера и самоходные паромы Зибеля, а также береговая артиллерия и устройства для постановки дымовой завесы – могли парализовать даже превосходящие силы противника. Разумеется, это очень грубая оценка, но можно тем не менее сказать, что при осуществлении операции 60 процентов нагрузки легли бы на военно-морские силы и береговую артиллерию, а 40 – на люфтваффе.

Имея в активе опыт наблюдения за действиями британских ВВС в течение нескольких месяцев, я могу суммировать свои впечатления о том, какие положительные для нас факторы имелись в обстановке, складывавшейся в сентябре:

1. Мы безоговорочно контролировали небо над Голландией, Бельгией и Северной Францией.

2. Предпринимавшиеся англичанами дневные бомбардировки приводили к столь серьезным потерям с их стороны, что они вынуждены прекратить эти вылазки.

3. Результаты их ночных авиаударов, которые вначале наносились по целям, расположенным вблизи побережья, где у нас не было сконцентрировано больших сил, а позднее по аэродромам, были незначительными.

4. Английские бомбардировки возможных портов погрузки на побережье пролива оказались неэффективными, даже если судить по докладам наших военно-морских сил, – и это несмотря на то, что мы еще не создали систему противовоздушной обороны, предусмотренную планом подготовки операции «Морской лев».

5. Хотя ночные бомбардировки немецких городов становились все более частыми, это не приводило к серьезному ущербу – ни к материальному, ни к психологическому.

В случае вторжения британские Королевские ВВС при тех силах и средствах, которыми они располагали в то время, вряд ли смогли бы решить все те многочисленные и разнообразные задачи, которые встали бы перед ними: воздушная разведка, контрудары по нашим войскам, высадившимся на британской территории, включая парашютистов-десантников, создание помех тыловому обеспечению группировки вторжения, удары по морским конвоям, идущим из французских портов, поддержка истребительной авиацией действий эсминцев. Не надо обладать богатым воображением, чтобы понять, что все эти действия, включая бомбардировку немецких аэродромов, портов на побережье пролива и самого пролива, кишащего кораблями и судами, а также высадившейся на берег группировки, да еще и защиту собственных наземных и морских транспортных коммуникаций, были бы английским ВВС явно не по силам. Тем более, что все эти задачи им предстояло бы решать в условиях активных действий наших истребителей, истребителей преследования и зенитной артиллерии. Что касается бомбардировщиков, то я не могу себе представить, чтобы английские части непосредственной боевой поддержки при их сравнительно небольшой численности и боевой мощи могли нанести нам большой урон, тем более при той практически непроходимой противовоздушной обороне, которую могли бы организовать вокруг портов люфтваффе и наши военно-морские силы. С тяжелыми бомбардировщиками, с помощью которых даже в тот период англичане наносили удары по целям, расположенным в сердце Германии, дело обстояло иначе. Однако мощь нашей зенитной артиллерии и ночных истребителей была столь велика, что они смогли бы удержать действия британских тяжелых бомбардировщиков в зоне вторжения в приемлемых рамках{7}.

Подводя итог, скажу, что попытка вторжения, возможно, была бы связана с трудностями, даже очень большими трудностями, но не была бы безнадежной. Любая боевая операция связана с риском, и для ее успеха, кроме планирования, необходимы непреклонное выполнение поставленных задач и определенный оптимизм. Черчилль как обороняющаяся сторона выполнил эти условия в максимальной степени. Чувствую, что то же самое я могу сказать и о немецких командирах.

***

Вторая фаза воздушной битвы за Англию проходила в условиях, когда идея операции вторжения была отброшена. Теперь перед нами в основном ставились задачи по созданию помех работе военной промышленности противника и его снабжению. Это делалось с целью замедлить производство Британией вооружений и начать против нее полномасштабную экономическую войну. Кроме того, мы приступили к практике «репрессивных рейдов».

По изменившемуся характеру наших действий те, кто разбирался в таких вещах, поняли, что операции «Морской лев» вынесен приговор, а это означало, что нами упущен уникальный шанс. Отсрочка вторжения, намеченного на середину сентября, на неопределенное время, как выяснилось впоследствии, до весны 1941 года, не могла его вернуть.

Когда Гитлер отдал приказ о нанесении карающего удара по Лондону, это было очевидным нарушением новой директивы, поскольку цели, намечаемые для бомбардировок, теперь подпадали под категорию «Экономическая война».

Наша воздушная стратегия, численный состав и боевая мощь сил, непосредственно участвующих в нанесении авиаударов, а также характер целей претерпели изменения в соответствии с погодной обстановкой, состоянием обороны противника и степенью нашей оснащенности и боевого мастерства. Командование люфтваффе неоднократно упрекали – и, надо сказать, для этого имелись определенные основания – в том, что действия ВВС были недостаточно массированными, а их результаты в связи с этим – недостаточно впечатляющими. Лично меня, поскольку я имел едва ли не фанатичную склонность к «концентрации усилий», очень больно задевали подобные обвинения. Изменения в выборе целей, из-за которых на нас обрушилось столько критики, были с нашей стороны вынужденной мерой. Помимо тех отдельных случаев, когда нам приходилось повиноваться непродуманным, но, к сожалению, не подлежащим обсуждению или корректировке приказам сверху, эти изменения были обусловлены обстоятельствами, которые возникли осенью 1940-го и весной 1941 года. Разумеется, на первый взгляд наиболее разумным подходом было выбирать цели в зависимости от степени их важности, затем сравнивать их с землей путем непрерывной бомбардировки, а потом при появлении первых признаков восстановительных работ наносить беспокоящие удары, создавая помехи рабочим и уничтожая результаты их труда. Однако при том, что именно из этих приоритетов следовало исходить при составлении планов экономической войны, у нас наблюдалась нехватка сил и средств для реализации этих планов. Нам были нужны четырехмоторные бомбардировщики с большим радиусом действия, высоким «потолком», скоростные, способные нести значительную бомбовую нагрузку и оснащенные мощным вооружением. К тому же у нас не было истребителей дальнего радиуса действия, которые могли бы сопровождать такие бомбардировщики в глубь воздушного пространства противника. Наконец, мы зависели от погоды, весьма нестабильной в те месяцы, о которых идет речь. Низкая облачность, туман и дождь зачастую не давали нам возможности нанести по удачно атакованной цели повторный, массированный удар. В этих условиях наилучшие результаты, причем без ощутимых потерь, давали внезапные налеты (иногда нам удавалось атаковать одни и те же цели два раза подряд). Однако вскоре наши потери возросли до неприемлемых масштабов – это было связано с ускорением реагирования британской обороны на наши действия с помощью истребителей и средств ПВО, а также с более быстрым сосредоточением истребителей противника в зоне над целью и на маршрутах подхода. Столкнувшись с перспективой того, что благодаря сверхъестественной способности угадывать наши намерения противник полностью обескровит люфтваффе, мы были вынуждены внести коррективы в порядок выбора целей, а также изменить время и способы нанесения ударов.

Первый крупный налет на военные объекты Лондона был проведен в присутствии Геринга. Ему предшествовали подготовительные рейды, осуществленные небольшими силами, а также ночные авиаудары, так что налет оказался исключительно успешным. Вид проплывающих в небе эскадрилий бомбардировщиков и результаты налета, которые можно было разглядеть из боевого штаба, произвели на Геринга такое впечатление, что он, не выдержав, разразился совершенно ненужным, напыщенным выступлением по радио, обращенным к немецкому народу. Эта демонстративная акция показалась мне отвратительной и как солдату, и просто как человеку.

Чтобы достичь поставленной цели, при всем нашем старании и боевом мастерстве нам была нужна удача. Наша радость по поводу первого успешного налета на Лондон была преждевременной. На следующий же день погода испортилась. Это хотя и не парализовало наши действия полностью, но тем не менее серьезно осложнило их и повлияло на их результаты. Основными целями первых и последующих авиаударов по Лондону, который мы в течение сентября с разной интенсивностью бомбили почти ежедневно, как в дневное, так и в ночное время, являлись производящие вооружение и военную технику заводы этого стратегического, транспортного и торгового центра Англии. Второй, альтернативной группой целей, по которой с переменным успехом наносились бомбовые удары, являлись портовые сооружения и многочисленные предприятия по выпуску боеприпасов – они в основном находились в Саутгемптоне, Портсмуте, Ливерпуле, Бирмингеме, Дерби, Четэме и т. д.

Сокращение числа воздушных налетов на южные районы Англии было продиктовано сравнительно небольшим радиусом действия «Ме-109», которые нельзя было применять, не обеспечив им сопровождение и защиту. Попытки эскортировать их с помощью двухмоторных истребителей преследования «Ме-110» оказались неудачными; последние оказались слишком тихоходными машинами и, как это ни удивительно, сами нуждались в прикрытии. В описываемый период и даже впоследствии воздушное сопровождение истребителей было связано с особыми трудностями. Из-за облачности летчикам сложно было удерживать строй и даже просто держаться плотной группой – у нас не было приборов, которые могли бы помочь в решении этой задачи. Прикрытие эскадрилий бомбардировщиков также было затруднено из-за неумения личного состава некоторых частей летать вслепую. К сожалению для нас, погодные условия не были столь же серьезным препятствием для действий английских истребителей. Лучшим решением проблемы плотной облачности было создание групп из машин, за штурвалами которых сидели пилоты, способные летать и вести воздушный бой парами и тройками.

По договоренности с 3-м воздушным командованием мы проводили совместные операции: одновременные массированные атаки и многоцелевые рейды, а также непрерывно длящиеся в течение целого дня удары по одним и тем же целям. Оборону противника на какое-то время дезориентировали и сбивали с толку вылазки истребителей, несущих бомбовую нагрузку, и истребителей преследования.

Случаи воздушного террора Великобритании в отношении немецких городов между тем становились все более частыми, но не наносили существенного материального или психологического ущерба. Наши ночные истребители под командованием маршала авиации Каммхубера часто атаковали бомбардировщики противника на их пути к целям; постепенно такие действия стали одним из обязательных компонентов обороны объектов, расположенных в глубине нашей территории.

Предложение Муссолини принять участие в операциях против Англии путем отправки в зону боевых действий итальянской авиагруппы было принято с благодарностью, но не без некоторых опасений. Товарищество летчиков было характерной чертой германско-итальянского сотрудничества. Тем не менее, не рискуя делать категоричные выводы о состоянии итальянских ВВС, я все же убежден в том, что итальянские самолеты не могли тягаться с английскими истребителями – даже с «харрикейнами». Итальянские бомбардировщики нельзя было использовать в дневное время. Когда же позднее мы перешли к ночным бомбардировкам, выяснилось, что у итальянских летчиков слабые навыки полетов вслепую и что у их машин отсутствуют необходимые приборы. Я вздохнул с облегчением, когда итальянские летчики приземлились, совершив небольшими силами пару налетов на портовые сооружения Халла. Их потери были таковы, что, пожалуй, значительно перевешивали тот ущерб, который они могли нанести противнику. Их командующий, маршал авиации Фужье, был слишком проницательным человеком, чтобы не понять этого, и потому использовал все имевшиеся в его распоряжении резервы времени для совершенствования боевого мастерства своих подчиненных.

Основой британской обороны являлся мощный противовоздушный заслон. Однако он не был ее решающим фактором – стержень ее составляли истребители английских ВВС. Понимая это, я предложил Герингу дополнить наши рейды, совершаемые силами частей легких бомбардировщиков, нанесением ударов силами тяжелой бомбардировочной авиации, которые, на мой взгляд, должны были дать больший эффект при меньших потерях.

Это было началом новой фазы, которая потребовала от летчиков наших бомбардировщиков высочайшего мастерства и смелости. Мы не отказались от осуществления налетов тяжелых бомбардировщиков в боевом строю, но время от времени стали пытаться нанести ущерб военному потенциалу противника с помощью рейдов отдельных самолетов бомбардировочной авиации, атакующих промышленные объекты, в частности электростанции. Конечно же подобные полеты планировались до мельчайших деталей. Подчас я лично занимался проверкой этих планов. У летчиков всегда имелись альтернативные варианты действий. Таким образом, что бы ни случилось, они всегда могли сбросить бомбовый груз на те или иные важные цели. Хотя экипажи относились к подобным рейдам с большим энтузиазмом, они все же не приносили больших успехов. Подобные уколы, само собой, могли иметь некоторый беспокоящий эффект, но вряд ли были в состоянии сократить объем производимой Англией военной продукции.

Тем не менее применение подобной смешанной тактики позволяло нам использовать фактор внезапности и таким образом выполнять боевые задачи с меньшими потерями. Мы и осуществляли массированные налеты на военные цели и практически непрерывно атаковали Лондон, порты и центры военной промышленности, такие, как Ливерпуль, Манчестер, Портсмут и Ковентри, и бомбили аэродромы противника. Части легких бомбардировщиков наносили удары с воздуха по морским конвоям противника. Кроме того, мы стали более активно заниматься установкой минных полей.

Однако, несмотря на все наши усилия, результаты наших действий, независимо от того, были ли это массированные авиаудары или одиночные боевые вылеты бомбардировщиков, оставались неудовлетворительными. Мы все чаще задумывались о том, каково нам будет в ненастные зимние месяцы, когда в процессе интенсификации экономической войны наши летчики, выполняя боевые задания, будут забираться все дальше и дальше в глубь территории противника. Становилось очевидным, что, если мы хотим нанести действительно мощный удар по британской военной машине, нам следует изменить тактику. И вот с ноября 1940 года мы перешли на ночные бомбардировки.

Главнокомандующий люфтваффе держал в своих руках руководство операциями 2-го и 3-го воздушного командования, координируя их действия с действиями 5-го воздушного командования в Норвегии, которое возглавлял Стумпф. Пересечение обширных морских пространств на подлете к цели и ночные рейды изматывали пилотов люфтваффе и заставляли их действовать на пределе возможностей. Тот, кто не пережил это, не в состоянии понять, что значит дотянуть до своего аэродрома на последних каплях горючего или сотни километров тянуть машину над морем на одном двигателе. Само собой, экипажи, которые выполняли задания в северных широтах, в условиях обледенения, да еще при наличии постоянной угрозы, исходившей от истребителей британской ночной авиации, заслуживают самого глубокого уважения.

Основными принципами проведения описанных выше операций были: 1) выбор целей в соответствии с их важностью для английской военной экономики; 2) нанесение ударов крупными силами и последующие беспокоящие рейды для создания помех восстановительным работам; 3) предварительное точное установление местонахождения целей с помощью аэрофотосъемки, максимально подробных карт и самой свежей информации как об их расположении, так и об их важности с военной точки зрения; 4) подробное информирование всех боевых частей и подразделений, а также экипажей, осуществляющих одиночные рейды, и тщательное согласование их действий с командованием авиагрупп, руководством воздушных командований и главнокомандующим люфтваффе; 5) разведка целей и их подсветка экипажами отдельных бомбардировщиков в ходе предварительных полетов над объектами бомбардировки, по аналогии с действиями впоследствии ставших знаменитыми английских «патфайндеров». Контрмеры противника, с каждой неделей становившиеся все более и более активными, еще больше усугубляли наши трудности, связанные с необходимостью преодоления больших расстояний, навигационными сложностями и плохой погодой.

Однако постепенно мы приспособились к действиям в этих условиях. Все шло хорошо, если наши рации оставались неповрежденными. Если же они начинали барахлить, приведение возвращающихся бомбардировщиков на подходящий аэродром в туман и ненастную погоду превращалось в тяжелое испытание для нервов персонала всех наземных служб. Несмотря на все усилия этих людей и использование ими всех доступных технических средств, им не всегда удавалось успешно справиться с этой задачей. В таких случаях, чтобы спасти если не самолет, то хотя бы экипаж, машину либо сажали на брюхо на побережье, либо гнали до Западной или Центральной Германии, например до Нойбранденбурга, причем летчики нередко покидали самолет с парашютом. Интересно, что, если пилот перед тем, как выпрыгнуть с парашютом где-нибудь над Брюсселем, устанавливал в правильное положение рули высоты, самолет мог пролететь по заданному курсу еще добрых 500 и более километров и упасть на землю, скажем, где-нибудь в районе Перлеберга или Стендаля.

Для нас это были нелегкие недели, в то время как сухопутные войска и военно-морские силы, за исключением экипажей подводных лодок и легких кораблей, могли отдыхать и готовиться к будущим сражениям (впрочем, будущее в то время представлялось весьма неопределенным). ВВС бросали в бой все силы, имевшиеся в их распоряжении, в надежде нарушить работу военных предприятий и тыловых коммуникаций Великобритании и тем самым задержать процесс ее перевооружения. Мы без конца молотили по портам и центрам военной промышленности, и, несмотря на очень большое количество целей, нам временами все же удавалось добиться концентрации наших ударов.

Наши оперативные действия в течение всего описываемого периода никогда не прекращалась более чем на сутки, да и то исключительно из-за погоды. Графики свидетельствуют, что интенсивность наших действий держалась на максимально высоком уровне в августе и сентябре, а затем начала неуклонно падать. Так продолжалось до декабря 1940 года, после чего, в период с января по апрель 1941 года, она снова выросла. Затем последовал новый спад, продолжавшийся до июня. По оперативным данным разведки и аэрофотосъемки, нам удалось достигнуть существенных результатов. И все же мы, как впоследствии и наши противники, переоценили возможности бомбовых ударов. Нельзя отрицать того факта, что ущерб, причиненный прямыми попаданиями бомб, был весьма серьезным – об этом свидетельствовали фотографии. Однако эффект от применения даже очень тяжелых бомб был весьма далек от того, чтобы его можно было назвать сокрушающим. Лучше зарекомендовали себя зажигательные бомбы, десятки тысяч которых было сброшено на цели и прилегающие к ним весьма обширные районы – в пожарах, возникавших в результате их использования, сгорало то, что обычными бомбами удалось повредить, но не уничтожить.

Тем не менее, обороняющаяся сторона быстро приспосабливалась к нашим действиям. Люди обладают способностью приспосабливаться к чему угодно. Каждый британец вносил свою лепту в дело ликвидации последствий бомбардировок. Их объединенные усилия давали такой эффект, который до этого никто не в состоянии был даже представить. Нанесение же таких мощных ударов, которые полностью уничтожали бы ту или иную цель, не оставив от нее камня на камне, в то время было такой же редкостью, как постоянные налеты на один и тот же объект. Словом, все надежды на уничтожение военного потенциала Великобритании оказались тщетными.

Как стало ясно позднее, для реализации тактического превосходства над сильным государством, обладающим мощным военным потенциалом и обширной сетью военных объектов, рассредоточенных на значительной территории, необходимы массированные, непрерывно усиливающиеся круглосуточные удары и рейды террора, которые должны осуществляться в течение нескольких лет. Блестящие результаты, которых мы добились при бомбардировках Ковентри, были получены благодаря исключительной удаче. Во время работы Нюрнбергского международного трибунала мне задавали вопросы по поводу бомбового удара по Ковентри, разрушение которого вызвало в Англии возмущение, которое можно было понять. Я объяснил, что на карте было обозначено точное местонахождение всех находившихся в Ковентри заводов по производству вооружения, а сам город мы считали английским «маленьким Эссеном». Успех налетов на Ковентри можно объяснить его относительно небольшой удаленностью, благодаря которой наши бомбардировщики могли за одну ночь совершить два или три вылета, а также исключительно благоприятными погодными условиями и использованием прицелов для бомбометания. Что же касается непредвиденных последствий даже прицельных бомбовых ударов, то они заслуживают глубокого сожаления, но являются неизбежными при любой атаке с воздуха. Огонь и сильное задымление делают точное прицеливание невозможным. Таким образом, разброс бомб, в любом случае неизбежный при авианалете, значительно увеличивается, в результате чего страдают прилегающие районы, которые изначально ни в коей мере не рассматриваются в качестве объекта бомбардировки. Пацифистские рассуждения в устах солдата звучат подозрительно; однако не следует подвергать сомнению искренность его чувств, потому что именно солдат, обладающий чувством ответственности и сознающий мощь современного оружия, может лучше, чем кто бы то ни было, представить себе все ужасы войны.

Я могу напомнить читателям, что германское правительство хотело добиться международного запрещения воздушной войны. Поэтому обвинения, выдвинутые против тех, кто отвечал за ведение этой воздушной войны, обращены не по адресу. Могу повторить, что, хотя в отдельных случаях главнокомандующий люфтваффе отдавал приказы о рейдах террора, целью которых были сугубо гражданские объекты, воздушные командования вносили в эти приказы изменения, ориентируя бомбардировщики на поражение военных целей. Могу совершенно определенно сказать – и это подтверждено английскими историками, – что первые удары по жилым кварталам городов нанесли британские Королевские военно-воздушные силы. Что же касается германского командования, то оно лишь скрепя сердце пошло на нанесение ударов возмездия, подобных сентябрьскому налету на Лондон.

В конце концов по политическим соображениям – которые, кстати, держали в секрете даже от меня, хотя мне предстояло возглавить одно из ключевых воздушных командований в приближающейся кампании против России, – наши воздушные налеты на Англию стали постепенно сходить на нет. Благодаря этому у меня появилось несколько больше возможностей для поисков решения вопроса об отдыхе личного состава и проблем, связанных с капризами погоды. Однако общий груз проблем люфтваффе стал от этого лишь ненамного легче. Только начиная с мая 1940 года напряжение заметно ослабло.

24, 25 и 26 декабря 1940 года, а также в канун Нового года я отдавал приказы об отмене всех оперативных полетов над Англией. Однако мое предположение, что противник поступит так же, к сожалению, оказалось неверным. Я не могу полностью снять с себя вину за то, что нередко давал слишком большую волю человеческим чувствам. Я говорю об этом совершенно открыто и, при том что меня приговорили к смертной казни за бесчеловечность, не боюсь, что кто-то увидит в этом противоречие.

Несколько дней отпуска в новогоднюю пору – это был единственный мой отпуск за всю войну – вопреки моим надеждам не дали мне возможности отдохнуть. Помешали массированные бомбардировки германских городов в районах, близких к месту моего проживания. Прервав отпуск, я вылетел в Голландию, где провел очень серьезную беседу с Каммхубером и Фальком, тамошними старшими командирами ночной истребительной авиации. Я поставил их перед альтернативой: либо они проводят коренную реорганизацию действий своих летчиков, либо подчиненное им авиакрыло ночных истребителей будет расформировано. Я пообещал сделать все, что в моих силах, для выполнения целого ряда личных пожеланий моих собеседников при условии, что они обеспечат быстрое достижение ощутимого результата.

И результат был получен. После упомянутой встречи я постоянно находился на связи с ночной истребительной авиацией, которая – под руководством Каммхубера как организатора и Фалька как человека с большим оперативным опытом, а также благодаря многим великолепным пилотам, таким, как лейтенант Зайн-Виттгенштайн и гауптман Штрайб, ставший впоследствии ночным асом, – быстро набрала силу, став великолепным средством обороны. Ее летчики всегда приглашали меня как «отца ночных истребителей» на все значительные мероприятия и на персональные торжества. Между тем первым шагом к положительным изменениям были технические усовершенствования. Наземные радары безошибочно фиксировали приближение бомбардировщиков противника; прожекторные установки, действовавшие в идеальной координации с радарами и сведенные в осветительную дивизию, сделали возможными успешные ночные воздушные бои «с подсветкой», в то время как радары, установленные непосредственно на самолетах, позволили нам успешно вести ночные воздушные бои «без подсветки». Еще одним доказательством эффективности действий ночной авиации стало то, что вскоре после сформирования группы ночных истребителей британские ночные бомбардировщики стали отдавать предпочтение налетам на наши зарубежные объекты.

Хотя налеты англичан на Германию в декабре 1940 года нанесли нам ущерб, вызвавший временную дезорганизацию в подвергшихся нападению районах, их результаты ни в коей мере нельзя было назвать впечатляющими. С другой стороны, потери, понесенные в ходе этих налетов противником, также были значительными. Активизацию англичанами ночных бомбардировок наземных объектов наших ВВС в Голландии и Бельгии можно было расценивать как свидетельство эффективности наших ударов по Англии. Как и раньше, эти бомбардировки со стороны британских ВВС не достигали своей цели. Хотя в ясные дни англичане не предпринимали попыток нанесения бомбовых ударов, наши летчики нередко натыкались на их истребители, которым иногда удавалось добиться случайного успеха. Именно во время стычки с ними погиб маршал авиации Грауэрт, доблестный командующий 1-й авиагруппой. Чем реже самолеты противника появлялись в небе над оккупированными нами территориями, тем более нервными становились наши зенитчики. Зимой 1940/41 года, в промежутке между Рождеством и Новым годом, мне надо было навестить Остеркампа. Когда я при легком снегопаде сажал мой небольшой самолетик, на меня обрушился шквальный огонь 2-сантиметрового орудия. Я, что вполне понятно, устроил скандал. Меня не удовлетворили ни ссылки на то, что зенитчики якобы были предупреждены о приближении «английского бомбардировщика», ни весьма любопытные оправдания, суть которых состояла в том, что во всем виновата зенитная артиллерия сухопутных войск. Как известно, история повторяется: в 1942 году, когда я находился за пределами воздушного пространства Туниса, итальянские зенитчики приняли мой «шторх» за английский бомбардировщик и открыли по нему огонь; к счастью, делая поправку на скорость, они переоценили возможности моей машины.

Можно ли считать воздушную войну против Англии, сравнивая ее замысел и ее результаты, провалом?

Быстрое окончание наземных боевых действий на западе поставило германское командование перед ситуацией, к которой оно не было готово. В данном случае во второй раз стало особенно очевидным полное отсутствие какого-либо долгосрочного плана. Очень плохо плыть по течению, не определив для себя ни своего следующего шага, ни конечных целей. Независимо от того, какими мотивами мог руководствоваться Гитлер, заняв особую позицию в отношении Англии, я убежден, что в описанные мною месяцы возможность наступательной операции против британцев всерьез ни разу не рассматривалась. Именно в этой ситуации и началась воздушная битва за Англию, в которую мы ввязались, не имея ясной цели, и которая продемонстрировала, что мы выдаем желаемое за действительное. Естественно, это сказалось на результатах проводимых нами операций – иначе и быть не могло. Именно это и является объяснением того бесспорного факта, что во многих случаях результаты наших действий не соответствовали нашим ожиданиям. Тем не менее, оценивая ход этой воздушной битвы и количество боевых самолетов, постоянно находившихся в воздухе даже при самых неблагоприятных погодных условиях, вряд ли можно говорить о том, что в воздушном сражении за Британию немецкие ВВС потерпели неудачу.

Как я уже объяснял, то, что от операции «Морской лев» пришлось отказаться из-за неподготовленности люфтваффе к ее осуществлению, а также из-за непреодолимости британской обороны, исторически недоказуемо. Если бы это на самом деле было так, мы не смогли бы непрерывно бомбить Великобританию в течение девяти месяцев после того, как операция «Морской лев» была отменена. Факты говорят о том, что из-за отсутствия четкого плана операции «Морской лев» люфтваффе бросили в бой для того, чтобы до поры до времени отвлечь внимание от подготовки следующей кампании – против России. Отдавая должное нашим ВВС, необходимо сказать, что если мы так и не смогли достигнуть поставленной цели, то, несомненно, прошли значительную часть пути к ее достижению. То, что это не пустые слова, станет ясно любому, кто сравнит десять месяцев битвы за Англию с тремя годами битвы наших противников за Германию.

***

Уинстон Черчилль соглашается с неоднократно приводившейся в немецких публикациях версией, которая состоит в том, что воздушные сражения, происходившие до сентября, по замыслу должны были стать подготовительной фазой операции немецких войск под кодовым названием «Морской лев». Ниже я привожу некоторые из аргументов против этого тезиса. а) Приказами Геринга в дни, когда операция «Морской лев» вот-вот должна была начаться, 2-му и 3-му воздушным флотам был определен обширный перечень целей, которые вряд ли могли иметь какое-либо отношению к вторжению в Англию. b) Командующие воздушными флотами были полностью исключены из числа лиц, занимавшихся планированием и подготовкой операции «Морской лев». с) Приказом от 5 сентября ВВС предписывалось сконцентрировать основную мощь ударов по Лондону не на правительственных учреждениях, расположенных в центре города, а на объектах, находящихся на берегах Темзы. Хотя это были важные объекты, целесообразность их бомбардировки с точки зрения обеспечения успеха наступательной операции весьма сомнительна. d) В своей директиве номер 17 Гитлер говорит о недельном подготовительном периоде. Одно только то, что по изначальным оценкам этот период должен составить минимум пять недель, доказывает, что возможность проведения операции всерьез никогда не рассматривалась.

Черчилль пишет, что во Франции соотношение сил между Германией и Англией составляло два к одному и даже три к одному в пользу Германии, а в битве за Дюнкерк даже четыре к одному и пять к одному. Эти цифры, возможно, недалеки от истины, даже при том, что, на мой взгляд, большое количество вылетов, которые совершали немецкие самолеты (от трех до шести в день у легких самолетов), вполне могло стать причиной ошибок при визуальных оценках. К сожалению, классические боестолкновения между истребителями, благодаря которым можно было бы составить ясную картину, происходили весьма редко. Мы могли поставить себе в плюс тот факт, что операции, проводимые нашими атакующими силами, как правило, осуществлялись в соответствии с определенным планом, в то время как англичане вынуждены были приспосабливать свои действия к нашим. Это, разумеется, неизбежно вело к распылению сил и исключало какую-либо возможность успеха. Кроме того, деятельность их разведывательных структур и аппарата управления была в большей или меньшей степени нарушена.

Черчилль 20 августа заявил в парламенте, что английская истребительная авиация после всех боев является более сильной, чем когда бы то ни было. Его слова следует интерпретировать с точки зрения психологии, так как, с нашей точки зрения, серьезных воздушных боев к тому моменту еще не было. Даже при средних потерях в 30-50 процентов нам было гарантировано регулярное пополнение. Черчилль пишет, что после завершения целого ряда фаз противостояния «Герингу пришлось прибегнуть к безжалостным массированным бомбардировкам Лондона и центров промышленного производства». Далее он отмечает, что «концентрация (после конца сентября) уступила место распылению сил». Имеется в виду, что нам в большей или меньшей степени пришлось отказаться от запланированных нами операций. Далее, однако, есть фраза, которая ближе к истине, – в ней Черчилль пишет о большом количестве баз и рассеянности их на значительной территории, «благодаря чему они (люфтваффе. – Примеч. пер.) могли концентрировать против нас большие силы и наносить массированные удары, применяя отвлекающие маневры для того, чтобы ввести нас в заблуждение относительно основного объекта атаки». Тактическая мобильность не должна рассматриваться как слабость. Тот факт, что мы не обескровливали наши части и соединения и на протяжении почти всей воздушной битвы за Англию сохраняли способность наносить удары по противнику с практически неослабевающей силой даже при самых неблагоприятных погодных условиях и при наличии сильного сопротивления, а также то, что мы смогли в июне 1941 года начать кампанию против России и в течение многих месяцев подряд осуществлять ее с большой эффективностью, добиваясь при этом впечатляющих результатов и в то же время не прекращая полностью наши действия против Англии, – все это свидетельствует о нашей силе и уверенности в себе.

Я с радостью готов присоединиться к хвалебным словам Черчилля, когда он говорит, что британские Королевские ВВС «не только не были разгромлены, но и были триумфаторами». Безусловно, британские летчики заслужили эту похвалу благодаря своей храбрости и боевому мастерству, да и все войска, участвовавшие в обороне Англии, заслуживают добрых слов за их способность к восприятию технических новшеств. С другой стороны, я не могу согласиться с утверждением, что в результате первых столкновений в июле, августе и сентябре немецкие ВВС были наголову разбиты. Прервать битву, которая для вас развивается успешно, – это совсем не означает быть наголову разгромленным. В официальной английской брошюре «Битва за Британию» есть строки, которые говорят сами за себя: «Это объясняет, почему немцы, чтобы перейти к осуществлению очередной части своего плана, несколько раз прекращали использовать тот или иной метод нанесения ударов в тот самый момент, когда им имело смысл продолжить его применять».

Коротко говоря, в данном случае сошлись два достойных противника, которые могли поспорить друг с другом в верности своему высшему долгу.

Глава 12.

Русская кампания до конца ноября 1941 года

22.06.1941 года. Начало вторжения силами трех групп армий – «Север», «Центр» и «Юг».

– Наступление группы армий «Север» через территории Балтийских государств на Ленинград, наступательные действия группы армий «Юг» на Украине.

– Группа армий «Центр» (две, а затем три пехотные армии и две танковые группы): начало июльского сражения в районе Белостока – Минска с целью окружения противника.

– 16.07.1941 года. Взятие Смоленска.

– Начало августа 1941 года. Окружение русских войск в районе Орши – Витебска. – 9-19.08.1941 года. Гомельское сражение.

– 9-19.09.1941 года. Участие в боях за окружение Киева во взаимодействии с группой армий «Юг».

– 2-12.10.1941 года. Запоздалое наступление на Москву силами трех пехотных и трех танковых армий, бои, закончившиеся двойным окружением противника в районе Вязьмы – Брянска.

– 2.11.1941 года. Наступление Гудериана задержано под Тулой.

– Наступление 4-й танковой группы остановлено под Можайском, неподалеку от Москвы. – Кризис в русской столице

Операция «Барбаросса» – такое кодовое название было дано мероприятиям по подготовке кампании против России – была, как уже отмечалось, строго секретной. Не допускалось никаких утечек информации. О замыслах командования не знали ни в войсках, ни в штабах. В течение месяца или двух я считал нецелесообразным информировать о ней и мой штаб. 20 февраля 1941 года была создана небольшая группа планирования под личным руководством Геринга. Она размещалась в Гатской академии ВВС, неподалеку от Берлина. Возглавлявший ее полковник Лебль держал меня в курсе того, как продвигаются дела, и консультировался со мной по поводу принимаемых решений. В начале 1941 года я летал в Варшаву, чтобы встретиться с фон Клюге, командующим тамошней группировкой, а также для того, чтобы дать дополнительные инструкции по поводу деятельности наземных служб ВВС в том районе. Я побывал там еще раз в мае, чтобы осмотреть место размещения моего воздушного командования на будущем Восточном фронте, и обнаружил, что инженерно-строительные работы, явно осложненные капризами погоды и особенностями рельефа местности, могут быть завершены в лучшем случае лишь к началу июня, то есть впритык ко дню «Икс», который был перенесен на 22 июня. Проверка показала, что части, выделенные в мое распоряжение Герингом, к этому времени будут не готовы оказать группе армий «Центр» необходимую поддержку с воздуха. В бурном споре с Герингом, происходившим в его командном поезде, который в то время находился к северу от Парижа, при поддержке его начальника штаба, моего старого друга Йесконнека, мне удалось добиться своего; по крайней мере, мне были обещаны хотя бы минимальные дополнительные резервы летного состава и зенитной артиллерии, на которых я настаивал. Я вполне мог понять возбуждение Геринга, заявившего мне, что я не единственный, кому требуются дополнительные силы и средства. Мы, помимо прочего, должны были продолжать военные действия против Англии. Я настаивал на своем по трем причинам: во-первых, предыдущие кампании убедили меня, что ВВС необходима поддержка со стороны наземных войск; во-вторых, я был весьма скептически настроен в отношении боевых действий в воздухе против Англии при серьезном сокращении сил, участвующих в них с нашей стороны; и, в-третьих, я верил в то, что моя настойчивость даст новый импульс процессу наращивания нашего военно-воздушного потенциала.

12 или 13 июня 1941 года я отправился с побережья пролива на последнее совещание по плану «Барбаросса», устраивавшееся Гитлером. Официально я еще некоторое время оставался на Западном фронте – чтобы все считали, будто основные силы люфтваффе под командованием фельдмаршала Кессельринга все еще сосредоточены против Англии.

Говоря о блицкриге, я уже упоминал о том, что, когда накануне начала Польской кампании Гитлер сообщил мне о заключении пакта о ненападении между Россией и Германией, с души у меня упал тяжелый камень. Это произошло 23 августа 1939 года; теперь же была середина 1941 года. Неужели за минувший короткий двухлетний период ситуация настолько изменилась, что я мог отбросить страхи, которые некогда меня терзали? После ухода из Дюнкерка британские войска не могли больше осуществлять крупномасштабные операции. Не были готовы к проведению крупных операций и британские Королевские ВВС. Наш северный фланг прикрывали армия Фалькенхорста и воздушный флот Стумпфа, размещавшиеся в Норвегии, а наш южный фланг – Африканский корпус Роммеля и итальянцы; наконец, в результате быстротечной кампании нами был подавлен балканский очаг сопротивления. Вступление в войну Соединенных Штатов находилось под вопросом и в любом случае было делом не ближайшего будущего.

Таким образом, наше положение в 1941 году было гораздо менее опасным, чем в 1939-м. Было ли в таком случае необходимо атаковать Россию? 14 июня в своем последнем обращении к генералитету Гитлер снова сказал, что кампания против России неизбежна и что мы должны начать ее сейчас, если не хотим, чтобы русские напали на нас в невыгодный для нас момент. Он снова напомнил нам о тех моментах, из-за которых дружба между Россией и Германией вряд ли могла длиться долго. Гитлер отметил явный идеологический антагонизм, который так и не удалось ликвидировать, обратил внимание на действия России на Балтийском побережье и на ее западных рубежах, очень похожие на мобилизацию, а также на все возраставшую агрессивность ее солдат в отношении населения приграничных районов, на передвижения войск вблизи границы, на ускоренными темпами проводимое русскими наращивание военно-индустриального потенциала и т. д.

В сентябре 1939 года в примыкающем к границе районе глубиной в 300 километров Россия держала 65 своих дивизий, в декабре 1939 года – 106, а в мае 1940 года – 153 плюс 36 моторизованных дивизий, то есть в сумме 189. Для диспозиции русских войск была характерна концентрация в центре (к примеру, только в районе Белостокского выступа было сосредоточено приблизительно 50 дивизий), что явно свидетельствовало об агрессивных намерениях. Размещение аэродромов русской военной авиации поблизости от границы красноречиво говорило о подготовке действий наступательного характера.

Точка зрения Гитлера, состоявшая в том, что русские используют первый же удобный момент для того, чтобы на нас напасть, казалась мне абсолютно правильной. Кремль мог без труда найти предлог для внезапной атаки. В любом случае, время было на стороне русских, а они, как никто, умели с толком его использовать. Из докладов специалистов люфтваффе, которые совсем недавно побывали в России, мне было известно о гигантской по своим масштабам программе наращивания военно-промышленного потенциала и производства вооружений, которую русские начали осуществлять и за которой в скором времени мы оказались бы неспособны угнаться. К сожалению, Геринг и Гитлер сочли эти доклады плодами чересчур разыгравшегося воображения. Я же считаю, что сегодня только неисправимый оптимист может предполагать, что Россия удовлетворилась бы своим статусом после окончания нашей войны с Польшей.

Итак, если на повестке дня стояла война, каковы же были наши военные перспективы в 1941 году? В минус можно записать то, что предложенная дата начала наступательной операции предполагала, что мы приступим к боевым действиям слишком поздно, хотя этот недостаток до некоторой степени можно было компенсировать за счет сужения фронта наступления. К плюсам можно отнести тот факт, что в ходе двух крупных и двух небольших военных кампаний мы смогли приобрести опыт, которому русским нечего было противопоставить. Мы были уже ветеранами боевых действий, знающими свое дело от «А» до «Я». Разумеется, в двадцатых годах мы развивали свои танковые войска и авиацию примерно теми же темпами, что и русские, но затем у нас в этой сфере имел место период быстрого прогресса и успешных военных экспериментов, в то время как война с Финляндией показала слабости русских. Что касается люфтваффе, то я безгранично верил в наших летчиков и знал, что группе армий фон Бока, с которыми предстояло взаимодействовать 2-му воздушному командованию, в этом плане не о чем беспокоиться.

Битва предстояла нелегкая, в ней могли возникнуть кризисные моменты, а также неожиданные сложности, связанные с проблемой снабжения войск всем необходимым. Но разве наша цель, заключавшаяся в том, чтобы не пустить коммунизм в Западную Европу, не стоила того, чтобы мы сделали все возможное для ее достижения? Гитлер в «Майн кампф» называет войну на два фронта опасной ошибкой. Трудно предположить – по крайней мере лично мне, – что он предал забвению собственные взгляды по этому вопросу и ввязался в войну на два фронта, не осознавая опасности, с которой это было связано. Возможно, он где-то в глубине души верил в то, что, своевременно расправившись с Россией, он сможет сразу же после этого развернуться и мощным ударом покончить с угрозой с запада. Однако с уверенностью можно сказать лишь то, что он совершенно не думал о том, чтобы нанести тяжелый и, возможно, решающий удар по России со стороны Средиземноморья, что позволило бы ему одновременно нанести смертельное ранение Англии в ее наиболее уязвимое место. Одержимый идеями континентальной войны, Гитлер недооценил важность Средиземноморского региона, что имело гибельные последствия.

Когда 15 или 16 июня 1941 года мой самолет приземлился на прекрасную взлетно-посадочную полосу аэродрома к северу от Варшавы, я отметил для себя быструю и толковую организационную работу моего штаба под руководством нового начальника штаба генерала Шейдемана; штабы, личный состав и боевая техника были уже на местах или в стадии передислокации к местам развертывания (так, 8-я авиагруппа ближнего боя под командованием фон Рихтгофена проводила переброску своих сил с Крита). На аэродромах из-за обилия самолетов было тесно; однако усовершенствованный камуфляж, хорошо налаженная работа служб предупреждения и мощная противовоздушная оборона если и не могли полностью исключить нападение противника, то, по крайней мере, наверняка были способны снизить эффективность авиарейдов русских до минимума.

Об этом легко писать, но груз ответственности, лежавший на плечах командиров отдельных частей и подразделений, был очень велик. Свидетельством этого может служить тот факт, что незадолго до начала боевых действий мой весьма компетентный начальник службы связи доктор Шейдль, очевидно будучи не в состоянии и дальше нести на себе этот груз, покончил с собой. Его место занял наш бывший военно-воздушный атташе в Москве полковник Ашенбреннер. Я был очень рад этому назначению, поскольку он хорошо знал русских. Именно благодаря его мобильности и способности тонко чувствовать ситуацию командование ВВС всегда располагало точными сведениями о складывающейся обстановке.

Во время многочисленных полетов на моем двухфюзеляжном двухмоторном «Фокке-Вульф-189» я изучил вдоль и поперек весь район сосредоточения наших сил и успел познакомиться с ливневыми дождями, такими сильными, что они одни могли бы заставить нас отложить дату начала наступления. Однако перенесение его на более поздний срок и без того было неизбежным по причине задержек с переброской наших войск с Балкан. Командование военно-воздушных сил издало ряд приказов о соблюдении строжайшей секретности. В связи с этим вблизи приграничных аэродромов нашим самолетам было разрешено летать только на малой высоте. Тем не менее, тот факт, что нам удалось застать русские авиационные части врасплох на их аэродромах, вызывает удивление, потому что после 20 июня у Кремля не могло больше оставаться никаких иллюзий – настолько явным было обострение обстановки.

Мои беседы с фельдмаршалом фон Боком (группа армий «Центр») не занимали много времени – мы хорошо понимали друг друга. Вечером 21 июня, отправившись к нему, чтобы обсудить идеи или опасения, которые могли появиться за время, минувшее с момента нашей предыдущей встречи, я застал фельдмаршала в состоянии уныния, погруженным в размышления. Накануне начала судьбоносной военной кампании состояние задумчивости вполне приличествовало командиру, осознающему лежащую на нем ответственность. Однако настроение фон Бока резко отличалось от того, в котором он пребывал перед началом предыдущих военных кампаний. В тот момент я в очередной раз подумал о том, как важно в такой ситуации иметь возможность обменяться мнениями с близким по образу мыслей человеком. Во время предстоящей кампании, в ходе которой могло возникнуть много непредвиденных моментов, я намеревался действовать в гораздо более тесном контакте с штабом группы армий и поддерживать с ним постоянную связь при помощи офицера главного штаба люфтваффе, ранее служившего в сухопутных войсках. Он должен был каждый вечер, прибыв на мой командный пункт, докладывать о «положении в армии», сложившемся в течение дня, участвовать в обсуждении шагов, которые предполагалось предпринять завтра, а также получать информацию о «положении в ВВС» с тем, чтобы подробно доложить о нем командованию группы армий.

Командуя частями военно-воздушных сил, я, имея лишь самое общее представление о передвижениях сухопутных войск, получал на этот счет доклады от авиагрупп (через службу связи ВВС) и зенитного корпуса непосредственно с передовой. Эти доклады иногда весьма существенно отличались от тех, которые я получал из армейских штабов. Во время ежевечерних заседаний я оценивал положение сухопутных войск и поручал моему посреднику Вебе передать мои критические замечания командованию группы армий. В особо срочных случаях я либо сам связывался по телефону с фон Боком, либо мой начальник штаба созванивался с начальником штаба группы армий. Фон Бок знал, что я не пытаюсь учить его, вторгаясь в его сферу ответственности. Он понимал, что мое вмешательство представляло собой всего лишь вполне понятную реакцию партнера, старающегося помочь другому виду вооруженных сил, с которым люфтваффе, какая бы ни складывалась ситуация, объединяла общая цель. Каждое утро, а нередко и по вечерам я очень подробно обсуждал с генералом Йесконнеком, начальником штаба люфтваффе, события минувшего дня и план действий на следующий день. Это делалось для того, чтобы на совещаниях у фюрера Геринг мог отстаивать интересы ВВС и согласовывать их с общим планом действий. В редких случаях, например во время боев за Смоленск и Москву, я использовм этот механизм, чтобы довести до тех, кто принимал окончательные решения, свое собственное мнение по поводу тех шагов, которые, на мой взгляд, следовало предпринять сухопутным войскам. Так или иначе, в этой главе мне хотелось бы обратить внимание на образцовое взаимодействие между сухопутными войсками и люфтваффе. Оно складывалось настолько гармонично, что я дал указание генералам подчиненных мне частей ВВС и зенитной артиллерии относиться к пожеланиям коллег из сухопутных войск так, как если бы это были мои приказы, не смущаясь тем, что их непосредственным начальником был я – за исключением тех случаев, когда это было нецелесообразно с точки зрения интересов ВВС или могло нанести им ущерб. Мои командиры и я сам гордились нашим умением предвосхитить пожелания армии и выполняли все ее резонные просьбы и требования с максимальной быстротой и точностью.

Цель кампании против России была ясно изложена в приказе – смять русских в Белоруссии, то есть между границей и Днепром. Следовательно, наш главный удар должен был быть нанесен силами группы армий фон Бока по району сосредоточения русских войск, которые необходимо было уничтожить в ходе молниеносного наступления прежде, чем они сумеют выйти из контакта с нами и отступить в обширные степи. Одновременно нужно было вытеснить русскую бомбардировочную авиацию на ее тыловые базы к востоку от Днепра, откуда она уже была бы неспособна осуществлять налеты на территорию Германии. Приказы, которые я получал от главнокомандующего люфтваффе, в основном сводились к тому, чтобы добиться превосходства, а по возможности и господства в воздухе и оказать поддержку сухопутным войскам, в особенности танковым группам, в их боевых действиях против русских. Постановка каких-либо других задач в дополнение к упомянутым привела бы к весьма непродуктивному распылению сил, так что их следовало отложить на потом. Для меня было очевидно, что даже те задачи, о которых говорилось в приказах Геринга, невозможно было немедленно выполнить в полном объеме – их следовало решать постепенно.

Что касается сил и средств, имевшихся в распоряжении 2-го воздушного флота, то, как я уже отмечал, я требовал лишь необходимого минимума, и моя настойчивость в конце концов была вознаграждена. Кроме эскадрильи глубокой разведки, в состав флота входили:

2-я авиагруппа (командующий – Лерцер), включающая в себя эскадрилью воздушной разведки, два авиакрыла бомбардировщиков, крыло «штукас», крыло истребителей из четырех эскадрилий, истребительно-штурмовое крыло, батальон связи и штаб административного воздушного района, перестроенный в соответствии с требованиями военного времени;

8-я авиагруппа (командующий – Фрайхерр фон Рихтгофен), включающая в себя эскадрилью воздушной разведки, авиакрыло бомбардировщиков, два крыла «штукас», эскадрилью штурмовиков, авиакрыло истребителей, истребительно-штурмовое крыло, батальон связи и штаб административного воздушного района, перестроенный в соответствии с требованиями военного времени;

1-й (командующий – фон Акстельм) зенитный корпус, а впоследствии и 2-й (командующий – Десслох) зенитный корпус (в состав каждого из корпусов входило от трех до четырех зенитных полков); воздушный административный район Познани (командующий – Бинек).

Начало операции было назначено на предрассветное время. Это было сделано несмотря на возражения люфтваффе, основывавшиеся на вполне конкретном тактическом соображении, которое состояло в том, что в указанное время одномоторные истребители и «штукасы» были не в состоянии передвигаться в четком строю. Этот момент представлял для нас серьезную трудность, однако мы сумели ее преодолеть.

В первые два дня операции мы сумели завоевать господство в воздухе. Решение этой задачи облегчила прекрасно проведенная аэрофотосъемка. Ее данные свидетельствовали о том, что в воздухе и на земле было сразу же уничтожено до 2500 самолетов противника – Геринг поначалу отказывался поверить в эту цифру. Однако, когда мы получили возможность проверить эти сведения после нашего наступления, он сказал, что наши подсчеты всего на 200 или 300 машин превышали реальные потери русских. Начиная со второго дня войны я мог наблюдать за битвой с русскими тяжелыми бомбардировщиками, действовавшими из глубины территории России. То, что русские позволяли нам беспрепятственно атаковать эти тихоходные самолеты, передвигавшиеся в тактически совершенно невозможных построениях, казалось мне преступлением. Они как ни в чем не бывало шли волна за волной с равными интервалами, становясь легкой добычей для наших истребителей. Это было самое настоящее «избиение младенцев». Таким образом была подорвана база для наращивания русской бомбардировочной армады. В самом деле, после этого в ходе всей данной кампании русские бомбардировщики больше не появлялись.

После первых двух дней операции атаки «штукас» на войска противника, развернутые на передней линии его обороны, получали все более весомую поддержку со стороны других входящих в состав воздушного командования частей, которые решали следующие боевые задачи: нейтрализация ВВС противника, для которой больше не требовалось специально выделять какие-то силы; поддержка с воздуха действий танков и пехоты по подавлению местных очагов сопротивления или отражению попыток противника зайти нам во фланг (решение этой задачи обычно поручалось «штукас» и эскадрильям штурмовиков); разгром или сдерживание продвижения частей русских, пытающихся выдвинуться к линии фронта или выйти из боя, с помощью «штукас», штурмовиков, истребителей, легких бомбардировщиков и практически всех прочих сил, имевшихся в нашем распоряжении; и, наконец, непрерывная воздушная разведка. Через какие-то несколько дней после начала наступления я уже летал в одиночку на моем «Фокке-Вульф-189» над территорией, которую занимали русские. Это может служить наглядным доказательством того, до какой степени нам удалось парализовать действия русской авиации в первые два дня войны.

Бои в районе Брест-Литовска продолжались до 24 июня, когда тамошняя крепость была разрушена взрывом тысячекилограммовой бомбы. Тем временем танковые группы продвинулись вперед, что дало возможность завязать бои за Минск и Белосток (они продолжались с 26 июня до 3 июля), в результате которых мы взяли в плен 300 000 военнослужащих противника, хотя и не уничтожили полностью силы русских, участвовавшие в сражениях на этом участке фронта. Перелом в ходе боевых действий был неизбежен, поскольку наша мощная танковая группировка продвигалась к Днепру и «линии Сталина», в то время как 4-я и 9-я армии вводили в бой свои немоторизованные дивизии постепенно и лишь по мере необходимости. Они связывали активность русских частей, попавших в окружение, и облегчали действия наших танковых групп, развивавших наступление через Днепр.

3-я танковая группа при поддержке авиагруппы под командованием фон Рихтгофена 9 июля взяла Витебск и таким образом получила удобный плацдарм для последующих операций к северу и северо-востоку от Смоленска. Периодически повторяющаяся непогода затруднила продвижение частей танковой группы по совершенно негодным, примитивным русским дорогам, что дало нам представление о том, что на самом деле представляет собой русский театр военных действий. Тот факт, что даже автомобили и боевая техника повышенной проходимости, включая танки, были вынуждены использовать в основном магистральные шоссе, послужил войскам предупреждением о трудностях, ожидающих их впереди.

Бои за Днепр (10-11 июля) показали, что сопротивление русских ослабевает, но в то же время продемонстрировали, что противник располагает резервами, хотя и плохо подготовленными и оснащенными.

В успехах, достигнутых нашими войсками, решающая роль принадлежала люфтваффе. Наша авиация наносила массированные удары по русским, продвигающимся к линии фронта и от нее как в пешем строю, так и по железным дорогам, а также по обнаруженным местам скопления их войск. Затем оборонительные порядки русских на передовой на разных участках фронта атаковали «штукас», штурмовики и истребители.

Затруднения с продвижением вперед наших наземных служб и структур, недостаточно моторизованных и к тому же не имевших транспортных средств повышенной проходимости, были еще заметнее, чем те же сложности у сухопутных войск. Хотя мы уже имели в нашем распоряжении несколько фронтовых аэродромов, нам пришлось заниматься разведкой и оборудованием дополнительных, которые не были непосредственно защищены армейскими частями.

23 июня воздушное командование получило возможность держать руку на пульсе событий, разместив свой командный пункт в поезде на железнодорожной ветке неподалеку от Брест-Литовска, а в первые дни июля с целью поддержания постоянного контакта с войсками – в механизированной транспортной колонне к востоку от Минска.

После того как в первые недели войны мы завладели невероятно большими территориями, встал вопрос о продолжении наступления. Я поддержал точку зрения представителей групп армий, которые настаивали на том, что война на уничтожение противника, продолжавшаяся уже несколько недель, должна быть продолжена за Днепром с тем, чтобы раз и навсегда покончить с русской армией, противодействовавшей нашим войскам. Сегодня остается лишь с сожалением констатировать, что Верховное командование пошло на поводу у событий и не смогло быстро прийти к определенному решению, хотя его колебания пока еще невозможно было ощутить на фронте.

Кульминацией боев явилось сражение, итогом которого стало окружение Смоленска (оно продолжалось с середины июля до начала августа). Мы одержали крупную победу (еще свыше 300 000 пленных), но все еще так и не пришли к какому-либо решению. Если бы мы смогли закрыть брешь во фронте к востоку от Смоленска, этот момент мог бы стать переломным в ходе кампании, но соответствующие предложения, в срочном порядке выдвинутые Герингом и мной, не были услышаны. В течение нескольких дней существенные силы противника, в основном в ночное время, сумели через узкую брешь шириной в несколько километров, посреди которой протекал ручей, просочиться в небольшую низину, замаскировав свои передвижения благодаря тамошней растительности. Если бы наши штурмовики добились большего успеха в ограничении этого просачивания, непрерывно атакуя войска противника днем, те не смогли бы так удачно использовать темное время суток. По моим подсчетам, из окружения вышло более 100 000 русских, которые составили ядро вновь сформированных дивизий. В том, что мы не сумели уничтожить эти силы впоследствии – я имею в виду кровопролитные бои под Ельней в период с 30 июля по 5 сентября, – нет вины ни немецких войск, ни их командования. Наши дивизии, в том числе и дивизии люфтваффе, были просто слишком измотаны, действовали на пределе сил и слишком далеко оторвались от тыловых служб, ведавших снабжением войск всем необходимым.

Выполняя приказ, они шли и шли вперед по суше и по воздуху в течение почти полутора месяцев, нередко в суровых погодных условиях, продвинувшись в глубь территории противника почти на 800 километров, ведя боевые действия против отступающих русских войск и недавно сформированных дивизий противника, выдвигавшихся к линии фронта из глубокого тыла; немецким войскам второго и третьего эшелона приходилось сражаться с крупными и мелкими группировками русских войск, попавшими в окружение, а также с партизанами, которые все более серьезно заявляли о себе; нашим частям приходилось выдерживать налеты периодически появлявшихся небольших групп русских штурмовиков, действовавших на малых высотах и хорошо вооруженных. Наши солдаты и офицеры не могли и мечтать о том, чтобы их хотя бы на короткое время вывели в тыл для отдыха, и забыли о том, что такое нормальное снабжение.

Дополнительные трудности возникли у нас в связи с попытками противника осуществить охват наших частей, действовавших на правом фланге группы армий «Центр». С 1 августа 1941 года воздушному командованию сначала пришлось обеспечивать поддержку с воздуха, а также противовоздушную оборону танковой группы Гудериана в районе Рославля (в результате этой операции мы взяли 38 000 пленных), затем практически без какого-либо перерыва – 2-й армии под командованием генерала фон Вайхса в сражении, разворачивавшемся в районе Гомеля (где в плен было взято 100 000 военнослужащих противника), и, наконец, ко всему прочему, в конце августа участвовать в завершении разгрома русских войск, оставшихся в низине между Смоленском и озером Ильмень к востоку от Великих Лук (30 000 пленных). Командующие, осуществлявшие эти августовские операции, – фон Вайхс в районе Гомеля, Гудериан в районе Рославля и Штумме в районе Великих Лук – достигли невозможного. Наши военно-воздушные силы добились невероятного успеха: за очень короткий промежуток времени мы уничтожили 126 танков и тысячи автомобилей противника, разрушили пятьдесят мостов, не говоря уже об огромных потерях, нанесенных русским войскам, действовавшим на линии фронта.

В начале этих сражений, поскольку аэродромы, с которых действовали наши истребители и легкие бомбардировщики, располагались по линии Шаталовка – Смоленск – Витебск, я передислоцировал мой командный пункт в Смоленск. На той же линии мы создали возможности для взлета тяжелых бомбардировщиков. Для переброски припасов из Орши в Шаталовку впервые были использованы тяжелые грузовые планеры типа «гигант». Мы использовали захваченные механические транспортные средства русских, пригодные для применения на пересеченной местности, а также телеги и подводы местного населения. Наши наземные службы нашли применение даже захваченным русским танкам, с помощью которых они отражали танковые рейды противника против наших аэродромов.

В то время как мы, командующие войсками группы армий «Центр», в августе 1941 года размышляли о том, как и где следует продолжить наступление на Москву, а наши части и соединения бессмысленно топтались на месте, Верховное командование после долгих колебаний и к нашему немалому раздражению приняло решение изменить направление главного удара, перенеся его к югу (21 августа 1941 года).

Можно спорить о необходимости переноса направления главного удара в конце августа – начале сентября к югу, в район, где действовала группа армий Буденного. Однако факт остается фактом – значительные силы группы армий «Центр» под командованием фон Бока, а также воздушного флота, которым командовал я, были развернуты на юг. Напрашивалась необходимость создания ими Южного фронта для того, чтобы дать возможность группе армий «Юг» под командованием фон Рундштедта успешно провести операцию по окружению сил Буденного. После четырех недель боев (с 28 августа по 26 сентября) судьба армий Буденного, а вместе с ними и судьба Киева, была решена. Танковые группы фон Клейста и Гудериана соединились 13 сентября в 200 километрах восточнее Киева. Было захвачено более 650000 пленных, около 1000 танков и свыше 3500 автомобилей.

Я совершил бы несправедливость по отношению к люфтваффе, если бы не упомянул о блестящих действиях 2-й авиагруппы. При явном недостатке легких самолетов, часть которых была передана 4-му воздушному флоту, действовавшему южнее, авиагруппе пришлось вести бои в весьма сложных условиях, поскольку русские извлекли уроки из предыдущих столкновений и в дневное время почти полностью блокировали наши коммуникации. Из-за плохой погоды летчикам трудно было осуществлять операции, удерживая четкий строй. О высоком боевом мастерстве наших экипажей красноречиво свидетельствует тот факт, что железнодорожные пути в зоне боевых действий благодаря им постоянно оказывались перерезанными. Нередко на коротком отрезке железнодорожных путей, блокированном с обеих сторон, оказывалось двадцать – тридцать эшелонов противника, которые разносили вдребезги наши пикирующие бомбардировщики. Колонны противника до последних дней сражения практически не появлялись на шоссейных дорогах; если же это происходило, их тут же атаковали с воздуха наши самолеты, нанося им огромные потери.

Когда 21 августа 1941 года наши войска получили приказ наступать в направлении Киева, споры по поводу Ельнинского выступа прекратились – его можно было оставить. После того как была завершена подготовка к использованию бомбардировщиков дальнего радиуса действия, состоявшая в установке радиомаяков и концентрации собственно самолетов и бомбового запаса, в качестве главной цели пилотам дальней авиации была указана Москва – центр военной промышленности и связи противника, город, где находилось его правительство. Другие цели, такие, например, как крупные авиационные заводы в Воронеже, военные предприятия в Туле и Брянске, загруженный до предела Брянский железнодорожный узел и т. п., к которым могли подобраться лишь одиночные истребители, да и то только в плохую погоду, были альтернативными – их мы пытались атаковать в период неблагоприятных погодных условий.

Налеты на Москву вызывали у меня большую озабоченность. Сбитые экипажи приходилось окончательно вычеркивать из списков личного состава. Эффективность действий русских зенитчиков и осветителей, использовавших прожекторы, производила впечатление даже на тех наших пилотов, кому довелось летать над Англией. Кроме того, постепенно в воздухе стало появляться все больше русских истребителей – к счастью, только в дневное время. Результаты бомбардировок русской столицы были несколько менее впечатляющими, чем я ожидал, но это можно объяснить размерами территории объекта бомбовых ударов, ослепляющим действием прожекторов, создававшим помехи нашим летчикам, а также тем, что бомбовую нагрузку наших самолетов приходилось уменьшать из-за необходимости брать на борт дополнительное топливо. Однако несколько лет спустя, когда меня допрашивали в лагере для военнопленных в Мондорфе в 1945 году, русская женщина, выступавшая в роли переводчицы, как-то упомянула об «ужасных последствиях бомбардировок», и я с радостью переменил свое прежнее мнение о степени успешности действий нашего доблестного летного состава. В любом случае, непрерывные налеты на город, помимо их чисто материального разрушительного воздействия, создавали атмосферу, способствующую падению русской столицы. Жаль, что этот фактор не удалось использовать.

В августе и первой половине сентября погода была переменчивой. На обоих флангах группы армий «Центр» в этот период шли бои, а наши летчики неперерывно совершали вылет за вылетом. Я согласился с фон Боком в том, что позиции, занимаемые 4-й и 9-й армиями, были неподходящими для осуществления зимней кампании, тем более в условиях, когда противник явно получал свежие подкрепления и оказывал все более упорное сопротивление. Это само собой наталкивало на вывод о том, что нам следует еще раз попытать счастья на центральном участке фронта. Проведя успешную операцию по окружению русских войск, можно было нанести противнику значительные потери, обескровив его, и определиться с нашей тактикой на зимний период. Ответ на вопрос о том, возможно ли будет после такой победы продолжить наступление на Москву, зависел от состояния наших войск и, в еще большей степени, от такого важного, но непредсказуемого фактора, как погода.

Хладнокровно все рассчитав, с 15 сентября мы, засучив рукава, приступили к подготовке нового удара. Командующий 4-й танковой армией генерал Хепнер, мой старый друг, которого я знал еще по Мецу, не слишком верил в успех операции – на него произвел большое впечатление тот факт, что группе армий «Север» не удалось добиться сколько-нибудь значительного успеха. Дважды я объяснял ему, что группа армий «Центр» действовала в совершенно иных условиях, указывая генералу на имевшуюся у него действительно уникальную возможность прорыва и окружения войск противника и обещая ему усиленную поддержку с воздуха. Постепенно уверенность вернулась к Хепнеру. Когда во время сражения я навестил его, на лице его играла широкая улыбка.

Что же касается моих собственных частей, то с их тактикой в целом все было ясно. Зенитным корпусам предстояло действовать в основном не против авиации, а против наземных войск противника. Они должны были выступить в роли артиллерии огневой поддержки, сконцентрировав основные свои усилия на правом фланге. Наши истребители воздушной поддержки, следуя давно уже отработанной тактике, должны были своими действиями облегчить продвижение вперед армейских дивизий. Перед нашими тяжелыми бомбардировщиками стояла задача нанести удар по тылам противника, отрезая ему дорогу к отступлению. По сравнению с боевыми действиями самого последнего времени, в воздухе было очень мало самолетов противника – его авиация проявляла наибольшую активность на южном фланге.

Успех в этом сражении, в ходе которого нами было захвачено 650 000 пленных и которое было оценено как еще одна «обычная» победа, был достигнут благодаря войскам, действовавшим на внешнем правом фланге. Мы рассчитывали, совершив широкий маневр, развернуть наступление на Москву через Тулу, но непогода, с которой столкнулась 2-я танковая армия в южной части фронта в самом начале сентября, сорвала наши планы. Крайне неблагоприятные погодные условия мешали нашей авиации оказывать сухопутным войскам поддержку с воздуха; шел дождь и снег, и дороги, и без того усеянные рытвинами, еще больше разбили тяжелые полноприводные грузовики; в результате передвижение по дорогам было затруднено, а к 5 октября почти полностью замерло. Попытки передислоцировать самолеты путем буксировки с помощью тягачей зенитчиков оказались безуспешными, поскольку буксировочные тросы не выдерживали нагрузки. Когда возникли затруднения со снабжением войск продуктами питания, люфтваффе пришлось сбрасывать продовольствие некоторым частям 2-й танковой армии с воздуха. Физическое и эмоциональное напряжение превысило все допустимые пределы. К этому следует добавить, что техника армейских частей не была приспособлена к боевым действиям в зимнее время.

Это был переломный момент в длинной серии сражений на Восточном фронте. Все вышеперечисленное, включая нервные перегрузки – впоследствии это стало очевидным, – оказалось слишком суровым испытанием для моего старого друга по министерству рейхсвера генерала Гудериана, командующего танковой армией, стойкого и неунывающего человека.

Учитывая это, я пришел к выводу, что стратегическая цель наступления стала недостижимой. Грязь и непогода совершенно изменили условия ведения боевых действий, которые ранее складывались в нашу пользу. Состояние почвы было просто невероятным. Морозы установились в начале ноября, а у армии не было зимнего обмундирования. В то же время на фронте у русских появились части сибиряков, а также значительно увеличилось количество исключительно полезных танков «Т-34» и самолетов-штурмовиков.

В то время я был убежден, что Хепнеру и Гудериану не составило бы большого труда, просто бросив свои танки вперед, дойти до Москвы и даже дальше. Но боги, пославшие дождь, распорядились иначе; русские получили шанс создать тонкую линию обороны к западу от Москвы и насытить ее своими последними резервами, состоявшими из рабочих и курсантов военных училищ. Они сражались героически и остановили наступление наших почти потерявших мобильность войск.

Шел октябрь, и на тот момент сибирские дивизии еще не прибыли на фронт. Даже сегодня для меня все еще остается загадкой, как могло случиться, что наша глубокая авиаразведка, хотя и сообщавшая об оживленном движении войск русских на дорогах, ни разу, насколько мне известно, не предупредила о стягивании к фронту частей и соединений из восточных районов России и об их стратегической концентрации. Но уже одно только возрастание интенсивности движения по железной дороге, о котором сообщалось в конце октября, должно было насторожить Верховное главнокомандование. Приказ отвести войска на прежние рубежи должен был последовать самое позднее в середине ноября, когда части наших сухопутных войск стали докладывать о прибытии на фронт частей и соединений из Сибири.

Однако Верховное главнокомандование, вдохновленное боями в районе Киева, а также Брянска и Вязьмы, завершившимися окружением русских, отдало приказ о продолжении наступления на Москву. Приказ этот был встречен в войсках без энтузиазма. Особенно это относится к тем, кого он касался в первую очередь, а именно к фельдмаршалу фон Клюге, который лишь со временем «оттаял», проникшись боевым духом частей, находящихся на передовой, и к Хепнеру, который, как я выяснил в ходе наших с ним частных бесед, выступал за то, чтобы «спустить на тормозах» упомянутый приказ. Клюге, в этой ситуации проявлявший скорее пассивность, чем активность, жаловался на то, что Хепнер слишком колеблется. Хепнер в разговорах со мной оправдывал свою позицию проблемами со снабжением войск. Положение выглядело далеко не блестящим, когда в конце ноября меня и штаб моего воздушного флота отозвали с русского фронта и поездом отправили в направлении Берлина. Следом за нами несколько дней спустя отправился штаб 2-й авиагруппы.

Как только я понял, что нам придется провести зиму где-то в России, я сразу же затребовал зимнее снаряжение, которое благодаря расторопности моего начальника транспортной службы было доставлено почти без задержек. Мы также воспользовались помощью финнов в создании специальных нагревательных устройств, чтобы обеспечить готовность наших частей и подразделений к взлету даже в самые жестокие морозы. Уезжая, я знал, что мои люди обеспечены всем, что необходимо в зимнее время.

Можно ли сказать, что наши ВВС были недостаточно сильны для того, чтобы преодолеть усталость, особенно заметную в армейских частях, и помочь ускорить дальнейшее наступление на Москву? Достижения 2-го воздушного флота в период с 22 июня по 30 ноября говорят сами за себя: им было уничтожено 6670 самолетов противника, 1900 танков, 1950 орудий, 26 000 автомобилей и 2800 железнодорожных составов. Однако непрекращающиеся боевые действия с 1 сентября 1939-го до середины ноября 1941 года серьезно подорвали наши ресурсы, а погодные капризы русской осени – дожди, туман и холода – довершили остальное.

После сражения в районе Брянска и Вязьмы передвижения противника в зоне окружения лишь в отдельных случаях можно было заметить; концентрация отборных дивизий сибиряков не была зафиксирована или же не была расценена как таковая. Мы имели дело с небольшими изолированными очагами сопротивления; противник располагал большим количеством небольших долговременных огневых сооружений, разбросанных там и тут – нашим пилотам, летавшим на больших скоростях, было чрезвычайно сложно обнаружить и уничтожить их, особенно в плохую погоду.

Танки «Т-34», которых появлялось все больше, могли передвигаться даже по самому непроходимому бездорожью и создавали огромные трудности для летчиков наших штурмовиков, которым приходилось, не считаясь с риском, летать над лесами и деревнями в их поисках. Армейские части то и дело требовали поддержки с воздуха для защиты от атак русских штурмовиков, действовавших на очень малой высоте. Приходилось реагировать на эти требования, совершая боевые вылеты, однако это не давало большого эффекта. Гораздо более действенным был бы зенитный огонь. Несмотря на все трудности, мы продолжали атаковать танки противника с воздуха, но не могли нанести им серьезный ущерб.

Чтобы использовать все имевшиеся в нашем распоряжении возможности, мы перебросили свои самолеты на аэродромы, расположенные на линии Орел – Юхнов – Ржев, которая проходила совсем близко от линии фронта. Однако, даже несмотря на это, наши успехи были не слишком впечатляющими. Даже могучие ВВС не смогли бы помочь страдающим от мороза и измученным немецким войскам одержать решительную победу над почти невидимым противником; тем более этого нельзя было ожидать от военно-воздушных сил, ослабленных и измотанных до предела.

***

Война на два фронта, которая сама по себе является ошибкой и, разумеется, обычно считается нежелательной, по мнению многих людей, вовсе не обязательно должна была привести к фатальному для нас исходу. Поэтому мы должны спросить самих себя: могла ли Русская кампания, осуществлявшаяся ограниченными силами, привести к взятию Москвы и уничтожению военной мощи противника, то есть войск, военных центров и военно-промышленных предприятий в европейской части России, к концу 1941 года? Рассуждая на эту тему, начинать следует со стратегического плана, принятого Гитлером. Я очень хорошо знаю ситуацию, складывавшуюся на центральном участке фронта, и уверен в том, что нашими худшими врагами, особенно в 1941 году, были время от времени имевшие место периоды непогоды, грязь на дорогах и ужасное состояние самих дорог. Если бы не они, взятие Москвы не представляло бы проблемы. Тем не менее, даже несмотря на периодические проявления суровости местного климата и их последствия, представляющие собой неизбежное для русского театра военных действий явление, цель все же могла быть достигнута, если бы Гитлер не проявил медлительности при обдумывании своих действий и не тратил драгоценные недели на второстепенные операции. Если бы в начале сентября после сражения за Смоленск, завершившегося окружением противника, наши наступавшие войска после не слишком долгой передышки двинулись дальше на Москву, то, на мой взгляд, мы взяли бы русскую столицу до наступления зимы и до прибытия на фронт сибирских дивизий. Тогда, скорее всего, нам удалось бы создать плацдарм восточнее Москвы, который сыграл бы роль своеобразного зонтика, создав препятствия для попыток русских зайти с флангов и мешая снабжению их войск. Взятие Москвы было бы решающим в том смысле, что европейская часть России оказалась бы отрезанной от ее азиатского потенциала, и захват в 1942 году важнейших экономических центров – Ленинграда, Донецкого бассейна и нефтяных месторождений Майкопа – стал бы вполне разрешимой задачей.

Конечно, даже если бы мы провели такую операцию, нам все равно пришлось бы как-то решать проблему группы армий Буденного в районе Киева. Бои там, разумеется, приобрели бы весьма жестокий и упорный характер, но вряд ли они стали бы решающими в масштабах всей кампании. С другой стороны, взятие Москвы дезорганизовало бы действия русского Верховного главнокомандования, создало бы помехи деятельности правительственного аппарата и нарушило бы связь с восточными регионами России. Руководствуясь стратегическими целями, было бы правильнее продолжить наступление на Москву в конце августа или в сентябре, сделав небольшую паузу для отдыха и перегруппировки. Тогда у нас было бы достаточно времени и для проведения наступательной операции тактического характера против войск Буденного.

Второй вопрос состоит в том, была ли идея Гитлера, который решил, что группе армий «Центр» следует перейти к обороне на Днепре, чтобы получившие подкрепление группы армий «Север» и «Юг» могли захватить вышеупомянутые важные экономические центры противника, более правильной, чем план захвата Москвы?

Когда мы дошли до Днепра, стали очевидными две вещи. Во-первых, нам не удалось полностью окружить и уничтожить русские войска к западу от Днепра; и, во-вторых, в зоне между Москвой и Днепром у противника все еще имелись (или же находились в стадии формирования) свежие части и соединения, причем он располагал возможностью вливать в них подкрепления и снабжать их всем необходимым. По моим подсчетам, группе армий «Центр» противостояла группировка численностью от полутора до двух миллионов военнослужащих. Наверняка столько же было и в войсках Буденного, противостоявших группе армий под командованием фон Рундштедта. В то же время численность частей и соединений противника, действовавших против группы армий «Север», по-видимому, была несколько меньшей.

Массированной переброске войск русских, действовавших на центральном участке фронта, в район нашего главного удара невозможно было помешать даже в течение короткого периода времени. Немецкие войска могли твердо рассчитывать на быстрый успех на флангах только при условии передачи всех частей и соединений группы армий «Центр» (за исключением тех, которые составляли ее костяк), а также всех фронтовых частей люфтваффе с запада и севера, равно как и резервов, группам армий «Юг» и «Север», а также при том условии, что фланговые операции были бы начаты самое позднее в конце июля или в начале августа 1941 года. Нет никаких оснований предполагать, что эти операции нельзя было бы завершить до зимы, тем более что в южных районах, в отличие от северных, вероятностью раннего наступления зимы можно было пренебречь. Однако сегодня, как и в 1941 году, я сомневаюсь в том, что захват Ленинграда, Донецкого угольного бассейна и нефтяных месторождений южных районов России был бы для нас столь же важен и ценен, как взятие Москвы – центра связи и военной промышленности, города, в котором находилось русское правительство. Следовательно, главной стратегической целью должна была быть Москва, даже если бы из-за этого пришлось сознательно ограничить продвижение вперед групп армий, действовавших на флангах.

Третий вопрос состоит в следующем. Завершавшиеся окружением войск противника бои в районах Белостока – Минска, Смоленска, Киева и Вязьмы – Брянска отняли у нас много времени и задержали продвижение наших танковых групп, помешав им до конца выполнить свою главную задачу, состоявшую в прорыве обороны противника, проникновении в глубь его территории и выходе любой ценой на заданные рубежи. Могли бы наши танковые группы справиться с этой задачей при условии хорошо налаженного планирования и точной реализации намеченных планов?

Хотя в 1941 году я еще не обладал опытом, приобретенным в период с 1942-го по 1945 год, убежден, что 2-я и 3-я танковые группы прорвали бы русскую оборону. Однако я не верю, что второй и третий эшелоны нашей пехоты, следуя за танками, смогли бы одержать верх над миллионной группировкой русских, а тем более сделать это с такой быстротой, которая позволила бы им догнать продвинувшиеся вперед танковые части вовремя, то есть прежде, чем те окажутся окончательно измотанными.

Для решения такой задачи наша группировка была слишком слаба. Наши моторизованные войска должны были по своей численности соответствовать глубине и ширине района, который нужно было захватить, а этого не было и в помине. Наша техника повышенной проходимости, включая танки, была недостаточно надежной. Налицо были технические препятствия, делавшие невозможным постоянное движение вперед. Проведение наступательной операции в районе глубиной в 1000 километров на территории, плотно насыщенной вражескими войсками, требует бесперебойного снабжения войск всем необходимым, особенно если нет возможности воспользоваться захваченными складами противника. Наши коммуникации и линии связи, а также наши аэродромы в основном находились в районах, где существовала вероятность контрудара русских, и не были в достаточной степени защищены. Кроме того, у командования – не знаю, по каким причинам – было некоторое предубеждение против использования крупных десантных соединений, участие которых в операциях такого масштаба просто необходимо.

С учетом всего вышеизложенного можно сделать вывод, что наступление на Москву могло быть успешным только в том случае, если бы танковым группам по крайней мере в двух районах (Минска и Смоленска) был отдан приказ на некоторое время остановиться и вместе с пехотными соединениями принять участие в уничтожении войск противника к западу от них; а также при условии, что дальнейшее наступление было бы начато с надежной базы.

В заключение несколько комментариев по поводу неиспользования нами дополнительных источников материальных и людских ресурсов. В августе или в начале сентября 1941 года фельдмаршал фон Райхенау, командующий 6-й армией, выдвинул идею создания белорусских и украинских дивизий. Это предложение фельдмаршала, о котором, кстати, фюрер был очень высокого мнения, было отвергнуто Гитлером со словами: «Пусть Райхенау занимается военными проблемами, а остальное предоставит мне». Любой, кто знает, какое огромное количество замечательных, волевых русских, готовых сражаться, мы могли привлечь на нашу сторону, может только пожалеть об отношении Гитлера к этому вопросу. С 1943 года и до конца войны под моим командованием находились части, в которых служили русские. Эти люди, даже потеряв надежду на исполнение своей мечты, состоявшей в освобождении их страны от большевиков, оставались с нами до самого конца; если бы мы более широко использовали их поддержку, нам почти наверняка удалось бы достигнуть поставленных целей. Таким образом, ошибочная расовая политика Гитлера и его окружения дорого обошлась нам не только в тылу в смысле необходимости противостоять действиям партизан, но и непосредственно на поле боя. Немедленное использование людских ресурсов России и возможностей ее военной индустрии помогло бы нам значительно смягчить остроту проблем, связанных с истощением нашего военно-промышленного потенциала, от которого мы страдали после 1942 года, и компенсировало бы нам большую часть наших материальных потерь.

Часть вторая.

Война в Средиземноморье В 1941-1945 годах

Глава 13.

Средиземноморье, 1941-1942 годы

10.06.1940 года. Вступление Италии в войну.

– 12.09.1940 года. Итальянское наступление (10-я армия Грациани) против Египта, остановленное на границе в районе Сиди-Барани.

– 8.12.1940 года. Британское контрнаступление.

– Между 17.12.1940 года и 8.02.1941 года. Эвакуация итальянских войск из Киренаики с использованием портов Соллум, Бардия, Тобрук и Бенгази и потеря ими 130 000 человек пленными.

– Февраль 1941 года. Создание немецкого Африканского корпуса под командованием генерала Роммеля.

– 24.02.1941 года. Контрнаступление Роммеля. – Март – апрель 1941 года. Возвращение Киренаики.

– 11.04.1941 года. Осада Тобрука.

– Июль 1941 года. Первое (безуспешное) британское контрнаступление в районе Соллума.

– Осень 1941 года. Удачные действия британских военно-морских и военно-воздушных сил по нарушению снабжения германско-итальянских войск в Северной Африке.

– 18.11.1941 года. Второе (успешное) британское контрнаступление в Северной Африке.

– 28.11.1941 года. Перевод германского 2-го воздушного командования в район Средиземноморья.

– 10.12.1941 года. Снятие осады Тобрука.

– Декабрь 1941 года – январь 1942 года. Отход Роммеля из Киренаики в район Эль-Агейла

Впервые я всерьез заинтересовался Средиземноморским театром военных действий, когда однажды в сентябре 1941 года мне позвонил Йесконнек и поинтересовался, как я смотрю на то, чтобы отправиться в Италию или Африку. Он был уверен, что нам в очень скором времени придется предпринимать на Африканском континенте гораздо более серьезные усилия, если мы не хотим допустить потери позиций Италии в Северной Африке. Однако шли недели, но подобные разговоры больше не возникали. Я же со своей стороны был слишком занят проблемами моего командования на Восточном фронте, чтобы раздумывать о той нашей беседе с Йесконнеком, и потому, когда генерал Хоффман фон Вальдау из главного штаба люфтваффе впервые предупредил меня о моем переводе, это известие застало меня врасплох. При том, что меня не могла не радовать перспектива нового назначения в район с более солнечным и теплым климатом, мне было жаль покидать группу армий под командованием фон Бока и некоторые из моих частей в момент, когда их положение все еще было весьма неопределенным.

Я вылетел в Берлин, где явился в ставку Верховного главнокомандования и в главный штаб люфтваффе за инструкциями. Мне сообщили, что договоренность о моем переводе была достигнута с помощью Хоффмана фон Вальдау, который ранее был нашим военно-воздушным атташе в Риме, генерала фон Поля, сменившего на указанной должности фон Вальдау, и нашего военного атташе генерала фон Ринтелена – все они имели на этот счет беседы с представителями итальянского Верховного командования и командования итальянских военно-воздушных сил. Из этого можно было сделать вывод, что мое положение определено и что наиболее неотложные меры, связанные с подготовкой передислокации летных частей, в особенности на Сицилию, уже предпринимаются. Предложенная мне должность главнокомандующего Южного фронта казалась мне вполне логичной с учетом масштаба и сущности поставленных передо мной задач. Напоследок меня коротко проинструктировал Гитлер в присутствиии Геринга и Йесконнека. Мне было сказано, что неблагоприятная ситуация со снабжением войск в Северной Африке должна быть изменена в лучшую сторону путем нейтрализации опорной базы британских военно-морских и военно-воздушных сил – острова Мальта. Когда я возразил, заметив, что нам следует более серьезно подойти к этому вопросу и оккупировать Мальту, мои соображения были отметены в сторону под тем не слишком убедительным предлогом, что для этого у нас не хватает сил и средств. Не владея ситуацией, я не стал настаивать на своем, хотя позднее мне представился случай вернуться к этому вопросу.

Я прибыл в Рим 28 ноября 1941 года, опередив мой штаб. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять трудности, связанные с руководством войсками коалиции. Муссолини произвел перестановку в командовании военно-воздушных сил, назначив государственным секретарем моего старого друга маршала авиации Фужье, который прежде командовал итальянским военно-воздушным корпусом во Фландрии. Я отнесся к этому назначению с полным одобрением. Однако граф Кавальеро, итальянский начальник штаба, никак не мог примириться с тем, что ему придется передать в мои руки командование всеми итальянскими войсками – армией, флотом и авиацией, которые он намеревался бросить в новое наступление. Он стал протестовать, заявляя, что это равносильно потере независимости в управлении войсками. Самая большая уступка, на которую он мог пойти,. – это предоставить в мое распоряжение находящиеся в его ведении военно-воздушные силы.

Полумерами мы ничего не смогли бы добиться; поэтому я, игнорируя указания Гитлера, не стал настаивать на передаче мне командования всеми войсками, но в обмен на это потребовал более тесного и конфиденциального сотрудничества со стороны итальянцев, чем то, которое предполагалось изначально. Кавальеро дал мне слово, что итальянское Верховное командование не отдаст ни одного оперативного приказа, касающегося Итальяно-Африканского театра военных действий, без моего устного или письменного согласия. И он сдержал свое обещание. Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что эта уступка, касавшаяся национального престижа и национальной гордости, которым итальянцы придавали очень большое значение, была основным фактором, обеспечившим успех нашего сотрудничества. Я всегда отдавал предпочтение добровольному сотрудничеству, базирующемуся на взаимном доверии, а не на подчинении силой, которое может вызвать у союзника возмущение. Мы, немцы, во всех наших контактах с командованием итальянских ВМС, действовавших под умелым руководством контр-адмирала Риккарди и адмирала Сансонетти, с командованием ВВС Италии, а также с командованием ее сухопутных сил, да и вообще с командирами и офицерами частей всех трех видов итальянских вооруженных сил неизменно ощущали с их стороны товарищеское отношение и готовность прийти на помощь. На самом высоком уровне мое сотрудничество с графом Кавальеро было настолько же успешным и доверительным, насколько неудачно сложились мои отношения со сменившим графа на его посту после наступления 1945 года вероломным генералом Амброзио. Я лично подчинялся только королю и дуче.

В Триполитании я обнаружил четкую организацию войск по образцу вермахта. Силы армии, ВВС и ВМС были подчинены генерал-губернатору маршалу Бастико, как и Роммель. На бумаге такая структура выглядела идеально, однако на деле она неизбежно должна была пробуксовывать, поскольку Роммель и Бастико постоянно конфликтовали, причем Роммель демонстрировал нежелание идти даже на мелкие уступки самолюбивым итальянцам. Огромный авторитет Роммеля, который в то время находился в зените славы, мешал внесению каких-либо изменений в сложившуюся систему взаимоотношений, но в то же время помогал уладить некоторые деликатные ситуации.

Бросающейся в глаза особенностью боевых действий в конце ноября 1941 года было отсутствие стабильных коммуникаций между войсками, находящимися на разных берегах Средиземного моря. С каждым днем становилось все более очевидным превосходство британцев на море и в воздухе. В битве за Африку события фактически повернулись в невыгодном для Роммеля направлении. Он сдерживал давление противника к востоку от Дерны, но его действиям многое мешало, и прежде всего слабая боевая подготовка итальянских дивизий. В результате мы не могли исключать возможности того, что в конечном итоге нам придется эвакуировать наши войска из Киренаики.

Между тем Мальта приобрела решающее значение как ключевой в стратегическом отношении пункт, и поначалу моей первоочередной задачей было выкурить это осиное гнездо. Для того чтобы создать необходимую сеть наземных объектов на Сицилии и выдвинуть в район Средиземноморья наши военно-воздушные части, нужны были налаженные коммуникации, а для их создания, а также для обеспечения эффективного участия итальянских ВВС в наших наступательных операциях необходимо было уничтожить военно-морские и военно-воздушные базы противника на Мальте. На первом этапе для решения этой задачи возможно было сделать лишь одно – усилить воздушное прикрытие наших наиболее важных морских конвоев.

Войскам Роммеля также требовалась поддержка авиации. Прекрасные отношения, установленные главнокомандующим Южного фронта с верховным командованием итальянских ВВС, а также с командующим частями ВВС в Африке и руководством итальянской военно-воздушной группировки в Северной Африке, не могли снять с немецких летчиков тяжесть боев, которая в основном лежала на их плечах. Командование дислоцированной в пустыне танковой армии жаловалось на недостаток поддержки со стороны наших эскадрилий, хотя их действия и заслуживали всяческой похвалы. В то же время я должен заметить, что, если бы не отчаянная храбрость наших летчиков и присущий им дух победителей, войска Роммеля не смогли бы остановить свое отступление в Сирте (в Агебадии 24 декабря 1941 года, в районе Марса-эль-Брега с 13 января 1942 года).

Передо мной стояла еще одна важная, хотя и не первоочередная задача: маршал Кавальеро попросил меня ликвидировать главные причины частенько возникавших конфликтов и разногласий между представителями германского и итальянского командования.

Германские войска всех трех видов вооруженных сил были прекрасно подготовлены. Проблема, однако, состояла в том, что их было недостаточно. Они были оснащены вооружением и техникой, по ряду характеристик превосходившими те, которые имелись в распоряжении противника. Однако лишь в редких случаях численность германских войск была достаточной для решения конкретных тактических задач. Помимо всего прочего, ручеек пополнения, весьма скудный в связи с острой потребностью в личном составе на других фронтах, почти совсем пересыхал из-за чрезвычайно больших потерь в ходе транспортировки войск морем.

В каждой кампании возникают новые, присущие только ей проблемы, обусловленные географическими факторами. В Северной Африке нашим войскам первым делом приходилось привыкать к особенностям местного климата, рельефа местности и характера растительности. Они были вынуждены адаптироваться как к чужой им природе, так и к тактике их нового противника. После завершения этого процесса наши солдаты и офицеры становились способными решать любые задачи.

В целом можно сказать, что между нашими войсками и итальянцами существовали вполне приемлемые отношения товарищества, хотя время от времени раздражение, вызываемое некомпетентностью наших союзников как в штабной работе, так и на поле боя, нарушало дружественную атмосферу.

Хотя военными действиями руководили из Рима, Италия, тем не менее, этого на себе не ощущала. У меня сложилось впечатление, что война не воспринималась итальянцами всерьез, как того требует ответственность солдат, участвующих в боевых операциях. Там, где нужно было действовать безотлагательно и с полным напряжением сил, они делали это спустя рукава.

Причины этого, на мой взгляд, коренились в том, что итальянцы не хотели полностью использовать свой военный потенциал. Отвечая на мои жалобы, Муссолини частенько говорил, что итальянский народ устал от долгих и изнурительных колониальных войн, в ходе которых было пролито слишком много крови. Возможно, каждый из нас был по-своему прав. Однако в 1944 году мне стало казаться, что итальянцы проявляют совершенно явное нежелание восполнять нехватку в живой силе за счет своих ресурсов.

Общаясь со мной, Кавальеро и Амброзио на все лады сетовали по поводу нехватки материальных ресурсов, используя это как предлог для оправдания своей неспособности соответствующим образом вооружить и оснастить итальянских солдат, а также с полной эффективностью использовать находящуюся в их распоряжении живую силу. Впрочем, вполне может быть, что они говорили правду. Но кроме всего прочего, они проводили совершенно непонятную мне линию, суть которой состояла в утаивании и приберегании всевозможных ресурсов. Один тот факт, что после предательства Италии в 1943 году были обнаружены огромные залежи неиспользованного военного имущества, является красноречивым доказательством их скупердяйства.

Мобилизационная система итальянцев, не приспособленная к нуждам миллионной армии, была не в состоянии поддерживать боеготовность войск в течение длительного периода времени. У меня не раз имелась возможность убедиться в том, что даже в самые критические моменты войны эта система работала как в мирное время. И хотя Кавальеро согласился с принципом тотальной войны и были предприняты первые шаги к тому, чтобы гармонично вписать деятельность многочисленных гражданских организаций в скоординированные действия военной машины, машина эта очень быстро сломалась.

Мне всегда казалось, что итальянцы с самого начала не относились к войне как к битве не на жизнь, а на смерть. Думаю, впервые они осознали, что дело обстоит именно так, когда по мере развития боевых действий им пришлось столкнуться с налетами авиации противника и потерей территорий, в особенности в Северной Африке. Контраст между немецкими и итальянскими городами потряс меня настолько сильно, что я старался сделать все возможное, чтобы вычеркнуть эти впечатления из своей памяти. Именно поэтому, например, я старался как можно реже бывать в итальянских городах и поселках и посещал их только в тех случаях, когда это было совершенно необходимо по роду моей деятельности. Мне никогда не забыть, какую мирную картину представлял собой Рим в тот самый период, когда шли бои в районе Анцио и Неттуно. Если Муссолини был неспособен привить населению своей страны боевой дух, ему не следовало даже думать о том, чтобы ввязаться в схватку. В то же время война, которую развязали против вермахта итальянские партизаны, вынуждает меня с горечью признать, что было бы огромной ошибкой считать, будто все население Италии страдало отсутствием боевого духа.

Как и следовало ожидать от нации с южным темпераментом, итальянские вооруженные силы были куда лучше подготовлены для парадов, чем для войны. Их казармы были плохо приспособлены для обучения личного состава воинскому искусству; демонстрационные погружения их подводных лодок и фигуры высшего пилотажа, демонстрировавшиеся их летчиками, не имели никакого отношения к действиям в условиях реального боя. Итальянцы не придавали достаточного значения ни боевой подготовке в рамках небольших подразделений, ни отработке боевых действий в рамках видов вооруженных сил – впрочем, последний недостаток характерен для армий большинства государств. Существенным пробелом была нехватка территориального пространства для проведения крупномасштабных учений. Еще более серьезные последствия для итальянцев имел тот факт, что в течение длительного периода военных действий они не располагали качественным вооружением и техникой. Нельзя требовать от солдата, чтобы он остановил тяжелый танк с помощью противотанковой пушки калибра 4 сантиметра и танковых макетов или же успешно атаковал современную армию противника, располагая танками со слишком слабой броней и вооружением; так же трудно ожидать, что корабли, не имеющие приспособлений для ночного боя или оборудования для обнаружения подводных лодок, окажутся в состоянии противостоять современному военному флоту, а истребители с низкой скоростью и недостаточным вооружением будут способны удачно атаковать боевые самолеты, оснащенные мощными двигателями.

То, что итальянцы оставили города под защитой одних лишь средневековых пушек, не создав мало-мальски серьезной противовоздушной обороны (имевшиеся системы ПВО не включали в себя ни радаров, ни соответствующих систем связи, ни удобных бомбоубежищ), означало, что они явно переоценивали личное мужество своих солдат и гражданского населения, а также их дисциплинированность.

Подобных примеров при желании можно было бы привести гораздо больше. Из этого вовсе не следует, что итальянские солдаты как человеческий материал не годились для длительных и упорных боевых действий. Ответственность за все описанное выше ложится на Муссолини и его государственных секретарей, занимавших этот пост в мирное время; если они знали обо всех упомянутых серьезнейших недостатках и проблемах, им не следовало принимать решение о вступлении в войну. Другой ошибкой наших союзников было то, что они полагались на вооружения и технику итальянского производства. Я помню бесконечные разговоры о том, что вот-вот появятся новые их типы, представляющие собой последнее слово в соответствующей области, но в итоге они так никогда и не сходили с конвейера. Между тем союзникам следовало бы заняться производством уже испытанных образцов немецкого оружия и изготавливать их по лицензии – например, новых разновидностей немецких танков и зенитного орудия калибра 9 сантиметров.

При том, что нехватка приспособлений для боевой подготовки личного состава в итальянских казармах была очевидной, мне, как немецкому офицеру, прежде всего бросалась в глаза весьма далекая от идеальной воинская дисциплина. Достаточно было понаблюдать за процедурой смены часовых, чтобы понять, что итальянские солдаты относились к своей профессии без энтузиазма. Возможно, что я, как человек иного, северного склада, подходил к этому вопросу с неверными критериями, но думаю, что события доказали мою правоту.

Все это неудовлетворительное положение вещей я прежде всего относил на счет недостаточно тесного контакта между офицерами и солдатами в армии союзников. Итальянский офицер вел жизнь, совершенно отдельную от жизни рядового состава; не зная нужд и потребностей своих подчиненных, он не мог удовлетворить эти нужды и потребности, когда возникала такая необходимость, а потому в критических ситуациях терял контроль над своим подразделением. Итальянский рядовой даже в полевых условиях получал совершенно иной рацион питания, нежели офицер. Чем выше было звание, тем больше был получаемый паек; естественно, что при такой системе все лакомые кусочки уходили наверх. Офицеры питались отдельно и зачастую даже не знали, чем и в каких количествах кормят их подчиненных. Все это подрывало чувство товарищества, которое должно существовать между людьми, которым предопределено судьбой вместе жить, сражаться и умирать. Система полевых кухонь, которая помогала сглаживать упомянутые различия, в итальянской армии была не в фаворе. Я часто указывал на это Кавальеро, говоря, что существующее положение может очень плохо повлиять на боевой дух войск, но мне так и не удалось окончательно убедить его в моей правоте. Кстати, я обнаружил, что при том, что немецкие полевые кухни едва ли не в буквальном смысле подвергались осаде со стороны итальянских солдат, в итальянской офицерской столовой, где меня угощали, кормили лучше, чем в столовой при моем штабе. В 1944 году маршалу Грациани приходилось предпринимать решительные действия для того, чтобы итальянские военнослужащие вовремя и в полном объеме получали денежное довольствие. То, что для этого требовалось особое вмешательство, на мой взгляд, как нельзя лучше характеризует ситуацию.

Я упомянул обо всем этом не для того, чтобы акцентировать внимание на недостатках и слабых сторонах итальянцев, а просто с целью объяснить частые поражения наших союзников. При этом я вовсе не подразумеваю, что отношения между итальянскими солдатами и офицерами не были хорошими. В подавляющем большинстве случаев они были таковыми, несмотря ни на что. Тем не менее это лишь еще раз доказывает, что итальянским солдатам изначально были присущи хорошие качества и что из них можно было сделать прекрасных, стойких бойцов. Я видел очень много примеров героизма, проявленного итальянскими частями и подразделениями и отдельными солдатами и матросами, – например, военнослужащими парашютной дивизии «Фольгоре» в районе Эль-Аламейна, артиллеристами в битве за Тунис, экипажами крохотных военно-морских судов и торпедных катеров, летчиками частей торпедоносцев – и потому могу говорить об этом с полной ответственностью. Но исход боя решают не отдельные акты героизма, а степень обученности и боевой дух войск.

С другой стороны, итальянцы согласились со стратегическими принципами, принятыми центральноевропейскими военными державами. Во всех трех видах итальянских вооруженных сил мне доводилось встречать немало командиров, которые были первоклассными стратегами и тактиками. Система функционирования министерств видов вооруженных сил в Италии была похожа на аналогичные системы в других странах. Мне не приходилось сталкиваться с подтверждениями того широко распространенного мнения, что итальянские младшие офицеры плохо знают уставы. Я думаю, что скорее проблема состояла в том, что у младших офицеров было недостаточно практики применения этих уставов и что интуитивные решения Верховного командования итальянских вооруженных сил не всегда гармонично сочетались с практическими возможностями их выполнения, что и являлось причиной значительного числа неудач. Возможно, и административная работа в войсках при всей тщательности ее организации на практике проводилась неудовлетворительно. Несомненно, частично это можно объяснить южным темпераментом итальянцев. Что меня особенно поражало, так это необъяснимое пренебрежение союзников к организации береговой обороны на островах и даже на материке, а также бросающийся в глаза застой в разработке и производстве ими современных самолетов.

Разумеется, знакомясь с новым фронтом, я не терял времени. Я проинспектировал немецкие части и установил контакт с Роммелем и итальянским командованием. Первой моей поездкой был визит на Сицилию. Он оказался неудачным, так как фон Полю, с которым я должен был там встретиться, пришлось совершить вынужденную посадку в Тирренском море. Я изрядно поволновался, пока он наконец не был спасен. В то же время помощь итальянских военно-морских и военно-воздушных сил в осуществлении поисково-спасательной операции произвела на меня весьма обнадеживающее впечатление.

Затем пришла очередь Северной Африки. Там я впервые услышал жалобы Роммеля и узнал о германо-итальянских разногласиях. Мне удалось помочь командующему ВВС в Африке опытному генералу Фроглиху, которому приходилось нелегко – он получал приказы из авиагруппы, штаб которой находился в Афинах, с большим опозданием. Мне также показалось, что маршал авиации Гайслер, весьма компетентный офицер, имел слишком незначительное влияние на Роммеля. Изучив ситуацию, я вскоре напрямую подчинил командующего ВВС в Африке командующему Южным фронтом. Визит к коменданту Крита маршалу авиации Андрае дал мне возможность ознакомиться и с проблемами, существовавшими на этом острове.

В результате этих ознакомительных полетов я убедился в правильности моей точки зрения, состоявшей в том, что угроза нашим коммуникациям с Мальты должна быть устранена. Они также помогли мне осознать решающее значение Средиземноморья в войне. Если бы я знал тогда, что адмирал Редер после отказа от операции «Морской лев» также пришел к мнению, что эпицентр войны против Англии находится в Средиземноморье, наши с ним совместные усилия, возможно, привели бы к пересмотру приоритетов и переносу наших основных усилий на этот театр военных действий. Увы, в данном случае курс Гитлера на сохранение строжайшей секретности сработал против нас.

В то время мы были еще не в состоянии нанести массированный воздушный удар по Мальте, поскольку наша военно-воздушная база, Сицилия, была еще не готова принять части, которые могли бы принять участие в проведении этой операции. Впрочем, тогда у нас не было и соответствующего приказа. Для начала нам следовало улучшить существующую ситуацию путем проведения серии рейдов в воздушное пространство Британского острова и усиления защиты наших конвоев. Благодаря энергичности действий и высокому уровню подготовки германских частей результаты предпринятых нами шагов оказались на удивление хорошими. В январе и феврале 1942 года я со статистическими выкладками на руках смог доложить рейхсмаршалу в Риме о том, что появилась положительная динамика – потери наших кораблей и судов снизились с 70-80 процентов до 20-30 процентов. Тем не менее, всем нам было ясно, что, хотя мы могли сколько угодно расхваливать себя за успехи, которые, кроме всего прочего, облегчали Роммелю переход в наступление, во всем, что касалось Северной Африки, проблема снабжения по-прежнему продолжала оставаться ключевой.

Снова и снова, иногда при поддержке Верховного командования вооруженных сил Италии, я старался убедить Геринга и Гитлера стабилизировать наши позиции в Средиземноморье путем захвата Мальты. Я даже уговорил Роммеля оказать мне поддержку. Добиться одобрения моего плана мне удалось лишь в феврале 1942 года. Подходящий для этого случай мне представился во время встречи с фюрером в ставке Верховного главнокомандования. Обсуждение вопроса проходило весьма эмоционально. В конце аудиенции Гитлер схватил меня за руку и с австрийским акцентом сказал: «Будьте в полной готовности, фельдмаршал Кессельринг. Я собираюсь это сделать!» Это дает некоторое представление о том, какое напряжение царило в ставке.

***

Положение в Триполитании полностью зависело от снабжения. Рассмотрение вопроса о том, почему эта проблема так и не была решена, дает возможность подробно поговорить о ситуации в Средиземноморье.

Многим, наверное, представляется, что итальянцы с их мощным флотом, а также стратегически удачно расположенными Сицилией и Пантелларией могли контролировать свои территориальные воды (mare nostro) или, по крайней мере, пролив между Тунисом и Сицилией. Я и сам прибыл в Италию, веря в эту теорию. Однако вскоре я обнаружил, что между теорией и реальностью существует огромная разница. Для того чтобы морские конвои достигали намеченных целей и успешно выполняли свою миссию, нужно было соблюсти целый ряд условий. Первым делом необходимо было создать орган, который мог бы толково руководить морскими перевозками. Поначалу его не существовало, хотя нельзя сказать, что Кавальеро оставался глух к предложениям на этот счет. С конца 1941 года почти ежедневно проводились совещания с участием всех компетентных государственных секретарей и других глав департаментов. На них присутствовал и я, а в случаях, когда это было невозможно, генерал фон Ринтелен. Председательствовал на совещаниях Кавальеро. В итальянских ВМС был создан постоянный Совет по снабжению, состоявший из специалистов самого разного профиля. Теоретически был признан принцип, согласно которому постоянные и временные склады всего того имущества, которое могло в любой момент потребоваться на фронте, следовало заполнить до отказа по обе стороны Средиземного моря; в действительности же это самое имущество никогда нельзя было получить в нужном количестве. В результате налетов авиации противника на порты и склады, особенно в Африке, в 1942-м и 1943 годах ситуация еще больше ухудшилась.

Положение итальянской службы снабжения было несколько лучше, чем у нашей. Итальянцы имели то преимущество, что они действовали в рамках своей сферы влияния; их источники снабжения находились сравнительно недалеко, и к тому же, что бы там ни говорили, им приходилось заниматься тыловым обеспечением боевых операций только на одном театре военных действий. В мирное время в Триполитании находились итальянские гарнизоны, и, следовательно, там имелись и склады. В связи с отсутствием развитой системы железнодорожного сообщения в этой колонии существовала эффективная система грузового транспорта и, соответственно, наличествовал парк автомобилей, работавших на дизельном топливе, что в условиях, когда главной проблемой было горючее, представляло собой дополнительный плюс. Серьезной трудностью являлось то, что не только для армии, но и для гражданского населения все, вплоть до древесины, приходилось возить морем. Местная промышленность хотя и переживала подъем, но все же была еще недостаточно развита.

К сожалению, вооружение, техника и военное имущество Германии и Италии были разными и не позволяли нам с союзниками обмениваться ими, если не считать исключительных случаев. Различия во вкусах затрудняли даже обмен продовольственными припасами. Немецкие солдаты лишь с большим трудом отвыкали от привычного обильного, обусловленного национальными традициями питания – их буквально силой приходилось приучать к рациону, более подходящему для жаркого климата.

Для морских перевозок мы могли использовать многочисленный, но весьма разнородный по своему составу итальянский торговый флот, а также некоторое количество добротных немецких судов, оказавшихся в Средиземноморье в момент объявления войны. Поскольку все морские маршруты были закрыты, в том числе навигация по Адриатическому морю и в направлении Греции и греческих островов, судов должно было быть довольно много, но, к сожалению, в действительности все оказалось иначе. На мой взгляд, главными причинами этого стали следующие: на итальянских судоремонтных заводах работали по распорядку мирного времени; сырье и запчасти распределялись между верфями неправильно; итальянские судовладельцы не хотели рисковать и рассчитывали продержать свои суда на плаву до конца войны, вместо того чтобы проникнуться мыслью о том, что поражение Италии также может стоить им их флота; торговый флот не удалось сделать частью военно-морских сил; он был рассредоточен по портам, далеко отстоявшим друг от друга; трудности с составлением конвоев были вызваны разницей в скорости отдельных судов; и, наконец, следует вспомнить о нехватке нефти и угля.

Все эти недостатки могли быть исправлены только постепенно, причем полностью избавиться от них было невозможно. Концепция тотальной мобилизации была просто чужда итальянскому характеру.

Вскоре после того, как мы заняли позиции в районе Эль-Аламейна, стало ясно, что для того, чтобы в течение хоть какого-то времени обеспечивать снабжение наших войск, у нас слишком мало судов. Поскольку в тот момент условия, необходимые для оккупации Мальты, отсутствовали, использование портов Тунис и Бизерта в качестве баз снабжения было запрещено Верховным главнокомандованием из уважения к Франции, а недавнее открытие морского маршрута от Крита до Тобрука не принесло заметного облегчения, необходимо было предпринимать новые шаги. Они заключались в использовании для транспортировки не слишком громоздких грузов подводных лодок, канонерок и эсминцев, частей транспортной авиации и, наконец, в отдельных случаях даже парусников, пригодных для каботажных рейсов.

Кроме того, существовала весьма серьезная программа строительства маломерных и плоскодонных судов. Мы по опыту знали, что судам небольшого тоннажа с незначительной осадкой и скоростью в 15-16 узлов, а также маломерным судам со скоростью в 6-10 узлов, таким, как морские баржи и самоходные паромы Зибеля, не страшны торпеды. Оснащение судов небольшого тоннажа собственным вооружением небольшого калибра и включение в состав конвоев большого количества хорошо вооруженных самоходных паромов Зибеля позволяли нам значительно сократить наши потери. Все эти суда вполне можно было смело использовать при слабом и умеренном ветре, а в отдельных случаях даже при волнении в 5-6 баллов. Кроме того, их применение позволяло ускорить процесс разгрузки – ведь в случае необходимости они могли не заходить в порты, находившиеся под угрозой авиаударов противника, а разгружаться в любом месте вдоль побережья. Разумеется, было бы очень хорошо, если бы мы располагали скоростными судами, способными осуществлять большую часть рейсов по снабжению войск в ночное время, но таковых у нас не было, и построить их в сжатые сроки не представлялось возможным.

Командование Южным фронтом сделало срочный заказ на строительство по меньшей мере 1000 маломерных судов (морских барж и самоходных паромов Зибеля), включая новый тип деревянных судов водоизмещением около 400 тонн и спецсудов водоизмещением 500-600 тонн. Но хотя осуществление этой программы было поставлено под особый контроль, бесконечные трения между немецкой и итальянской отраслями, связанными с производством вооружений и техники, не позволили обеспечить ее должное развитие.

С самого начала критической остроты достигла проблема танкерного флота. Поскольку танкеры представляли собой выгодные цели для атак противника, для них была совершенно необходима дополнительная защита. В связи с тем что применение камуфляжа лишь иногда давало положительный эффект, мы стали искать новые средства для достижения своей цели. Мы уже ощущали нехватку бензина, и уничтожение противником даже одного танкера водоизмещением 4000-6000 тонн означало для нас невосполнимую потерю. Для транспортировки топлива чаще всего использовались субмарины, канонерские лодки и эсминцы, однако более мелкие суда также привлекались к решению этой задачи, равно как и транспортное авиакрыло, способное в день перевозить от 200 до 500 тонн груза.

Следовало также принять в расчет нерациональное использование авиационного бензина танками и автотранспортом. Точно так же, как танкеры на море, наши наземные склады горючего и транспортирующие топливо моторизованные колонны были излюбленными целями противника на земле. Из-за этого и без того скудные поставки горючего в наши войска сокращались еще больше. Даже если бы мы не потерпели серьезных неудач до августа 1942 года, нехватка бензина все равно оказывала значительное негативное влияние на ход боевых действий, в результате чего нам зачастую не удавалось провести даже весьма важные боевые операции.

В то время как Германия не располагала свободными силами и средствами, которые можно было бы использовать для защиты морских конвоев, итальянский флот был достаточно многочисленным для того, чтобы взять на себя всю деятельность по решению этой задачи. Но только в конце 1942 года всего один эсминец, построенный на греческой верфи, был подготовлен к плаванию и укомплектован личным составом – кстати, он очень хорошо себя проявил. Немецкие подводные лодки, среди командиров которых особенно прославился ас своего дела капитан-лейтенант Брандт, косвенно помогали нам, поджидая британские конвои в зависимости от обстановки либо в восточной, либо в западной части Средиземного моря, главным образом неподалеку от основных портов – Гибралтара и Александрии. Однако их редкие успехи не могли решающим образом изменить ситуацию.

Для сопровождения грузовых судов обычно использовались легкие боевые корабли, крейсерам эта задача поручалась лишь в исключительных случаях. Применение маломерных судов имело свои ограничения – при пятибалльном шторме они, как правило, действовать уже не могли. С учетом этого вырисовывалась следующая картина: при спокойном море, или, другими словами, в хорошую погоду британские ВМС и ВВС имели возможность стянуть в единый кулак все силы и средства из Гибралтара, с Мальты, из Египта и Сирии; таким образом транспортные суда, идущие без сопровождения и не имеющие достаточных средств противовоздушной и противолодочной обороны, оказывались практически беззащитными перед атакующим противником. Если капитан судна не обладал достаточным мастерством, чтобы, сманеврировав, уйти от торпедной атаки, а наши самолеты оказывались не в состоянии вовремя перехватить и достаточно большими силами атаковать противника в воздухе, одно или два судна из состава конвоя отправлялись на дно или получали повреждения. С другой стороны, в штормовую погоду, которая обеспечивала достаточный уровень защиты, а иногда и неуязвимость транспортов, конвои не могли выходить в море, потому что корабли сопровождения оказывались не в состоянии противостоять качке. Нам разрешалось запрашивать помощи крейсеров только в особых случаях для защиты скоростных конвоев. Что касается наших эсминцев и устаревших канонерских лодок, то они были постоянно заняты выполнением своих задач и им требовалось много времени для смены курса и встречи с конвоем. В результате все это приводило к тому, что количество кораблей сопровождения в конвоях было недопустимо малым. В то же время постоянное придерживание конвоев в портах означало задержки с доставкой грузов, которые были жизненно необходимы войскам.

Захватив суда, находившиеся в портах южной части Франции, и отремонтировав их, мы добились некоторого временного улучшения в особенно тяжелый, критический период (1942-1943 годы). Однако долгие споры об использовании трех больших быстроходных эсминцев и подводных лодок, стоявших у стенки в Тунисе и Бизерте, означали, что в их применении нам отказано. В этом проявились недостатки коалиционного командования, при котором начальство подчас бывает больше озабочено вопросами престижа и послевоенного устройства, нежели проблемой наилучшего использования всех имеющихся военно-морских ресурсов.

Мы, тем не менее, все же предприняли отчаянную попытку восполнить дефицит средств морской транспортировки грузов и кораблей для обеспечения защиты морских конвоев, обратившись за помощью к германскому командованию. И она была нам оказана – топливом, сырьем и запчастями, а также путем оснащения итальянских судов современной навигационной аппаратурой, обучения артиллеристов, обслуживающих корабельные орудия, и предоставления немецких инструкторов. Однако все эти меры были предприняты слишком поздно.

Еще одной характерной чертой кампании на Средиземноморском театре военных действий было наличие у противника разветвленной и эффективно действующей шпионской сети, масштабы которой в то время не были известны ни мне, ни, по всей вероятности, адмиралам Риккарди и Сансонетти. Хотя мы так и не смогли это доказать, у нас были подозрения, что кто-то передавал противнику сведения о времени отправления наших конвоев.

В любом случае, наши контрмеры в целом оказались недостаточными. Теперь мы знаем, что предательство адмирала Маугери привело к потоплению многих кораблей и судов и гибели многих людей.

Итальянцы считали свой флот лакомым кусочком для противника и потому применяли его с большой осторожностью. Подобное положение вызывало специфические внутренние осложнения в нашей коалиции. Однако трижды нам удалось преодолеть подобный подход и добиться выхода итальянских кораблей в море. Еще одна трудность состояла в том, что силы флота союзников были разбросаны по разным гаваням и потому для того, чтобы сконцентрировать их в одном месте, требовалось потратить немало времени и топлива. В конечном итоге оказывалось, что то один, то другой итальянский боевой корабль либо не готов к выходу в море, либо не заправлен горючим, либо находится в доке. Маневры с участием значительных сил флота было невозможно проводить все из-за того же дефицита топлива. Учебные стрельбы корабельной артиллерии были редкостью. Помимо всего прочего, у итальянских кораблей то и дело обнаруживались какие-то необычные технические неполадки, из-за которых к военно-морским силам союзников прилипло заслуженное прозвище «прогулочный флот». Из-за их сомнительных боевых качеств итальянским ВМС требовалась усиленная поддержка с воздуха, а это при ограниченной численности военно-воздушных сил Оси (имеется в виду Ось «Берлин – Рим – Токио»; однако при этом автор, употребляя слово «Ось», явно имеет в виду лишь союз Германии и Италии. – Примеч. пер.) в Средиземноморье приводило к чрезмерным требованиям, предъявлявшимся по отношению к германским ВВС, которые и без того были перегружены сверх всякой меры, защищая морские транспортные конвои. Немецким летчикам, которые совершали от 75 до 90 процентов всех боевых вылетов, приходилось работать на износ. Если итальянские корабли каким-то чудом случайно приближались на расстояние артиллерийского выстрела к кораблям британских ВМС и с обеих сторон выпускалось несколько снарядов, наши союзники в любом случае выходили из боестолкновения с наступлением сумерек из-за своей неспособности вести огонь в ночное время и ретировались в ближайший порт – Таранто или Мессину.

Еще одним поводом для раздражения была политика итальянцев в области судостроения. В то самое время, когда бесполезность их военного флота, и в первую очередь крупных боевых кораблей, проявилась со всей очевидностью, когда верфи и доки были переполнены людьми, а материалов для закладки и строительства новых кораблей и судов не хватало, было принято решение завершить строительство линкора «Рома». Забыв о том, насколько опасной была его политика в сфере производства вооружений, Муссолини, раздуваясь от гордости, принял парад этого «чуда техники» в Адриатическом море (линкор «Рома» был потоплен в 1943 году немецкой авиабомбой с дистанционным управлением во время своего бегства из Специи на Мальту). Насколько я знаю, другие заложенные крупные военные корабли также были достроены, а уже имевшиеся сохранены в составе итальянского флота. Между тем даже дилетанту было ясно, что в сложившейся ситуации с помощью грамотной политики в сфере судостроения можно было многое сделать для облегчения проблемы снабжения войск всем необходимым. Впрочем, к тому моменту я уже давным-давно перестал верить в то, что громкие заявления Муссолини о его готовности в решающий момент бросить в бой весь итальянский флот когда-либо материализуются.

В заключение хочу лишь выразить надежду, что я сделал все возможное для того, чтобы объективно обрисовать реальную ситуацию. У меня нет желания прибегать к обидной критике; я слишком глубоко ценю чувство товарищества, продемонстрированное по отношению ко мне итальянцами, и я очень часто имел возможность видеть их самоотверженную работу. Моя дружба с государственным секретарем военно-воздушных сил Италии Фужье и с многими другими итальянскими офицерами-летчиками является подтверждением объективности моих критических замечаний в адрес ВВС наших союзников.

Итальянские истребители можно было применять только в оборонительных целях; для наступательных операций годились торпедоносцы и бомбардировщики союзников и в редких случаях пикирующие бомбардировщики и истребители-бомбардировщики. Я уже высказал со всей откровенностью свое мнение об их технической эффективности или, скорее, неэффективности.

Я пришел к выводу, что итальянские истребители можно было применять лишь в районах, где существовала наименьшая угроза со стороны противника, то есть в Тирренском море и вдоль береговой линии в районе Бенгази и Триполи, а также в некоторой степени в районе Адриатического моря и пролива Патрас. В опасных зонах Средиземноморья – на юге Сицилии и Крита, в районе Эгейского моря – действовали немецкие части и подразделения истребительной авиации, в том числе ночные эскадрильи «Ю-88» и «Ме-110», лишь частично приспособленных для выполнения боевых задач в темное время суток. Мы разделили с союзниками нелегкое бремя боевых действий на Африканском фронте. С весны 1942 года наши конвои дополнительно сопровождали от одного до трех истребителей-бомбардировщиков с глубинными бомбами на борту – в их задачу входило обнаружение вражеских субмарин и противодействие им, а также наблюдение и предупреждение конвоя Об опасности. Они действовали при поддержке торпедных катеров, также атаковавших подводные лодки противника с помощью глубинных бомб и иногда артиллерийского огня. Стрельба по всплывшим субмаринам из авиационной пушки калибра 2 сантиметра, по крайней мере, заставляла противника снова погрузиться.

Руководство боевыми действиями осуществлялось оперативным штабом 2-го воздушного флота, который отдавал приказы 2-й и 10-й авиагруппам и командованию ВВС в Африке, а в случае необходимости запрашивал поддержки у ВВС Италии.

Все немецкие самолеты были оснащены дополнительными баками. Вся наша спасательная авиация в любой момент была готова к взлету, все спасательные суда в местах стоянок тоже находились в полной готовности и могли по первому требованию выйти в море. В местах наиболее активных действий были установлены радары. Боевая мощь сопровождения транспортов определялась в зависимости от степени угрозы со стороны противника, погодных условий, времени суток и скорости движения, а также размеров и важности конвоя. В сумерки вспомогательные истребители ( «Ю-88» и «Ме-110») осуществляли сопровождение самостоятельно, поскольку истребители общего назначения должны были до наступления темноты прибыть на свои аэродромы. Конвои сопровождали от двух до шестнадцати самолетов. В особо сложных условиях летчиками, пилотировавшими «Ю-88» и «Ме-110», применялась специальная навигационная аппаратура. Было несколько случаев, когда все остальные машины вел по курсу один самолет, оснащенный такой аппаратурой. При приближении авиации противника все истребители, находившиеся поблизости, старались перехватить вражеские самолеты до того, как они успеют атаковать конвой. Разумеется, эти боевые вылеты были связаны со значительным риском, поскольку наши истребители имели ограниченный радиус действия, а им приходилось преодолевать большие расстояния над морем. Но риск был частью нашей работы. Если на пути следования конвоев мы обнаруживали корабли противника, в воздух поднимались все имевшиеся в нашем распоряжении истребители-бомбардировщики, «штукасы» и торпедоносцы.

Поскольку, выполняя подобные миссии, нашим летчикам приходилось прорываться сквозь весьма эффективный заградительный огонь противника, такие боевые вылеты держали части наших ВВС в невероятном напряжении. Быть сбитым означало погибнуть в морской пучине, хотя иногда экипажи наших бомбардировщиков удавалось спасти. Время от времени летчиков, успевших покинуть сбитый самолет с парашютом, подбирали корабли противника и сообщали нам об этом. Однако при всей сложности выполнения таких боевых задач нам, по крайней мере, удавалось спасти многие конвои от атак авиации противника.

Подобного описания системы защиты конвоев достаточно, чтобы показать, с какой огромной нагрузкой приходилось действовать самолетам и экипажам военно-воздушных сил Оси, не говоря уже о повреждениях машин, ранениях личного состава и, наконец, прямых потерях. С точки зрения тактики использование авиации для охраны морских конвоев является непродуктивным, поскольку чаще всего приводит к бесполезной трате ценного летного времени. Однако с этим ничего нельзя было поделать, хотя действия по защите морских коммуникаций неизбежно затрудняли выполнение требования, в соответствии с которым определенное число самолетов следовало держать на аэродромах для выполнения сугубо боевых задач. Поскольку нагрузка на летные части все время росла, соответственно сокращались периоды отдыха личного состава – и все это из-за сопровождения конвоев.

В конце 1941-го – начале 1942 года ни у Германии, ни у Италии не было специальных частей транспортной авиации, поскольку в каждой боевой эскадрилье имелись транспортные самолеты для решения локальных, тактических задач. Впервые эти самолеты были использованы для выполнения более масштабных функций в Норвегии и на Крите, а затем зимой 1941/42 года на русском фронте (можно сказать, что первым опытом такого рода была десантная операция против Голландии). С этого момента стали формироваться крылья транспортной авиации, имеющие собственных командиров. Два или три таких крыла я имел в своем распоряжении. Они должны были решать неотложные задачи своей многотрудной и неблагодарной службы в обширной зоне, охватывавшей Сицилию, Италию, Грецию, Крит и Триполитанию. Поскольку транспортники обычно не летали по ночам, им требовались истребители прикрытия. В крайних случаях их надо было хотя бы встретить на рассвете и затем тщательно охранять на аэродромах в пункте назначения. Они прекрасно себя зарекомендовали, а с появлением наших шестимоторных «гигантов» стали действовать еще лучше.

В течение длительного времени транспортной авиации удавалось избегать потерь. Так продолжалось до весны 1943 года, когда военно-транспортное крыло «Ю-52» и эскадрилья шестимоторных «гигантов» были атакованы истребителями противника неподалеку от Туниса и почти полностью уничтожены. Этот случай вызвал критические комментарии американских журналистов, однако наши потери были вызваны не беспечностью со стороны 2-го воздушного флота и не недостатками в его деятельности.

Несмотря на наличие так называемых мобилизационных запасов, которые, впрочем, в любом случае не соответствовали потребностям военного времени, Италия не располагала хоть сколько-нибудь достаточным количеством угля и нефти для собственных нужд. Германии приходилось помогать союзникам и тем и другим, хотя она сама испытывала острейший дефицит нефти, необходимой для ведения войны. В результате между двумя державами Оси сложилась система бартерной торговли, которая не удовлетворяла ни одну ни другую сторону и которая в конечном итоге продемонстрировала свою неэффективность. Другим неприятным следствием описанной ситуации являлось то, что скудные запасы топлива приходилось рассредоточивать по складам, отстоявшим друг от друга на значительное расстояние. Это мешало в нужный момент быстро собрать нужное для конвоя количество горючего и приводило к потере времени. В особо острых случаях нехватки топлива мы были вынуждены обращаться на резервные склады итальянского флота, а раз или два нам пришлось сливать горючее из емкостей итальянских боевых кораблей, чтобы заправить корабли, готовившиеся к сопровождению транспортов. Все это также вызывало задержки, не говоря уже обо всем прочем. В целом следует признать, что адмирал Редер весьма щедро отзывался на просьбы итальянских ВМС о помощи, а 2-й воздушный флот точно так же оказывал содействие ВВС союзников.

Уголь не играл такой большой роли, и тут мы могли оказать помощь в значительно большем объеме, предоставляя этот вид топлива для нужд грузовых судов и транспортов.

Сейчас трудно сказать, можно ли было вообще исправить существовавшее тогда положение – тем более что есть риск быть обвиненным в «размахивании кулаками после драки». Наверное, это все же можно было сделать, но только за счет еще больших усилий немцев и более экономного отношения к имевшимся ресурсам со стороны итальянцев. Однако несомненно то, что из-за перечисленных выше трудностей не всегда удавалось обеспечить необходимый уровень защиты морских конвоев, а выгодные возможности для их перегона через Средиземное море оставались нереализованными.

Непосредственный контроль за погрузкой и разгрузкой судов не входил в мою компетенцию, но мне было известно о недостатках и упущениях в этой сфере от немецких офицеров морского десанта, которые в некоторой степени были подчинены мне. Побывав в портах, я убедился в справедливости их жалоб. Мои доклады в ставку Верховного главнокомандования побудили Гитлера в 1943 году послать Геринга, а позднее Деница в Италию, чтобы оказать мне поддержку, учитывая, что я постоянно надоедал итальянскому Верховному командованию и ВМС Италии всевозможными просьбами и требованиями. Геринг провел целый ряд долгих совещаний, предпринял несколько инспекционных поездок, вызвал к себе уполномоченного по делам строительства торгового флота и потребовал от него устранить наиболее вопиющие недостатки. Положение дел улучшилось, однако не настолько, насколько это было необходимо.

Погрузка и разгрузка производились чересчур неторопливо. Доставка и размещение грузов в трюмах были совершенно нескоординированными, что не могло не раздражать. Воздушные тревоги были необоснованно длинными по времени. Разгруженное имущество немыслимо долго оставалось на причалах и по этой причине иногда уничтожалось в результате бомбежек.

Долгое время не удавалось наладить достаточно надежную противовоздушную оборону; когда же она наконец появилась, эта задача почти везде была решена за счет привлечения немецкой зенитной артиллерии. В результате была ослаблена ПВО аэродромов и танковых частей на фронте.

Должен отметить, что в порте Тунис, где командующий Южным фронтом создал временный штаб по контролю за снабжением и оставил старшего квартирмейстера службы снабжения люфтваффе, были побиты все рекорды. В то время как в Бенгази или Триполи погрузка одного транспортного судна занимала от двух до пяти дней, в Тунисе или Бизерте это могло быть сделано минимум за полдня, максимум – за два. Ввиду угрозы мощных авиаударов противника суда там отбуксировывались от причалов, после чего бросали якорь в гавани или за ее пределами. За счет этого удавалось избежать больших потерь. В качестве противоположного примера можно вспомнить одну тактическую ошибку. Она состояла в том, что крупному танкеру разрешили отплыть из хорошо защищенной гавани Тобрука. Танкер был уничтожен, а это в конечном итоге привело к тому, что ситуация, позволявшая Роммелю начать наступление из района Эль-Аламейна, кардинальным образом изменилась.

По мере того как опасность, которой подвергались крупнотоннажные суда, усиливалась, а несовершенство процессов погрузки и разгрузки становилось все более очевидным, я становился все более убежденным сторонником строительства малых и сверхмалых судов. Лишь очень немногие из них мы теряли в море, еще реже противнику удавалось уничтожить какое-либо из них в порту вместе с находящимся на борту грузом. В конце концов был издан приказ, согласно которому наиболее ценные грузы, такие, например, как танковая техника россыпью, следовало перевозить на самоходных паромах или плоскодонных судах, а на более крупных судах – в количестве не более шести. Наиболее эффективная защита от авианалетов состояла в использовании двух команд зенитчиков, ведущих огонь одновременно из нескольких зенитных орудий, количество которых могло колебаться между шестью и двадцатью.

Морским конвоям всегда должно было обеспечиваться надежное прикрытие и с воды, и с воздуха. Данные, полученные от агентов, с подводных лодок, с самолетов-разведчиков, а также переданные по рации из других источников, обеспечивали нас обширной информацией, однако было ошибкой при принятии решений слишком полагаться на непроверенные сведения – это приводило к подавлению всяческой инициативы у нижестоящего звена командного состава. К сожалению, иногда такое случалось. Между тем для того, чтобы добиться успеха, необходимо было сочетать хорошую работу разведки, тактическую гибкость командиров и использование надежных судов.

Деятельность служб снабжения с декабря 1941 года по январь 1942 года можно объективно оценить, если не забывать о том, что немецкие и итальянские сухопутные войска и военно-воздушные силы были в это время сильно обескровлены потерями и дошли до Сирта, не располагая вообще никакими запасами чего бы то ни было. Их единственным источником снабжения было судно, сидевшее на мели в заливе Эль-Агейла.

Глава 14.

Мальта или Египет? Ноябрь 1941-го – Октябрь 1942 года

21.01.1942-30.01.1942 года. Роммель предпринимает контрнаступление в Киренаике и доходит до Эль-Газапы.

– 2.04.1942-10.05.1942 года. Германские воздушные удары по Мальте.

– 26.05.1942 года. Новое германо-итальянское наступление под командованием Роммеля.

– 11.06.1942 года. Захват Бир-Хашейма.

– 21.06.1942 года. Захват Тобрука.

– 23.06.1942 года. Роммель пересекает египетскую границу.

– 1.07.1942 года. Роммель в Эль-Аламейне, примерно в ста километрах юго-западнее Александрии.

– Замедление германо-итальянского наступления.

– 30-31.08.1942 года. Роммель безуспешно пытается возобновить наступление в районе Эль-Аламейна.

– 23.10.1942 года. Британское контрнаступление, начало битвы за Эль-Аламейн. – 5.11.1942 года. Роммель отступает

К моменту моего прибытия в Средиземноморье Роммель начал свое отступление из Тобрука и Сирта. После того как его войска отдохнули и восполнили потери, 21 января 1942 года он предпринял контрнаступление и дошел до Эль-Газалы. В обеих операциях Роммель показал себя с самой лучшей стороны. Мои впечатления на этот счет были особенно яркими, поскольку все мне было еще непривычно. В обоих случаях я выполнял роль посредника между Верховным командованием итальянских вооруженных сил и Роммелем. Определенная готовность идти итальянцам навстречу, даже такая вещь, как формальная корректность, могли бы сгладить очевидный антагонизм, сделать его менее острым или не столь бросающимся в глаза. Отступление Роммеля само по себе было ударом по итальянскому командованию в Африке и в Риме, и граф Кавальеро и маршал Бастико – имея на то определенные основания или без таковых – расценили его решение как неуважение к себе и увидели в нем угрозу сотрудничеству государств Оси.

Мы с Роммелем встретились на совещании в Берте 17 декабря 1941 года. Дискуссия была настолько острой, что перья летели во все стороны. В конце концов Роммель, отвергнув возражения итальянцев по поводу его мобильной стратегии, пообещал в будущем координировать маневры своих моторизованных частей с действиями остальных войск. Я постарался снять напряжение, дав слово, что не сдам являвшуюся ключевым пунктом Дерну с примыкающими к ней аэродромами до тех пор, пока оттуда не отойдет итальянская пехота.

Фактически операция была завершена в соответствии с планом, без серьезных потерь. Как это всегда бывает при подобном отступлении, пехотные дивизии очень быстро оторвались от противника, и Роммель смог выровнять линию фронта, не внося серьезных изменений в свой первоначальный план. Само собой разумеется, что наши летчики и зенитчики сыграли свою роль в осуществлении этого маневра.

Решение Роммеля контратаковать 21 января 1942 года было детищем начальника оперативного отдела его штаба Вестфаля. Идея контрнаступления родилась у него, когда он летел в своем «шторхе» над линией фронта и смотрел на весьма слабо укрепленные позиции противника. Она была мгновенно принята. Подготовка к операции была проведена очень быстро и скрытно, а само контрнаступление развивалось стремительно. Роммель взял за правило держать свои планы в секрете от итальянцев до самого последнего момента, поскольку он им, мягко говоря, не доверял. Несомненно, первым условием успеха любой внезапной операции является полная секретность, и все средства обеспечения этой секретности, разумеется, можно считать оправданными. Но так же очевидно и то, что подобное поведение неизбежно вызывало дополнительные проблемы в командных инстанциях коалиции – ведь, в конце концов, Роммель должен был подчиняться Бастико и итальянскому Верховному командованию.

После того как Роммель начал свое контрнаступление, я, находясь в Риме, проинформировал о нем Кавальеро. Возможность еще одного поражения привела его в состояние необычайного возбуждения, и, последовав моему предложению, 22 января он вылетел со мной в Африку. Однако он не сразу встретился с Роммелем, а сначала, пока я решал проблемы люфтваффе и служб снабжения, отправился в итальянский штаб.

В январе 1942 года у нас было очень ясное представление о численности, диспозиции и боевых качествах британских войск. Я заверил Кавальеро, что наступление Роммеля, даже если бы противнику удалось его остановить, не являлось слишком рискованным. Распределение британских сил на фронте и явный дефицит ресурсов с их стороны оправдывали операцию, которая могла привести к захвату Бенгази, что, в свою очередь, могло бы обеспечить нам надежность снабжения и тыловых коммуникаций. После долгих споров совещание с итальянцами закончилось тем, что они согласились на наступление с ограниченными целями. Тот факт, что в этих дискуссиях я играл примиряющую роль, вовсе не означает, как мне приходилось читать после войны, что я выступал против операции. Кавальеро в своем дневнике это подтверждает. Итальянское Верховное командование не хотело больше рисковать, чувствуя, что ему не следует покровительствовать действиям, которые могут привести к новым поражениям.

Несмотря на то что на совещании удалось прийти к соглашению, я знал, чего можно ждать от Роммеля.

Я предполагал, что, опьяненный успехом, он не остановится до тех пор, пока его не вынудит к этому сопротивление противника. И я оказался прав. Наступление, которое было начато нашими измотанными войсками с поразительной энергией и которое было блестяще поддержано командованием ВВС в Африке, к 30 января привело нас к так называемой линии Эль-Газалы. Все лавры, положенные за этот успех, заслужил Роммель, в то время являвшийся непревзойденным мастером дерзких танковых рейдов.

При всей своей слабости германо-итальянские военно-воздушные силы в Африке превосходили британские ВВС. Немецкие истребители имели превосходство в воздухе над районами боевых действий. Ужас, который наводили на британцев «штукасы», был столь же силен, сколь и теплые чувства, которые испытывали по отношению к этим машинам наши военнослужащие. На меня, однако, произвела большое впечатление «иллюминация», которую устроили британские самолеты с помощью осветительных ракет над подходами к Бенгази. Ракет было столько, что казалось, будто в воздухе действует мощная группировка бомбардировочной авиации, и потому все передвижения в освещенной зоне были прекращены.

Я упоминаю об этом не имеющем большого значения случае просто потому, что он был уникальным в своем роде. Я сам доставил Кавальеро на совещание 23 января в моем «шторхе», поскольку это был единственный самолет, находившийся на взлетно-посадочной полосе аэродрома, а Кавальеро настаивал на том, чтобы я отправился вместе с ним. Совещание продолжалась дольше, чем было запланировано, так что обратно мы вылетели на закате, когда солнце уже тонуло во мраке где-то в районе Эль-Агейлы. Немецкий фельдмаршал, сидя за штурвалом самолета, пилотировал неприспособленную для ночных полетов машину над пустыней и вез в качестве пассажира итальянского маршала. Должен сообщить, что я без всяких происшествий доставил своего изрядно нервничавшего спутника прямо в руки подчиненных ему многочисленных генералов. К сожалению, я не обладаю достаточно развитым воображением для того, чтобы описать объятия и поцелуи после нашего приземления.

Когда контрнаступление Роммеля было остановлено на линии Эль-Газалы (это произошло в начале февраля 1942 года), германо-итальянские войска в Триполитании оказались примерно в том же положении, в котором находилась незадолго до этого британская 8-я армия в районе Бенгази. Продолжительность периода времени, в течение которого противник мог находиться в состоянии ошеломления после нашего успешного удара, зависела от того, как у него обстояли дела с пополнением и снабжением. Неблагоприятный для ведения активных боевых действий сезон заканчивался, а британские тылы все ближе подтягивались к боевым частям. Первым делом следовало привести в порядок гавани Бенгази и Дерны. Что касается Бенгази, то первые суда смогли разгрузиться там уже через несколько дней после того, как мы захватили этот порт. Нам очень повезло – немецкое военное имущество, находившееся на старых временных складах, оказалось нетронутым. Оно стало добавкой к тому, что доставлялось морем.

Несмотря на эту неожиданно благоприятную ситуацию, возникла настоятельная необходимость ускорить завершение подготовки к нанесению воздушного удара по Мальте. Ее затягивание ввиду положения в Африке заставляло меня нервничать, но в связи с нашими успехами я решил, что еще одна небольшая отсрочка оправдает себя.

На совещании, проводившемся в штабе 2-й авиагруппы на Сицилии, я убедил самого себя в том, что все поняли подробные инструкции, связанные с нанесением удара по Мальте. Проинспектировав боевые части, я убедился, что люди уверены в себе и рвутся в бой. Согласно приказу основной смысл действий 2-й авиагруппы должен был состоять в том, чтобы застать врасплох и нейтрализовать истребительную авиацию противника или, по крайней мере, сковать ее до такой степени, чтобы она не могла сорвать готовящийся бомбовый удар. Мы должны были атаковать три аэродрома противника ударами, следующими один за другим с короткими промежутками – тяжелыми бомбами, легкими осколочными бомбами и пулеметным огнем. Цель этих ударов состояла в том, чтобы уничтожить самолеты противника на земле и по крайней мере на некоторое время вывести из строя взлетно-посадочные полосы.

Последующие бомбовые удары должны были наноситься по аэродромам, портовым сооружениям и кораблям – бомбить сам город мы не собирались. Предполагалось, что налеты в дневное время будут массированными и непрерывными. При этом мы рассчитывали, что наши бомбардировщики будут настолько плотно прикрыты истребительной авиацией, что она сможет удержать британские истребители на безопасном расстоянии от наших бомбовозов, обратить их в бегство и преследовать до тех пор, пока они не будут уничтожены.

В ночное время планировалось использование одиночных самолетов для проведения беспокоящих рейдов, которые создавали бы помехи расчистке обломков и ремонтным работам. Еще одной частью нашего замысла было потопление немногих находящихся в порту транспортных судов противника прямо в гавани атаками пикирующих бомбардировщиков, а также блокирование входа в гавань путем сброса мин.

Этот план ставил перед всеми участниками операции нелегкие задачи, но они были решены, причем со сравнительно небольшими потерями. Было несколько факторов, которые еще больше осложнили проведение и без того непростой операции против острова-крепости. По периметру аэродромов и гавани имелись естественные укрытия в виде ниш в скалах, где можно было разместить самолеты и склады военного имущества. Эти укрытия не могли быть полностью разрушены даже с помощью самых тяжелых бомб замедленного действия. Даже применение сверхмощных боеприпасов, доставляемых к цели истребителями-бомбардировщиками, не дало ожидаемого эффекта. Только прицельные и массированные атаки с применением бомб малого калибра (с контактным взрывателем) обещали дать неплохие результаты. Сильная, концентрированная британская противовоздушная оборона на побережье острова, действовавшая при поддержке зенитных орудий кораблей, защищающих гавань, вела такой заградительный огонь, что пробиться сквозь него могли только настоящие храбрецы, да и то ценой немалых потерь.

В действиях пикирующих бомбардировщиков было два момента, когда эти машины становлюсь наиболее уязвимы – это начало атаки и выход из пике. Для осуществления этих маневров летчикам приходилось сбрасывать скорость и ломать строй. Уменьшить потери в эти моменты можно было только за счет применения истребителей, пикирующих вместе с бомбардировщиками, а также поставив перед частью истребительной авиации конкретную задачу прикрытия бомбардировщиков в момент выхода из пике. Должен признать, что пилоты британских истребителей проявили храбрость и летное мастерство, особенно ярко проявившееся в те моменты, когда им приходилось пикировать с большой высоты (10-12 тысяч метров) прямо сквозь плотный строй немецких бомбардировщиков. Надо также отдать должное организации разгрузочных работ в порту. За невероятно короткое время суда и танкеры, находившиеся в гавани, были разгружены, а грузы распределены по подземным, неуязвимым для бомб складам, расположенным вдоль причалов.

2-я авиагруппа, базировавшаяся в Мессине, прекрасно спланировала и провела свою атаку. Особая заслуга в этом принадлежала умному и изобретательному начальнику штаба, маршалу авиации Дейчману.

Паузы в нанесении воздушных ударов по Мальте были вызваны отвлечением сил авиации на операции против морских конвоев противника, потопление которых было необходимым условием успеха в действиях против острова. В тяжелых стычках эти конвои, за исключением небольшого количества судов, были уничтожены.

К выполнению основной части операции мы приступили 2 апреля 1942 года, а 10 мая у меня были все основания считать, что поставленная задача выполнена. Благодаря этому успеху мы обеспечили свое доминирование на морских и воздушных коммуникациях от Италии до Африки. После нанесения по Мальте удара с воздуха можно было бы легко захватить остров. То, что это не было сделано, является грубой ошибкой германо-итальянского командования, последствия которой проявились позднее. Тот факт, что в ходе операции удары наносились только по военным объектам, является заслугой люфтваффе – британская сторона признала это.

После успешной операции против Мальты Верховное командование сочло, что ситуация в Средиземноморье существенно улучшилась, и перебросила большую часть наших ВВС на Восточный фронт. Разумеется, в Средиземноморье были оставлены значительные силы, чтобы, не обращаясь за помощью к командованию ВВС в Африке, можно было присматривать за Мальтой, сдерживать действия транспортных судов противника и защищать наши собственные коммуникации. Однако со временем стало ясно, что этих сил недостаточно для того, чтобы нейтрализовать остров-крепость или отрезать ее от источников снабжения.

То, что Италия упустила возможность оккупировать остров в момент начала военных действий, останется в истории как фундаментальная ошибка.

Очень скоро в ставке признали огромную важность Мальты. Однако несмотря на то, что я неоднократно приводил аргументы в пользу ее оккупации, к которым впоследствии присоединились итальянское Верховное командование и Роммель, наше Верховное командование считало, что вполне достаточно действий по нейтрализации острова-крепости с помощью бомбардировок с воздуха. Это очевидное нежелание исправить однажды уже совершенную ошибку стало вторым стратегическим промахом, который поставил наши войска в Средиземноморье в крайне невыгодное положение.

В отличие от командования Южного фронта итальянское Верховное командование занимало колеблющуюся позицию. На важном совещании маршалов в Сиди-Барани 26 июня 1942 года, после захвата Тобрука, представители союзников вопреки нашей согласованной стратегической линии согласились с предложением Роммеля продолжить наступление в направлении Нила. Это окончательно решило судьбу Северной Африки. Ниже я хочу коротко изложить причины, по которым я возражал против такого решения.

Вначале Роммель ознакомил нас с ситуацией. Он заявил, что противник практически не оказывает сколько-нибудь серьезного сопротивления и что через десять дней он со своими войсками будет в Каире. На это я ответил следующее:

«Даже если допустить, что Роммель способен более глубоко, нежели я, оценить положение сухопутных войск, я все же не могу не высказать свои опасения. Разумеется, я согласен с тем, что потерпевшего поражение противника следует преследовать столько, сколько возможно, – если существует уверенность в том, что нашим войскам не придется столкнуться с сопротивлением свежих вражеских частей. Но если наступление будет продолжено, даже при минимальном сопротивлении количество поломок и неисправностей у нашей бронетехники и автомобилей будет очень большим. Оно и до сегодняшнего момента было большим, что вызывает тревогу. Мы не сможем получить запчасти в необходимом количестве в течение долгого времени. Даже если в данный момент у британцев нет в Египте резервов, о которых стоило бы говорить, точно известно, что первые подкрепления, перебрасываемые с Ближнего Востока, уже в пути.

Я, однако, уполномочен говорить от имени люфтваффе. Когда мои летчики посадят свои машины на берегах Нила, они будут совершенно измотаны. Их самолеты будут нуждаться в капитальном ремонте – и это при совершенно не отлаженном снабжении. Моим людям будут противостоять свежие, активные части противника, которые в ближайшее время могут быть еще больше усилены. Как летчик я считаю безумием в этих условиях атаковать находящуюся в полном порядке, нисколько не потрепанную военно-воздушную базу противника. Ввиду того решающего значения, которое имеет взаимодействие сухопутных сил и авиации, уже по одной только этой причине я должен отвергнуть предложение продолжить наше наступление на Каир».

Кавальеро попросил Роммеля пересмотреть свое мнение, но тот все же остался верен своему оптимистическому взгляду на обстановку и заявил, что гарантирует взятие Каира в течение десяти дней.

Бастико и Кавальеро дали свое согласие на продолжение наступления. Для того чтобы присутствовать при вступлении войск в Каир, в Африку приехал дуче.

Хотя в радиограмме Гитлера было сказано, что меня это больше не касается, я сожалел об этом решении – помимо прочего, еще и потому, что даже если бы взятие Каира и привело к облегчению наших трудностей со снабжением, то лишь к очень небольшому. Наши тыловые коммуникации можно было бы считать защищенными разве что при захвате Александрии, да и то только в том случае, если бы державы Оси располагали достаточными силами и средствами, чтобы отражать атаки из Адена и Сирии. В то время этих сил и средств у них не было и их неоткуда было взять{8}.

Весной 1942 года командование Южного фронта и Африканская танковая армия достигли согласия в том, что следующими оперативными целями должны были стать Мальта и Тобрук. Захвата Тобрука без оккупации Мальты было бы недостаточно. Морской маршрут из Афин на Крит и с Крита в Тобрук проходил в пределах радиуса действия британских военно-морских и военно-воздушных сил, дислоцировавшихся на базах в Египте. Это означало, что нам придется применять значительные силы и средства для сопровождения морских конвоев, что было нам не по силам ввиду необходимости защищать наши конвои, следующие из Италии. Кроме того, полному преодолению специфических проблем, связанных с отправкой военного имущества и пополнения через Грецию, мешали потребности Восточного фронта.

Между Роммелем и мной существовало только одно яблоко раздора: порядок, в котором следовало проводить две упомянутые операции. Защита морских коммуникаций и принимающих портов относилась к сфере моей компетенции, и потому я предложил Гитлеру план, согласно которому начинать следовало с Мальты, рассматривая эту операцию как подготовку к наступлению сухопутных войск на Тобрук. Хотя Гитлер поначалу согласился с такой последовательностью действий, позже он изменил свое мнение на этот счет. В конце апреля в Берхтесгадене он одобрил намерение Роммеля первым делом приступить к осуществлению наземной операции, развернув наступление из Эль-Газмы. Я достаточно хорошо разбирался в тактике боевых действий на суше, чтобы понять соображения Роммеля. К тому же подготовка к атаке против Мальты была еще слишком далека от завершающей стадии, чтобы можно было говорить о немедленном начале операции. В итоге я пришел к выводу, что не произойдет ничего страшного, если я уступлю, потому что было очевидно: чем меньше времени мы дадим Англии для того, чтобы собраться с силами, тем быстрее мы достигнем нашей конечной цели – итало-египетской границы. После победы в Африке наша операция по захвату Мальты не могла потерпеть неудачу. Ко всему прочему, рассуждал я, мы сможем завершить подготовку к ней за то время, пока будет развиваться наступление на суше. Таким образом, в тот период расхождение во мнениях между Роммелем и мной не приобрело острого характера – это произошло после взятия Тобрука.

Гитлер и ставка Верховного главнокомандования должны разделить с Верховным командованием итальянских вооруженных сил вину за принятое неверное решение. Впрочем, у них, по общему признанию, было меньше возможностей для того, чтобы правильно оценить ситуацию, поскольку Роммель запустил свою пропагандистскую машину.

Германское высшее командование, привыкшее мыслить категориями континентальной войны, не сочло важным заморский театр военных действий и вообще не смогло понять значение Средиземноморья и специфические трудности войны в Африке. Оно не разработало никакого четкого плана, не следовало ясной стратегии, а действовало импульсивно и непоследовательно. Личная симпатия Гитлера по отношению к Муссолини удерживала его от вмешательства в ведение войны в Средиземноморье даже в тех случаях, когда это было необходимо, что привело к катастрофическим результатам. При этом в ходу был лозунг «Муссолини в Каире».

В описываемый мной период Роммель имел почти гипнотическое влияние на Гитлера, который был практически неспособен объективно оценить обстановку. Этот любопытный факт, несомненно, объясняет упомянутый мной выше приказ, который я получил, когда Гитлер, воодушевленный нашим успехом в районе Тобрука, сказал мне (скорее всего, по наущению доктора Берндта, который был своеобразным рупором Роммеля), чтобы я не вмешивался в оперативные планы Роммеля и оказал ему полную поддержку.

Впоследствии Гитлер, разумеется, обрадовался тому, что победа в районе Тобрука дала ему возможность отложить операцию по захвату Мальты, к которой у него не лежала душа, и при этом не потерять лицо. В этой своей позиции он нашел верного сторонника в лице Геринга, который боялся второго Крита и «гигантских» потерь, хотя эти две операции просто нельзя было сравнивать. Я неоднократно говорил рейхсмаршалу, что после апрельских и майских воздушных налетов Мальту можно было оккупировать с минимальными потерями, используя минимум сил и средств, а также указывал ему на то, что при переносе операции на более позднее время оккупация Мальты потребует от нас гораздо больших усилий и обойдется нам гораздо дороже. Тем временем итальянское Верховное командование вынуждено было преодолевать колебания, вновь возникшие в рядах руководства итальянских военно-морских сил.

После того как было принято решение пробиваться вперед до Нила, планы операции по захвату Мальты были отправлены в архив. Впрочем, она в любом случае стала невозможной после катастрофического исхода нашей попытки наступления в глубь египетской территории и переброски в Африку сухопутных и военно-воздушных сил, которые предполагалось использовать для оккупации острова.

Все это представляет большой интерес для военных историков и психологов. Наша неудача определила все дальнейшее развитие кампании.

Крупный успех во время зимнего наступления 1942 года и накапливание сил в районе Эль-Газалы стали компенсацией за отступление в декабре 1941 года. Роммель почувствовал слабость британцев, и его вера в себя как военачальника и в его армию вновь взлетела до небес. Он был убежден, что время работает на противника и что в следующие шесть месяцев ему придется считаться с существенным укреплением британских вооруженных сил и с возрождением их боевого духа. Он также знал, что в условиях позиционной войны в пустыне ему не удастся сохранить на прежнем уровне способность подчиненных ему войск к стремительным действиям; понимал он и то, что для того, чтобы припереть противника к стенке, придется потерять немало людей и дорогостоящих техники и снаряжения. Промедление создало бы нежелательные трудности для запланированного наступления (с этим я был согласен). Между тем благодаря нашим успешным авиаударам по Мальте появилась возможность удовлетворить требования Роммеля, касающиеся пополнения и снабжения его частей и соединений. К началу мая войска под его командованием, включая итальянские части, получили все необходимое, а имеющиеся в его распоряжении резервы даже несколько увеличились.

Оперативный план наступления был разработан Роммелем и обсужден с маршалом авиации Хоффманом фон Вальдау, командующим ВВС в Африке. В его обязанности входило согласовать все с итальянским командующим ВВС, которому я также полностью доверял. Для проведения операции потребовалось содействие ВМС – необходимо было ударить противнику в тыл с моря. Кроме того, помощь моряков была нужна для обеспечения бесперебойного снабжения войск. Все эти вопросы были решены с адмиралом Вайхольдом.

Важнейшим элементом операции была внезапность. Предполагалось нанести сокрушительный удар по британским войскам, который должен был сопровождаться одновременным охватом позиций противника с фланга и нанесением по ним удара из пустыни. Позже к этим действиям должна была добавиться высадка с моря небольших, но прошедших тщательный отбор групп десантников.

Вторая фаза наступления включала в себя окружение и взятие Тобрука. Роммель намеревался находиться в войсках на фланге, где должны были развернуться решающие бои, но при этом оставил руководство всей операцией за собой. Войсками, располагавшимися на линии фронта, командовал генерал Крювель.

План был прост и ясен. Хотя маршал Бастико его одобрил, мне не очень понравился тот вариант управления войсками, который должен был действовать во время операции. На мой взгляд, Роммель не мог эффективно руководить боевыми действиями, находясь на фланге. Следовало создать стационарный штаб.

Эффекта внезапности достичь удалось, но связь Роммеля с войсками была нарушена. Важные приказы, отдаваемые нашим летчикам и генералу Крювелю, не доходили до адресата. Путаница, возникшая на фронте из-за одновременных атак и контратак танков, которые зачастую двигались в неверном (а то и в прямо противоположном нужному) направлении, осложняла действия нашей воздушной разведки и приводила к тому, что наши самолеты сбрасывали бомбы наугад. С учетом того, что, несмотря на это, наши непрерывные воздушные удары не нанесли ущерба нашим собственным войскам, первый и второй день наступления можно считать праздничными для командования наших ВВС.

Рано утром 29 мая генерал Крювель посадил свой «шторх» за линией фронта на позициях противника и был взят в плен, в результате чего фронт остался без командующего. По настоянию командиров многих частей я согласился взять его обязанности на себя, поскольку майор фон Меллентин, начальник оперативного отдела штаба Крювеля, был не готов к тому, чтобы взвалить на свои плечи такую ответственность, а поручить это кому-либо из командиров сухопутных частей и соединений, освободив его от его непосредственных обязанностей, не представлялось возможным. Вот тогда-то я и узнал, с какими трудностями приходится сталкиваться командующему, у которого связаны руки по той причине, что он обязан подчиняться штабу, а штаб не отдает приказов, связь с ним нарушена и добраться до него невозможно. Более того, стимулирующий эффект от присутствия Роммеля на фланге, где разворачивались решающие действия, оказался смазанным по той причине, что он тут же оказался втянутым в дискуссию и вынужден был живо реагировать на все перипетии битвы. Надо было услышать рассказ непосредственного свидетеля того, что происходило в штабе Роммеля в первый день танкового сражения, чтобы понять, что там творилось. Однако второй день решил эту проблему: это был день славы наших танкистов и их командира.

Я то и дело связывался с Роммелем по рации и по телефону и убеждал его, что нам необходимо побеседовать, оставляя за ним выбор времени и места. Мы встретились на южном фланге, в результате чего нам удалось скоординировать действия в центре и на флангах, что к тому моменту было уже крайне необходимо. Было одно удовольствие наблюдать за тем, как Роммель с поразительным умением руководил группировкой войск, действовавших в пустыне. Ситуация складывалась не такая уж безоблачная. В тот момент, когда я уже приготовился посадить мой «шторх» в расположении итальянского главного штаба, где должно было состояться совещание, меня внезапно обстреляли с земли из пулеметов и орудий 2-сантиметрового калибра. Огонь велся с территории, которая, по идее, должна была находиться в наших руках. Оставшись в воздухе и лично проведя визуальное наблюдение, я еще до наступления темноты вызвал наши самолеты, чтобы те нанесли удар по прорвавшейся в наш тыл группировке противника, которая могла уничтожить тыловые колонны Африканской танковой армии. Отправившись прямиком в одну из летных частей, я объявил тревогу и поднял в воздух «штукасы», «Ме-110» и истребители-бомбардировщики – практически все машины, находившиеся в тот момент на аэродроме. Наш воздушный налет оказался успешным. Противник понес чувствительные потери и был вынужден повернуть обратно. Когда наши машины совершили посадку в быстро наступающих сумерках, я обнаружил, что мы потеряли два из моих лучших, самых опытных и доблестных экипажей. Для меня это был тяжелый удар.

Позднее мы с Роммелем разошлись во мнениях по поводу опорного пункта Бир-Хашейм, за который крепко уцепились французские нерегулярные войска под командованием генерала Кенига и который представлял собой серьезную угрозу. Роммель вызвал воздушную поддержку, и в конце концов пикирующие бомбардировщики нанесли по Бир-Хашейму несколько мощных ударов с применением зажигательных бомб. Однако отсутствие координации между действиями авиации и сухопутных сил привело к тому, что и воздушные налеты, и последующие атаки пехоты не дали нужного результата. Тем не менее, наш с Роммелем спор по этому поводу помог нам урегулировать разногласия, и вскоре я уже мог поздравить моего коллегу с захватом Бир-Хашейма.

То, что немедленно после захвата оазиса Бир-Хашейм и короткой беседы со мной Роммель со своими танковыми частями отправился в направлении Тобрука, который вскоре был полностью окружен, свидетельствует, что он был полон энергии.

Успехи, достигнутые нашими сухопутными войсками и военно-воздушными силами в описываемой мной операции, следует считать одним из наиболее выдающихся подвигов в военной истории, а череда сражений, имевших место в ходе нашего наступления, фактически была пиком карьеры Роммеля. Итальянские войска также сражались хорошо.

Во время наступления на Тобрук нам придавали дополнительные силы предыдущие успехи. Дерзкий план операции, разработанный Роммелем и Хоффманом фон Вальдау, был осуществлен блестяще. Я дополнительно вызвал из Греции и с Крита все пикирующие бомбардировщики, какие только там были. В последний вечер перед наступлением я облетел все части ВВС и выступил перед личным составом каждой из них с рекордно короткой речью.

«Господа, – сказал я, – если завтра утром вы выполните свой долг, завтра вечером радиостанции всего мира будут передавать новость: Тобрук пал. Счастливой охоты!»

Время начала наступления было выдержано с точностью до минуты. Как только последняя бомба, сброшенная нашими бомбардировщиками, коснулась земли, наши сухопутные войска, действуя при мощной поддержке пикирующих бомбардировщиков и артиллерии, прорвали оборону противника и продвинулись вперед на такую глубину, что гавань оказалась в пределах радиуса действия нашего артогня. Тем не менее, противник сопротивлялся отчаянно, и не раз ситуация складывалась так, что было неясно, кто в итоге одержит верх. Но победа осталась за нами. Тобрук был захвачен, и эта новость облетела мир. Хоффман фон Вальдау был награжден рыцарским орденом Железного креста, а генерал Роммель, к возмущению итальянцев, произведен в фельдмаршалы. На мой взгляд, если бы его не повысили в звании, а удостоили высокой награды, это было бы правильнее. Наши потери были небольшими. Мы захватили большое количество пленных. Нашим войскам достались богатые трофеи в виде огромных запасов всевозможного военного имущества, включая продовольствие. Кроме того, обладание портом укрепило нашу систему тыловых коммуникаций и одновременно обострило проблему тылового обеспечения для противника. Британское командование действительно оказалось в отчаянной ситуации. Даже у военачальника менее опьяненного успехом, чем Роммель, это вызвало бы искушение продолжить давление на противника и преследовать его по пятам, поскольку в тот момент уничтожение всей британской группировки действительно казалось возможным. Но это было бы опрометчиво. Когда я 22 июня 1942 года посетил новоиспеченного фельдмаршала в его штабе в Тобруке, он отдавал своим офицерам инструкции, связанные с началом наступления на Сиди-Барани, к которому предполагал приступить в это же утро. Этот план совпадал с моим видением ситуации – за исключением того, что я, помимо прочего, считал необходимым еще и захват Мальты.

Хоффман фон Вальдау согласовал с Роммелем тактические детали операции, а фон Поль занялся выдвижением наземных служб ВВС в район Тобрука. Аэродромов там было более чем достаточно – их следовало разминировать, привести в порядок и обеспечить надежной системой ПВО. Должен отметить, все это было сделано с поразительной быстротой.

Тем временем адмирал Вайхольд и командование итальянских военно-морских сил отдали срочные приказы по поводу ремонта портовых сооружений и оборудования в Тобруке. Я считал очень важным как можно скорее превратить Тобрук в порт, способный принимать суда, даже если бы их пришлось разгружать не у линии причала, а с помощью лихтеров. Даже при том, что мы увеличили наши запасы горючего, а наш автопарк пополнился огромным количеством трофейных грузовиков, фронт находился слишком далеко от Бенгази или Триполи, чтобы можно было обеспечить гарантированный приток всего необходимого. Должен заметить, что, хотя после захвата Сиди-Барани мы стали использовать и этот крохотный порт, без оккупации Мальты невозможно было считать систему тылового обеспечения в Северной Африке надежной.

Захват Мальты должен был стать нашим следующим шагом – таков был план. Подготовка к операции, которая началась еще в феврале, близилась к завершению. В соответствии с замыслом распределение сил было просчитано с такой точностью, что о неудаче не могло быть и речи. К участию в операции предполагалось привлечь две парашютно-десантные дивизии под командованием генерала Штудента, в том числе 2-ю парашютно-десантную дивизию итальянских вооруженных сил «Фольгоре»{9}. Было выделено необходимое количество транспортных и грузовых самолетов, а также «гигантов» для перевозки бронетехники. Помимо прочего, в нашем распоряжении были две-три итальянские штурмовые дивизии, боевые корабли (они должны были сопровождать транспорты с войсками и десантные баржи, а также атаковать артиллерийским огнем имевшуюся на острове систему укреплений) и части и соединения ВВС в гораздо большем количестве, чем во время первой операции против Мальты.

В общих чертах наш замысел был таков.

1. Атаковать и захватить силами парашютно-десантных войск южные высоты, а затем, использовав их в качестве трамплина, овладеть аэродромами к югу от города и портом Ла-Валетта. Перед атакой аэродромов предполагалось нанести бомбовый удар по ним самим и по позициям ПВО.

2. Основной удар военно-морских сил и морского десанта планировалось нанести по укрепленным пунктам обороны к югу от Ла-Валетты, а также, совместно с парашютно-десантными войсками, по самой гавани. Одновременно с этими действиями предполагалось нанести ряд ударов с воздуха по береговой артиллерии противника.

3. Была запланирована также отвлекающая атака с моря в заливе Марса-Сирокко.

Между тем первая фаза наступления в глубь территории Египта продолжалась в соответствии с планом, и ее успех доказывал правоту Роммеля. Однако вскоре сопротивление противника усилилось до такой степени, что нам пришлось всерьез думать о введении в действие свежих сил либо об ускорении процесса пополнения частей и соединений, принимавших непосредственное участие в операции. Бои становились все более упорными и наконец в районе Эль-Аламейна приняли настолько ожесточенный характер, что наши наступающие войска были остановлены и вынуждены перейти к обороне. Это был критический момент, преодолеть который можно было только с помощью смелых, даже дерзких действий подразделений танковой разведки и частей люфтваффе. Наши сухопутные и военно-воздушные силы выдохлись. Они нуждались в немедленном притоке пополнения, в обновлении и ремонте техники. Роммель же требовал все новых частей и соединений, и ему их прислали из Греции и Италии, и среди них уже вторую немецкую пехотную дивизию и германо-итальянскую парашютно-десантную дивизию из тех, которые предполагалось использовать для вторжения на Мальту. Поскольку присланные части и соединения не имели своего транспорта, первым делом их пришлось им обеспечить, что еще больше ограничило мобильность всех наших сил. Кроме того, возникла необходимость в большом количестве моторизованных транспортных средств для зенитных и военно-воздушных частей. Все это, не говоря уже о том, что вновь прибывшие части и соединения надо было обеспечить питанием, заставляло нашу систему тыловых коммуникаций работать с огромной нагрузкой. Чтобы справиться с ней, нам была просто необходима Мальта. Однако отвлечение сил и средств, предназначавшихся для ее захвата, для выполнения других задач сделало вторжение на Мальту невозможным. Даже я в конце концов был вынужден отказаться от проведения этой операции, поскольку необходимые условия ее успеха исчезли. Отказ от оккупации Мальты был смертельным ударом для всей нашей военной кампании в Северной Африке.

Через несколько дней контратака противника тоже выдохлась. Было совершенно очевидно, что британская армия еще недостаточно сильна для того, чтобы развернуть решительное контрнаступление.

Таким образом, линия фронта стабилизировалась, причем в такой местности, где сильные позиции на флангах давали большое преимущество. Ширина фронта была весьма выгодной для наших войск, получивших подкрепление. Теперь уже я настаивал на возобновлении наступления так же энергично, как незадолго до этого призывал временно остановить его после взятия Тобрука. Как я и предполагал, положение в Средиземноморье и в Северной Африке стало весьма опасным. На востоке нам противостояла британская 8-я армия, сила которой значительно возросла благодаря увеличению мощи находящихся в ее составе частей ВВС и наличию надежной и хорошо обеспеченной базы снабжения. На западе события принимали угрожающий характер. Наши тыловые коммуникации оказались сильно растянутыми. В этих условиях восстановление противником разрушенного потенциала Мальты и укрепление его египетской базы привели к тому, что перед нами отчетливо замаячила перспектива катастрофы.

Если и была какая-либо возможность выжить в войне на два фронта, то она зависела от того, сможем ли мы нанести решительное поражение оппоненту, с которым уже сражались в тот момент, когда появился второй. Учитывая все явно негативные аспекты, с которыми было связано проведение чисто оборонительной операции, ко всему прочему неспособной решить проблему наших тыловых коммуникаций, у нас не было другого пути, кроме как сделать выбор в пользу именно наступления, если у него были хоть какие-то шансы на успех. Наступая, державы Оси удерживали бы в своих руках инициативу; именно они принимали бы решение о времени нанесения удара. Все зависело от способности Роммеля нанести этот удар как можно скорее, до того момента, когда британские войска успеют в полной мере нарастить свою мощь. С моей точки зрения, крайним сроком был конец августа 1942 года.

Опасная растянутость нашей системы тыловых коммуникаций не позволяла нам твердо рассчитывать на то, что все требования войск в части снабжения будут выполнены. Я пообещал сделать все возможное, в том числе использовать свое влияние на Верховное командование итальянских вооруженных сил, чтобы снабжение было бесперебойным. В то время я уже был убежден, что ситуацию в Северной Африке можно будет стабилизировать только в том случае, если египетские и средиземноморские порты будут в наших руках. Угроза нашим коммуникациям сразу с двух сторон – с Мальты и из Александрии – означала, что они постоянно будут парализованными. Между тем Роммель без обиняков отказался отбросить свои планы взятия Каира, который был уже так близко. В то же время, несмотря на свою занятость планированием наступательных действий, он позаботился о том, чтобы укрепления в районе Эль-Аламейна позволяли остановить крупномасштабное британское контрнаступление, и неоднократно заверял меня в том, что они его остановят. Саперам пришлось проделать нелегкую работу, но зато Роммель мог сказать самому себе, что он сделал все, что было в человеческих силах, не забыв поставить себя на место противника и попытаться отыскать в укреплениях слабые места.

Британская 8-я армия тем временем без какого-либо ощутимого успеха продолжала проверять на прочность германский фронт. Тем не менее, для нас эти действия британцев создавали одну проблему: было ясно, что через какое-то время они изучат схему нашей обороны и расположение артиллерийских позиций. Кроме того, в этих коротких стычках мы теряли немалое количество техники, не говоря уже о человеческих жизнях. С другой стороны, прочность нашей обороны должна была убедить противника в том, что Роммель отказался от идеи продолжения наступательных действий. Это должно было еще больше усилить эффект неожиданности от его удара.

К середине августа план наступления приобрел более или менее четкие очертания. Решение о начале наступления было принято лишь в самый последний момент, 29 августа. Наступление должно было начаться 30-31 августа с мощного удара танковых и моторизованных дивизий на правом фланге. Итальянское Верховное командование и командование Южного фронта из кожи вон лезли, чтобы создать необходимые для проведения операции запасы горючего. По крайней мере, на командующего Южным фронтом нельзя взваливать вину за потопление танкера вблизи Тобрука{10}.

После этой потери я, как начальник воздушного командования, хотел компенсировать утраченное топливо из своих собственных резервов. Однако, несмотря на мои заверения, что я предоставлю в распоряжение войск 500 кубических метров высококачественного авиационного бензина, проблема горючего оставалась весьма острой – помимо всего прочего еще и потому, что обещанный мной бензин по совершенно не поддающимся моему пониманию причинам так и не был доставлен. Я принимаю на себя ответственность за это, хотя узнал об этом только после окончания войны. Тем не менее, я не думаю, что этот случай сыграл решающую роль. Тот факт, что все наши моторизованные силы до 6 сентября были задействованы в более или менее мобильных операциях, используя имевшееся у нас в то время горючее, является достаточно красноречивым доказательством того, что бензина вполне хватило бы для продолжения наступления – тем более что мы имели все основания предполагать, что, как это уже бывало раньше, наши запасы горючего удастся пополнить за счет трофейного. Наше поражение скорее можно объяснить действием факторов, имевших отношение к психологии. В то время я был убежден, что подобное сражение не представляло бы никакой проблемы для «прежнего» Роммеля. Если бы он не испытывал недомогания, ставшего результатом долгого непрерывного руководства боевыми действиями в Африке, он ни за что не отдал бы приказ к отходу в тот момент, когда уже полностью окружил противника и за счет искусного маневрирования добился преимущества над британцами, оказавшимися на рубеже «последней надежды», как его тогда называли. Сегодня я знаю, что войска Роммеля, получив от него приказ отходить, не могли поверить в происходящее.

Роммель, как всегда, находился на передовой, на том самом фланге, где разворачивались главные события. В первые несколько часов продвижение вперед было не таким быстрым, как мы ожидали, из-за того, что на нашем пути оказались установленные противником плотные минные поля. Кроме того, непрерывные и удивительно эффективные действия военно-воздушных сил британцев привели к потерям с нашей стороны и оказывали сильный беспокоящий эффект. Все это заставило Роммеля прекратить наступление между 6 и 7 часами утра. После некоторого раздумья, прежде чем в дело успел вмешаться я, он еще до полудня отдал приказ возобновить наступательные действия. Разумеется, трудно сказать, чем бы закончилось наступление, если бы оно было непрерывным. Ясно, однако, одно – победа Роммеля была близка, а перерыв в продвижении вперед предоставил в распоряжение противника лазейку и соответственно сократил шансы на успех танковой армии.

Наличие плотных минных полей в этой части фронта свидетельствовало о том, что Монтгомери все же ждал от Роммеля удара со стороны пустыни. Предположения британцев на этот счет подкреплялись тем фактом, что территории, примыкавшие к немецким оборонительным порядкам в центре и на левом фланге, были щедро заминированы. Это говорило о том, что наступление в этих зонах маловероятно. Соответственно, нашей обороне, что совершенно очевидно, необходимо было сосредоточить основные силы против левого фланга британцев. Британские саперы дали 8-й армии время, необходимое для принятия контрмер, и способствовали тому, что наступающие германские части скопились в узком коридоре и стали хорошей целью для британских ВВС. Если бы мы, несмотря на все это – я сейчас не говорю о том, правильно бы это было или нет, – продолжали наступать, эту горловину следовало бы пройти одним броском, чтобы окончательно развернуться в боевые порядки в менее опасной зоне и избежать ударов с воздуха. В рядах наших войск отсутствовала твердая решимость продолжать начатое дело; в такой ситуации, учитывая, что мы полностью осознавали всю рискованность своих действий, наступление вообще не надо было начинать.

То, что в принципе операция могла закончиться успешно, лучше всего видно из того, как Монтгомери оценивал перспективы германского наступления в августе 1942 года. Когда наступление провалилось, я понял, что судьба кампании в Северной Африке решена. Я больше не видел никаких решений, которые могли бы серьезно изменить положение, – мы еще могли в течение какого-то времени удерживать позиции в Африке в сравнительно небольшом районе, но не более того. С этого момента я заботился только о том, чтобы закрепиться на позициях и как можно дольше не давать войскам противника, задействованным на Южном фронте, вмешаться в ход событий, происходящих на Европейском театре военных действий.

Следовало признать, что нашу систему тыловых коммуникаций больше нельзя было считать сколько-нибудь надежной. На юге, как и в других местах, время стало работать на наших противников.

Планировавшаяся в течение долгого времени десантная операция британско-американских войск, которая, по моему мнению, должна была последовать в Северной Африке, означала бы, что мы будем взяты в клещи. Даже при том, что армии альянса разделяли бы тысячи километров, это привело бы к распылению сил Оси и оказало бы огромное негативное моральное воздействие на наши войска на Африканском континенте, находившиеся в изоляции.

В любом случае, Монтгомери одержал над Роммелем победу, последствия которой были куда более масштабными, чем ее непосредственный результат. В то же время германская сторона обнаружила слабости, которые британцы могли использовать в своих будущих операциях.

Королевские ВВС явно находились на подъеме. Теперь они могли более эффективно поддерживать действия британских войск на море, а Мальта стала практически неуязвимой. Располагая более мощной поддержкой с воздуха, 8-я армия приобрела способность решать более сложные задачи, в особенности после того, как ее войска приобрели уверенность в себе в результате успешных оборонительных действий.

Было ли в этих обстоятельствах правильным решение дожидаться британского наступления в районе Эль-Аламейна? Поскольку в послевоенной литературе вина за него была возложена на мои плечи, я хочу первым делом совершенно недвусмысленно заявить, что, хотя я являлся начальником воздушного командования и командующим Южным фронтом и обладал правом участия в выработке и принятии решений, Роммель мне не подчинялся. В то время Роммель был подчинен маршалу Бастико, а тот, в свою очередь, итальянскому Верховному командованию; в то же время Роммель нес ответственность перед германской ставкой Верховного главнокомандования, с которым он поддерживал тесный контакт, принесший результаты, которые нельзя недооценивать. Этим простым изложением фактов я вовсе не пытаюсь снять с себя свою долю ответственности как человек, с которым Роммель советовался – разумеется, если исходить из того, что он вообще был способен прислушиваться к чьим-либо советам. Гинденбург как-то сказал, что он лишь в редких случаях пожинал лавры в случае побед, но зато на него всегда возлагали ответственность в случае поражений. Эти слова вполне можно применить ко мне как в данном, так и во многих других случаях. Я очень хорошо помню один эпизод, который произошел в мае 1943 года, после окончания боевых действий в Тунисе. Двое руководителей моего штаба настаивали на том, чтобы я опроверг несправедливые и недопустимые измышления по поводу моего поведения во время кампании. Я отказался это сделать, отметив, что кто-то должен взять на себя вину в глазах общественности и что в любом случае правда одержит верх, когда история войны будет написана. Ничто не может уязвить человека, который чист перед собственной совестью. Кроме того, эта позиция сослужила мне хорошую службу, когда меня подвергли суду.

Прояснив мою позицию, я считаю необходимым добавить, что ни германская ставка Верховного главнокомандования, ни итальянское Верховное командование не стали бы очень сильно возражать, если бы Ромме ль высказал серьезное намерение отвести войска далеко назад. Во всяком случае, до описываемого момента Роммель всегда находил способ добиться того, чего он хотел. Но он верил в надежность линии Эль-Аламейна. Его войска были хорошо обученными и, если исходить из прежних африканских стандартов, имели немалую численность. Кроме того, поначалу наши тыловые коммуникации действовали вполне исправно. Исходя из всего этого (мне бы не хотелось, чтобы обо мне думали, будто я в оценке ситуации полагался на авось) я был склонен считать, что на линии Эль-Аламейна можно было остановить и удержать наступающего противника.

Оглядываясь назад, я понимаю, что оставаться там было ошибкой. Было не так уж важно, где произойдет решающее сражение – на линии Эль-Аламейна или несколькими милями к западу или к востоку от нее – и будет ли вообще удар Монтгомери встречен жесткой обороной или же мы прибегнем к вяжущим, сковывающим действиям. Главное состояло в том, что 8-ю армию нужно было остановить, а нашим войскам необходимо было сохранить за собой максимально обширную базу для снабжения, которая, по возможности, должна была протянуться от Триполи до Тобрука. Однако следует помнить, что германские и итальянские сухопутные войска и части ВВС в большинстве своем не имели автотранспорта или же имели его в недостаточном количестве. Это означало, что они не только были неспособны к проведению длительной мобильной операции, но и, более того, сковывали действия своего командующего. Кроме того, благодаря своему превосходству в воздухе британцы имели возможность совершать сокрушительные налеты на войска, находящиеся на марше. Предыдущие бои не давали возможности более или менее обоснованно судить о том, какой будет стратегия Монтгомери – осторожной или отчаянной; наши впечатления о нем, сложившиеся до описываемого момента, свидетельствовали, что он будет тщательно взвешивать все риски. Самым значительным неизвестным фактором были время и цель вторжения альянса в Западное Средиземноморье. В любом случае, события не оправдывали абсолютной уверенности Роммеля и его заместителя Штумме в прочности позиций в районе Эль-Аламейна. Вполне возможно, что Роммель, применив мобильную стратегию в ограниченном районе, смог бы добиться большего, чем Штумме, который, к сожалению, был убит утром того самого дня, когда противник начал свое наступление. Однако, учитывая все факторы, нам было бы лучше отойти под прикрытием арьергарда на позиции, где нам было бы легче удерживать оборону – для этого подошла бы горловина в районе Халфайя; или же следовало, сделав вид, будто мы собираемся дать решительный отпор противнику на линии Эль-Аламейна, на самом деле сделать это примерно в двадцати милях западнее, в районе Фука – он располагал всеми теми преимуществами, что и зона Эль-Аламейна, но на левом фланге был лучше защищен благодаря особенностям рельефа местности.

В любом случае для этого мы должны были начать действовать раньше – я имею в виду, что нам следовало заранее разведать позицию и не тратить в решающий момент время на ее укрепление. Однако ни Роммель, ни Штумме никогда не говорили мне о подобном плане. Для принятия решения вовсе не нужны были длительные размышления и приготовления, поскольку ход всех дальнейших операций должен был определяться ходом вторжения альянса в Западном Средиземноморье. Мы с Роммелем в конце лета часто подробно обсуждали будущие события, раздумывая над идеей эвакуации из Северной Африки и переброски немецких войск на Апеннины или в Альпы. Взвесив все политико-стратегические за и против, я пришел к выводу, что этого делать не стоит, и прямо сказал Роммелю об этом. Позже я еще вернусь к этому.

Так или иначе, решение, правильное или ошибочное, было принято. Итальянское Верховное командование и командование сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил союзников, Бастико со своими генералами и адмиралами, Роммель и командующий Южным фронтом сделали все, что было в человеческих силах, для подготовки к решающей битве. Роммель взял отпуск и отправился домой, чтобы поправить здоровье, а тем временем Штумме, опытный командир-танкист, доказавший свою доблесть в России, беспристрастно оценил наши позиции и произвел в них ряд существенных улучшений. Будучи человеком более спокойного и добродушного нрава, чем Роммель, он много сделал для того, чтобы сгладить напряженность, существовавшую между офицерами и их подчиненными, и, кроме того, установил вполне терпимые отношения с итальянским командованием. Однако и он находился не в лучшей физической форме.

Пока все те, кого это касалось, напрягали все силы, чтобы повысить пропускную способность портов Триполи, Бенгази, Тобрука, Сиди-Барани и Марса-Матрук, обеспечить их надежной зенитной обороной и защитой истребителей с воздуха, найти дополнительные транспортные средства и аккумулировать как можно больший объем военного имущества в итало-греческой зоне, бои на наших морских коммуникациях и таких же коммуникациях противника продолжали бушевать с удвоенной яростью. В этой борьбе обе стороны понесли тяжелые потери, но в то же время достигли поставленных целей. Войска Оси в Африке были сыты, вооружены, оснащены и обеспечены пополнением в полном соответствии с их потребностями. С другой стороны, британцам удалось полностью восстановить ударную мощь Мальты. Тот факт, что наши конвои все чаще беспокоила авиация противника, свидетельствовал о том, что невозможно обеспечить свободное передвижение по Средиземному морю благодаря одним лишь оборонительным действиям; нам приходилось учитывать возможность того, что налеты вражеской авиации в сочетании с ожидавшимся крупномасштабным англо-американским вторжением в Средиземноморском регионе в случае, если бы это вторжение оказалось успешным, могли частично или полностью парализовать наши морские тыловые коммуникации. В довершение всего начались весьма эффективные акты саботажа на наших военно-воздушных базах в Африке и на Крите.

Я не мог примириться с этим медленным разрушением всего достигнутого и сидеть сложа руки. К середине сентября мне стало ясно, что для того, чтобы хотя бы частично облегчить ситуацию со снабжением наших войск, нужно провести воздушную операцию против Мальты. Я достаточно хорошо знал, с какими трудностями это было связано; остров был вполне способен себя защитить и имел в своем распоряжении значительно большее, чем прежде, количество истребителей. Мы ничего не могли противопоставить переброске в район Мальты частей британской истребительной авиации, в том числе машин, стартующих с палуб авианосцев. Даже при том, что наши радары были способны обнаружить авиацию противника, наши самолеты всегда появлялись в нужном месте слишком поздно – нам никак не удавалось преодолеть трудности, связанные с доставкой в наш регион скоростных истребителей. Вследствие этого соотношение сил в воздухе сложилось не в нашу пользу – и это при том, что германо-итальянские конвои отчаянно нуждались в поддержке авиации. Кроме всего прочего, британцы в конце концов извлекли урок из первой воздушной битвы над Мальтой – они расширили свои базы на острове и обеспечили им максимальную защиту от бомбовых ударов.

Главнокомандующий люфтваффе оказал значительную поддержку готовящейся операции, но полностью удовлетворить все связанные с ней требования было невозможно. Впрочем, это компенсировалось высоким уровнем боевой выучки наших частей. В истребительной авиации были собраны проверенные летчики, уже успевшие повоевать с британцами, а экипажи бомбардировщиков имели за плечами боевой опыт, измерявшийся годами. В то же время трудно было возлагать большие надежды на пилотов итальянской бомбардировочной и истребительной авиации, поскольку они летали на устаревших машинах, а экипажи бомбардировщиков к тому же не были в достаточной степени обучены действиям в ночное время.

Острием удара снова стала 2-я авиагруппа. Однако атака Мальты с воздуха, предпринятая в октябре, не была столь успешной, как мы ожидали; на третий день я прервал операцию, так как наши потери были слишком велики – особенно в свете того, какими они должны были быть по нашим расчетам.

Застать противника врасплох не удалось, а наши бомбардировщики не сумели нанести удар по вражеским военно-воздушным базам. Вместо этого нам пришлось сражаться с истребителями противника в воздухе и атаковать вполне надежные бомбоубежища на земле. Британцы впервые использовали трюк, состоявший в сбросе в воздух полосок фольги. Это создавало помехи работе наших радаров, затрудняло действия наших истребителей и мешало им прикрывать наши бомбардировщики. Что ж, противник действительно существенно усовершенствовал методы обороны.

Массированное наступление на наши позиции в районе Эль-Аламейна началось 23 октября 1942 года. После гибели заместителя командующего в штабе сухопутных сил до возвращения Роммеля царило замешательство. Любой, кто знает, насколько важное значение имеют первые приказы в оборонительном бою, без труда поймет, как сильно повлияла потеря генерала Штумме на исход всей битвы. Наше невезение выразилось еще и в том, что Роммелю так и не удалось окончательно выздороветь. К тому же превосходство британцев в воздухе было более очевидным, чем когда бы то ни было. Кстати, так называемые «сады дьявола» – минные поля, расположенные в определенном порядке, – не оправдали надежд, которые на них возлагались.

3 ноября 1942 года, когда события в районе Эль-Аламейна уже почти вступили в свою решающую фазу, я решил еще раз навестить Роммеля, чтобы обговорить с ним складывавшуюся ситуацию. Из-за неисправностей двигателя моего самолета я, находясь над Средиземным морем на полпути к Эль-Даба, был вынужден изменить курс и ближе к вечеру совершить посадку на ближайшем аэродроме на Крите. Когда на рассвете 4 ноября я посадил свой самолет в Африке, меня встретил генерал Шейдеман, новый командующий ВВС на Африканском континенте, и немедленно проводил меня к Роммелю.

Роммель обрисовал мне ситуацию и пояснил, что она виделась ему настолько тяжелой, что он отдал приказ об отступлении. На правом фланге наши войска уже начади отход со своих весьма выгодных позиций. Получив от Роммеля оперативный отчет, Гитлер отправил ему по рации сообщение, в котором говорилось, что он не согласен с этим «трусливым бегством» и что линию обороны надо удержать{11}. Придя от этого в состояние вполне понятного возбуждения, Роммель отменил приказ об отступлении, готовый драться и умереть в соответствии с полученными инструкциями. Я сказал ему в присутствии начальника оперативного отдела его штаба, что о подобном безумии не может быть и речи и что приказ Гитлера следует проигнорировать, поскольку результатом его выполнения стало бы уничтожение германских войск в Африке и окончательная потеря Триполитании. Я также заявил ему, что готов разделить с ним ответственность за неподчинение приказу и немедленно отправлю Гитлеру сообщение об этом. Я сказал, что Гитлер, скорее всего, исходил из неверных представлений о сложившемся положении, то есть не знал о том, что наши войска уже не занимают укрепленную линию обороны, а находятся в пустыне, на открытой местности, что уже само по себе, помимо других причин, не давало возможности выполнить его приказ.

Я передал фюреру радиограмму, в которой кратко изложил обстановку и последствия, к которым привело бы выполнение его распоряжения, и тут же добавил к этому просьбу о том, чтобы Роммелю предоставили карт-бланш. Роммель также сумел отправить аналогичное сообщение{12}. В тот же день – еще до того, как я вылетел обратно, – санкция, о которой я просил, была получена. Вот каким оказался результат потери нескольких бесценных часов. Почему именно во время того памятного перелета меня подвел двигатель моего самолета, чего раньше почти никогда не случалось? То, что я сумел сделать 4 ноября, всего за день до этого, 3 ноября, имело бы огромное, возможно, даже решающее значение. У нас была бы надежда на то, что под умелым руководством Роммеля и благодаря беспримерной дисциплине нашим войскам удалось бы выйти из трудного положения, нанеся противнику тяжелые потери.

После того, что произошло, я получил возможность уделять больше внимания решению неотложных задач в западной части Средиземноморья и борьбе за бесперебойное снабжение наших войск. Это было начало очень напряженного периода, ставшего невыносимым из-за поведения Роммеля и его чрезмерных требований.

Благодаря опыту наших солдат, уже давно принимавших участие в боевых действиях на Африканском континенте, угрозу катастрофы от войск Оси удалось отвести. Я наблюдал за развязкой издалека. Самые яркие мои воспоминания о тех временах – это картина отступления парашютно-десантной дивизии Рамке, которая передвигалась на транспортных средствах, отбитых ее солдатами у преследовавшего их противника, невероятная сутолока, созданная нашими частями и войсками противника вдоль Виа-Бальбия, и некоторые другие эпизоды. На наше счастье, авиация противника еще не научилась уничтожать отступающего противника – для этого было много возможностей, таких, например, как в горловине в районе Халфайя.

Глава 15.

Вторжение войск альянса в Северную Африку и битва за Тунис

8.11.1942 года. Высадка британских и американских войск в Марокко и Алжире. – 9.11.1942 года. Высадка первых германских частей в Тунисе.

– Укрепление плацдарма в Тунисе.

– Декабрь 1942 года – январь 1943 года. Роммель сдает всю итальянскую Северную Африку.

– Наступление британской 8-й армии с востока на запад.

– Февраль 1943 года. Германское контрнаступление с тунисского плацдарма против британской 1-й армии и против американцев на алжирско-тунисской границе.

– Провал контрнаступления и неудача попытки перехватить инициативу у британской 8-й армии.

– Март – апрель 1943 года. Войска альянса берут тунисский плацдарм в клещи с запада и юга.

– 12 мая 1943 года. Окончание боевых действий в Тунисе, капитуляция последних германских частей

Перед вторжением

Вторжению войск альянса в Северную Африку предшествовала интенсивная «война нервов». Неделями в мой штаб поступили противоречивые сообщения и слухи. Цель высадки противника, численность группировки вторжения и ее составные части – все эти сведения менялись и варьировались с поразительной быстротой. Передвижения ВМС противника вблизи побережья Западной Африки свидетельствовали о возможности высадки там войск альянса и их марша через весь континент. С другой стороны, скопление войск и кораблей противника в районе Гибралтара указывало на то, что он намерен действовать в Средиземноморье, а внезапное появление вражеских авианосцев, казалось бы, подтверждало вероятность того, что основные силы вторжения попытаются высадиться где-то неподалеку от Гибралтара, Мальты, Александрии или Сирии. Многочисленные проходы кораблей и судов через Гибралтар в Средиземное море лишь еще больше запутывали ситуацию. Критически оценив все разведданные, имевшиеся в моем распоряжении, я сделал следующий вывод.

Вторжение будет стратегически скоординировано с передвижениями британской 8-й армии в Северной Африке, а следовательно, высадка на западном побережье Африки является маловероятной. Это была бы беспрецедентная операция, а американские войска не обладали достаточным опытом ведения боевых действий.

Альянсу наверняка было известно, что в Италии и на принадлежащих ей островах имелись весьма существенные силы ВВС, которые невозможно было нейтрализовать с помощью истребителей, действующих с авианосцев. Следовательно, вероятность высадки войск противника поблизости от упомянутых островов или от итальянского побережья также была невелика. По той же причине десантная операция в проливе между Сицилией и Тунисом тоже казалась практически невозможной.

Если бы противник высадился на северном побережье Африки, его отделяло бы от аэродромов на Сицилии и Сардинии такое расстояние, что нашим бомбардировщикам и торпедоносцам для нанесения ударов по вражеским войскам приходилось бы совершать боевые вылеты максимально возможной дальности, на пределе их радиуса действия. Это обеспечило бы судам, на которых осуществлялась бы высадка, определенную степень безопасности. Кроме того, на столь большом удалении от баз итальянских военно-морских сил противнику не нужно было бы опасаться атаки итальянского флота. Поэтому наиболее вероятным местом высадки представлялся Алжир и прилегающие территории. Открытым оставался вопрос о том, насколько серьезным окажется сопротивление французов в указанном районе. Но даже чисто символические действия с их стороны могли бы быть нам на руку.

Весьма соблазнительно с точки зрения альянса, должно быть, выглядела высадка на Сицилии. Она давала возможность перерезать коммуникации между Италией и Африкой и перенести военные действия в район, вплотную примыкающий к Апеннинскому полуострову. Однако, хотя подобная операция могла бы оказать решающее влияние на исход кампании, она была маловероятной из-за того, что корабли и суда, которые участвовали бы в высадке, подверглись бы слишком большому риску.

Высадка на Сардинии и Корсике дала бы противнику серьезные преимущества, обеспечив ему плацдарм для последующей высадки в Италии или на юге Франции. Захват войсками альянса этих островов привел бы также к тому, что Италия оказалась бы в зоне действия авиации противника. Однако с учетом всех обстоятельств мне показалось, что подобные действия были уж слишком амбициозными в стратегическом плане, и потому я счел их маловероятными.

Южная часть Франции также представляла собой соблазнительное место для десантной операции, однако, несмотря на свою многочисленность, флот вторжения был слишком слабым для проведения независимой акции такого масштаба.

Основываясь на приведенных выше расчетах, я приступил к принятию необходимых контрмер. Главнокомандующий люфтваффе отдал распоряжение о безотлагательном выделении запрошенных мной подкреплений для 2-го воздушного флота, среди которых было несколько эскадрилий, имевших опыт боевых действий в районах, находящихся на большом удалении от Германии. Военно-воздушные базы на Сицилии и Сардинии были реконструированы, укреплены и обеспечены всем необходимым. Аналогичные мероприятия были проведены в Гроссетто, где традиционно располагалась база бомбардировщиков-торпедоносцев. Были разработаны планы взаимодействия с германскими дивизиями ВВС на юге Франции, а также установлена необходимая связь с итальянскими ВВС, хотя, к сожалению, итальянцы могли помочь нам лишь небольшим количеством бомбардировщиков-торпедоносцев. Мы активизировали деятельность наземной и воздушной разведки. Немецкие подводные лодки заняли позиции, с которых они могли атаковать крупные конвои, входящие в Средиземное море. С итальянскими ВМС был согласован план действий на тот случай, если флот альянса все же внезапно появится вблизи побережья Италии.

Затем я потребовал от Верховного главнокомандования отдать приказ об отправке хотя бы одной дивизии на Сицилию, где ее следовало держать наготове либо для переброски в Тунис, либо для оказания сопротивления в случае высадки противника на самой Сицилии, береговая оборона которой находилась в невероятно запущенном состоянии. Однако мне было отказано. Для того чтобы на крайний случай я располагал хоть чем-то, кроме местного батальона, в мое распоряжение предоставили усиленный парашютно-десантный батальон, находящийся в полной боевой готовности. Я провел подробную инспекцию итальянской системы обороны на острове и в самой Италии. То, что я там увидел, открыло мне глаза, и я вызвал из Германии саперные и инженерно-строительные части.

За день до высадки противника в Северной Африке я пообщался с Герингом. Будучи выразителем мнения фюрера – я, кстати, понятия не имел, что Гитлер в то время находился в Берхтесгадене, – Геринг заявил мне, что моя оценка ситуации совершенно неверна, что в ставке фюрера полностью убеждены в том, что атака последует на юге Франции, и что я обязан проследить за тем, чтобы весь воздушный флот мог быть отправлен в бой для противодействия противнику.

Мои части и соединения в самом деле занимали весьма удобные позиции для того, чтобы нанести по противнику удар в тот момент, когда его корабли и суда будут еще в открытом море. В качестве следующего шага нужно было отправить на Корсику, в Центральную и Северную Италию наземный обслуживающий персонал, техников, инженеров и запасы всего необходимого. Это надо было сделать с помощью транспортных самолетов. Однако в целом я не верил в операцию противника во Франции.

Наши агенты и экипажи подводных лодок продолжали сообщать о том, что флот вторжения отбыл из Гибралтара и прошел пролив. Нам были точно известны его численность, состав и прочие детали – в частности, то, что его корабли везут самолеты-разведчики с большим радиусом действия. Дальнейшие сообщения подтвердили, что корабли и суда противника следуют в восточном направлении – следовательно, Францию и Италию как вероятные места высадки войск альянса можно было исключить.

Роммель к этому времени уже вовсю отступал. За исключением нескольких отдельных итальянских постов и гарнизонов, боевых частей в Триполитании не было. Трудности со снабжением «существенно усугубились, и было очевидно, что при сохранении взятых темпов отступления значительные запасы военного имущества придется списывать как утраченные. В Тунисе ни немцы, ни итальянцы не предприняли никаких приготовлений к тому, чтобы встретить противника, а ввиду взаимной ненависти, которую испытывали друг к другу французы и итальянцы, можно было сказать наверняка, что любые меры по подготовке к возможным боям столкнулись бы с упорным сопротивлением. Для командующего Южным фронтом французские колонии являлись табу. Существовало запрещение входить во все их порты, запасы военного имущества нельзя было направлять через порты Тунис и Бизерта, и, разумеется, о переброске немецкого гарнизона в порт Тунис для его защиты от внезапного нападения не могло быть и речи. Хотя все это можно было понять, поскольку здесь была замешана большая политика, у меня совершенно не укладывалось в голове, как можно было отказать мне в проведении сугубо военного мероприятия – отправки хотя бы одной дивизии на Сицилию. Предприняв лишь ограниченные меры по укреплению нашей ударной мощи в воздухе, нельзя было ни предотвратить высадку противника в районах, находящихся за пределами радиуса действия наших ВВС, ни остановить или уничтожить высадившиеся вражеские войска без помощи парашютно-десантных сил или поддержки сухопутных войск.

Я никогда не мог отчетливо понять логику Гитлера и оперативного отдела штаба вермахта. Их фундаментальная ошибка состояла в том, что они совершенно неправильно оценивали значение Средиземноморского театра военных действий. Они не понимали или не хотели понимать, что с конца 1941 года колониальная война приобрела совершенно иной аспект и что Африка превратилась в театр военных действий, где зрели решения, жизненно важные для Европы.

Второй их ошибкой была неспособность верно угадать цель вторжения войск альянса. Возможно, Гитлер думал, что эта операция противника не создаст непосредственной угрозы Европейскому театру военных действий и потому для противодействия ей не потребуется серьезных усилий. Я не верю, что он хотел отдать инициативу итальянцам. Скорее я склоняюсь к мысли о том, что он доверял французам.

Если бы вторжению альянса не противостояли свежие германские войска, это означало бы полную потерю германо-итальянской группировки в Африке. Не было бы никакой надежды вызволить ее оттуда, если бы ей нечем было остановить совместные действия британской 8-й армии и группировки вторжения, располагающих мощной поддержкой с воздуха и полным превосходством на море. В результате нам пришлось бы отдать всю Триполитанию, позволить противнику без боя занять французские колонии; дислоцированные там наши войска были бы вынуждены капитулировать без сопротивления. Противник получил бы в свое распоряжение идеальный плацдарм для будущей высадки на Сицилии и в Италии в начале 1943 года, которая вполне могла привести к тому, что Италия перестала бы существовать как наш союзник по Оси.

Напрашивался вывод, что необходимо сделать все возможное, чтобы оттянуть вторжение, которое в перспективе могло решить исход войны. Поскольку ставка Верховного главнокомандования и итальянское Верховное командование не предприняли никаких подготовительных мер, необходимо было быстро осуществить ряд шагов по преодолению наметившегося кризиса, одновременно думая о выработке окончательного плана действий. Больше всего меня заботил вопрос о том, как оттянуть высадку альянса и его продвижение вперед, захватив порты и аэродромы между портами Алжир и Тунис, а также защитить сам порт Тунис. Не менее важно было создать плацдарм для прикрытия Бизерты и города Тунис, где решающим могло оказаться поведение французских войск и бея. Кроме того, нужно было приложить все усилия для создания надежной базы снабжения войск.

На мой взгляд, британское наступление в Египте позволило мне достаточно хорошо понять стратегию Монтгомери. Если говорить коротко, он был весьма осторожен и методичен, что для отступающего Роммеля имело свои плюсы – он располагал возможностью быстро и достаточно далеко отрываться от противника, выигрывая время для выработки более или менее стройного плана действий.

В то же время следовало помнить о том, что даже армия, одержавшая победу, не может непрерывно преследовать противника на протяжении тысяч километров; чем многочисленнее и мощнее эта армия, тем труднее обеспечивать ее всем необходимым. Предшествующие операции преследования, проводившиеся британцами, провалились именно по этой причине. С помощью неторопливого отступления, уклоняясь от столкновений, их можно было надолго лишить возможности пользоваться портовыми сооружениями Тобрука, Бенгази и Триполи. К тому же у британцев не было хорошо организованной системы снабжения с помощью транспортной авиации. Тактическая поддержка, которую могли оказывать их войскам Королевские ВВС, действуя на малых высотах, также была ограниченной. Если бы Монтгомери решил продолжить двигаться вперед сравнительно небольшими силами или с помощью мобильных войск преследования, идя по центру или заходя во фланг, действия этих войск можно было бы отбить, выиграв время для отступления нашей основной группировки.

Это была нелегкая задача, но Роммелю она была по плечу. Несмотря на все трудности, он выполнил бы ее, если бы в глубине души не противился самой этой идее. Он хотел вернуться обратно в порт Тунис, а если представится возможность, то пойти еще дальше. Он выдавал желаемое за действительное, и это было слабым местом в его стратегическом мышлении.

Разумеется, группировка вторжения под командованием Эйзенхауэра была наилучшим образом вооружена и оснащена; его войскам не терпелось начать действовать, но у них не было боевого опыта. Поскольку британская 8-я армия находилась далеко, некому было оказать им поддержку. На сложной пустынной и гористой местности с таким противником вполне могли бы потягаться даже не обладающие большим опытом, не привыкшие к африканскому климату германские части, но их следовало быстро и в достаточном количестве перебросить к месту боевых действий.

В нашей оценке возможностей группировки вторжения мы, союзники по Оси, придерживались одного мнения. Однако в том, что касалось, стратегии боевых действий в Африке, мнения расходились. На Роммеля не действовали ни аргументы, ни приказы. Цель, которую он перед собой ставил, лучше всего сформулировать его собственными словами; он считал, что его единственной задачей – в начале 1942 года – является «не допустить ликвидации его армии». Это привело, как я прочел в исследовании, проведенном офицерами танковой армии Роммеля, к тому, что «отступление разбитой танковой армии от Эль-Аламейна до Брега рассматривалось – если не считать действий арьергарда – как „марш“ в условиях небольшого давления наземных и военно-воздушных сил противника, проводимый до прибытия подкреплений из тыловых районов».

Здесь я не стану выражать свое мнение по поводу того, следовало ли рассматривать независимое поведение Роммеля как политическое трюкачество или же как «губительное нарушение субординации». Могу сказать только одно – то, что командование оставили в руках Роммеля, конечно же было ошибкой. При нем в руководстве нашими войсками всегда чувствовалась некая дисгармония, от которой невозможно было избавиться и которая сказывалась на ходе боевых действий. Основной стратегический план, а также политические и тактические соображения не позволяли итальянскому и германскому Верховному командованию понять и принять его взгляды. К тому же распределение полномочий в руководстве войсками было таким, что не позволяло облегчить ситуацию. Я отвечал перед ставкой Верховного главнокомандования исключительно за осуществление операций против группировки вторжения, в то время все остальные, не задействованные в этих операциях сухопутные и военно-морские силы подчинялись итальянскому Верховному командованию. Я добросовестно информировал обо всем происходящем графа Кавальеро и дуче, и ни одно решение, касающееся Африканского театра военных действий, не принималось без консультаций со мной. Но в любом случае существовавшая схема руководства была далека от идеальной – мне постоянно приходилось действовать, выбирая из двух зол меньшее.

Северная Африка, ноябрь 1942-го – январь 1943 года

Боевые действия начались с воздушных ударов по кораблям вражеской группировки вторжения. Хотя эти удары осуществлялись с максимально далеко выдвинутых на запад аэродромов, то есть с Сардинии и с Сицилии, боевые вылеты совершались на пределе радиуса действия боевых машин. Результаты их, несмотря на отчаянную храбрость наших летчиков, оказались менее значительными, чем мы ожидали.

Что касается самого процесса высадки войск противника, то, согласно сведениям, имевшимся в моем распоряжении, она не встретила явно обозначенного сопротивления французов. 11 и 12 ноября порты и аэродромы в Бужи и Боне уже были в руках противника.

Только утром 9 ноября Гитлер, возбужденный транслировавшимся по радио выступлением адмирала Дарлана, лично переговорил со мной по телефону и предоставил мне полную свободу действий в Тунисе – правда, позже он ограничил эту свободу, запретив мне самому отправиться туда. Мои весьма скромные требования, связанные с осуществлением первоочередных мер, были отклонены из-за вмешательства оперативного отдела штаба вермахта, который как раз в тот момент был сделан независимым от Гитлера. Все мероприятия пришлось притормозить в ожидании согласия Петена на интервенцию в Тунис.

Оккупация страны была начата силами парашютно-десантного «полка неполного состава и моего штабного батальона, действовавших при поддержке истребителей и „штукасов“. Дипломатические переговоры были закончены полковником Харлингаузеном и генералом Лерцером 9 ноября. Ожидалось, что переговоры с французским резидент-генералом, адмиралом Эстева, приведут к тому, что французские сухопутные и военно-морские силы присоединятся к нам или хотя бы будут сохранять нейтралитет.

Переговоры начались хорошо, да и отношения между французскими и германскими войсками были прекрасными. Наши парашютисты отправлялись на патрулирование на французских броневиках. Однако ситуация совершенно неожиданно изменилась, когда эскадрилья итальянских истребителей в нарушение всех договоренностей и без моего ведома приземлилась неподалеку от порта Тунис. Друзья моментально превратились во врагов. После моего вмешательства Кавальеро немедленно отозвал эскадрилью на Сардинию, но это ничего не изменило. Я уверен, что, если бы не этот инцидент, пришедший несколько позднее приказ Петена, суть которого сводилась к тому, что французским колониальным войскам следует выступить на нашей стороне, был бы выполнен. Но, поскольку этого не случилось, мне надо было принимать какое-то решение в отношении дивизий, находившихся под командованием генерала Барре. Намерения этого господина были настолько неясными, что я не мог позволить себе продолжать тратить драгоценное время. После того как энергичные усилия нашего консула Мюльхаузена, направленные на то, чтобы перетянуть хитрого генерала на нашу сторону, не дали никакого результата, мне пришлось покончить со сложившейся недопустимой ситуацией, отправив «штукасы» нанести удар по французским дивизиям. На войне не имеет смысла пытаться договариваться с ненадежными союзниками.

Вопреки всем ожиданиям, силами германской дивизии неполного состава, действовавшей при поддержке зенитчиков, нам удалось создать небольшой плацдарм. 15 ноября командование в Тунисе принял на себя генерал Неринг. В его контактах с французским адмиралом Деррьеном ему оказывали неоценимую помощь доктор Ран, позже занявший пост посла в Италии, и его коллега Мюльхаузен, а также адмирал Меендсен-Болькен. Неринг столкнулся с задачей невероятной сложности, но в то же время чрезвычайно интересной для молодого генерала. Его назначение было расценено как свидетельство моего безграничного и необоснованного оптимизма. Мне никогда не приходило в голову преуменьшать возможности противника, хотя, признаюсь, в данном случае я действительно продемонстрировал явно оптимистический настрой. Но оптимизм – это одно, а недооценка противника – совсем другое. В качестве примера приведу случай, который в послевоенный период много раз совершенно неверно комментировался в прессе: я имею в виду внезапное нападение шестидесяти бронемашин противника на аэродром в Джедерде, где находились «штукасы», 26 ноября 1942 года. Неринг, находившийся в состоянии вполне понятного возбуждения, позвонил мне и в разговоре сделал самые мрачные выводы из этого рейда. Я, не пожелав разделить его худшие опасения, посоветовал ему успокоиться и сказал, что приеду на следующий день.

Итак, основная часть вражеской группировки вторжения высадилась на берег и преодолела незначительное сопротивление французской обороны. Теперь альянсу требовалось некоторое время для того, чтобы сгруппировать свои войска и договориться с французами. В то же время противник не хотел, чтобы вокруг высадки поднимался слишком большой шум, и старался не терять времени. Отношение к войскам противника со стороны тунисских французов и арабов следовало считать настороженным и даже враждебным – по крайней мере потенциально. В то же время противник, зная о том, что германские войска в целом сильно ослаблены, наверняка испытывал искушение предпринять внезапный рейд на порт Тунис. Однако существовала одна неясность – она была связана с характером местности и способностью техники по ней передвигаться. Противнику предстояло совершить 800-километровый марш по территории неизвестной, опасной, гористой страны. Даже если бы железные дороги оказались в удовлетворительном состоянии, они не были рассчитаны на перевозку крупных войсковых группировок, не говоря уже о том, что они проходили в зоне действия германских пикирующих бомбардировщиков. В общем, ситуация складывалась так, что мы не слишком опасались немедленного проведения противником крупной войсковой операции, но по вполне понятным причинам ожидали от него разведывательных вылазок и рейдов.

Эти и многие другие соображения привели меня к осознанию того, что в сложившихся исключительных обстоятельствах нашу небольшую группировку должны возглавить представители сухопутных войск. Высказанная мной соответствующая просьба была удовлетворена в начале декабря 1942 года, когда прибыл генерал фон Арним, возглавивший 5-ю танковую армию. Гитлер прикомандировал к фон Арниму молодого генерала Зиглера, который, исполняя роль своеобразного «министра без портфеля», должен был стать для своего усталого и измотанного начальника другом и советником, а также, в случае необходимости, толковым заместителем. Эффективность этого кадрового решения зависела от взаимопонимания между двумя генералами, и их союз выдержал экзамен.

***

Тем временем Роммель продолжал отступать, бомбардируя меня невыполнимыми требованиями о предоставлении ему подкреплений, которые я не мог удовлетворить даже частично. Наши старые тыловые коммуникации оказались перерезанными, на территории Туниса они еще не были налажены, а использовать для этого имевшиеся в моем распоряжении части транспортной авиации было бы недальновидно. Мальта, которая все еще находилась в руках британцев, бросала тень на все вокруг. Из поступающих донесений становилось все более очевидно, что даже там, где можно было бы организовать успешное сопротивление, войска под командованием Роммеля отказывались от боя. В своих докладах итальянскому Верховному командованию маршал Бастико без колебаний называл вещи своими именами. Кавальеро и мне было совершенно ясно, что, если этот «марафон» обратно в порт Тунис будет продолжаться, от итальянских дивизий скоро ничего не останется, порты Бенгази и Триполи попадут в руки британцев, причем в таком состоянии, что их можно будет немедленно начать использовать, а боевой дух измотанных германских войск серьезно пострадает. Использовать для восстановления равновесия «линию Марета» (оборонительную позицию далеко на юге, на тунисской границе) мы не могли, поскольку работы по ее укреплению были еще далеки от завершения.

Между тем нестабильные отношения между Бастико и Роммелем грозили перерасти в открытую вражду. Кавальеро попытался урегулировать этот вопрос на совещании в Арко-Филене в конце ноября 1942 года. Там антагонизм удалось смягчить, но не устранить. Кавальеро изложил точку зрения итальянской стороны, состоявшую в том, что в пределах имеющихся возможностей Триполитанию следует защищать и что нельзя предъявлять чрезмерные требования к стойкости итальянских пехотных дивизий. Эти два условия являлись принципиально важными для создания укрепленной оборонительной линии на южной границе Туниса, где в лихорадочном темпе велись соответствующие работы, и вскоре появилась возможность отправлять через тунисскую территорию больший объем грузов, предназначавшихся для войск Оси.

К концу ноября вражеская группировка вторжения постепенно начала продвигаться вперед. 25 ноября первая, не слишком большой численности, колонна американских войск вышла к Меджес-эль-Баб. Тем временем прибытие в район боевых действий германских и итальянских подкреплений, состоявших из сухопутных и военно-воздушных частей, привело к стабилизации положения на фронте. Переброска эскадрильи истребителей и небольшого количества пехоты в Габес открыла маршрут для снабжения войск Роммеля в Триполитании. Восьмидесяти англо-американо-французским дивизиям противостояли пять дивизий держав Оси, причем около половины от их общей численности составляли итальянцы. Части зенитной артиллерии были сведены в отдельную дивизию под командованием генерала Нейфера. Частями и подразделениями пикирующих бомбардировщиков, истребителей и самолетов-разведчиков, которых было достаточно для решения стоящих перед нашими войсками непосредственных тактических задач, командовал генерал Кош, в прошлом австрийский пилот.

Протяженность Западного фронта составляла более 400 километров. Хотя казалось, что о том, чтобы удержать его столь ограниченными силами и средствами, не могло быть и речи (особенно не хватало артиллерии – поначалу у нас едва-едва набиралось 100 орудий), я все же надеялся не только удержать его, но и продвинуться достаточно далеко вперед, используя партизанские методы ведения боевых действий. Тем самым мы ушли бы из опасного положения, при котором противник мог, проведя успешную наступательную операцию, отбросить нас к морю. Характер местности благоприятствовал моему замыслу – негустая сеть шоссейных и железных дорог имелась лишь в северной трети Западного фронта. В серединной трети местность осложняла маневры противника. Кроме того, этот участок отделяла от прибрежной равнины гряда холмов всего с несколькими проходами между ними, что позволяло занять там выгодную оборонительную позицию. Подходы к южной трети затрудняла пустыня. Я исходил из того, что, не обладая опытом ведения боевых действий в пустынной местности, необстрелянные войска альянса не станут сразу же пытаться быстро продвинуться на большое расстояние. Фронт, обращенный к югу, был выделен для армии Роммеля, и его я не учитывал в своих расчетах, поскольку в тот момент на этом направлении не существовало никакой угрозы. В центральном секторе в качестве охранного гарнизона вполне хватало итальянских дивизий, хотя было ясно, что, если противник прорвется, туда придется перебрасывать немецкие войска. Мой план состоял в том, чтобы, постоянно атакуя противника на разных участках в северном и серединном секторах с использованием разного количества сил и средств, ввести его в заблуждение относительно нашей численности и возможностей, не дать ему почувствовать нашу слабость и затруднить ему процесс концентрации сил для решительного наступления.

Таким образом, 5-я танковая армия под командованием генерала фон Арнима должна была занять основную линию обороны, которая проходила приблизительно по рубежу Аброд – Бежа – Тибурсук и далее вдоль Силианы в направлении линии Сбейтла – Гафса. В качестве отдаленной цели я наметил рубеж Бона-Сук и далее Арас – Тебесса – Фериана – Гафса – Кебили. Это была первая позиция, которая могла позволить нам начать контрнаступление. Она находилась приблизительно в 240 километрах от побережья. Позиция была удачной с точки зрения рельефа и других особенностей местности, давала возможность быстро построить укрепления и имела полезные коммуникации, которых противник был лишен во всех южных районах (впрочем, в этом смысле и на севере районы, занимаемые войсками Оси, были куда более удобными, чем те, которые находились под контролем противника). Насколько упростилась бы наша задача, если бы мы располагали хотя бы одной немецкой дивизией в момент начала вторжения альянса или если бы французы не проявили свой гонор! Имея вдвое меньше сил и средств, мы могли бы добиться вдвое или даже вчетверо больших результатов.

По прошествии первых нескольких недель стремительное продвижение британцев, преследовавших наши войска в Триполитании, замедлилось. Наступлению Монтгомери помешали проливные дожди в Египте, и, когда в конце ноября 1942 года Роммель дошел до горловины в районе Эль-Агейла, наша Африканская армия оказалась вне непосредственной опасности. Безводная пустыня Сирта и надежная линия укреплений в районе Буэра, за которую можно было зацепиться, позволяли взглянуть в будущее с несколько большим оптимизмом. В том, что в войсках люди думают именно так, я имел возможность лично убедиться, слетав туда незадолго до Рождества и еще раз перед наступлением Нового, 1943 года. Я не заметил у солдат ни малейших признаков подавленности – только отвращение по поводу того, что им не давали возможности сражаться так, как они это умели, а также отчаянную и вполне естественную тоску по нормальному снабжению.

15 января нами была отбита вражеская атака на позиции в районе Буэра, в то время как в районе Зем-Зема наша Африканская армия избежала контакта с войсками альянса, двигающимися с юга и пытающимися соединиться с другой группировкой противника. Тот же тактический прием применялся нашими войсками снова и снова до момента взятия противником Триполи. Приведу всего один пример: с 16 по 22 января, то есть за семь дней, наши отступающие части и соединения покрыли расстояние в 350 километров, то есть проходили в среднем по 50 километров в день (иными словами, двигались со скоростью летящей вороны). Не надо обладать подготовкой офицера Генерального штаба, чтобы догадаться, что при таких темпах движения о боях нечего было и думать. Совещание, проведенное 24 ноября 1942 года,, явно не дало никаких практических результатов. Могу прямо сказать, что Кавальеро и я были против вступления в крупномасштабное сражение, которое могло бы привести к уничтожению африканской группировки или значительной ее части. Однако мы оба были убеждены в том, что возможности для контратак, преследующих реальные, достижимые цели, следовало использовать в полной мере. Боевой дух у наших частей присутствовал. При наличии умелого руководства войсками даже того, увы, тоненького ручейка тылового снабжения, которым мы располагали, хватило бы для решения этой ограниченной задачи. Мы везде были вынуждены вести «войну бедных». Оставалось лишь удивляться, как здорово это удавалось Роммелю в 1941 году.

После ухода из Триполи, где мы были вынуждены оставить много ценного военного имущества, битва за итальянские колонии фактически закончилась. В результате итальянцы стали действовать с еще большей неохотой, чем до этого. Тем не менее, принятое Роммелем 25 января решение отправить на Южный тунисский фронт три дивизии, сформированные в результате реорганизации семи итальянских дивизий, было естественным, и его одобрили итальянское Верховное командование и командующий Южным фронтом.

В отличие от действий Роммеля стратегия штаба 5-й танковой армии под командованием фон Арнима в первые месяцы полностью соответствовала ситуации. Если бы вместо итальянских войск у нас имелось в наличии больше сильных немецких частей, цель, состоявшая в продвижении линии фронта вперед вплоть до алжирской границы, была бы достигнута. Тем не менее, удары, один за другим наносившиеся по противнику 5-й танковой армией силами 10-й танковой дивизии, ведомой ее прославленным командиром – генералом Мюллером, медленно, но верно продвигали Западный фронт вперед. При этом немецкие солдаты снова и снова демонстрировали свои высокие боевые качества. На правом фланге Тунисского фронта, хотя он и был ослаблен в результате отвода оттуда наших ударных сил, действовали германские части, поэтому противник так и не проверил его на прочность. Все атаки войск альянса направлялись исключительно на позиции, которые удерживали итальянцы.

В то время как нанесение ударов по позициям итальянцев неизменно приводило к оставлению ими защищаемых рубежей, а иногда и к прорыву противника на значительных участках фронта, контратаки немецких войск бывали успешными – к примеру, 25 января 1943 года в результате такой операции мы захватили 4000 пленных. Однако это не могло скрыть того факта, что над нашим планом атакующих действий, несмотря на методичное его выполнение, нависла серьезная угроза. Нельзя было не принять во внимание происшедшее в конце месяца стремительное выдвижение войск альянса из района Фаида в направлении Сфакса. Оно свидетельствовало о начале наступления, которое вполне могло бы решить судьбу Туниса, если бы в американском командовании нашлись достаточно волевые офицеры, а американские войска проявили бы боевые качества, необходимые для того, чтобы найти выход из весьма запутанной ситуации и одержать верх. Однако этого не произошло, и упомянутый эффектный тактический маневр привел лишь к увеличению протяженности линии фронта и распылению сил противника. Если бы германское командование не сумело воспользоваться этим временным преимуществом, это означало бы, что оно состоит из дилетантов.

Немецкие летчики все еще контролировали воздушное пространство над Тунисом, и их атаки с малых высот нередко имели самые плачевные последствия для необстрелянных американских войск. Да и вообще стратегия люфтваффе в Западном Средиземноморье была небезуспешной. Однако наша авиация была слишком малочисленной в отношении к размерам территории, на которой разворачивались боевые действия. В ситуации, когда каждый день многое решал, Верховное командование вермахта уделяло слишком мало внимания фактору времени. Это заставило меня вылететь в ставку фюрера.

В разговоре с Герингом я сделал особый упор на необходимость увеличения поставок горючего, более мощного вооружения для самолетов, более эффективных действий легкой (калибра до 5 сантиметров) и тяжелой зенитной артиллерии, большего количества дециметровых радаров и радаров Фрейа, а также поисковых радаров для самолетов глубокой разведки.

В ставке фюрера я обрисовал ситуацию так, как я ее видел, указав, что возможность перетащить французов на нашу сторону была упущена, а наступать германские войска не могли по причине нехватки сил и средств.

«Мы добились успеха, – сказал я, – в решении невыполнимой задачи по созданию плацдарма и продвижению вперед линии фронта, которую, при том что на ней нельзя остановить крупное наступление противника, можно стабилизировать. Для этого потребуются свежие подкрепления. Две или три итальянские дивизии, имеющиеся в нашем распоряжении, практически в счет не идут. На фронте длиной более 400 километров безнадежно пытаться продвинуться к рубежам, на которых мы могли бы закрепиться, располагая лишь тремя с половиной немецкими дивизиями, которые включают в себя всего одну танковую – 10-ю, а также всего-навсего сотней орудий. Пока еще у нас есть время, но скоро оно истечет. Как только установится хорошая погода, Эйзенхауэр попытается захватить инициативу и начать наступление. Будучи атакующей стороной, именно он будет выбирать время и место для боя. Это даст ему возможность, перебросив части с второстепенных участков фронта, собрать в кулак такое количество сил и средств, которое обеспечит ему успех, поскольку мы не сможем вовремя сконцентрировать количество войск, нужных для отражения атаки.

5-я танковая армия еще не взяла под свой контроль ключевые пункты, которые гарантировали бы нам удержание Туниса в наших руках в случае, если дела будут складываться для нас неудачно. Для этого также чрезвычайно нужны подкрепления.

Мы работаем, как бобры, укрепляя «линию Марета» и позиции на ее флангах, но эти работы могут быть закончены не раньше чем через шесть – восемь недель. Уже по одной этой причине я считаю быстрое отступление германо-итальянских войск под командованием Ромме-ля недопустимым. В то же время я полагаю принципиально важным не допустить соединения британской 8-й армии с группировкой вторжения, а также не дать командованиям ВВС двух этих группировок противника проводить скоординированные операции в воздухе над тем сравнительно небольшим районом Туниса, где находятся укрепления. В противном случае ход погрузочно-разгрузочных работ в портах Тунис и Бизерта, которому до сих пор ничто не мешало, окажется нарушенным.

Нашей стратегической целью должно быть недопущение соединения группировок противника, нанесение ударов по ним и одержание победы поочередно над каждой из них в результате действий из районов, находящихся между ними. Я против немедленного отвода армии Роммеля, поскольку это противоречило бы основному плану действий по обороне Туниса, но выступаю за выведение из боя и переброску на запад определенных ее частей – при условии, что Роммель не воспользуется этим в качестве предлога для еще большего ослабления сопротивления и еще более быстрого отступления. Должен со всей прямотой заявить, что после Эль-Аламейна он не оказывал противнику того стойкого и решительного сопротивления, которое я, зная его, вправе был от него ожидать».

Продолжая свое выступление, я объяснил, что, учитывая темпы работ по строительству укреплений в приграничной зоне, наши бронетанковые части не должны отходить за тунисскую границу ранее начала или середины февраля. Далее я отметил необходимость введения новой системы командования и управления войсками – в частности, создания общего командования группировки, на пост главы которого рекомендовал назначить Роммеля, и верховного командования группировки, руководство которым, на мой взгляд, по соображениям престижа следовало предложить итальянцам. Эта система должна была быть готова к действию к началу февраля. В довершение всего я попросил предоставить мне две-три дивизии, несколько артиллерийских и минометных батарей и значительное количество огнеметных и противотанковых батальонов. Свое выступление я закончил требованием укрепить систему тыловых коммуникаций, чтобы улучшить снабжение войск всем необходимым.

Стратегический план был одобрен, и мне было твердо обещано, что подкрепления вскоре прибудут. Предложение Роммеля использовать две моторизованные дивизии из состава его группировки я воспринял как его попытку создать предлог для увеличения темпа отступления и в итоге его отклонил. В конце концов мы сошлись на том, что он выделит мне одну дивизию, приняв все меры для того, чтобы это не нанесло никакого ущерба действиям его войск. Что касается заверений и обещаний Гитлера на этот счет, то о них со временем забыли, сочтя, по всей видимости, что подачки в виде одной-единственной дивизии Роммеля будет достаточно для того, чтобы я успокоился. Я прекрасно понимал все трудности, с которыми сталкивалось Верховное командование, и уверен, что в моем отношении к его представителям не было ни панибратства, ни высокомерия. Но человек, который командует войсками, действующими на целом театре военных действий, должен твердо стоять ногами на земле, поскольку в противном случае его будет легко опрокинуть. Во время моих личных бесед с Гитлером он лишь в редких случаях отказывался от своих обещаний, но, как только я исчезал из поля его зрения, его интерес к Средиземноморскому театру военных действий угасал. Для него Средиземноморье казалось слишком далеким. Впрочем, так же думали многие компетентные люди, а для некоторых из них оно вообще не существовало.

Тунис, февраль-май 1943 года

Характерной чертой февральских боев на подступах к «линии Марета» было то, что наши оборонительные действия осуществлялись не с переднего края, а из глубины оборонительных порядков. Мы очень активно использовали артиллерию и «штукасы», но то, что бои в указанном районе, непосредственно прикрывающем тунисскую крепость, продолжались в течение всего февраля, – заслуга главным образом 15-й танковой дивизии, действовавшей в арьергарде. Когда 20 февраля британская 8-я армия вышла к «линии Марета», германо-итальянские войска были зажаты в некоем подобии просторной цитадели. Прибывшие морем и по воздуху подкрепления нисколько не изменили эту ситуацию.

Окончательное соединение двух группировок альянса еще не произошло. Не наблюдалось также никаких признаков координации их действий в воздухе. С другой стороны, противник явно активизировал операции против нашего морского и воздушного транспорта. Им были нанесены первые авиаудары по нашим портам с применением четырехмоторных бомбардировщиков, действовавших с высоты в 10 тысяч метров и более, что означало переход к новой фазе войны в воздухе. С этого момента нам постоянно приходилось ломать голову над тем, как отразить вражеские авиарейды с помощью истребителей и зенитной артиллерии.

С октября 1942 года британская 8-я армия прошла половину Северной Африки – около 2500 километров. Худшие зимние месяцы ее войска провели на марше в пустыне, где были вынуждены преодолевать всевозможные трудности и лишения. Из-за недостаточного количества дорог они не могли двигаться параллельными курсами, и потому походные порядки частей и соединений армии оказались сильно растянутыми. Следовательно, были основания полагать, что на ее участке фронта в течение по меньшей мере нескольких недель будет царить затишье.

На Западном фронте стратегическая концентрация войск вторжения значительно продвинулась и шла полным ходом. В этом плане Эйзенхауэр опережал Монтгомери, но в том, что касалось боевой мощи, оценивать две группировки следовало наоборот. Это неизбежно приводило к мысли о том, чтобы атаковать противников по очереди, начав с запада, и за счет нанесения серии ударов оттянуть момент наступления войск альянса по крайней мере на несколько недель или даже месяцев. Чтобы достигнуть этой цели, необходимо было нанести противнику настолько тяжелый урон в живой силе и технике, чтобы у него возникла необходимость в подкреплениях, которые пришлось бы перебрасывать издалека. Дерзкий удар по противнику, который нарушил бы весь ход его приготовлений к наступательной операции, сулил наибольший успех, хотя подходящий момент для того, чтобы перехватить инициативу у 8-й армии, еще не наступил. В то время как на Южном фронте все еще сохранялась возможность без особого риска избегать столкновений с войсками противника, наша задача на Западном фронте, помимо нанесения силам альянса максимально возможных потерь, состояла в том, чтобы продвинуть линию фронта вперед на том участке, на котором мы были бы в наибольшей степени гарантированы от неизбежных в любой войне неприятных случайностей и который легче всего было бы оборонять. Рассчитывать на успех в неизбежных лобовых столкновениях мы могли только в том случае, если бы нам удалось сковать передовые части противника и использовать все возможности для улучшения собственных тактических позиций. Больших результатов можно было ожидать в случае захода противнику во фланг. Местность в центральной части фронта (Сбейтла, Кассерин) была вполне удобной для такого рода маневра и давала нам следующие преимущества.

Бросок в северо-западном направлении мог иметь большое стратегическое значение. Ближайшим объектом атаки могла бы стать Тебесса, важный узел шоссейных и железных дорог, средоточие огромных складов самого разнообразного характера. Прорыв в этом районе дал бы возможность провести рейд по коммуникациям противника и тем самым создать опасную ситуацию для его неопытных, необстрелянных войск.

Моторизованные части Роммеля могли бы достичь плацдарма, передвигаясь короткими рывками; благодаря низкой плотности населения в местности, где происходили описываемые события, высокий уровень скрытности маневров был им обеспечен.

Для частей под командованием фон Арнима, действовавших на Западном фронте, расстояния, которые им предстояло покрыть, также не представляли никакой проблемы. Поскольку американский фронт еще не стабилизировался, им было нетрудно совершить маневр, который мог оказаться решающим.

Внезапную решительную атаку нужно проводить, не теряя темпа. Важен был каждый день. Нужно было включить в состав ударной группировки каждого солдата, которого можно было снять с позиций в обороне. Любой возможный прорыв противника на Западном фронте был бы компенсирован успешным рейдом по тылам противника. Операция должна была позволить нам приобрести свободу маневра, необходимую для массированного наступления против войск Монтгомери с участием всех имеющихся в нашем распоряжении сил и средств. Вероятность того, что в критический момент британцы опередят нас, начав наступление на «линию Марета», была невелика, но, если бы наши удары по войскам Эйзенхауэра побудили Монтгомери предпринять атаку раньше, чем мы ожидали, нам пришлось бы срочно перебросить обратно 90-ю легкую дивизию. Любая контратака подобного рода должна была в качестве цели ставить захват плацдарма для наступления Монтгомери и только в случае ее достижения могла считаться успешной – такую крупную операцию, как наступление на Марет, нельзя было начинать без подготовки. Позиции в районе Марета представляли собой линию естественных укреплений, усиленных блокгаузами и долговременными огневыми точками. При этом даже успешный фронтальный удар по этим укреплениям не мог дать длительного стратегического эффекта, поскольку наступление с «линии Марета», даже приведя к прорыву обороны в районе Акарит, увязло бы в солончаковых болотах Чотт-эль-Джерида. При всей слабости нашего передового рубежа обороны – «линии Марета» – она все же была достаточно прочной для того, чтобы дать возможность в случае необходимости выбить противника с захваченного плацдарма, что и было продемонстрировано, когда британцы в самом деле стали ее штурмовать. Слабым местом этих укреплений было то, что их можно было обойти с правого фланга; но даже это не представляло собой непосредственной опасности, поскольку сама местность затрудняла противнику маневр, и это давало германским войскам вполне достаточно времени для перегруппировки. Обходной маневр британцев невозможно было бы скрыть. В то же время его можно было замедлить с помощью контратак и ударов с воздуха. И наконец, суровая и негостеприимная пустыня, разделявшая две группировки войск альянса, также делала условия благоприятными для оборонительных действий.

Существовало много моментов, мешающих реализации этого простого плана. Система командования и управления войсками не была приспособлена к условиям театра военных действий. Верховное командование вермахта заявило о своем согласии на создание общего командования группировки, но предприняло все меры для того, чтобы все руководство войсками было полностью отдано Роммелю. Несмотря на то что план операции против группировки вторжения альянса был зафиксирован на бумаге и обговорен на словах и при том что не существовало никаких сомнений по поводу шагов, которые следовало предпринять для подготовки к осуществлению наших замыслов, единое ответственное командование так и не было сформировано. К сожалению, в течение двух решающих в этом смысле дней меня не было в ставке фюрера, и потому я не смог вовремя поправить положение. Мой начальник штаба пытался добиться от итальянского Верховного командования обнародования приказа об изменениях в высшем эшелоне командования африканской группировки, которые были предусмотрены договоренностями, но его усилия оказались тщетными. Таким образом, 5-я танковая армия должна была действовать в соответствии с собственным оперативным планом, считая само собой разумеющимся, что остальные войска будут согласовывать с ним собственные маневры. С другой стороны, Роммель чувствовм, что ему удалось сохранить свободу действий.

Планом предусматривалось, что Роммель, обладавший большим опытом ведения боевых действий в пустыне, нанесет мощный удар по британской 8-й армии одновременно с наступлением других частей наших войск на позиции группировки Эйзенхауэра. 22 февраля 1943 года я имел длительную беседу с Роммелем в его боевом штабе неподалеку от Кассерина и обнаружил, что он находится в подавленном состоянии. Казалось, что он не проникся ощущением важности стоящей перед ним задачи и не очень верил в успех предстоящей операции. Меня особенно поразило его плохо скрываемое стремление как можно Скорее и с как можно меньшими потерями Отойти назад к южным оборонительным рубежам, где с начала февраля войсками командовал маршал Мессе. Явная апатия Роммеля свидетельствовала о его нежелании или неспособности понять значение проводившегося в тот момент рейда в направлении Тебессы. Мой разговор с командующим 5-й танковой армией, которому я приказал встретить меня на аэродроме, понравился мне еще меньше. Он был очень односторонним и в конце концов привел к тому, что я, еще раз оценив ситуацию в моем штабе во Фраскати, отдал войскам, продвигавшимся в направлении Тебессы, приказ отойти назад.

Учитывая упрямство обоих командующих армиями – Роммеля и фон Арнима, – я ввел в действие новую схему командования и управления войсками, надеясь, что таким образом создал наиболее благоприятные предварительные условия для наступления Роммеля против 8-й армии. Я нарочно решил воздержаться от вмешательства в его план операции, чтобы позволить ему почувствовать свою независимость. Из двух вариантов, выработанных к тому времени, Роммель выбрал тот, который предусматривал рейд большими силами по гористой местности. Этот вариант был основой его собственного плана – прикомандированный к штабу 5-й танковой армии генерал Зиглер, заместитель фон Арнима, предлагал атаковать противника поблизости от побережья. У обоих замыслов имелись свои плюсы и минусы. Каждый мог и должен был привести к успеху, если бы осуществлялся толково и был неожиданным для противника.

К сожалению, добиться эффекта неожиданности не удалось. Поняв, что войска Монтгомери готовы отразить его удар, Роммель совершенно обоснованно прекратил наступление. Выяснять, кто в той ситуации был прав, а кто виноват, бесполезно, поскольку возможность предательства, о которой мне говорили тогда, теперь, судя по тому, о чем мне довелось прочитать после войны, представляется мне вполне реальной. Если все и в самом деле было так, то командующего итальянскими сухопутными войсками Мессе следует считать соучастником предательства адмирала Маугери из военно-морских сил.

Начиная с середины февраля все наши попытки наступательных операций (в том числе в направлении Тебессы и Мединина) не принесли нам успеха, на который мы рассчитывали. О том, что возможность одержать стратегическую победу над противником существовала, говорят огромные трудности, с которыми столкнулась группировка вторжения. Успехи же тактического характера не могли переломить общий ход военных действий. Наступление 1-й германо-итальянской танковой армии на Мединин дорого обошлось скорее партнерам по Оси, нежели противнику, и сделало очевидной слабость нашего командования и боевых частей. Мне стало ясно, что войска Оси утратили инициативу. Было ясно, что группе армий, за действия которой отвечал новый командующий, фон Арним, придется отступить и окончательно перейти к обороне.

В начале марта 1943 года Роммель получил давно заслуженный отпуск и уехал из Туниса. Я с радостью рекомендовал его в кавалеры Рыцарского креста с бриллиантами, но, к сожалению, мои усилия, направленные на то, чтобы заслуги этого доблестного солдата были отмечены высшей итальянской наградой, ни к чему не привели.

Шансы на успешную оборону «тунисской крепости» были не так уж малы при условии, что нам удалось бы не допустить соединения двух группировок альянса и координации действий их авиации. Наш правый фланг удерживали опытные германские войска, занимавшие хорошо укрепленные и оборудованные позиции. Левый фланг нашей обороны также проходил по местности, хорошо укрепленной на большую глубину. Части группировки Оси, расположившиеся в центральной зоне защитных порядков, были гораздо слабее, поскольку на отдельных участках там держали оборону одни итальянцы. Даже при том, что стоявшие там части и соединения, такие, как дивизия «Центауро» и бригада «Империал и», по итальянским меркам представляли собой первоклассные войска, будучи предоставленными сами себе, они были не в состоянии сдержать наступление альянса. Если бы у нас не было в резерве трех германских моторизованных дивизий (10-й, 21-й и 15-й танковой), нам бы ничего не оставалось, как, стараясь избегать прямых столкновений с противником, отступить на заранее намеченные, но еще не приведенные в должное состояние позиции в районе «линии Энфи-давилля». Это было бы реализацией любимой идеи Роммеля. Преимущества этого маневра были очевидными: длинный фланг, проходящий параллельно линии побережья, был бы сжат, а уменьшение длины защитных рубежей помогло бы нам укрепить оборону, сделав ее глубоко эшелонированной, и тем самым в определенной степени компенсировать слабость наших защитных порядков, прикрывающих порт Тунис.

С точки зрения теории ведения наземных военных действий все это было правильно, но, не вдаваясь в подробности, такие, например, как недостаточная глубина района обороны и угроза обоим внешним флангам со стороны британских военно-морских сил, я подчеркну только решающий негативный фактор – а именно то, что под массированными ударами противника с моря и с воздуха по портам и аэродромам наши тыловые коммуникации и, соответственно, вся наша оборона были бы разрушены в течение нескольких дней. В этом случае противник получил бы полную свободу выбора в решении вопроса о том, что ему делать дальше – атаковать наши обескровленные боевые порядки с прекрасными шансами на успех или же ограничиться их окружением, которое дало бы ему время для того, чтобы подготовиться к вторжению в Италию или в Грецию своими основными силами или даже приступить к этой операции.

То, что альянсу не удалось использовать свой шанс, как и то, что наше собственное вынужденное отступление было проведено без чрезмерных потерь, – все это результат контратак германских войск против группировки вторжения. Благодаря моему рассказу историки поймут, что наши операции в Тунисе были оправданными, хотя они и не привели к решительной победе, которая могла быть достигнута.

Наступление альянса, решившее судьбу сил Оси в Тунисе, началось 20 марта 1943 года с удара британской 8-й армии по «линии Марета». Хотя первоначальный успех британцев в итоге трансформировался в блестящую победу германского оружия в результате контратаки 15-й танковой дивизии, победа эта была достигнута слишком дорогой ценой. Фланговая угроза «линии Марета» с юго-запада и охват противником наших позиций со стороны пустыни и Матматских холмов не встретили своевременного и решительного отпора наших сухопутных сил и люфтваффе – они все еще не могли избавиться от идеи о том, будто пустыня является неподходящей местностью для крупномасштабных передвижений войск, таких, как бросок новозеландцев из Фоум-Хатауина. Мы также узнали, что после их неудачного фронтального наступления на Мединин дивизии 8-й армии продвинулись дальше к западу через Халлуф. В конце концов нам стало известно и о том, что немецкие передовые отряды не смогли остановить продвижение новозеландцев и что батальоны генерала Манерини при всей их боеспособности оказались не в состоянии противостоять на своих плохо укрепленных позициях между Джебель-Табагой и Джебель-Мелабом ударной группировке современных войск альянса.

Решение о защитных мерах, которые слишком долго не предпринимались нами из-за чрезмерной уверенности в прочности «линии Марета», нужно было принимать раньше и реализовывать его более оперативно. Кроме того, наши действия в воздухе не соответствовали требованиям момента. Когда боевые действия сместились к рубежу Макнасси – Гафса – Эль-Геттар, возник очень неприятный кризис, который потребовал моего немедленного личного вмешательства. В районе Макнасси, например, германо-итальянским войскам удалось выйти из окружения только благодаря военному искусству полковника Ланга. В целом решающим для серединных участков нашей обороны, находившихся на стыке между двумя группировками Оси, стал период с 21 по 27 марта. Он ясно продемонстрировал отсутствие энергии и активности в руководстве нашими войсками. Я достаточно часто просил изменить это положение, но так ничего и не добился.

27 марта нарастающее давление 8-й армии в районе Эль-Хамма, перед которым наши спешно собранные в кулак зенитные части создали вполне надежный противовоздушный барьер, а также все более тревожные события дальше к северу вынудили нас оставить «линию Марета» и отвести войска, действовавшие на Южном фронте, на позиции в районе Чотта. Когда 7 апреля наша оборона в этой зоне рухнула, что произошло удивительно быстро, если учесть, что там у нас были прекрасные, господствующие над местностью позиции (итальянцы вновь продемонстрировали, что на них нельзя было полагаться), стало ясно, что конец Тунисской кампании уже близок. Тем не менее, германские войска, испытывавшие сильное давление в центре и с фланга и беспрерывно атакуемые с воздуха, сумели пройти около 200 километров до «линии Энфидавилля», сохраняя порядок, и тем самым продемонстрировали свою дисциплину и выносливость.

Когда начался наш отход с позиций в районе Чотта, наши возможности для маневра резко сократились. Многочисленные штабы, тыловые службы и тому подобное теперь не столько помогали, сколько мешали продолжать сопротивление. Многие из их представителей пополнили список потерь, что было неизбежно. Моя очередная просьба эвакуировать часть личного состава была, как и предыдущие, отклонена Гитлером, который опасался, что это нанесет ущерб боевому духу наших войск. Поэтому мне пришлось удовлетвориться эвакуацией из зоны боев нескольких весьма ценных военных специалистов. Почти все авиационные части и суда с малой осадкой тоже были эвакуированы, поскольку их собирались использовать для подготовки к обороне Сицилии. Мне и моим штабным работникам конечно же следовало расширить категорию военнослужащих, подпадающих под действие аналогичного приказа, касавшегося сухопутных сил.

Первые бои за «линию Энфидавилля» начались 16 апреля 1943 года. С помощью контратак 21 и 22 апреля мы добились таких успехов в сдерживании противника, что войска Монтгомери больше не возобновляли наступление в том секторе, где оно было предпринято. Попробовав на прочность разные участки фронта, командование альянса изменило направление главного удара, нацелив его в сектор, который с самого начала был самым важным, поскольку прикрывал прямой выход к порту Тунис. Дивизии Эйзенхауэра с 7 апреля вели бои с целью захвата высоты под названием Лонг-Стоп-Хилл, но лишь 27 апреля она окончательно перешла в руки британской 1-й армии. Надо отдать должное и наступавшим войскам противника, и прежде всего британской 78-й дивизии. Захватив упомянутую высоту, противник получил возможность выйти на оперативный простор тунисской равнины; с 5 по 8 мая четыре с половиной дивизии, тесно взаимодействуя между собой, после артиллерийской подготовки невиданной мощи и ковровых бомбардировок нанесли нам сокрушительный удар. Ширина фронта наступления мощной атакующей группировки была практически равна глубине ее боевых порядков. С правого фланга ее действия прикрывали французские дивизии, а с левого – четыре американские дивизии, которые, приобретя некоторый боевой опыт в предыдущих, не слишком удачных для них стычках, теперь продвигались вперед вдоль побережья в направлении Бизерты.

К 9 мая 1943 года, когда после прорыва противник захватил порт Тунис, лишь отдельные части войск Оси продолжали сопротивление. Последние из них сложили оружие 12 мая. До этого момента я поддерживал радио – и телефонную связь с германским командованием в Тунисе из Рима. Последние донесения армейского генерала фон Верста, который дрался до последнего снаряда, командира зенитчиков Нейфера и маршала авиации Кехи, под руководством которого последняя эскадрилья люфтваффе поднялась в воздух, чтобы дать бой противнику, свидетельствовали о героизме защитников порта.

Поскольку войска противника все еще сражались на двух разных фронтах, воздушная поддержка со стороны люфтваффе, особенно в отношении 5-й танковой армии, была удовлетворительной. Пилоты наших истребителей на Южном фронте действовали просто блестяще, успешно сбивая самолеты противника. «Штукас» и истребители-бомбардировщики также работали прекрасно – до того момента, когда стало ясно, что они не могут больше противостоять современным пикирующим бомбардировщикам противника, а также его истребителям, превосходившим их в вооружении. После этого их пришлось вывести из боев. Части бомбардировочной авиации 2-й авиагруппы, которые временно перебросили из Италии для противодействия британскому 10-му корпусу, когда он начал маневрировать в пустыне с целью охвата наших войск, а также для нанесения ударов по аэродромам противника, оказались не в состоянии восстановить баланс сил – главным образом потому, что у экипажей, не обученных ведению боевых действий в условиях пустыни, возникли трудности с навигацией и ориентировкой на местности. Поскольку сужение зоны военных действий вынудило нас перебросить большинство авиационных частей из Туниса на Сицилию, количество и эффективность наших боевых вылетов снизились. Противник же, наоборот, получил возможность наносить массированные авиаудары по нашим морским коммуникациям и по портам Тунис и Бизерта с использованием тяжелых бомбардировщиков силами обоих своих воздушных командований, в то время как все его легкие самолеты были задействованы для оказания поддержки с воздуха его сухопутным войскам – и это в условиях почти полного отсутствия в воздухе нашей авиации. Эта картина все время стояла у меня перед глазами, когда я надоедал Верховному командованию вермахта просьбами о подкреплениях и улучшении снабжения войск, а Роммеля и фон Арнима убеждал максимально использовать их якобы недостаточные ресурсы.

Эту главу я закончу кратким резюме.

По моему мнению, все, что произошло в Тунисе, стало результатом изначально неверной стратегии. Как я уже говорил, главная, на мой взгляд, ошибка состояла в полном непонимании важности Африканского и Средиземноморского театров военных действий.

Вторая ошибка состояла в недостаточной защите наших морских транспортных перевозок, что впоследствии привело к развалу системы тыловых коммуникаций.

Третьей нашей проблемой, как мне кажется, были трудности, связанные с ведением войны в коалиции с союзниками. Было одинаково вредно проявлять как излишнюю уступчивость, так и чрезмерную непримиримость. Когда Кавальеро на посту начальника Генерального штаба сменил генерал Амброзио, до этого занимавший пост командующего сухопутными войсками, положение стало совершенно невыносимым. Доверительные отношения, существовавшие между Кавальеро и мной, сменились прямо противоположными. Перед этим назначением я предупреждал дуче о возможных последствиях, а поскольку мои соображения остались без внимания, попросил освободить меня от моих обязанностей. К сожалению, я уступил уговорам дуче и его заверениям в том, что он будет «верить каждому из нас как брату». Уже тогда я заподозрил – а теперь в этом уже нет сомнения, – что в правящих кругах в Риме в глубокой тайне обсуждался вопрос о будущем выходе Италии из коалиции.

Четвертая и, возможно, самая катастрофическая ошибка состояла в нашем отношении к Франции. Ее африканские колонии по непонятным причинам были для Гитлера неким табу, и он требовал, чтобы мы занимали в данном вопросе такую же позицию.

Суммируя причины наших неудач, не следует закрывать глаза на тот факт, что мы совершали стратегические ошибки. Эти ошибки (у них также были свои причины, которые можно понять) частично объясняют сравнительно быструю потерю нами Туниса и тот факт, что альянс уже в 1943 году смог создать новый, Южный фронт в Европе со всеми негативными для нас последствиями этого события в смысле общей ситуации. Эти ошибки вызывают тем большее сожаление, что их в значительной степени можно было избежать.

Альянс одержал полную победу. Последние бои оставили у противника ощущение превосходства, что оказало чрезвычайно сильное положительное воздействие на его боевой дух. Потеря Туниса, последовавшая за потерей Триполитании, была особенно тяжелым ударом для итальянского командования и личного состава вооруженных сил союзников. Погребальный звон по их колониальным устремлениям разбудил итальянцев и заставил их осознать опасность, которой подвергалась их родина, до того момента почти не знавшая последствий войны.

Германия, будучи ведущей державой Оси, отнеслась к неизбежному распространению войны на важные районы Средиземноморья с некоторой апатией и упустила возможность нанести смертельный удар Англии в жизненно важном для последней регионе. Раз и навсегда была упущена возможность масштабного стратегического планирования и всеобъемлющего пересмотра политических целей. В конце этой фазы войны Ось утратила стратегическую инициативу.

Великобритания, классическая средиземноморская держава, с помощью американцев сумела создать плацдарм для прыжка в Европу с юга.

Глава 16.

Прыжок на Сицилию

11-12.06.1943 года. Сданы итальянские острова Пантеллария и Лампедуза. – 10.07.1943 года. Высадка войск противника на Сицилию (первоначально силами группировки численностью в 160 000 солдат и 600 танков).

– 12.07.1943 года. Потеря Сиракуз и Аугусты.

– 22.07.1943 года. Сдача Палермо. – 17.08.1943 года. Эвакуация войск с последних германских плацдармов в районе Мессины, сдача Сицилии

Благодаря уничтожению и захвату в плен войск Оси в Северной Африке альянс получил свободу маневра в Средиземноморье. Несмотря на всю сложность форсирования водного пространства между Тунисом и итальянскими островами Пантеллария, Сицилия и Сардиния, эту операцию командование сил альянса могло рассматривать как достаточно безопасную ввиду явной пассивности итальянского военного флота. Что же касается военно-воздушных сил Оси, то их влияние на обстановку становилось все менее значительным.

Следующий шаг альянса должен был показать, каковы дальнейшие цели противника. Продолжение войны против Италии могло иметь целью как уничтожение ее войск и нанесение ей поражения, так и захват новой базы для наступательных действий на Восточном и Западном германских фронтах, а также против территории самой Германии.

Возможную высадку войск противника на юге Франции или на Балканах, при одновременном укреплении мощи альянса в Средиземноморье, можно было бы рассматривать как прелюдию к операциям с далеко идущими стратегическими и политическими целями.

С января 1943 года я серьезно задумывался над этими проблемами. Благодаря информации, собранной мною лично, а также поступавшей в ходе совещаний с представителями итальянского командования на островах, у меня сложилось ясное понимание обстановки, и я получил от Верховного командования вермахта и итальянских вооруженных сил добро на осуществление первых неотложных мер, которые необходимо было принять в складывавшейся ситуации. Мешкать ни в коем случае не следовало. В результате тщательного изучения реального положения дел оптимизм, который продемонстрировали командующие войсками, дислоцированными на островах, оказался безосновательным. На картах все было в порядке. Все планы были тщательно продуманы, иногда даже слишком. Однако проведенные работы по строительству укреплений оказались не более чем очковтирательством. Острова не были соответствующим образом защищены. Подготовленные позиции отсутствовали, а противотанковые укрепления, не прикрытые войсками и никем не охраняемые, скорее могли помешать обороняющейся стороне, чем остановить наступающего противника – словом, представляли собой бесполезную мишуру.

Проинспектированные мной дивизии, дислоцировавшиеся на побережье, были под стать системе укреплений. При таких войсках и такой системе обороны нечего было и надеяться оказать серьезное сопротивление противнику. Впрочем, положение не везде было одинаковым: лучше всего дела обстояли на Корсике, за ней следовала Сардиния; Сицилия и побережье Калабрии оставляли желать много лучшего. В апреле я приступил к осуществлению неотложных мер, что, учитывая враждебное отношение генерала Амброзио, стало возможным только благодаря тактичному сотрудничеству с соответствующими ведомствами. Я добился того, что командующие войсками, дислоцированными на островах, охотно проводили в жизнь мои предложения в рамках материальных и прочих возможностей, которыми они располагали. Снабжение Верховное командование вермахта постепенно наладило, но предоставляемое имущество, несмотря на его немалое количество, не соответствовало требованиям момента, да и распределять его следовало исходя из предполагаемых стратегических намерений противника. Вкратце я определил сложившуюся ситуацию следующим образом.

Оккупацию северного побережья Африки нельзя было рассматривать как окончательную цель противника. Военное поражение Оси в Африке представляло собой предпосылку для дальнейших действий альянса, в частности для реализации плана «Касабланка», о котором в то время у нас не было подробной информации. Объединенные действия британских и американских вооруженных сил в Тунисе в первую очередь свидетельствовали о том, что альянс намерен продолжать операции в Западном Средиземноморье. Расстояние, отделявшее войска противника от Сицилии, вполне позволяло нанести по ней удар; захват острова мог стать важным шагом на пути, ведущем в Италию. В то же время следовало учитывать вероятность отвлекающего удара по Калабрии, который мог стать дополнением к оккупации Сицилии. Поскольку Пантеллария была неспособна оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление, ее захват, скорее всего, имел для противника второстепенное значение. Если бы его цель состояла в скорейшем захвате Рима, он выиграл бы куда больше, проведя операцию против Сардинии и Корсики. Воздействие, которое оказало бы на войска Оси успешное наступление противника на этих островах, нельзя было недооценивать. С другой стороны, альянс не мог сбрасывать со счетов угрозу его флангу со стороны Сицилии, серьезность которой трудно было точно оценить. Обладание же островами, в особенности Корсикой, которую можно было бы использовать в качестве «авианосца», облегчило бы противнику наступление на юге Франции.

Для проведения операции в Восточном Средиземноморье силы альянса, находившиеся в Тунисе, располагались слишком далеко. Но трудности можно было преодолеть. Балкан можно было достичь через материковую Италию; моторизованные части можно было отправить по шоссе до Триполи, Бенгази или Тобрука, а оттуда перебросить в район Эгейского моря. Командование альянса знало, что ему не следует опасаться слишком сильного сопротивления на море. С другой стороны, военно-воздушные части Оси, дислоцированные на острове Крит и вокруг Афин и Салоников, при всей их слабости на тот момент, могли быть усилены и в этом случае были бы способны создать потенциально вполне эффективную оборону, которой альянс лишь с большим трудом мог бы противопоставить соответствующие силы. Но если бы войска альянса высадились на Балканах и нанесли удар с тыла по германским войскам, действовавшим на Восточном фронте, с целью соединиться с русскими, успешное осуществление этой операции повлияло бы не только на военную ситуацию: оно имело бы по меньшей мере столь же серьезные политические последствия.

Таким образом, существовало много вариантов продолжения боевых действий. Опыт изучения стратегии альянса, применявшейся до этих пор, облегчал мне анализ этих вариантов и определение наиболее вероятных из них.

Высадку альянса в Алжире из-за отсутствия на побережье этой страны какой-либо обороны, которая заслуживала бы упоминания, можно было приравнять к маневрам, проводившимся в мирное время. Любой мог предположить с почти стопроцентной степенью уверенности в правильности своих догадок, что противник выберет такую задачу, которую, с его точки зрения, ему наверняка удастся решить при его возможностях и ограниченной обученности его войск проведению операций по высадке с моря. Наши оппоненты придавали большое значение прикрытию сухопутных сил с воздуха, а оно не могло быть обеспечено с помощью одних только авианосцев. Это означало, что противник, скорее всего, отдаст предпочтение проведению операции в районе, куда без труда сможет добраться его истребительная авиация, действующая со стационарных баз.

Эти соображения исключали возможность проведения противником операции на юге Франции, на севере Италии и на Балканах (если не считать того варианта, что он мог бы подобраться к указанным районам со стороны мыска «сапога», который напоминал своими очертаниями Апеннинский полуостров). С точки зрения военно-морских и военно-воздушных сил альянса имело смысл нанести удар по Сицилии, причем в этом случае основная операция могла бы сопровождаться отвлекающей акцией противника в виде атаки в Южной Калабрии. Нельзя было также исключать возможность того, что противник, действуя с дальним прицелом, обойдет Сицилию и начнет наступление в направлении Сардинии и Корсики, клюнув на такую соблазнительную приманку, как Рим. Но это было бы связано с не поддающимися заблаговременному учету трудностями, что делало этот вариант маловероятным. Повторюсь, высадку войск противника в Северной Африке можно было бы считать учениями, поскольку она не встретила сколько-нибудь серьезного сопротивления. Германской авиации пришлось наносить удары по атакующему противнику с большого расстояния, что значительно снизило их эффективность. В результате мы не смогли приобрести сколько-нибудь значительного практического опыта противодействия крупным операциям по высадке морского десанта; правда, при желании можно было теоретически определить наиболее явные уязвимые места противника при осуществлении им акции такого рода.

В то время как передвижение в открытом море большого количества кораблей и судов обещало большое количество выгодных целей нашим ВМС, в том числе подводным лодкам, а также бомбардировщикам, сама операция по высадке десанта, с учетом неизбежного скопления на небольшом участке значительного количества десантных барж, должна была стать уязвимой для ударов с воздуха и действий частей, держащих оборону на берегу. Эта оборона могла бы быть существенно усилена за счет минирования прибрежной полосы как со стороны моря, так и со стороны суши. Батареи береговой артиллерии, стоящие открыто, даже при наличии оборудованных огневых позиций, защищенных бетоном и броней, не смогли бы выдержать массированных обстрелов из корабельных орудий. В то же время, будучи установленными на закрытых, хорошо замаскированных позициях для продольного огня, с крупными калибрами, выдвинутыми в первый эшелон обороны, они могли бы сокрушить наступающего противника и по меньшей мере нейтрализовать истребители альянса.

С учетом всех этих возможностей, а также имеющихся в нашем распоряжении средств нам предстояло выработать план действий и провести подготовительные мероприятия, необходимые для организации обороны островов и побережья в районах, где существовала угроза атаки противника.

По истечении очень короткого периода времени вызванные немецкие специалисты в области военно-инженерных работ прибыли на место и принялись инструкти – ровать итальянцев относительно наиболее современных способов организации пассивной обороны. За ними появились немецкие инженерно-саперные войска и строительные материалы. В ожидании прибытия вновь сформированных, свежих дивизий полного состава на Сицилии были в спешном порядке созданы 15-я панцер-гренадер-ская дивизия{13} (точнее было бы назвать ее мотопехотной в связи с наличием в ее составе большого количества грузовиков) и танковая дивизия «Герман Геринг», а также военно-воздушные и зенитные части. В то же время была предпринята попытка усилить боевую мощь итальянских частей и соединений, снабдив их дополнительным вооружением и боеприпасами. Боеприпасы складировались в хранилищах, способных выдержать налеты вражеской авиации, и в количествах, позволяющих пережить временные нарушения тылового снабжения.

Когда противник овладел Тунисом, на Сицилии, как и в других местах, перспективы развития ситуации оценивались как весьма мрачные. Я исходил из того, что альянс не остановится на достигнутом и продолжит активные действия – если не сразу, то по крайней мере после очень короткой передышки. Один его исключительно неприятный воздушный удар по Марсале стоил мне трагической потери половины моих сопровождающих. Однако каждый день, прошедший без серьезных действий со стороны противника, играл нам на руку, и постепенно мы собрали сильную группировку. Фельдмаршал фон Рихтгофен, новый командующий 2-м воздушным флотом, быстро вошел в курс дел и уяснил для себя специфические проблемы нашего театра военных действий.

К началу июля, то есть по прошествии двух месяцев после падения Туниса, острова располагали обороной, которая уже исключала возможность того, что противник сможет овладеть ими в результате не слишком хорошо подготовленного наскока, но все же была неспособна противостоять крупномасштабному, тщательно спланированному вторжению. На Сицилии были дислоцированы две германские дивизии, одна усиленная германская дивизия была размещена в Южной Калабрии, еще одна – на Сардинии. На Корсике находилась германская бригада неполного состава. Вокруг побережья Сицилии и Сардинии, а также в Западной Калабрии были развернуты сильные части противовоздушной обороны. На Сицилии были собраны довольно значительные силы истребительной авиации, в то время как на Сардинии их было меньше. Части тяжелой бомбардировочной авиации дислоцировались в Апулии, в Северной Италии, а также в непосредственной близости от Рима. Основная мощь сил ПВО была сконцентрирована в районе Мессины.

План оборонительных действий был тщательно обсужден на специально созванном совещании с генералом Гуццони, командующим итальянской 6-й армией, и командирами частей, развернутых на островах. Тогда же всем были поставлены их непосредственные задачи. Отдавая последние инструкции командирам германских дивизий, я вбивал им в головы один важный момент, по поводу которого мы с Гуццони придерживались одной и той же точки зрения.

«Независимо от того, – внушал им я, – получите вы соответствующие приказы от итальянский армии в Энне или нет, вы должны немедленно вступить в бой с противником, как только установите, куда именно направляется его военно-морская группировка вторжения».

Я до сих пор помню, как генерал Конрат из танковой дивизии «Герман Геринг» пробурчал в ответ: «Если вы имеете в виду, что мы должны задать ему трепку, фельдмаршал, то можете полностью на меня рассчитывать».

После окончания инструктажа я был совершенно уверен, что все идет как надо.

Пока армейские части занимались отработкой будущих действий, 2-й воздушный флот сконцентрировал свое внимание на загруженных североафриканских портах. Фон Рихтгофен, который был подчинен мне, удовлетворил все мои требования, касающиеся воздушной разведки, и старался отражать налеты авиации противника, который с середины мая до середины июня ежедневно наносил все более мощные удары с воздуха по нашим военно-воздушным базам и по коммуникациям в Мессинском проливе. К сожалению, именно в этот весьма неподходящий момент наш ведущий пилот-истребитель, генерал Ос-теркамп, был отстранен от своих обязанностей другим германским асом-истребителем, инспектором генералом Галландом. С этим ничего нельзя было поделать. После отъезда Остеркампа мы лишились возможности использовать его неоценимый опыт боевых действий именно на данном театре военных действий. Те части германских ВВС, которые не были переброшены в Калабрию и Апулию, а остались на Сицилии, были выведены из строя еще до начала вторжения противника. Даже на материковой части Италии наша авиация понесла значительные потери, в результате чего у нас осталось слишком мало истребителей для того, чтобы восстановить равновесие сил в воздухе. Наши зенитные части также оказались неспособными защитить аэродромы, порты и железнодорожные объекты, поскольку не успели накопить достаточную для этого мощь. Впрочем, никакая наземная ПВО не может сдерживать массированные безжалостные атаки с воздуха в течение длительного времени; преимущество в таких случаях на стороне атакующего, особенно в ситуации, когда зенитный огонь обороняющегося не слишком плотен. Наши зенитчики успешно действовали только в зоне пролива, где за счет высокой концентрации огневых средств, применения дальнобойных зенитных орудий и блестящей тактической организации всех действий им удалось отразить воздушные налеты противника. Но это не повлияло на общую картину происходящего.

С помощью морских барж, легких инженерно-штурмовых судов и самоходных паромов Зибеля адмиралу Меендсену-Болькену удалось неплохо наладить сообщение в Мессинском проливе. С другой стороны, у нас было слишком мало подводных лодок, и к тому же они не могли в полной мере проявить себя из-за малой площади района, в котором им приходилось действовать. Что касается итальянского флота, то я нисколько не верил в то, что он выполнит план, предусматривавший различные варианты развития событий. Учитывая, что итальянские ВМС возглавлял Амброзио, наше сотрудничество с союзниками на море катилось к краху.

Я нередко думал о том, что германским вооруженным силам было бы легче вести неравный бой с противником, нежели связывать себя какими-то обязательствами с итальянцами – союзниками, которые испытывали отвращение к войне, не умели толком вести боевые действия и вызывали подозрение в нелояльности.

После захвата противником 11-12 июня 1943 года островов Лампедуза и Пантеллария (эти дни для наших союзников стали одними из самых мрачных в истории войны) последние сомнения относительно того, что именно должно стать главной целью вторжения, отпали. Проведя последнюю проверку подготовительных мероприятий на Сицилии, я совершенно осознанно, если можно так выразиться, ушел за кулисы, считая, что защита итальянской территории – это в первую очередь дело самих итальянцев.

Между тем силы и средства, имевшиеся в нашем распоряжении, были явно недостаточны для удовлетворения даже минимальных потребностей обороны – во всяком случае, исходя из опыта первой операции альянса по высадке десанта с моря.

Военно-морская группировка вторжения состояла из | крупных транспортных судов и кораблей сопровождения. Среди транспортов были торговые суда самых разных размеров, десантные баржи и даже танкеры. Их охраняли и линкоры, и авианосцы, и эсминцы.

Высадка была проведена одновременно в разных точках с десантных судов, которые доставили также тяжелое вооружение, включая танки. Их было прекрасно видно с берега, как и медленное передвижение широко рассыпавшихся групп множества небольших судов. Места высадки противник явно выбрал с учетом характера местности и течений. В наиболее удобных гаванях происходила выгрузка тяжелого вооружения и запасов военного имущества. Летчики истребительной авиации были поразительно быстро переброшены на аэродромы.

Несмотря на принятое мной ранее решение, я все же вмешался в события в ранние утренние часы 10 июля, в день вторжения, отдав по рации приказ танковой дивизии «Герман Геринг» немедленно начать действовать. Я сделал это только для того, чтобы как-то исправить последствия имевшего место недосмотра. Поскольку местонахождение противника было заранее точно установлено, всем дивизиям, которые должны были нанести контрудар по вражеским частям, высадившимся на побережье, следовало добиться полной боевой готовности самое позднее к полуночи. Однако этого сделано не было. Бесценные часы, которые ничем нельзя было компенсировать, тратились впустую, совершались другие грубейшие ошибки, задерживавшие начало контратаки; тем не менее, несмотря на это, дивизия «Герман Геринг» едва не добилась решительного успеха, действуя против войск противника, высадившихся в районе Гелы.

Одно разочарование следовало за другим. Итальянские дивизии, дислоцировавшиеся на берегу, потерпели полное фиаско – ни одна из них не начала контратаковать противника вовремя, а некоторые не сделали этого вообще. Дивизия «Неаполь», развернутая в юго-западной оконечности острова, просто куда-то исчезла, словно растворилась в воздухе. Комендант крепости в Аугусте сдался еще до того, как его начали атаковать. Что это было – трусость или предательство? Я так никогда и не узнал, состоялся ли военный суд, который Муссолини обещал устроить по этому поводу. И все это происходило в момент наступления противника, располагавшего десятью дивизиями и имевшего подавляющее численное превосходство, действовавшего при поддержке мощного воздушного десанта и нескольких тысяч самолетов, да еще при отсутствии какого-либо противодействия со стороны германской авиации.

11 июля я понял, что справиться с неразберихой в руководстве действиями наших войск, отдавая приказы по телефону, не удастся, тем более что мне лишь в редких случаях удавалось связаться с генералом фон Зенгером, находившимся в штабе итальянских сухопутных войск. Поэтому 12 июля я вылетел на Сицилию, предварительно приказав отправить туда же 1-ю парашютно-десантную дивизию. В сопровождении фон Зенгера я побывал на всех передовых позициях и уже в тот же вечер мог наблюдать, как первые части парашютно-десантной дивизии высаживаются к югу от Катании. Высадка продолжалась еще несколько дней – британские истребители действовали по жесткому графику, в котором нам удавалось на-. ходить сравнительно безопасные промежутки.

Мой полет на Сицилию меня лишь еще больше расстроил. Я собственными глазами увидел полный развал в итальянских дивизиях и тактический хаос, ставший результатом невыполнения итальянскими войсками согласованного плана оборонительных действий. Западная часть Сицилии больше не имела никакой тактический ценности, и ее нужно было покинуть. Но даже при этом восточную часть острова и довольно большой плацдарм вокруг Этны можно было удерживать лишь в течение короткого времени. Двух германских дивизий, выдерживавших на своих плечах всю тяжесть битвы, было уже мало – чтобы быстро консолидировать «линию Этны», срочно требовалась третья. В то же время стало ясно, что мне не нужно было больше беспокоиться по поводу высадки противника в Калабрии, которой я особенно опасался.

К утру 13 июля я уже договорился с Гитлером и Муссолини почти по всем пунктам, причем Гитлер еще только приступил к принятию мер, необходимых для срочной переброски на Сицилию всей 29-й панцер-гренадерской дивизии, – это было промедление, за которое нам предстояло расплачиваться в последующих боях. Только 15 июля первые подразделения дивизии начали переправляться через пролив.

В ночь с 15 на 16 июля я вылетел на север Сицилии, в Милаццо, на самолете-амфибии, поскольку к тому моменту совершить посадку на суше было невозможно, и проинструктировал на месте генерала Хубе, командующего 14-м танковым корпусом. Его задача состояла в том, чтобы закрепиться на местности и создать прочную линию обороны, даже если для этого поначалу придется отступить. В нарушение аксиом, действовавших в командовании люфтваффе, я передал под командование Хубе тяжелую зенитную артиллерию. Хубе вряд ли мог рассчитывать на какую-либо поддержку с воздуха в дневное время, поэтому, чтобы как-то компенсировать его положение, я старался сделать все возможное, чтобы ускорить прибытие 29-й панцер-гренадерской дивизии. Я также сообщил ему, что обдумываю возможность эвакуации войск с Сицилии, которую он действиями находящихся под его командованием войск должен был оттягивать как можно дольше. Оборонительные приготовления по обе стороны Мессинского пролива шли полным ходом, и теперь ими руководил он. Я добавил, что ему не следовало беспокоиться о защите Калабрии и Апулии, поскольку в тот момент вероятность того, что они станут целью крупномасштабных операций противника, была небольшой.

Следующий день я также посвятил посещению передовой линии фронта. Встретившись с Гуццони, я ликвидировал все элементы недопонимания и уговорил его немного оттянуть войска назад – сделать это было необходимо. В итоге мне удалось убедить его, что наши шансы сдержать британскую 8-ю армию не совсем безнадежны. Бортовые залпы британского флота, которые я тогда имел возможность наблюдать, произвели на меня очень сильное впечатление; после боя в районе Салер-но, где мне также довелось увидеть работу корабельной артиллерии противника, я изменил свои взгляды на береговую оборону.

Я находился в передовом штабе генерала Шмальца из танковой дивизии «Герман Геринг», когда, к моему огромному облегчению, ко мне явился с докладом полковник Хайльман, командир 1-го парашютно-десантного полка, который я в глубине души уже списал со счетов. Парашютисты высадились перед британскими войсками, не вступив при этом в контакт с германскими частями ни на одном из флангов. В ходе боя они были окружены наступающими частями Монтгомери, но, к счастью, все же сумели прорваться к своим. Идея выброски десанта с воздуха в тылу британских войск была расценена как чрезмерно рискованная, поскольку тактический принцип, гласящий, что нельзя допускать слишком большого численного превосходства со стороны противника, сохранял свою актуальность даже для парашютистов. В то же время случайная высадка нашего воздушного десанта в нашем собственном тылу совершенно неожиданно позволила нам добиться успеха: когда вскоре там же высадились британские парашютисты, нам удалось их уничтожить. Этот наш весьма ограниченный успех в значительной степени расстроил план наступления Монтгомери. В целом я был удовлетворен. Хубе был, что называется, человеком на своем месте. Ему помогал его блестящий начальник штаба фон Бонин. Меня, однако, беспокоила медлительность Верховного командования вермахта, которое все еще удерживало отдельные части 29-й панцер-гренадерской дивизии в Калабрии и слишком поздно ввело в действие в той же Калабрии 26-ю панцер-гренадерскую дивизию.

Хотя, как и на ранних фазах войны в Средиземноморье, руководство операциями формально находилось в руках итальянцев, на практике оно осуществлялось командованием 14-го танкового корпуса и командующим Южным фронтом. Наши совместные усилия, направленные на то, чтобы внешне все выглядело пристойно и взаимное уважение союзников друг к другу было сохранено, привели к тому, что на описываемом этапе нам удалось избежать личных раздоров с итальянцами. Что касается взаимоотношений с Хубе, то они были совершенно идеальными. Тот факт, что в течение долгого времени я был persona grata по той причине, что по собственной инициативе принял решение эвакуировать войска с Сицилии, не слишком меня волновал, поскольку с военной точки зрения эта операция была проведена успешно.

Хубе вывел свою дивизию из боя с исключительным искусством, до последнего момента сдерживая наступающего противника. То, как ему удалось переправить ее через пролив, стало завершающим штрихом в его замечательных действиях в качестве командира дивизии.

Остается лишь сказать, что при всех выпавших на его долю несчастьях командованию войск Оси невероятно повезло. Больше всего ему помогла методичность, с которой осуществляли наступательные действия войска альянса. Кроме того, концепция наступления, которой следовал противник, предоставляла нам достаточно большие возможности для противодействия. То, что он не провел крупномасштабной операции по блокированию острова и не нанес удара по побережью Калабрии, дало нам несколько недель, в течение которых мы смогли организовать оборону, располагая очень незначительными силами и средствами. Медленное продвижение наступающих войск противника и удивительное распыление его сил позволяли стягивать значительные подкрепления для обороны отдельных районов по мере того, как угроза им становилась реальной. То, что противник не сумел использовать последнюю возможность помешать германским войскам пересечь Мессинский пролив путем нанесения по ним мощных и тщательно скоординированных ударов с моря и с воздуха, было едва ли большим подарком с его стороны, чем то, что он не смог сразу же, 17 августа, также форсировать пролив и приступить к операции преследования. Несомненно, войскам обеих сторон досталось – им пришлось действовать с невероятным напряжением, под палящими лучами летнего солнца, в скалистых и почти лишенных растительности горных районах. Однако взятая альянсом передышка, которая продолжалась до 3 сентября и отнюдь не была продиктована обстановкой, также стала для Оси подарком.

Захват Сицилии противник осуществлял медленно, преодолевая глубоко эшелонированную оборону, при мощной поддержке корабельной артиллерии и авиации. Это означало, что еще не пришло время, когда нам следовало начать беспокоиться по поводу возможности проведения противником операций в районах, удаленных от военно-морских и военно-воздушных баз. Опасность скорее таилась в тех огромных количествах боеприпасов, техники и военного имущества, которые войска альянса могли расходовать практически без счета.

Уроки, полученные на Сицилии, привели меня к следующим выводам: глубоко эшелонированные оборонительные порядки являлись обязательным дополнением к береговым укреплениям, поскольку разрушительное воздействие огня корабельной артиллерии по находящимся на расстоянии прямой видимости фортификациям делало оборону «в линию» бесполезной. Несмотря на сокрушительное фиаско береговой обороны итальянцев, массированный огонь по наиболее уязвимым целям, другими словами, по разгружающимся транспортным судам, приближающимся к берегу десантным баржам и только что высадившейся живой силе противника был и остался лучшей оборонительной тактикой. При действиях в условиях глубоко эшелонированной обороны локальные резервы должны быть настолько сильными и располагаться так близко друг к другу, чтобы у них была возможность в случае необходимости нанести противнику ответный удар и выравнять положение. Части первого эшелона основных резервов нужно располагать как можно ближе к побережью, чтобы они могли в темное время суток выдвинуться как можно дальше вперед и в максимальной степени занять боевые позиции на линии фронта.

Глава 17.

Свержение Муссолини и отступничество Италии

24.07.1943 года. Сессия Фашистского совета, принятие резолюции о недоверии Муссолини.

– 25.07.1943 года. Арест Муссолини. Бадольо поручают сформировать новое правительство.

– 12.08.1943 года. Италия начинает тайные переговоры о перемирии с альянсом. – 22.08.1943 года. Штаб 10-й армии обосновывается в Южной Италии.

– 3.09.1943 года. Заключение сепаратного перемирия между Италией и альянсом. – 3.09.1943 года. Высадка британской 8-й армии на юге Калабрии.

– 8.09.1943 года. Эйзенхауэр и итальянское правительство предают гласности соглашение о перемирии.

– 12.09.1943 года. Операция по спасению Муссолини

Предварительные переговоры

Когда 31 января 1943 года итальянский маршал граф Кавальеро был смещен со своего поста, я, естественно, попросил Муссолини освободить меня от моих обязанностей командующего. Мы с Кавальеро были больше чем товарищами по оружию, и я думаю, что он разделял мои чувства. Я защищал Кавальеро и предупреждал Муссолини о возможных негативных последствиях замены его на Амброзио, которого в моем присутствии неоднократно резко критиковали итальянские офицеры и который, по моему мнению, не обладал способностями, необходимыми для командующего столь высокого уровня. Муссолини умолял меня забрать обратно мой рапорт, в очередной раз заверил меня в своем «братском доверии» по отношению ко мне и в стремлении к более тесному личному сотрудничеству в будущем. К сожалению, должен признаться, что, вопреки доводам рассудка, я дал ему себя уговорить.

Изменения в атмосфере, царившей в итальянском Верховном командовании, я почувствовал сразу же. Я отказался от предложения Амброзио возглавить командование всеми войсками Оси в Тунисе, предположив, что он просто хочет избавиться от меня как от неприятного и авторитарного немецкого командира и наблюдателя, а также лишить меня моего влияния в Риме. Договоренность, согласно которой ни один приказ не мог быть издан без моего одобрения, оставалась в силе. Реализовывать ее было нетрудно, поскольку большинство приказов разрабатывалось и составлялось моими штабными работниками или офицерами связи. Несмотря на временами невыносимое высокомерие Амброзио, я сохранял лояльность по отношению к нему. Единственным изменением обычной процедуры с моей стороны стало то, что я прекратил лично бывать на совещаниях и стал отправлять туда в качестве своего представителя моего начальника штаба. С Муссолини я теперь встречался лишь изредка, да и то только для обсуждения самых неотложных вопросов. Поначалу я думал, что неприкрытая враждебность Амброзио по отношению ко мне вызвана чувством соперничества, но вскоре произошел целый ряд событий, после которых стало ясно, что он стремится к изменению существующей системы, а возможно, и к чему-то гораздо большему. Поскольку адмирал Риккарди и генерал Фужье остались на своих постах командующих соответственно военно-морскими и военно-воздушными силами Италии, а новый командующий сухопутными войсками, генерал Рози, был хорошо воспитанным и порядочным человеком и держался по отношению ко мне по-дружески, я честно попытался преодолеть мое недоверие к Амброзио, исходя из абсолютного взаимного доверия, существовавшего между Муссолини и мной. Мри изначальные опасения по поводу того, что, заменяя Кавмьеро на Амброзио, Муссолини сам роет себе могилу, на какое-то время рассеялись в результате изменений в правительстве, происшедших 8 февраля 1943 года. В то время ни я, ни наш посол фон Макензен, ни наш военный атташе фон Ринтелен не верили в наличие непосредственной угрозы существующему режиму{14}. 24 июля даже Муссолини все еще чувствовал себя крепко сидящим в седле.

В тот день я в одиночку отправился повидаться с Муссолини, чтобы обсудить кое-какие вопросы. Поскольку у него шло важное политическое совещание, он уговорил меня немного подождать. – Когда через полчаса я вошел к нему, на лице его сияла улыбка. Он сердечно поприветствовал меня.

«Вы знакомы с Гранди? – спросил он. – Он только что ушел. У нас с ним была очень откровенная беседа. Наши взгляды полностью совпадают. Он мне очень предан».

Я с пониманием отнесся к его восторгу; но когда бук-вмьно на следующий же день я узнал, что этот самый Гранди возглавил мятеж против Муссолини в Высшем фашистском совете, я был вынужден задать самому себе вопрос, что является более удивительным – доверчивость Муссолини или коварство Гранди. За день до этого, 24 июля, фон Макензен сказал мне, что располагает точной информацией о том, что никакой опасности нет и что Муссолини все еще полностью контролирует ситуацию.

Период между изменениями в составе кабинета и падением Муссолини был плотно заполнен совещаниями представителей Оси на самом высоком уровне военного и политического характера, которые, ввиду меняющейся ситуации на фронтах, проходили очень по-разному.

Позвольте мне вкратце изложить ход событий. Первым делом замечу, что Роатта, главнокомандующий сухопутных войск, всячески пытался добиться увеличения численности германских войск в Италии, которую Муссолини и Амброзио по совершенно непонятным причинам старались ограничить; постоянно шли споры по поводу диспозиции германских и итальянских частей; отмечу также, что начиная с 21 июня Италия с удивительной настойчивостью требовала как можно больше оружия, причем подчас заявляемые ею потребности казались преувеличенными. Итальянцы хотели получить семнадцать танковых батальонов, тридцать три артиллерийские батареи, восемнадцать дивизионов противотанковых и штурмовых орудий и две тысячи самолетов. На совещании, организованном Бастианини, заместителем главы итальянского министерства иностранных дел, я высказался против удовлетворения этих требований, подразумевавших решительное изменение курса, которым мы следовали до этого. Хотя несколько итальянцев поддержали мою точку зрения, Амброзио без обиняков отказался пересмотреть изложенные им цифры. Это давало определенную пищу для размышлений. Невозможность удовлетворить упомянутые требования встревожила также и Верховное командование вермахта, которое в середине июля 1943 года их отвергло.

На встрече Гитлера и Муссолини в Фельтре 19 июля проблему урегулировать не удалось. Гитлер не стал высказывать свои далеко идущие претензии на германское лидерство, Муссолини же скрыл свои сомнения по поводу того, стоит ли продолжать войну.

Переговоры по военной тематике между Кейтелем и Амброзио привели к достижению соглашения о том, что германские и итальянские дивизии следует перебросить в южные районы Италии, но ни немецкая, ни итальянская сторона не желали первыми приступать к его реализации.

Между тем на фронте отношения между германскими и итальянскими командирами были отличными. Представлявшие все три вида вооруженных сил итальянские офицеры, служившие в моем штабе, ощущая дружеское расположение немцев, платили нам тем же – за исключением моего итальянского адъютанта, который меня порядком разочаровал. Он был при мне не первый год, и я всегда совершенно искренне относился к нему по-дружески. Хотя мне пришлось похлопотать, чтобы найти ему новое подходящее назначение, я чувствовал, что его отношение ко мне и к Германии как к союзнику изменилось.

Мои первые действия после ареста Муссолини

Сессия Высшего фашистского совета и последовавшие за ней события показали, что наши предположения по поводу дальнейшего развития обстановки были совершенно неправильными. На сессии Муссолини был свергнут, а вместе с ним и фашистский режим. Точно так же, как Гитлер в 1945 году был потрясен направленным против него мятежом его друзей по партии, так и дуче был буквально парализован предательством его самых верных сторонников, которым он доверял больше, чем кому бы то ни было. Возможно, его падение или по крайней мере его арест удалось бы предотвратить, если бы он собрал вокруг себя верные ему военные части, в том числе германские. Но его гордость и самоуверенность оказались его худшими врагами.

Когда 25 июля я узнал, что Муссолини арестован (это было поздно вечером), я тут же попросил аудиенции у короля. После долгих колебаний мне сообщили, что его величество не сможет принять меня в тот же вечер, но пообещали мне аудиенцию на следующий день. Прежде чем отправиться к королю, я повидался с Бадольо, который в ответ на все мои вопросы лишь сообщил мне о том, что я и так уже знал из королевского воззвания.

Суть его рассказа сводилась к тому, что новое правительство будет полностью соблюдать свои обязательства по договору о союзе и что дуче для его же собственной безопасности содержат под домашним арестом. Бадольо продемонстрировал мне письмо Муссолини, в котором тот признавал новый режим, но он не мог сказать мне, где находился дуче – по его словам, это знал только король. Он попросил меня не создавать на его пути никаких политических трудностей. Это заставило меня напомнить, что я несу личную ответственность перед Муссолини и потому мой интерес по поводу его местонахождения вполне закономерен, не говоря уже о том, что Гитлер еще больше, чем я, обеспокоен судьбой своего друга.

У меня сложилось впечатление, что мой собеседник был по отношению ко мне холоден, скрытен и неискренен.

Позднее мне пришлось столкнуться с тем, что граф Монтесемоло, имевший звание полковника и служивший у Бадольо адъютантом, оказался руководителем партизанского движения, действовавшего против Германии.

Моя аудиенция в королевском дворце длилась почти час и проходила в атмосфере удивительного дружелюбия. Его величество заверил меня, что в смысле ведения войны никаких изменений не будет; наоборот, сотрудничество между союзниками упрочится. Король сказал мне, что ему пришлось сместить Муссолини, потому что на этом настаивал Высший фашистский совет, а также по той причине, что Муссолини утратил симпатии общественности. Его величество заявил, что пошел на этот шаг с большой неохотой. Он сказал, что не знает, где находится Муссолини, но заверил меня, что считает себя лично ответственным за его благополучие и за то, чтобы с ним обращались соответствующим образом. По словам короля, о том, где находится дуче, знал только Бадольо (!). Его величество заявил, что глубоко восхищается фюрером и завидует его непререкаемому авторитету, который не идет ни в какое сравнение с его собственным.

Во время этой встречи у меня также сложилось впечатление, что под маской преувеличенного дружелюбия скрывались холодность и неискренность.

Король и Бадольо рассказали примерно ту же историю нашему поверенному в делах, доктору Рану, который в тот момент замещал посла фон Макензена и позднее сменил его на этом посту. Они заверили его в своей лояльности в качестве союзников, а также в том, что Италия безусловно продолжит свое участие в войне. Ран, приведенный этой новостью в восторг, сообщил о ней мне. Служивший в моем штабе итальянский офицер связи, капитан Руска, передал мне также, что со мной хотел бы чаще встречаться кронпринц. Правда, это свое желание он осуществил один-единственный раз.

Первая реакция Гитлера

Свержение и арест Муссолини отравили отношения между высшими чиновниками германского и итальянского внешнеполитических ведомств. Гитлер увидел в этом столь внезапном повороте событий не обычный правительственный кризис, а решительный отход Италии от прежней политики с целью как можно более быстрого выхода из войны на выгодных для нее условиях, даже если бы это означало принесение в жертву ее союзника – Германии. Недоверие фюрера, которое до этого момента было направлено только против королевской семьи и ее сторонников, теперь усилилось до предела и распространилось на всех итальянских государственных деятелей и военных лидеров. Промахи и пассивность итальянской стороны в ведении боевых действий, имевшие место в прошлом, теперь расценивались как саботаж и даже предательство со стороны итальянского Верховного командования. Подготовка итальянцами позиций в Альпах теперь была квалифицирована как свидетельство их намерения повернуть оружие против немцев. Чувствуя себя преданным, фюрер был полон решимости защищаться.

В качестве первого шага, по мнению Гитлера, следовало «разделаться» с королевской семьей и Бадольо – сделать это было бы нетрудно. К счастью, фюрер отказался от этой идеи, возникшей у него в момент первоначальной вспышки гнева.

Альтернативный план, состоявший в том, чтобы при первом же видимом признаке подготовки Италии к выходу из войны упредить развитие событий, взяв под стражу членов королевской семьи и ведущих итальянских политиков и военных деятелей, весьма тщательно прорабатывался, но мне о нем не сообщили.

К счастью, для реализации этого плана также не представилось случая. Он был для Гитлера второстепенным, главным же являлось его желание спасти Муссолини, чтобы получить возможность вместе с ним пересмотреть общую политику. Чувство солидарности заставило Гитлера отдать приказ выручить Муссолини любыми доступными средствами – в том числе с помощью операции под командованием майора СС Отто Скорцени, служившего под началом генерала Штудента. Хотя этот безрассудный замысел держали от меня в секрете, я, естественно, не мог не узнать о нем, поскольку держал в руках все нити управления войсками.

Что касается предложения Бадольо о встрече с Гитлером, то было с самого начала ясно, что Гитлер его отвергнет, потому что он был убежден, что эта встреча ничего не даст. Я вынужден был согласиться с этим мнением фюрера, но это не смогло помешать дальнейшему обострению разногласий между мной и Гитлером, а также между мной и его верноподданной свитой. Меня считали «италофилом», а следовательно, для работы в Италии я подходил только до тех пор, пока мое присутствие там помогало поддерживать дружественные отношения с королевским домом. На тот случай, если в какой-то момент придется заговорить с итальянцами на другом языке, был подобран другой человек, а именно Роммель, чья группа армий, штаб которой находился в Мюнхене, уже стояла наготове в моих «тылах». Те, с кем я сотрудничал в Италии, также утратили доверие Гитлера – прежде всего посол фон Макензен и фон Ринтелен, а также фон Поль, фон Рихтгофен и занявший место фон Макензена Ран. Все мы поверили данному королем слову и официальным заверениям видного государственного деятеля Бадольо. В том, что поведение итальянских солдат на фронте не изменилось и осталось дружеским, мы видели гарантию того, что король сдержит свое обещание, хотя действия Амброзио и новых главнокомандующих видов вооруженных сил давали определенные основания для опасений.

Борьба Роатты за увеличение численности германских войк в Италии велась им весьма искусно, но его требования, с моей точки зрения, были чрезмерными. Мне нравилось работать с ним, потому что он был единственным человеком, который время от времени брал на себя хоть какую-то ответственность. Даже сегодня я не могу понять, было ли всеобщее осуждение Роатты как врага и предателя справедливым или ошибочным.

Адмирал де Куртен с виду был самым любезным, но впоследствии стал для меня самым большим разочарованием.

Новый государственный секретарь, отвечающий за воздушный флот, генерал Сандалли, еще раньше делал весьма показательные признания фон Рихтгофену. Теми немногими беседами, которые происходили между ним и мной, я остался крайне недоволен. И все же, если не считать Амброзио, у меня не было причин для недоверия по отношению к руководству итальянских вооруженных сил. Фон Ринтелен был согласен с этой моей точкой зрения. Но мои настойчивые попытки рассеять огульное отвращение Гитлера ко всем итальянцам лишь приводили фюрера в бешенство. Однажды он сказал обо мне: «Кессельринг слишком честен для всех этих прирожденных предателей».

Переломный момент наступил в три часа утра 23 августа, когда Гитлер заявил мне в присутствии Геринга, что он получил неопровержимое доказательство предательства Италии. Он всячески убеждал меня прекратить быть простофилей и позволять итальянцам водить меня за нос и требовал, чтобы я приготовился к серьезным событиям. Эта его откровенность связала мне руки. Я не мог не поверить фюреру, но в то же время очень сожалел о том, что он не раскрыл мне источник полученной им информации. С тех пор, что бы я ни делал, меня все время мучили сомнения.

Недоверие Гитлера лично ко мне несколько ослабло, но продолжало сказываться на наших отношениях. Поэтому и я, и итальянское правительство были в равной мере удивлены, когда на аэродроме в Риме высадилась 2-я парашютно-десантная дивизия Рамке. Я давно требовал подкреплений, и-это событие было более чем кстати со всех точек зрения, хотя я предпочел бы, чтобы оно произошло с более строгим соблюдением установленных порядков и процедур. Внезапное появление в зоне итальянской столицы германской дивизии хотя и вызвало некоторое возмущение, в то же время явно укрепило наш контроль за ситуацией, поскольку с этого момента итальянское правительство не могло не понимать, что его двуличие для нас больше не является секретом.

Когда вскоре после этого германские дивизии и штабы хлынули в Северную Италию, итальянцы еще больше приуныли. Основания, опираясь на которые Гитлер предпринял этот шаг, были ясны каждому солдату – мы должны были исходить из самого худшего, то есть из предположения, что Бадольо хочет использовать укрепления в районе северной границы страны против нас и заблокировать железные дороги, ведущие в Германию, перерезав таким образом тыловые коммуникации немецких дивизий, защищающих Италию, а затем и вовсе сдать эти дивизии противнику. Тот, в чьих руках оказался бы контроль над Бреннером и шоссейными и железными дорогами, ведущими на восток в Австрию, на Балканы и на запад во Францию, мог бы с полным основанием сказать, что он держит Германию за горло. Таким образом, хотя переброска в северные районы Италии группы армий В очень расстроила итальянцев, причиной ее было зловещее поведение наших союзников. Хотя в целом германские войска с уважением относились к чувствам итальянцев, было совершено несколько грубых ошибок, которые оказали негативное влияние на мой авторитет по другую сторону Альп. Перед фон Ринтеленом стояла незавидная задача. В любом случае у Бадольо не осталось больше возможностей для осуществления его дьявольских идей – я не могу подобрать другого определения для его замыслов, которыми он отплатил нам за нашу верность и пролитую нами кровь. Оглядываясь назад, я думаю, что он действительно хотел реализовать описанный выше план. Это ясно подтверждается чрезвычайно настойчивыми требованиями перебросить германские дивизии, дислоцировавшиеся в центральной части и на севере Италии, в Калабрию и Апулию. Выдвигая эти требования, итальянцы уже вели с альянсом переговоры о сдаче.

Так или иначе, правительство Италии и Верховное командование итальянских вооруженных сил в устной и письменной форме выразили протест против «недопустимого нарушения» суверенитета их страны и со своей стороны предприняли кое-какие военные приготовления.

Мы же увеличили численность наших войск в непосредственной близости от Рима, постепенно доведя ее до пяти с лишним дивизий за счет танковых частей, которые, несмотря на требования военного времени, до этого момента спокойно дожидались своего часа в резерве.

6 августа Риббентроп и Кейтель встретились с Амбро-зио и фельдмаршалом Гуарильей в Таврисе, но эти переговоры не дали осязаемого результата. Это никого не удивило, поскольку антагонизм уже стал слишком явным. Стороны безуспешно требовали друг от друга уступок, которые в обычных условиях вряд ли вызвали бы какие-либо споры. Кейтель хотел, чтобы итальянцы отправили в бой свои дивизии, развернутые в центральной и северной части страны, а Амброзио настаивал на том, чтобы все германские дивизии, переброшенные в Ломбардию, были подчинены итальянскому командованию, которое должно было бы также взять на себя охрану железных дорог. Разногласия по этим вопросам помешали обсуждению других.

Провести вторую встречу (она состоялась 15 августа, на этот раз с участием генерала Йодля) предложил Роатта. С самого начала на переговорах царила крайне напряженная атмосфера. Йодль явился на встречу в сопровождении Роммеля, которого он представил как главнокомандующего группы армий В, теперь уже дислоцированной в Италии. У Йодля были четкие директивы от Гитлера. Генерал, в частности, потребовал, чтобы командующий Южным фронтом со всеми германскими войсками, находящимися в центральной и южной части Италии, был подчинен королю, а все германские и итальянские войска в Северной Италии – командованию группы армий В, которая, в свою очередь, по-прежнему подчинялась бы Верховному командованию вермахта. Роатта повторил предложение Амброзио, состоявшее в том, чтобы все германские дивизии на севере Италии были подчинены итальянскому командованию, а также предложил отозвать итальянскую 4-ю армию с юга Франции. Последняя инициатива была принята, поскольку присутствие дивизий 4-й армии в Северной Италии теперь полностью компенсировалось бы присутствием там же группы армий В, которая контролировала все ключевые позиции. По всем прочим вопросам достичь соглашения не удалось. Фактически после свержения Муссолини командующий Южным фронтом и так оказался подчиненным только королю. Формулируя свои требования, Йодль, должно быть, преследовал некую скрытую цель. Я в то время был убежден, что он заранее знал, что выдвигает неприемлемые для итальянцев требования, дабы заставить их показать свое истинное лицо.

Несмотря на отчуждение, царившее в отношениях между представителями высшего эшелона руководства, я, будучи командующим Южным фронтом, продолжал мою совместную деятельность с представителями итальянской стороны, стараясь проявлять дружелюбие и беспристрастность. Даже встреча с Амброзио в ставке итальянского Верховного командования, куда были приглашены командующие всеми тремя видами вооруженных сил, прошла внешне корректно. Меня сопровождал мой начальник штаба генерал Вестфмь. После обсуждения планов на будущее Амброзио потребовал перебросить еще одну германскую диизию на Сардинию. Я ответил отказом, исходя из чисто военных соображений. Даже тогда я не знал, что Амброзио – это было доказано – был в курсе, что переговоры о сдаче уже начались. Его требование настолько не соответствовало обстановке, что я невольно заподозрил, что за этим стоит некий тайный мотив.

Таким образом, когда 23 августа Гитлер заявил, что может доказать факт предательства союзников, это не было таким уж сюрпризом. Цель Амброзио могла состоять только в оказании помощи альянсу путем ослабления германской группировки войск в центральной и южной части Италии. Я совершенно уверен, что он с огромным удовольствием избавился бы от 2-й парашютно-десантной дивизии, чтобы облегчить высадку воздушного десанта противника в Риме, а затем, заключив с альянсом союз, нанести нам смертельный удар в спину со стороны Кампаньи.

Мои усилия, предпринимавшиеся с целью поправить ситуацию

Постепенное обострение отношений с союзниками уже давно заставило меня задуматься над тем, какие шаги мне следует предпринять, если Италия сдастся. Основные мои усилия были направлены на то, чтобы удерживать твердый контроль над итальянскими войсками, а также над итальянским командованием.

Первым делом я попытался примирить германские взгляды на продолжение войны с точкой зрения представителей итальянских сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил путем личных бесед или через моих штабных работников. Итальянские офицеры связи старательно помогали мне в этом. Однако тот факт, что незадолго до сдачи итальянцы согласились перебросить свои войска в Калабрию и Апулию, заставил меня задуматься. Может быть, Йодль был все-таки прав в своем отношении к Роатте? Не было ли это всего лишь уловкой? Разумеется, можно было допустить возможность того, что Роатта не знал о ведущихся переговорах с альянсом и просто слишком поздно получил соответствующую санкцию от Амброзио и Бадольо, но все же это было мало вероятно.

В течение нескольких недель я лично контактировал с командирами итальянских частей в Южной Италии, а также на Сардинии и Корсике и обнаружил с их стороны понимание и готовность помочь, а также удовлетворение по поводу того, что их немецкие братья по оружию им доверяют. Несмотря на то что нас пытались заставить относиться к итальянским боевым частям с подозрением, мы никогда не меняли своего мнения о них и об их готовности выполнить свой долг. Со своей стороны, до момента объявления об отступничестве Италии мы делали все для того, чтобы выполнить наши союзнические обязательства.

В тот период у меня было очень мало личных контактов с действующими адмиралами союзников. Итальянские военно-морские силы были очень заняты операциями в районах морских портов Сицилии, однако при этом предприняли определенные меры (в немалой степени продиктованные паникой) для того, чтобы защитить Таранто и Бриндизи на тот случай, если войска альянса высадятся в Калабрии. Кроме того, у итальянских моряков было достаточно времени, чтобы как следует подготовиться к крупной морской операции против высадки сил противника на полуострове дальше к северу, которая к тому времени стала неизбежной. Беспрерывно проводились совещания между командующим Южным фронтом и командованием итальянских ВМС, посвященные вопросу о том, что следует предпринять итальянскому флоту. В день, когда Италия сдалась, я должен был встретиться и побеседовать с адмиралом де Куртеном (морякам союзников пора было наконец начать действовать против ВМС противника в районе Неаполя), то есть с тем самым человеком, под флагом которого итальянский флот сдался противнику.

Фон Рихтгофен и его штаб работали с представителями итальянских военно-воздушных сил. ВВС союзников могли предложить нам немногое, но тем не менее их аэродромы и наземные службы были предоставлены в наше распоряжение, а итальянские экипажи бомбардировщиков и пилоты истребителей проходили переобучение на немецких самолетах под руководством немецких инструкторов и обучались немецкой тактике. В этом виде вооруженных сил наиболее ярко проявлялось взаимное уважение – среди летчиков существует братство, которое очень трудно разрушить. Однако в целом итальянские ВВС не были готовы к проведению боевых операций, и потому на тот момент можно было смело сбросить их со счетов.

Я вкратце описал состояние дел во всех трех видах итальянских вооруженных сил, чтобы показать, что у меня как у ответственного представителя немецкого командования не было никаких причин сомневаться в доброй воле и энтузиазме личного состава их боевых частей на фронте.

Операция «Ось»

К сожалению, в тылу все обстояло совершенно иначе. Были все основания для того, чтобы подозревать итальянское руководство в намерениях отказаться от своих союзнических обязательств. Исходя из этого Верховное командование вермахта издало приказ о мерах по защите германских войск в Италии, которые стали обозначать кодовым словом «Ось».

Поскольку было неизвестно, когда, где и как итальянцы сложат оружие, данных для разработки контрмер у нас было очень немного. В связи с тем что наиболее важным моментом была готовность к любому развитию событий, я не стал издавать письменных приказов, касающихся тактики действий (например, о том, какие шаги следует предпринять в Риме), а ограничился обсуждением соответствующих вопросов с компетентными офицерами. Этот метод себя оправдал – впоследствии наши войска действовали четко и точно. К тому же он позволил нам как нельзя лучше решить столь важную для нас задачу сохранения наших планов в тайне.

Основными принципами моего замысла были следующие.

Нам следовало эвакуировать войска, находившиеся на тех участках фронта, где опасность была наиболее реальной, в том числе изолированные островные гарнизоны. Все склады должны были быть по мере возможности замаскированы, причем их следовало использовать в качестве козыря, ведя переговоры с итальянским командованием и добиваясь от него, чтобы оно дало нам возможность уйти. Там, где при решении этих вопросов были возможны трудности, следовало принять все возможные меры для того, чтобы незаметно увести германские части и вывезти военное имущество.

На островах и на Калабрийском фронте мы должны были отступить без боя, там же, где итальянские части попытались бы нам помешать, следовало всеми доступными средствами добиться устранения всех препятствий для отступления по железным дорогам. В зоне предполагаемого вторжения противника и в районе столицы бои были почти неизбежны, и нам следовало вести их до того момента, когда ситуация прояснится.

Нашим офицерам связи, работавшим при итальянских штабах, следовало внимательно наблюдать за их деятельностью; эти люди были глазами своих командиров, от их докладов зависела безопасность последних вместе с их штабами.

В целях самозащиты следовало также эвакуировать всех наших людей из городов, а там, где это было практически невозможно сделать, нужно было собрать их в зданиях, которые было бы удобно оборонять.

Роль командования ВВС в операции «Ось» состояла в том, чтобы разом взять под свой контроль все исправные самолеты и зенитные орудия. Командование ВМС должно было помешать итальянскому флоту выйти в море, чтобы впоследствии его можно было использовать для решения определенных задач в интересах Германии.

Захват всех важных с военной точки зрения пунктов связи должен был стать заключительным шагом в комплексе мер, направленных если не на полную парализацию, то по крайней мере на сдерживание действий итальянского командования в случае перехода его на сторону противника.

Идею взятия в плен всех итальянских частей в моей зоне ответственности я отверг с самого начала, поскольку, с одной стороны, это было бы трудно сделать, а с другой – это могло бы не столько пойти нам на пользу, сколько навредить.

Отдельные армейские и зенитные подразделения, приданные моему штабу и штабу 2-го воздушного флота во Фраскати, были усилены, а расположенные там же бомбоубежища расширены.

Период, предшествовавший отступничеству Италии, для моих командиров и меня был периодом исключительного нервного напряжения. Для меня как для солдата необходимость лгать и притворяться, навязанная мне нашими союзниками и Гитлером, была невыносимой. Я не мог увязать воедино действительно существовавшую вероятность того, что наши союзники ведут нечестную игру, с моим твердым доверием по отношению к моим итальянским соратникам и моей верой в слово, данное королем и Бадольо. Связанное с этим беспокойство, а также мои далеко не самые приятные контакты со ставкой фюрера, бремя служебных забот, распространение войны в воздухе на всю территорию Италии и мрачные перспективы, маячившие впереди, – все это постепенно подтачивало мои нервы. Тем не менее, в день, когда Италия сдалась, принесший с собой еще и бомбовый удар по моему штабу, высадку войск альянса в заливе Салерно и бегство королевской семьи и правительства из Рима на самолете, я почувствовал радость от того, что сделал все, что было в моих силах, и для того, чтобы удержать итальянцев от совершенного ими шага, и для того, чтобы уберечь Германию от тех неприятностей, которых можно было избежать.

День сдачи Италии – 8 сентября 1943 года

Утро 8 сентября не таило в себе никаких признаков того, что наступающий день станет роковым для нашей кампании на Средиземноморском театре военных действий. У меня были назначены встречи с Роаттой и де Куртеном. Когда зенитные батареи открыли огонь по бомбардировщикам противника, появившимся в небе над Фраскати, я проводил совещание, на котором обсуждались оборонительные мероприятия. Когда я покидал мой штаб, несколько бомб упало рядом с его застекленной верандой. Во время последующих налетов немало бомб разорвалось неподалеку от моего бомбоубежища. Бомбардировка противником моего штаба нанесла ущерб не столько военным учреждениям и сооружениям, сколько самому городу и его жителям. Я немедленно попросил все войска об оказании помощи в ликвидации его последствий. Этот воздушный удар оказался очень показательным, поскольку в одном из сбитых бомбардировщиков обнаружили карту, на которой было помечено местонахождение моего штаба и штаба Рихтгофена, что говорило о том, что итальянцы явно помогли противнику. Как бы то ни было, работа моего штаба была прервана лишь на очень короткое время. Это стало возможно благодаря хорошей организации связи. Было очевидно, что король и Бадольо дали разрешение на эту атаку, хотя я не мог бы и не стал бы возражать, если бы меня попросили переместить мой штаб в какое-нибудь не столь густонаселенное место. Когда через несколько минут после воздушного рейда противника я покинул мое бомбоубежище, подразделения ПВО и пожарные из Рима уже въезжали в городок – это ясно говорило о том, что им было заранее известно о налете.

Я был вынужден считаться с возможностью проведения противником десантной операции в ночь с 8 на 9 сентября, а также открытого сотрудничества итальянцев с альянсом.

Но даже после описанного утреннего воздушного налета поведение итальянского командования не изменилось. Я приказал моему начальнику штаба и генералу Туссену, сменившему Ринтелена на его посту, посетить совещание с Роаттой на Монте-Ротондо. Я также еще раз переговорил со всеми командирами боевых частей, приказал им находиться в полной готовности и отдал распоряжение перевести штаб военно-морских сил из Рима в район Фраскати. Уже после полудня позвонил Йодль и поинтересовался, соответствует ли действительности переданное по радио сообщение о том, что Италия сдалась. Поскольку я ничего об этом не слышал, мы договорились созвониться позднее. На мои вопросы по поводу радиосообщения я получил от итальянской стороны поразительный ответ, будто бы это отвлекающий маневр и что война будет продолжена. Тогда я в категорической форме потребовал немедленно дать официальное опровержение этой опасной фальшивки. Но оно так и не прозвучало, а тем временем итальянскому правительству пришлось публично во всем признатьсяд Первым мне сообщил об этом тот же Йодль, от которого я узнал о соответствующем сообщении по рации, только что полученном в ставке фюрера. Я сообщил эту информацию Туссену и Вестфалю, которые пытались выяснить, что происходит, и которым Роатта заявил, что все разговоры о сдаче – инспирированная «утка».

Совещание, в котором участвовали генералы, продолжилось, и Вестфаль доложил мне о возвращении только поздно вечером. Он уже начал опасался, что его и Тус-сена арестуют в Монте-Ротондо. Между восемью и девятью часами вечера мне позвонил Роатта и торжественно заверил меня, что новость, о которой объявили по радио, застала его врасплох и что он не пытался меня обмануть. Тем не менее, я убежден, что Бадольо и Амброзио старались держать меня в неведении, чтобы помешать мне принять немедленные контрмеры. Когда ситуация окончательно прояснилась, мне было уже слишком поздно что-либо предпринимать; королевская семья и правительство улизнули.

Хотя я еще мог связываться с Йодлем и командирами моих боевых частей, Верховному командованию вермахта пришлось бросить нас на произвол судьбы; в ставке фюрера на командующем Южным фронтом поставили крест. Передав кодовый сигнал «Ось», я коротко изложил командирам моих частей то, что в течение нескольких последующих дней волновало меня больше всего. Поскольку поздно вечером наша воздушная разведка сообщила, что вражеский флот вторжения все еще находится в море неподалеку от Неаполя, мы могли считать, что главная опасность нам пока не грозит, но приближение флота противника увеличивало, ответственность 10-й армии за события в Южной Италии, а также, между прочим, и мою ответственность, поскольку я не мог ожидать помощи от группы армий В. Между тем донесения из Рима, которые я получил ночью, сделали ситуацию еще более критической, чем она была до этого, – немецкие дипломаты и вообще все немцы в соответствии с указанием нашего посла отправлялись в Германию.

Можно ли было избежать этих печальных событий? Я задавал себе этот вопрос тогда и продолжаю размышлять над ним до сих пор.

Во-первых, я должен признаться в том, что, когда ситуация прояснилась, у меня словно камень с души упал. Этому способствовало еще и то, как именно она прояснилась. Теперь я видел врага и мог действовать соответствующим образом. Выход из войны итальянских вооруженных сил, которые не хотели больше сражаться, был не такой уж большой потерей. По крайней мере, было понятно, что в последующих битвах мы должны будем драться как черти. Но все равно Италия, хотя она и вступила в войну вопреки желанию Германии, была картой, которую вынули из колоды и которой в этой колоде не хватало. Этого, возможно, не произошло бы, если бы на театре военных действий находилось такое количество германских войск всех трех видов вооруженных сил, которое позволило бы не дать противнику захватить плацдарм в материковой части Италии или в крайнем случае сбросить его части обратно в море. Но время было упущено, и решать первую из этих задач было уже поздно, а для решения второй мы не располагали достаточными силами и средствами.

Но даже с учетом идиосинкразии Гитлера я полагаю, что наша цель могла быть достигнута путем прямых, честных шагов и мер. Прежде всего с Муссолини, который был другом Гитлера, ни в коем случае нельзя было обращаться так, как с ним обращались. Возможно, Муссолини сумел бы убедить. Гитлера в том, что Италия устала от войны, поскольку фюрер и без того прекрасно знал, что боевые возможности итальянских вооруженных сил в тяжелой борьбе, которую мы вели, были очень невелики. Если бы можно было исключить Италию из стратегических расчетов противника, Гитлер, может быть, и согласился бы на мирное расторжение пакта с союзниками. Это был бы исключительно благоприятный вариант для Италии, который неизмеримо сократил бы для этой страны ущерб от войны. Более важный и сложный вопрос состоит в том, как бы отнеслись к предложению о капитуляции Италии на такой основе, при всех его пропагандистских и практических выгодах, государства альянса.

Последние дни Кабальеро

Только после того, как итальянские части в Риме и вокруг него, находившиеся под командованием генерала Карбони, сложили оружие, я приказал освободить всех взятых под стражу фашистских лидеров, включая графа Кавальеро. Кавальеро в компании еще одного или двух итальянцев побывал у меня в гостях. Все они прибыли ко мне в состоянии, которое было мне непонятно. Теперь, сам побывав в тюрьме, я знаю, что они чувствовали. Кавальеро обнял меня и расцеловал, что было незнакомой мне формой приветствия.

Стараясь не волновать их, я лишь указал, что для их собственной безопасности необходимо временно перевезти их в Германию и что они будут переправлены туда по воздуху в течение ближайших нескольких дней. Кавальеро очень переживал по поводу своей жены, которая была серьезно больна и находилась в госпитале. Он умолял меня разрешить ему навестить супругу на следующий день. Разумеется, я охотно уступил его просьбе. Он провел несколько часов у постели супруги и столько раз после этого выражал мне свою благодарность, что даже несколько меня этим утомил. На второй день за ужином я дал ему понять, что намерен лично гарантировать безопасность его жены и проследить за тем, чтобы ее письма в течение всего периода его пребывания в Германии, который, как следовало надеяться, должен был оказаться недолгим, отправлялись без задержки. Я также намекнул, что Гитлер относится к нему с особым уважением и что Муссолини наверняка предложит ему пост военного министра в своем новом правительстве.

Во время еды Кавальеро был на редкость мрачен; я решил, что это вызвано нервными перегрузками последних недель и разлукой с женой. Он рано отправился спать, пожелав мне спокойной ночи, и был препровожден в его покои одним из моих офицеров. На следующий день рано утром меня потрясло известие о том, что его обнаружили сидящим в саду. Он был мертв, взгляд его был устремлен на Вечный город. Я немедленно потребовал вскрытия и расследования обстоятельств его смерти. Вердикт был однозначным: он покончил жизнь самоубийством. В процессе опроса его итальянских друзей, помимо прочего, выяснилось, что он провел значительную часть ночи, шагая взад-вперед по своей комнате, и вышел в сад очень рано утром.

Что касается причин поступка Кавальеро, то, насколько мне удалось разузнать, он был замешан в заговоре против Муссолини, о чем последний, возможно, знал. Поездка в Германию и план Гитлера по сформированию нового итальянского правительства в изгнании неизбежно заставили бы его вступить в контакт с дуче, а этого Кавальеро, вероятно, не смог бы вынести. Пребывая в отчаянии, он не нашел лучшего выхода из положения, чем самоубийство. Жаль, что он не открылся мне.

Я рассказал об этом трагическом эпизоде, потому что мне доводилось слышать, как в Венеции еще до того, как меня подвергли суду, поговаривали о том, что я либо сам застрелил Кавальеро, либо приказал это сделать. Я также встречал аналогичные намеки в газетах. Что ж, повторю здесь почти те же самые слова, которые я произнес перед трибуналом в Венеции:

«Я уважал графа Кавальеро и безоговорочно поддерживал его, потому что знал его как убежденного друга Оси, видевшего огромное благо в защите и продвижении наших совместных интересов, которым – как бы ему ни мешали – он посвятил без остатка всю свою жизнь. Глубоко одаренный человек, обладавший незаурядными способностями солдат, он сочетал в себе огромную энергию и тонкое искусство дипломата. По моему мнению, он в свое время был единственным человеком, который мог бы обеспечить соответствие военных усилий Италии возможностям ее военной промышленности. Я говорю об этом открыто, полностью отдавая себе отчет в свойственных ему слабостях и явно негативном отношении к нему среди определенной части офицерского корпуса итальянской армии».

Король Виктор-Эммануил, Муссолини и Гитлер

Муссолини, конечно, был абсолютным диктатором, но он умел выполнять свой долг перед королевским домом. В конце концов, однако, стало совершенно ясно, что в течение всех долгих лет совместной деятельности никакой гармонии между ними не было и в помине. Это тем более поразительно, что Муссолини стремился к расширению и укреплению государственной власти, что совпадало с устремлениями короля. Оба они были неискренни в отношениях друг с другом и таким образом способствовали собственному краху.

И Муссолини, и Гитлер начинали жизнь в весьма скромных условиях. Долгие годы невзгод и борьбы дали им силу для того, чтобы в конце концов взлететь вверх и одержать победу над своими оппонентами. Оба были в известном смысле самоучками, оба испытывали амбициозное и неудержимое стремление завершить свое политическое и культурное образование, однако при этом оба сохраняли верность простому образу жизни, дававшему им возможность свободно общаться с массами, эмоциями которых они могли управлять благодаря своему блестящему ораторскому искусству. Оба создали общенациональные партии с оригинальными программами, оба ставили перед собой конкретные цели, которых добивались всеми правдами и неправдами, используя при этом даже опасные и не всегда этичные методы. И оба откусили больше, чем были в состоянии прожевать. Их кажущаяся непохожесть была скорее результатом сугубо национальных различий и не имела глубинного характера.

Социалистическая журналистика была для Муссолини политической школой, и он оставался политиком до самого конца. Он стал мастером дипломатических формулировок и концепций, знал, где и как их можно применить, и делал это в первую очередь для продвижения вверх самого себя и своих людей. Он прекрасно умел использовать в своих собственных политических целях требования об укреплении и модернизации армии, флота и военной авиации и сам культивировал и поощрял соответствующие настроения. Однако уровень его военной подготовки был недостаточным для того, чтобы трезво оценить некоторые факты, что сводило на нет все его блестящие качества. Будучи чисто по-человечески и в идеологическом плане другом Гитлера, он завидовал мощи созданной фюрером военной машины и его успеху, и это было не последней причиной того, что он ввязался в военные авантюры, которые привели его карьеру к трагическому концу.

В тот период, когда мне довелось находиться в достаточно тесном контакте с Муссолини, его лучшие времена были уже позади – как в смысле здоровья, так и в смысле власти и влияния. Его абсолютная уверенность в своих последователях таяла, он не обладал больше физической энергией, необходимой для решительных действий, а его решения все чаще подсказывали ему советники; и в конце концов, вернувшись наверх, но с сильно ограниченными полномочиями, он стал все больше и больше погружаться в летаргию философских размышлений на берегу озера Гарда. Он был уже не диктатором, а всего лишь человеком, который благодаря причудам судьбы сумел на короткий миг увидеть сверкающие горные вершины и который уже хотя бы поэтому не заслужил постигшего его ужасного, позорного конца.

Гитлер как лидер немецкого народа родился во время Первой мировой войны и полного тревог послевоенного периода. С 1921-го по 1945 год он чувствовал себя солдатом и находился в расцвете политических сил. Именно поэтому его политические организации были одеты в униформу, и именно поэтому он создал вермахт, столь внушительный внешне и столь эффективный по своим практическим качествам. При поддержке блестяще организованной пропаганды он действительно стал идолом масс. Неудивительно, что со временем он поверил в собственную уникальность и незаменимость, в то, что по воле судьбы он должен посвятить всего себя созданию великой Германии и обеспечению ее безопасности на все обозримое будущее. Эту миссию надо было успеть выполнить в отмеренные ему годы – Гитлер никогда не верил, что проживет долго. При этом нельзя не отметить, что тот самый человек, который на раннем этапе своего восхождения доверял своим соратникам и приближенным и предоставлял им огромную свободу действий, в годы войны буквально преобразился. У него все чаще стали появляться мысли о том, что его советники не служат ему так, как нужно. Позже, когда большинство из них перестали его понимать, у него возникло чувство, что они предали и покинули его. Интересным с точки зрения психологии моментом является то, что Гитлер, чье превосходство во многих областях было бесспорным, страдал комплексом неполноценности, из-за которого любое свободное выражение чьего-либо мнения приводило его в возмущение и который заставлял его безжалостно преследовать любого реального или мнимого оппонента. Сконцентрировав в своих руках все полномочия и всю ответственность, Гитлер взял на себя слишком много, и вызванное этим перенапряжение стало причиной его знаменитых вспышек ярости и поспешных решений, которые зачастую имели ужасные, недопустимые с точки зрения гуманности последствия. Столь похожие и в то же время столь глубоко различные, Муссолини и Гитлер были жертвами своей жажды власти и не поддающейся контролю склонности к диктаторству. В свое время Гитлер намеревался создать сенат – контролирующий орган, который стоял бы над фюрером. Этого было бы недостаточно. Контроль даже за такими великими деятелями должен существовать с самого начала, и они сами должны создавать его для собственного блага и для блага своих народов. Диктатура, под какой бы личиной она ни скрывалась, не может существовать долго. Если правящий режим не подчиняется внешним или внутренним законам, он неизбежно разрушает сам себя.

Глава 18.

Битва за Салерно и борьба за создание линии обороны к югу от Рима

9.09.1943 года. Высадка американской 5-й армии под командованием генерала Кларка в Салерно.

– 9-16.09.1943 года. Битва за Салерно.

– Разоружение итальянских частей в германской зоне начиная с 9.09.1943 года.

– 10.09.1943 года. Оккупация Рима.

– 16.09.1943 года. Прекращение германского контрнаступления в районе Салерно. – 20.09.1943 года. Германские части завершают эвакуацию с Сардинии.

– 27.09.1943 года. Противник захватывает важную военно-воздушную базу в Фодже. – 30.09.1943 года. Германские войска уходят из Неаполя.

– 5.10.1943 года. Германские войска окончательно эвакуируются с Корсики.

– Октябрь 1943 года. Битвы за линию Вольтурно и ущелье Миньяно, сражения на Адриатике

После предательства Италии сугубо военные интересы приобрели для Германии первостепенную важность. В первое время казалось, что все остальное вообще не имеет никакого значения. Недостаточная плотность наших оборонительных порядков была постепенно устранена за счет переброски 76-го танкового корпуса и 10-й армии. Последняя в основном была сформирована генералом фон Витингофом из частей находившейся под его командованием группы армий{15}.

Вторжение противника на Сицилию и ее захват ясно показали, как альянс будет действовать в Средиземноморье в дальнейшем – можно было почти наверняка сказать, что он продолжит наступление и попытается развить его на территории самой Италии. Ее выход из Оси давал противнику новые возможности, о которых он ранее не подозревал: альянс мог активизировать воздушную войну против Германии, нанести удар по южному флангу германо-русского фронта и по Франции. Как командующий Южным фронтом, я должен был быть готов ко всем этим вариантам развития событий.

Когда противник не стал сразу же форсировать Мессинский пролив, что на первый взгляд казалось необъяснимым, меня вдруг на короткое время охватили сомнения. Может быть, противник задумал использовать Сицилию с ее просторными гаванями в качестве плацдарма для крупномасштабной операции на Бмканах? В конце концов я отбросил эти предположения, поскольку подобный план нельзя было осуществить, не имея в своем распоряжении военно-морских и военно-воздушных баз в Апулии. Возможность вторжения в центральные районы Италии к северу от Рима или со стороны Адриатики, взвесив все за и против, я тоже исключил; и та и другая операция была бы связана с невероятными трудностями, для преодоления которых в то время альянс не располагал в Средиземноморье достаточными силами и средствами. Высадка в Апулии должны была бы сопровождаться наступлением через Калабрию с целью овладения горными ущельями в районе Абруцци. Тем не менее, в любом случае нельзя было упускать из виду возможность наступательной операции противника на юге Италии – в качестве главного или вспомогательного удара – до того момента, когда расположение его сил, особенно военно-морских, укажет на то, что у него иные намерения.

Рим, в связи с его политическим и стратегическим значением, занимал важное место в моих рассуждениях о возможных вариантах развития событий. Для того чтобы добраться до него по суше, потребовалось бы много времени, однако можно было гораздо быстрее решить эту задачу путем вторжения со стороны Тирренского моря. Самым очевидным местом возможной высадки, действительно идеально подходившим для этой цели (если исключить выброску воздушного десанта в непосредственной близости от столицы), был залив Салерно.

3-4 сентября противник сделал первый ход. Войска Монтгомери пересекли Мессинский пролив и развернули наступление в горах Калабрии. Однако их продвижение вперед было медленным. Если не считать высадку в Пиццо, предпринятую британцами в пять часов утра 8 сентября, они, к нашему большому облегчению, не предприняли крупномасштабных десантных операций, которые могли бы представлять серьезную угрозу для 29-й панцер-гренадерской и 26-й танковой дивизий, которые выдвинулись на север в направлении Салерно и тем самым ослабили нашу оборону в Калабрии. Значительная часть флота вторжения противника находилась в Тирренском море в состоянии боевой готовности с 8 сентября, то есть с того самого дня, когда мощная группировка вражеских бомбардировщиков среди бела дня нанесла удар по моему штабу во Фраскати.

Теперь главный вопрос состоял в том, где высадятся войска альянса. Тот факт, что флот вторжения находился в Тирренском море на широте Неаполя, вовсе не обязательно означал, что целью противника является именно Неаполь. С таким же успехом он мог нацеливать острие своего удара на Рим или Кампанью, где дислоцировались пять боеспособных итальянских дивизий, которые могли бы поддержать операцию по высадке войск альянса, а местность прекрасно подходила для выброски десанта с воздуха.

Я считал, что в случае высадки противника в районе Неаполя уводить наши части из Центральной Италии не будет необходимости. Разумеется, ситуация в этом случае была бы весьма серьезной, однако ее можно было бы контролировать – особенно, если бы Верховное командование вермахта удовлетворило мои многочисленные просьбы и послало на юг, к нам на помощь, одну или две дивизии из армии Роммеля, бездействующей на севере, и если бы эти дивизии прибыли вовремя. Могли возникнуть некоторые сложности с итальянскими войсками, но я мог положиться на генерала фон Витингофа, которому в самом деле удалось наладить дружеские отношения с генералом, командовавшим 7-й итальянской армией в Калабрии. Я также верил в то, что командование германских частей на Сардинии и Корсике сумеет договориться с итальянцами или в крайнем случае сможет пробиться к своим.

В целом ситуация, в которой я оказался, была весьма сложной. Я до сих пор не могу понять, почему Гитлер решил списать со счетов и не принимать во внимание восемь первоклассных германских дивизий (шесть на юге Италии и две неподалеку от Рима) и обладавшие весьма значительной мощью зенитные части и не послал мне на помощь одну или две дивизии, уже сгруппированные на севере страны. Я достаточно часто объяснял Верховному командованию вермахта, насколько важным для битвы за Германию является обладание военно-воздушными базами в Апулии, а также то, что ее равнины ни в коем случае нельзя просто так отдавать противнику. Но, как бы то ни было, не был сделан даже такой очевидный шаг, как соединение дивизий Роммеля, дислоцировавшихся в Северной Италии, и подчиненных мне войск, находившихся неподалеку от Рима или севернее его. Идея Роммеля, состоявшая в отводе всех войск из южных и центральных районов Италии и обороне только севера страны, явно настолько прочно укоренилась в голове Гитлера, что он оставался глух даже к тем предложениям, необходимость реализации которых была тактически очевидной. Но раз уж Гитлер настолько проникся планом Роммеля, оставалось сделать только одно – улучив подходящий момент, вывести из Южной Италии германские сухопутные дивизии и части ВВС и ВМС.

Было уже далеко за полдень, когда Йодль сообщил мне, что итальянцы перешли Рубикон. У меня было мало времени на раздумья. Собственно, предаваться долгим размышлениям не было необходимости, поскольку кодовый сигнал «Ось» уже привел весь механизм в действие. Только ситуация в Риме еще требовала отдачи последних распоряжений. К счастью, мне больше не нужно было препираться с итальянцами, а поскольку линии связи были перерезаны, я избавился от вмешательства Гитлера.

Полученное мною вечером того же дня донесение о том, что флот вторжения все еще находится неподалеку от Неаполя, снял с моих плеч двойную тяжесть: это означало, что можно не опасаться высадки противника на побережье в Кампанье, а угроза того, что 29-я панцер-гренадерская и. 26-я танковая дивизии окажутся отрезанными в Калабрии на узком перешейке, практически сошла на нет. Теперь противнику практически ничего не оставалось, кроме как высадиться на пляжах Салерно.

Это означало, что мы должны ускорить продвижение к северу двух дивизий, находившихся в Калабрии, и одновременно задержать продвижение войск Монтгомери. В выполнении последней задачи нам должна была помочь го_ристая местность. Ситуацию в Риме следовало прояснить, а находившиеся в районе столицы войска отправить на юг в помощь 10-й армии; наши дивизии нужно было развернуть в районе Салерно. Дивизию «Герман Геринг», находившуюся на отдыхе в районе Казерты, следовало как можно скорее вернуть и снова ввести в действие. Генералу Гейдриху и находившимся под его командованием основным силам 1-й парашютно-десантной дивизии, дислоцировавшимся в Апулии, предстояло действовать по обстановке на свой страх и риск.

2-й воздушный флот приступил к действиям против флота вторжения. В то же время зенитным частям, сконцентрированным вокруг Рима и поблизости от аэродромов люфтваффе, был отдан приказ находиться в полной боевой готовности к отражению воздушных ударов противника. Тот факт, что альянс упустил возможность провести высадку воздушного десанта, снизил напряжение в Риме; предоставленные самим себе, итальянские дивизии не представляли для нас серьезной опасности, хотя в численном отношении превосходили нас втрое. Можно было предвидеть, что без столкновений с нашими бывшими союзниками дело не обойдется. Однако, в отличие от вероломного поведения итальянского руководства, в целом в итальянских войсках все еще преобладало дружеское отношение к нам, и серьезные стычки произошли только в Риме и на Корсике.

Первые донесения из Рима были не слишком обнадеживающими, даже если сделать скидку на то, что в них могла присутствовать некоторая доля преувеличения. 2-я парашютно-десантная дивизия быстро подошла к южной окраине города и была остановлена у железнодорожной линии, чтобы избежать вооруженных столкновений в городе. Как только мне сообщили о попытках с боем пересечь линию и продолжить движение, я тут же приказал их прекратить. Атака парашютистов на главный штаб итальянских сухопутных войск, хотя и оказалась более трудным делом, чем я ожидал, закончилась полным тактическим успехом. Оперативный отдел штаба во главе с генералом Роаттой попросту удрал. Что же касается 3-й танковой дивизии, двигавшейся от озера на юг, к северным окраинам города, то ни с каким серьезным сопротивлением она не столкнулась.

9 сентября один человек, давно состоявший в фашистской партии и служивший в одной из итальянских дивизий, сообщил мне, что итальянцы не станут больше сопротивляться и готовы вступить в переговоры. Вскоре после этого итальянское командование отдало своим войскам приказ сложить оружие. Генерал Кальви ди Берголо, имевший титул графа, и полковник Монтесемоло, тоже граф, прибыли ко мне под белым флагом. После краткой беседы я поручил завершить переговоры и согласовать детали Вестфалю, не сомневаясь, что он прекрасно справится с этим делом. Я потребовал от итальянской стороны немедленной демобилизации всех видов вооруженных сил и согласился на то, чтобы их солдаты разошлись по домам. Роммель связался со мной по рации и приказал мне отправить всех итальянских военнослужащих в Германию в качестве военнопленных, хотя до этого мне ни разу не приходилось слышать о его назначении моим начальником. Я решил не обращать внимания на упомянутую радиограмму и телеграфировал Гитлеру, что, находясь в безвыходном положении, вынужден настаивать на том, чтобы мне не отдавали приказов, выполнить которые заведомо не представляется возможным.

Я должен был иметь возможность действовать так, как считал нужным. Отмечу, что больше мне подобных указаний не давали. Роммелю, кстати, тоже следовало добиться демобилизации итальянцев на севере и распустить их по домам. Поскольку он этого не сделал, это привело к массовому дезертирству с их стороны, а дезертиры сформировали ядро партизанских отрядов. Причиной того, что мои многократные и вызванные необходимостью просьбы о подкреплении были отвергнуты, стало существование в Италии двоевластия между мной и Роммелем и то, что Гитлер проявлял чуть ли не. подобострастную готовность во всем^ идти навстречу последнему. К сожалению, разоружение итальянцев и складирование в безопасных местах оружия, боеприпасов и военного снаряжения потребовало больше времени и людей, чем я собирался выделить для выполнения этих задач, учитывая тактическую обстановку в районе Салерно. Если бы только в Рим была переброшена хотя бы одна дивизия!

Бои на пляжах Салерно, несмотря на подавляющее превосходство противника в воздухе, его шквальный артиллерийский огонь и немногочисленность наших войск, мы вели с гораздо большим успехом, чем я осмеливался надеяться. Нам улыбнулась удача, когда 11 сентября первые подразделения 29-й панцер-гренадерской дивизии, прибывшие из Калабрии, сумели, несмотря на нехватку горючего, предпринять контратаку на левом фланге. Вскоре к ним присоединились основные силы этого соединения и 26-я танковая дивизия. На правом фланге в контратаку пошли 15-я панцер-гренадерская дивизия и те части и подразделения дивизии «Герман Геринг», которые были готовы двинуться в прорыв следом за машинами 15-й танковой. Брешь в центре была прикрыта, хотя и не слишком надежно, силами 16-й танковой дивизии, первоначально находившейся в резерве, и полком 1-й парашютно-десантной дивизии, которая все еще оставалась в этом районе. Машины 16-й танковой дивизии, которые 11 сентября начали контратаку с хорошими шансами на успех, потеряв темп, увязли в местности, изрытой траншеями, и превратились в легкую мишень для корабельной артиллерии противника; с другой стороны, наши войска на левом фланге, являвшемся зоной ответственности 76-го танкового корпуса, 13 или 14 сентября с успехом провели собственную контратаку – ближе к вечеру мне доложили, что есть надежда на то, что они сбросят противника обратно в море. Мы с Витинго-фом были настроены гораздо более скептически и, к со-жмению, оказмись правы. Как легко этот критический период времени, который даже англичане называли «переломной неделей», мог закончиться решительной победой Германии, если бы Гитлер уступил моим весьма скромным требованиям.

По окончании этого исключительно важного периода ситуация практически мало изменилась. Левый фланг группировки наших войск, оборонявшей Салерно, был прикрыт от осторожно продвигавшихся вперед войск Монтгомери арьергардом 76-го танкового корпуса, а также естественными и искусственными препятствиями. Со стороны Апулии серьезной угрозы не было – нам существенно помогло то, что мы, в отличие от британской 8-й армии, не стали распылять свои силы.

10 сентября я уже нарисовал на карте наши новые оборонительные позиции на случай отступления из Южной Италии; когда впоследствии нам пришлось отойти, мы заняли оборону приблизительно в тех местах, которые я обозначил. В первые два дня у меня складывалось впечатление, что мы должны быть готовы пойти на значительные территориальные жертвы, но что в то же время все еще существует возможность занять оборону к югу от Рима по линии, проходящей через Монте-Миньяно (позже – «линия Рейнхарда») или же по линии Гарильяно – Кассино (позже – «линия Густава»). Однако для того, чтобы можно было сохранить надежду остановить там противника, на этих позициях следовало как следует закрепиться, направив туда боевые и инженерно-саперные части. Обеспечить нам передышку, необходимую для решения этих задач, должен был фон Витингоф и его 10-я армия.

Я решил твердо придерживаться этой основной идеи. 12 сентября я провел свое первое совещание с Витингофом. Переговоры с Верховным командованием вермахта о предоставлении нам всего необходимого для того, чтобы создать прочный оборонительный рубеж, прошли достаточно гладко. Я держал руку на пульсе событий и внимательно следил за развитием ситуации, ежедневно совершая облеты местности и посещая расположение боевых частей. Эти визиты не всегда были приятными. Постоянно проверяя, как идут инженерно-строительные работы по возведению укреплений в тылу наших войск, я, должно быть, был настоящей головной болью для руководившего этими работами генерала Бесселя.

Располагая точной информацией о положении на фронте и о состоянии нашей обороны, я имел возможность разработать стратегический план действий на предстоящие месяцы, который в целом соблюдался без всякого вмешательства со стороны Гитлера. 16 сентября, чтобы не подставлять наши войска под весьма эффективный обстрел корабельной артиллерии альянса, я отдал им приказ выйти из-соприкосновения с противником на побережье с обязательным условием, что «линия Вольтурно», за которую собиралась зацепиться 10-я армия, будет удерживаться, как минимум, до 15 октября. Из Неаполя наши войска ушли 1 октября, когда оттуда были вывезены все склады. Витингоф и его талантливый начальник оперативного отдела штаба Вендель осуществили отход в образцовом порядке и сражались, удерживая противника на «линии Вольтурно» до 16 октября. Только через два дня после этого войска альянса начали форсировать реку. Так как я надеялся, что к началу ноября у меня будут еще три свежие и отдохнувшие дивизии (94-я, 305-я и 65-я пехотные), я приказал, чтобы наши войска на «линии Рейнхарда» были приведены в состояние полной готовности к оборонительным действиям к 1 ноября.

4 ноября в районе «линии Рейнхарда» были замечены передовые дозоры противника. Я был уверен в прочности наших позиций, развернутых в очень удобной для обороняющейся стороны местности, и надеялся, что нам удастся удерживать их довольно долго, возможно, до Нового года. Это дало бы нам возможность укрепить «линию Густава» настолько, чтобы британские и американские войска обломали на ней зубы.

Тем временем Гейдрих, которого преследовал по пятам британский 13-й корпус, отдал своим измотанным парашютистам приказ выйти из соприкосновения с противником и получил временную передышку. 22-23 сентября в районе Офанто он столь же искусным маневром ушел от британской 78-й дивизии, высадившейся в Бари. 27 сентября после ожесточенных боев мы потеряли военно-воздушную базу в Фодже. 1-ю парашютно-десантную дивизию противник оттеснил сначала за Форторе, а затем за Биферно. В конце концов ей пришла на помощь 29-я панцер-гренадерская дивизия, закрывшая брешь, зиявшую перед канадской дивизией, и прикрывшая с фланга основные силы 10-й армии, дислоцировавшейся слева от нее. Я могу лишь согласиться с комментарием одного англичанина, который, описывая наступление британских войск в горах, заметил: «Стоило ли использовать кувалду для того, чтобы расколоть орех?»

Отказ Верховного командования вермахта выделить хотя бы одну дивизию из состава группировки, находившейся в северных районах Италии, для обороны военно-воздушных баз в Апулии привел к тому, что мы их потеряли. Это был страшный удар. Тем не менее, в целом ситуация стабилизировалась. Отчаянно сражаясь за каждую пядь земли, 10-я армия создала пусть слабую и нестабильную, но все же линию фронта от Тирренского моря до Адриатического – На Адриатическом побережье Апеннинского полуострова положение было сложнее; 3 октября британский 13-й корпус внезапно большими силами высадился в районе Термоли и сумел захватить весьма значительный плацдарм. Когда пришло сообщение об этом, я находился в штабе 10-й армии. Я тут же отдал приказ 16-й танковой дивизии совершить бросок в район высадки противника и сбросить его обратно в море.

Поскольку приказ был отдан без малейшего промедления, я был крайне удивлен, когда между 10 и 11 часами вечера того же дня Вестфаль доложил мне, что командующий 10-й армией все еще колеблется, не решаясь отправить 16-ю танковую к месту высадки группировки альянса. А я-то считал, что наши танки уже мчатся по направлению к Термоли! Поскольку, в отличие от командующего 10-й армией, я не испытывал неуверенности в правильности своих действий, я отдал указание исполнить приказ вдвое быстрее. Дивизия прибыла в нужный район с опозданием, 4 октября, и была введена в действие не сразу, а по частям. Штаб 10-й армии сработал плохо и упустил верную возможность добиться успеха. Мы могли компенсировать свою малочисленность только за счет умения предвидеть развитие событий, интенсивных подготовительных мер, быстрого принятия решений и высокой мобильности. Описанный выше эпизод послужил уроком как мне, так и войскам. Впоследствии, когда противник начм высаживаться в Анцио, мы показали, что урок пошел нам впрок.

Как я уже отметил, я возлагал большие надежды на «линию Рейнхарда». Возможность ее удержания полностью зависела от того, удастся ли нам удержать Миньянское ущелье, которое, в свою очередь, противник не мог взять, не выбив нас с высоты 1170. Но, как это часто случается на войне, наши надежды рухнули. Тактический просчет, допущенный подразделениями пан-цер-гренадерской дивизии, позволил противнику внезапно овладеть ключевыми позициями в горах, и мы не смогли выбить их обратно, контратакуя силами единственного парашютно-десантного батальона, имевшегося в моем распоряжении.

За два дня до этого наступления противника, в конце ноября, я вместе с Вестфалем побывал в штабе 65-й пехотной дивизии. Генерал фон Зильберг помог нам изучить местность и объяснил диспозицию с помощью карты. На правом фланге и на его стыке с центральным участком линии обороны все было в идеальном порядке. Местность, система укреплений, сами войска – все это вселяло надежду, а овладение горнострелковыми батальонами блок-постом Маджелла обеспечило бы правому флангу дополнительное прикрытие. Левый фланг обороны, однако, был слабее, причем слабость эта проявлялась все более отчетливо по мере приближения к побережью Адриатики. Оборонительным порядкам не хватало глубины, места для артиллерийских наблюдательных пунктов были выбраны неудачно, и к тому же держать оборону на этом участке предстояло части, не обладавшей достаточным боевым опытом. С другой стороны, тактические аванпосты были расположены хорошо – вдоль реки, а осуществлять наблюдение за артогнем с основной позиции было очень удобно. Но вопрос состоял в том, как долго наши солдаты смогут ее удерживать.

Возможно, бой сложился бы иначе, если бы командиры дивизии и полка, расположенного на левом фланге, не были в самом начале серьезно ранены, а 1-я парашютно-десантная дивизия сменила 65-ю пехотную на Адриатике (я собирался произвести эту замену, но у меня не хватило времени это сделать). Ситуация также была осложнена целым рядом неудачных совпадений: в момент, когда все решалось, меня не было на месте событий – я находился в штабе 51-го горнострелкового корпуса в районе Зеленой линии (в Апеннинах), а для того, чтобы добраться туда, нужно было потратить целый день. Затем совершенно неожиданно 44-я пехотная дивизия опоздала на соединение с 26-й танковой дивизией, которая должна была сгруппироваться в тылах 65-й пехотной дивизии, и в результате потенциал наших резервов был ослаблен. Наконец, 90-ю панцер-гренадерскую дивизию, которая была переброшена с Сардинии через Корсику и находилась в резерве Верховного командования вермахта, нельзя было немедленно задействовать, и к тому же она была не готова сразу же вступить в бой. Как неизменно происходит в таких случаях, когда дивизия наконец прибыла в зону боевых действий, ее бросили вперед раньше, чем следовало, и потому ее контратака оказалась, увы, безуспешной. В течение следующих нескольких дней новый командир дивизии, полковник Бааде, развеял неприятное впечатление от этого неудачного старта.

После исключительно упорных боев с 6 по 13 декабря 1943 года на этом фланге наступило затишье.

Глава 19.

Кассино, Анцио-Неттуно и Рим. Осень 1943-го – начало лета 1944 года

21.11.1943 года. Кессельринга назначают командующим Юго-Западным фронтом.

– 22.01.1944 года. Войска альянса высаживаются в Анцио – Неттуно.

– Февраль 1944 года. Безуспешные германские контратаки в районе Анцио – Неттуно.

– Январь, февраль, март 1944 года. Германские войска успешно держат оборону в боях за Кассино.

– 12.05.1944 года. Массированное наступление противника в районе Кассино, прорыв обороны в районе Гарильяно и Кассино.

– 22.05.1944 года. Наступление противника с плацдарма в Анцио – Неттуно, прорыв на левом фланге 14-й армии.

– Отход германских 10-й и 14-й армий.

– 4.06.1944 года. Войска противника входят в Рим, ранее объявленный германским командованием открытым городом

Плацдарм и Кассино

Отлет королевской семьи и итальянского правительства из Рима в военном смысле упростил ситуацию, но в политическом сделал ее еще более запутанной. Доктор Ран и наш консул Мюльхаузен, однако, покончили с хаосом и навели порядок, быстро и весьма успешно создав сильную администрацию. Набор трудовых батальонов и снабжение населения продовольствием осуществлялись итальянскими чиновниками под германским контролем. Тот факт, что удовлетворительные результаты достигались лишь в исключительных случаях и что рабочие, о которых хорошо заботились, все же оставались ненадежными, свидетельствовал об общей усталости от войны. Постепенно я пришел к выводу, что, воюя в Италии, можно было бы добиться больших успехов без посредничества непопулярного местного правительства. Между тем именно этот вопрос был единственной причиной принципиальных разногласий между германским посольством и военными.

Я с большим напряжением следил за эвакуацией наших войск с Сардинии и Корсики и испытал облегчение, когда она завершилась. Нам удалось почти без боя вывести наши силы с Сардинии благодаря умелым действиям генерала Люнгерхаузена и миролюбивому настрою итальянского командования на острове. Генералу фон Зенгер унд Эттерлину в конце концов удалось переправить все находившиеся там войска численностью около 40 000 военнослужащих на Эльбу, в Леггорн и Пиомби-но вместе с оружием и снаряжением. Мои особые сожаления вызвало то обстоятельство, что на Корсике нашим войскам пришлось вступить в бой с итальянским гарнизоном под командованием генерала Магли, о котором у меня сложилось особенно высокое мнение в тот период, когда он работал под началом Кавальеро. Кроме того, мне пришлось изрядно понервничать несколько часов, в течение которых продолжалась схватка за Бастию и за морской транспорт, который был необходим нашим силам для переправки оттуда на материк.

Мои постоянные призывы к созданию единого командования в Италии, с которыми я, нисколько не заботясь о том, как это может сказаться на моей личной судьбе, постоянно выступал и которые в конце концов лично озвучил в ставке фюрера, наконец-то были услышаны – 21 ноября меня назначили командующим Юго-Западным фронтом и группой армий С. Я старался компенсировать запоздалость этого решения и взялся за дело с удвоенной энергией. Наши руки больше не были связаны, и работы по созданию глубоко эшелонированной обороны в тылу «линии Густава», центром которой должен был стать Монте-Кассино, а также строительство укреплений, осуществлявшееся по приказу Роммеля, теперь были приспособлены к моим планам.

Пожалуй, здесь будет уместно уделить немного внимания двум весьма интересным моментам. Как я уже отмечал, Роммель настаивал на эвакуации наших войск из Африки. В Италии же мы, по его мнению, должны были какое-то время сдерживать противника, а затем дать ему настоящий бой в Апеннинах или Альпах. С подобными воззрениями на ведение боевых действий на суше я был категорически не. согласен. Овладение побережьем Северной Африки давало противнику возможность с помощью бомбардировщиков дальней авиации наносить удары по южным районам Германии и вторгнуться в Европу с юга практически в любой точке. По мере продвижения войск противника к северу его способность бомбить юг Германии лишь увеличивалась бы. На мой взгляд, экономить силы для того, чтобы занять оборону в Апеннинах, да, пожалуй, и в Альпах, вовсе не следовало. Более того, нам надо было опасаться того, что, если наши войска займут оборону в Апеннинах, они могут оказаться