Book: Последний леший



Василий КУПЦОВ

ПОСЛЕДНИЙ ЛЕШИЙ

Героико-юмористические истории из жизни былинных богатырей.

Пролог

Ветер, несущий какой-то пыльный аромат степных трав. Вечер, небо без единого облачка. Духота, постепенно уходящая, ночной свежестью сменяемая…

Старый степной курган. Кто и когда его насыпал? Какой древний народ, оседло живший, али кочевавший в здешних степях? Кто лежит под этой тяжелой грудой земли? Эти вопросы могли бы прийти в голову кому угодно, но только не тем двум парням, что молча сошлись у подножия древнего кургана.

— Здесь и решим, — хмуро молвил один из них, огромного роста, невероятно широкий в плечах молодой человек. Подстать — и боевое облачение — на коробчатый панцирь одеты брони булатные, меч на поясе, да булава. Ну и булава! Велика… Лука не было — зачем он на честном поединке?

— Давно пора! — согласился второй витязь, — На заставе может быть один старший, и одного только слушать все должны!

Хоть второй воин и был поменьше ростом, да и плечами не так уж широк, никакого страха в его голосе не ощущалось. Чувствовалось, что витязь знает себе цену. Или, может, он просто забияка? Столько всего на себя нацепил — и меч с одной стороны, и сабелька — с другой, и тут кинжал, и там — такой же. За каждым кожаным голенищем — по ножу метательному, на руках — рукавицы железные…

— С мечами до крови или руками голыми чистой силою? — спросил тот, что повыше.

— С мечами… — коротко ответил другой.

— До крови иль до раны?

— До смерти!

— Слушай, Сухмат, не хочу я тебя убивать! Давай, будешь…

— Не буду, Рахта, я у тебя младшим — ни другом, ни братом!

— Ладно! — сказал Рахта и вытащил меч.

Его противник почти мгновенно выхватил свой клинок. Но не бросился вперед, а остался стоять в ожидании. Не спешил и Рахта, молча глядя на соперника. Оба медлили, следили за движениями друг друга. Это ж не сабельный поединок — где сошлись — и один мертв, и не кинжальный, где пляшут танец дикий, где все решает скорость да ловкость. Сейчас предстоял бой другого сорта. Все мог решить и один удар. Но тот, кто взмахнет мечом первым, первым и раскроется…

Первым начал Сухмат. Секунды ожидания сменились вечностью, и витязь не выдержал, первым бросился в нападение. Рахта не растерялся. Меч прочертил дугу слева направо, и на плече Сухмата появилась первая рана. Но тот, казалось даже не заметил этого. Ловко уйдя под удар, он сделал ложный выпад и толкнул Рахту плечом. Витязь покачнулся, но на ногах устоял. Зато пропустил мощный колющий удар. Доспехи, конечно выдержали, но в груди зарделся пожар, наверное треснули ребра. Капли пота скатились по лицу, Сухмат стиснул зубы и бросился на противника. Рахта не ожидал внезапного нападения от потерявшего ориентацию противника, меч двигался слишком медленно, а Сухмат летел, как молния и остановить его могло только чудо. И чудо случилось. Толи судьба распорядилась так, толи просто везение оставило витязя, но Сухмат вдруг споткнулся. Удар, способный рассечь противника надвое сорвался, и меч, прочертив дугу, снова опустился на плечо Рахте, лишь слегка покоробив доспех.

Удивительно, шло время, а противники, казалось, и не уставали. Впрочем, неизвестно, что там казалось. Руки Рахты были в крови — в своей крови, уже не один удар Сухмата достигал его предплечий — того самого места, куда бьет почти блокированный клинок. Пару раз закашлялся и Сухмат — у него уже было сломано одно или два ребра, да и ключица подозрительно побаливала…

Взошла луна — полная, круглая луна. К чему бы это? Богатыри и не подозревали, что сошлись в полнолуние. Все вокруг стало каким-то иным, не таким, каким было при дневном свете. И курган стал вроде бы выше, шире… Как будто бы даже пещера открылась посреди этой рукотворной горы. Но рассмотреть происходящее как следует — это значит отвлечься от смертельного поединка, пропустить удар! Поэтому странные изменения вокруг себя богатыри могли видеть только краешком зрения, основное же их внимание было сосредоточено друг на друге.

Удар, еще удар… Кто это рядом? Какой-то старик, очень высокий степняк в остроухой шапке. Или это не человек, или это дух — ведь, казалось, сквозь него все просвечивалось насквозь. Впрочем, это только кажется — при зябком лунном свете ничего наверняка сказать было нельзя. Не вмешивается, не мешает — и это хорошо! А то придется прервать бой…

Вот он, богатырский замах меча — в открытую, обоими руками из-за головы! Такой удар смертельно опасен для того, кто решится провести его в поединке один на один. Ведь пока идет замах, у противника есть время и возможность нанести свой, короткий решающий удар, да просто змеиный укус острием клинка в открывшееся на мгновение горло.

Рахта замахнулся, а Сухмат не стал колоть. Почему — неизвестно, может — замешкался, а может — считал ниже своего достоинства. Одно дело — в бою с врагами, другое дело — в поединке со своим. По этой, или по другой причине, но Сухмат посчитал нужным поставить блок, самый что ни на есть надежный блок, держа меч обеими руками — за рукоять с одной стороны, и посередине клинка — с другой, а сам меч расположив над головой. И вот он, главный удар. Богатырский замах и богатырский удар… Хруст. Это сломался меч Рахты. Богатырь оцепенел, на мгновение растерялся. Такое случается редко — чаще ломается подставленный меч, чем тот, который удар наносит…

Взмах меча Сухмата — безоружный Рахта увернулся, новый взмах — пришлось богатырю податься назад, и вот он уже на земле. А Сухмат не упустил своей удачи, вот уже и меч его наставлен острием на горло противника. Осталось совсем чуть-чуть. Но Сухмат медлил, медлил…

— Ну, добей же его! — услышал он глухой голос высокого старика.

— А тебе то что?

— Долго, долго я ждал предсказанного момента! — сказал старик торжественно, — Долго ждал меч-кладенец нового хозяина! Лишь кровь богатыря, добытая в поединке, отопрет древние заклятья… Быстрей перережь ему горло, прекрасный потомок степного рода! Напейся соленой крови, омой ладони свои, и откроют тебе твои руки, кровью умытые, камень затворенный! И будешь ты хозяином меча, равного которому на всем свете нет, не было и не будет!

Сухмат прямо таки обмер, слушая старика. Как будто бы вся кровь в нем забилась. Вот! Неужели сейчас наступит главный, лучший момент в его жизни?

— Какой еще меч? — спросил Рахта насмешливо. Близость смерти ничуть не пугала богатыря, — Где ж твой меч? Иль голову морочишь?

— Атахан никогда не говорил слов лживых! — сказал старик грозно, — Смотрите, вот он меч, который всем мечам меч, меч повелителя степей, а потому — владыки мира!

Появился свет, не яркий, какой-то голубовато-фиолетовый, как бы и не нашего мира вовсе. Да, теперь стало видно, что внутри раскрывшегося кургана есть пещера, а в ней — камень, сам золотистый, но светящийся другим, колдовским светом. Камень тот напоминал фигуру бабью, но, как будто бы, и камнем был при этом. Но вот заветный камень переменил цвет своего свечения, а потом стал сам каким-то полупрозрачным, и открылось богатырям то, что было у него внутри. А внутри был виден меч богатырский, да такой прекрасный, что любой муж ратный все бы отдал, лишь бы владеть им. Загорелись глаза Сухмата.

— Хочу я меч этот! Хочу! — сказал он громко.

— Так убей же врага своего, выпей крови его, да камень окропи! — повторил старик.

— Не враг он мне, а сородич! И не торк я, и не хазар, а рус!

— А чего ж тогда бой здесь смертный шел, бой, которого я так долго ждал? — спросил огромный старик.

— Потому что один должен быть над другими старшим! — сказал Сухмат.

— Двое старших — это нет старшего, — добавил поверженный Рахта, — и смерть всем в бою, коли нет у дружины атамана!

— Так вы не враги?

— Нет, друзьями бы были, коли один согласился бы стать… — не докончил Сухмат, взглянув с неожиданной надеждой на Рахту. Как будто бы ожидал — скажет ли тот слова, после который можно будет опустить меч…

— Древние боги удачу послали старому Атахану! — обрадовался старик, — Нет жертвы богам угодней, нежели лучший друг, на закланье принесенный, и руками собственными умерщвленный! Вяжи скорее руки другу своему, неси на камень, рви горло зубами острыми, и пусть камень крови той напьется. И быть тебе после этого вечным меча владыкой, а потому — и каганом великим…

Но не по нраву пришлись слова старика для Сухмата. Задумался он, потом бросил меч в сторону.

— Нет! — сказал он твердо, — Могу в бою я убить врага, могу татя пойманного сказнить, могу умирающему, смерти просящему, помочь. Но резать сотоварища своего, как волхи презренные, на камне жертвенном я не стану!

А Рахта, свободный теперь, уже стоял напротив, в ожидании.

— Пусть сила решит, да ловкость — сказал он.

— Пусть решит, — согласился Рахта.

И смертельно усталые богатыри бросились друг на друга. Недолго длилась их сватка, не пришлось им, как принято, долго водиться… Силенушки-то у Рахты было поболе, а Сухмат, с ним в сравнении, обладал лишь ловкостью. Но ушла ловкость, сменившись усталостью. Глаза уж заливал пот вперемешку с кровью, кто их разберет. Зажмурил глаза Сухмат на мгновение, а когда открыл, Рахта уже супротив стоял и руки его вцепились Сухмату в плечи. Не удержался тот на ногах и свалился наземь под напором противника. Коснулась спина земли, и больше с нею не рассталась. А Рахта навалился всем телом, ни шевельнуться, ни вырваться.

— Ну что, будешь мне другом меньшим? — спросил Рахта, — Сам же видишь, сильнее я…

— Не быть мне у тебя в младших! — сказал Сухмат, — Чего ждешь, нож бери! А свой потерял — так у меня возьми!

— Режь его быстрей, славный богатырь, гипербореев могучих потомок! — снова вмешался старик, — Крови напейся и меч забери!

— Не очень-то мне охота резать сотоварища своего! — сказал Рахта мрачно.

— Нет для богов небесных земных и подземных жертвы угодной боле, чем кровь и жизнь дитяти единокровной, мальчика-первенца, иль лучшего друга!

— Хороши же твои боги!

— Да, лучше древних богов нет и не будет! — ответил старик гордо, — Соблюди их закон, и будешь ты первым воином! Что ж ты колеблешься?

— Как же могу я зарезать товарища, даже за меч вещий и могущих богов снисхожденье? — покачал головой Рахта, — Он-то меня убивать не стал?

— Тот, кто лежит, силой твоей поверженный, слаб телом и духом! Жалок жребий того, чья рука дрожит, кто кровь пролить боится! По закону древних богов — нет жалости к тому, кто жалость проявил, да глупость, врага не убив! Ну же! Камень крови ждет!

— А пошел ты! — сказал Рахта, вскакивая на ноги, — Я сейчас тебя самого на камень, метвляк ты вонючий, что б людей живых друг с друга, аки псов лютых, не стравливал! Хватай его, Сухмат!

— А то! — обрадовался Сухмат, тоже вскакивая на ноги, — самого его в жертву евойным богам и дадим!

Менее всего ждал оживший степняк, что молодцы, только что друг с другом не на жизнь, а на смерть боровшиеся, вдруг вместе на него ополчатся! Может, и был он когда-то могучим богатырем али магом, но сейчас легко скрутили его молодые силачи, да поволокли прямо к камню жертвенному, в пещеру, что в кургане древнем открылась.

— Если моя кровь прольется на этот камень, не откроется тогда никому уже меч древний… — сказал Атахан, распростертый на камне, — не будет угодна жертва богам, если на закланье отдают того, кто умер давно!

— Зато нам угодно посмотреть на твою кровушку! — усмехнулся Рахта.

— Не будет вам милости от богов древних!

— А у нас свои есть, русские… — засмеялся Сухмат, — И они нас не обидят!


— Будете всю жизнь жалеть! — крикнул старик напоследок.

— Будем, будем, — сказал Рахта примирительно, перерезая мертвецу горло.

— Смотри, кровь-то у него черная! — воскликнул Сухмат.

Действительно, кровь, которой захлебнулся оживший мертвец, и кровь, стекавшая теперь на заветный камень, была черна, как смола, и жидка, как вода. Нет, с водой ту поганую кровь сравнивать было оскорбительно, скорее, это были помои…

Но что это? Черная кровь, падая на камень, впитывалась, уходила куда-то внутрь, а потом — вдруг ярко вспыхнула. Богатыри отскочили в сторону. Тут загорелся и мертвец, потом полыхнул и сам камень. Задрожали, заколебались стены пещерные. Дрогнула земля.

— Скорей отсюда! — крикнул Сухмат.

Богатыри бросились наружу. Еле успели, потому что курган закрылся, скрыв под толщей земли и камень заветный, и меч-кладенец, в нем пребывавший.

— А неплохой был меч! — сказал задумчиво Сухмат, глядя на курган.

— Так чего же ты сплоховал? — усмехнулся Рахта.

— Видно, придурком уродился… — засмеялся Сухмат, — как и ты, впрочем!

— Я? — удивился и даже на мгновение взъярился Рахта, но потом, вспомнив, как было, успокоился, — Это точно, что не прирезал тебя, аки куренка, стало быть — придурок я и есть. Так что мы с тобой — два сапога — пара!

— И драться мы больше не будем?

— Нет, само собой, чего глупые вопросы задавать!

— Значит, быть нам побратимами?

— Быть!

Богатыри обнялись и, согласно обычаю, расцеловались. Осталось совершить древний обряд братания. Но это уже ничего не изменит. Главное сделано, а с обрядом можно и подождать, совершить его потом, торжественно, да еще и пир устроить. Как же без пира — то? Да без зелена вина?

Но к тому времени, как молодцы оседлали коней, настроение обоих поухудшилось. Оба молчали, не желая вновь возвращаться к тому, из-за чего все и началось. Наконец, первым не выдержал Сухмат.

— Не буду я у тебя младшим братом! — сказал он.

— А как быть? Я под твое начало не пойду, сам знаешь… А драться насмерть нам более нельзя. Да я и не стану!

— Уеду я в Киев! А ты здесь за старшого оставайся.

— Не дело говоришь, — покачал головой Рахта, — послал сюда князь двоих богатырей, и, если один вернется, оголится застава вдвое!

— У тебя ребятинушек на заставе много, я с собой ни одного не возьму.

— Так то не богатыри…

— Тогда что же делать?

— Не знаю…

Богатыри замолчали. Так и ехали долго, глядя только на дорогу, а друг на друга — не взглянувши ни разу. Наконец, Сухмат нарушил молчание.

— Я знаю, что делать!

— Говори, коли знаешь, — вздохнул Рахта.

— Кто-то должен уступить…

— Оно понятно!

— Я к тому, что закон воинский гласит…

— Какой еще закон?

— А такой — кто предложил, тот и делать должен, — сказал Сухмат, — раз я первым заговорил, стало быть — мне и сделать самое трудное надлежит…

— Так ты что, уступаешь мне верховодство?

— На заставе нашей уступаю. И слушаться тебя в бою буду! Раз уж побратимы…

— Правда?! — страшно обрадовался Рахта, — уступаешь мне? Без боя, просто как брату?

— Пусть будет так…

— Тогда и я перед тобой в долгу не останусь, — сказал Рахта, потом задумался, выискивая слова, — я буду старшим над тобой в деле ратном, зато во всем остальном — пусть ты будешь мне старшим братом!

— Решено!

— Да будет так!

— Как я рад! — сказал Сухмат, — Особливо тем, что винцо да бабенок я выбирать буду! А это — главное…



Глава 1

«Почему все так хотят вымыть Нойдака? Разве Нойдак грязный? Если русам так нравится хлестать друг друга березовыми вениками, пусть и хлещут друг друга, а не тех, кому это совсем не по вкусу. И, почему-то, пристают именно к нему, каждый считает, что должен сделать это собственноручно. Вон, старый Илья — тот, который всех сильней — в баню ходит редко, да и запах от него гораздо крепче, чем от Нойдака, но никто его насильно в баню не тащит, даже и слова не скажет. Попробовали бы сказать! А Нойдак маленький да слабый, значит — делай с ним, что хочешь! А в его родном стойбище никто никогда не мылся горячей водой, и, ничего, все здоровые были, если и болели, то — только цингой весной. И вовсе он не грязный, и кухлянку он чистит…»

На этот раз тщедушного северного ведуна тащили в баньку двое молодых дружинников, только что вернувшихся с далекой заставы. Парни много чего повидали — и греков, и степняков, и франков. Но человечка с далекого Севера, где холодная речка впадает в ледяное море, ведунчика, сплошь одетого в теплые вещи даже летом и так смешно говорящего о себе, как о ком-то другом, называя самого себя по имени — такого молодые богатыри еще не встречали. И, если те, другие, хазары да болгары, были врагами, то этот, как ни странно, не вызывал никаких враждебных чувств. Князь сказал, а они слышали. А сказал князь, что такие, как Нойдак, скоро обучатся языку русскому, да обычаям, и станут русскими, как становились многие другие племена.

Разница между этими двумя молодыми здоровыми мужиками и щуплым, низкорослым, неестественно светлоглазым парнем была разительная. Мало того что не богатырь. Ощущалось, что ведунок вообще принадлежит к другому народу… Впрочем, как посмотреть — если по татуировкам — да, разница была, но было и много сходного. У Нойдака были покрыты узорами только грудь, спина и руки, узоры представляли собой по большей части солнечные и лунные символы, одинаковые у всех белых северных народов, одни с прямыми, другие с загнутыми то по солнцу, то — против — завитками-лучами, ну и еще тонкие спиральные узоры на плечах да под мышками. То ли дело — тела богатырей. Они были покрыты татуировками с головы до ног. А у Сухмата даже на самом что ни на есть нежном месте были выколота некая, надо думать — немаловажная — руна… Да, кроме символов Солнца Ясного и других всем известных магических узоров, тела богатырей украшали изображения животных — медвежьей головы — у Сухмата и змия водяного — у Рахты. И еще много-много рун по всему телу, значения которых вероятно не знали не только богатыри, но и те, кто сии руны накладывал…

— Смотри братишка, я вот так могу держать его на вытянутой руке, считай, сколько хочешь! — Рахта сначала повертел Нойдака как куклу, поворачивая то вверх ногами, то набок. Наконец, он оставил его в положении вниз головой, держа его одной рукой за лодыжку.

— Да, слыхал я, что у тюрок казнь такая имеется, — откликнулся Сухмат, всегда готовый поддержать шутку, — повесят человека за одну ногу…

Находящийся в неудобном положении молодой северянин сделал попытку высвободиться.

— Надолго повесят? — спросил Рахта участливо наблюдая за извивающимся Нойдаком.

— Пока не умрет!

Нойдак шутки не понял, начал кричать и отбиваться свободной ногой и обеими руками. Кажется, он поверил, что так и останется висеть — «пока не умрет»…

Наконец, мученика отпустили, вернее, аккуратно опустили на деревянный пол баньки. Нойдак уже успел изучить банный порядок и, даже, научился работать с веником… Вообще, баня, напугавшая по первому разу Нойдака, теперь доставляла ему все большее удовольствие. Нравился запах распаренного дерева, привкус кваса в воздухе, состояние блаженного расслабления… Кажется, ему начинала нравиться и работа с веником. В смысле — когда его парят, наоборот приходилось отрабатывать каждый раз обязательно.

Богатыри, улегшись на полках, завели неспешную беседу. Нойдак тоже расслабился, разговоры их слушал в пол-уха, но потом, поняв о чем идет речь, так и навострил уши.

— Так, значит, видели все-таки лешего за Москвой? Или брешут?

— Да вроде мужичок справный, не с одним возом в Киев заявился, а с целым обозом, да и к чему ему брехать? — сказал Рахта.

— Да просто так, известное дело — торговый мужик соврет, дорого не возьмет, — усомнился Сухмат.

— Он рассказывал, что сам лешего видел, когда тот на ветвях почивал. Я такие рассказы от стариков и раньше слыхивал, так вот, знаешь старого Утяту?

— Нет.

— Да он такой старый, что теперь только на печи сидеть и может!

— Да советы давать… — засмеялся Сухмат, — Знаю я таких. Старые да мудрые, а как в отхожее место…

— Не пристало богатырю над старостью насмехаться! — одернул побратима Рахта, — Старость уважать надо. Ей, Нойдак, в твоем племени как, стариков, небось, дубиной по голове да в котел?

— Мои сородичи стариков первыми кормят, — ответил северянин насупившись, — и советы слушают. Старые много видели и много знают, старик на небо посмотрит — и дождь скажет, на воду посмотрит — и рыбу скажет…

— Ладно, ладно, — перебил ведунчика Сухмат, — а то тебя не остановишь! — и повернулся снова к побратиму, — ладно, старые — мудрые, и грибницей их первыми потчевать, само собой, а я дурак и невежа, коли ты меня Нойдаком стыдишь, то — ладно! И что сказал твой старый да мудрый?

— Утята сказывал, как леший выглядит, что шерсть у него рыжевато-красная, с серебринкой, хвоста нет, пальцев — как у человека — по пять на ногах и руках, только на ногах пальцы длинные да загнуты по-особому, чтобы ветки ими обхватывать, а пахнет леший мышатиной, а спит, шею вокруг ветви обмотав, да носом — себе под мышку сунув…

— А что тот купчик, что из-под Москвы? Он как рассказывает? — Сухмат уже явно заинтересовался.

— Да, почти тоже. Я, как услышал, что чудо-юдо спало, шею вокруг ветки обвивши, так сразу и начал все остальное выпытывать.

— Ну и как? — Сухмат присел на полке, забыв о том, что пришел в баню париться.

— Да ты чего так разволновался, — усмехнулся Рахта, — ты лежи, лежи. Эй, Нойдак, добавь парку-то! Той водицей, что с кваском!

— Нойдак знает, как пару над-д-давать, — с трудом выговорил ведунчик трудное слово.

— Вот и работай, а не богатырские разговоры подслушивай!

— Нойдак тоже хороший охотник, — по странному своему обычаю, в третьем лице, сообщил северянин, — Нойдаку интересно слушать про лесного зверя!

— Леший не зверь, он — как человек…

— Только волшебный, — добавил Сухмат как-то мечтательно.

— Нойдак слышал. В тайге тоже жил такой человек-на-ветвях. Рыжий и на ногах — длинные пальцы. Человек-на-ветвях когтем по горлу Охотника — чирк — и нет больше кормильца!

— Само собой, когда леший не спит, подходить к нему нельзя, это всем известно, — махнул рукой на Нойдака Сухмат, — он и заморочить может, так что сам к нему по кругу и прибежишь, от него удираючи!

— Так вот, — перебил побратима Рахта, — тот купец точно так же и сказывал. И про шерсть, и про то, как леший по своему обычаю спит.

— А кабы не спал, так точно этому мужичонке голову бы оторвал!

— Известное дело, леший крепко спит, так его со старинных времен и брали, во сне связавши, — кивнул Рахта.

— Нойдак знает, как человек-на-ветвях крепко спит… — подал голос тщедушный ведунок.

— А ты, вообще, замолкни, — сказал Рахта, — и не лезь в разговор, пока не спросят!

— Нойдак не ребенок! — обиделся северянин.

— Но и не богатырь, даже не дружинник, ты нам не ровня, и дело твое — помалкивать!

— Смотри, рассердится, да заколдует тебя! — засмеялся Сухмат.

— В квакушку превратит? — усмехнулся Рахта, — видел я, как паренек колдовал, колядовал… Да скоморохи почище выдают! А, впрочем. Иди-ка сюда, великий колдун, тебе сейчас дело найдется! Вот тебе моя спина — поколдуй-ка над ней, покажи уменьице!

— Что уставился? — засмеялся Сухмат, — растирай спину моему побратиму! А потом — и мне будешь!

Нойдак неплохо владел, как сказали бы сейчас, «техникой массажа». И охотно занялся этим нелегким делом. Нелегким, учитывая те груды чудовищных мышц, что покрывали спину молодого богатыря. Ведь они были еще и тверды, как дерево! Впрочем, Нойдаку нравилось это занятие, к тому же, хорошо растертые мужчины неизменно добрели, кормили его потом и давали денег. Конечно, особое удовольствие богатыри получали, когда их растирали молодые женщины. Но то — другое дело, иное удовольствие. Да и продолжение ожидалось соответствующее! Другое дело — настоящий массаж. Ведь по-настоящему размять твердые мышцы да вправить позвонки могли только сильные пальцы, коих у женщин обычно не водилось. А у Нойдака были очень сильные пальцы…

— Слышал я, что связать мало, не держатся на нем веревки, цепи надобны! — сказал Сухмат, возвращаясь к прерванному разговору.

— Да, я тоже такое слыхивал, — согласился Рахта, — а что это мы уже начали на не пойманного лешего цепи одевать? Или, в самом деле, думаешь пойти словить чудо-юдо?

— А почему бы и нет? Войны пока нет, да и не будет до первых заморозков, если только Дикая Степь сюда не заявится. Степняки, известное дело, законов не соблюдают, летом воюют… Да и зачем им закон — им бы наши болота, попробовали бы летом порезвиться! Но ведуны сказали — не будет этим летом большого набега…

— Вот и пошли, поймаем чудо-юдо!

— Потеху молодецкую предлагаешь? — усмехнулся Сухмат, — Ну, ты меня насмешил!

— А что? — не согласился Рахта, — По мне поймать лешего, да князю привезти — это потеха еще та!

— К Владимиру в зверинец? Рядом с белым мишкой?

— А ты новосела смотреть уже хаживал?

— Нет, а ты?

— Я тоже не видел, пошли, посмотрим.

— Не, сначала пускай Нойдак меня разотрет, потом — кваску…

— Потом — девку…

— А что? Я зарока не давал, не то, что некоторые!

— Кажется, я кого-то давненько не бивал! — слегка рассердился Рахта.

— Молчу, молчу! — Сухмат был сам задирист, никому не давал спуску. Но побратима он любил, и когда тот был готов, по какой-то причине, броситься на него с кулаками… Сухмат просто все превращал в шутку!

— Ну так как, поехали за лешим?

— Ты серьезно?

— Да.

— А что, действительно, в Киеве сидеть без дела — славы мало! Испросим позволения у князя — да и сходим к Москве-реке.

— Думаешь, леший все там?

— Да вроде они свой лес любят…

— Нойдак тоже хочет пойти охотиться на… — начал было Нойдак, сидевший верхом на Рахте, но был сброшен, как пушинка, вставшим на ноги богатырем, и потому — не договорил.

— Мне еще не хватало ведуна неумелого в походе! — сказал Рахта почти гневно. Потом, потянувшись, почувствовал, как приятно играют мышцы, растертые Нойдаком, и сменил гнев на милость, — ладно, я тебя сегодня кормлю-пою, только в поход больше со мной не просись!

* * *

Нойдак жил в Киеве уже третий месяц. Приехал, надеясь научиться у прославленных ведунов разным премудростям. Да не вышло! Старые да мудрые ведуны, что Стойгард, что Велетич — ни тот, ни другой даже разговаривать с ним не стали… Хорошо еще, что Валько, молодой шустрый ведун, привел однажды Нойдака ко двору княжьему. Там Нойдака как ведуна не оценили, да и что он мог особенного показать? Отгадать, кто чего в соседней палате делает? Это многие могли, даже тот же Валько, напрягшись, отгадывал… А когда Нойдак поколдовать хотел по северным своим обычаям, все только смеяться начали. Но, как оказалось, это и к лучшему было. Нойдака не то, чтобы приняли, но и не выгоняли теперь, когда он ко двору приходил. Считали его какой-то игрушкой. Особенно, когда все поняли, насколько он прост и доверчив. Короче — нашлось развлечение…

Затеи с новой живой игрушкой особым разнообразием не отличались. Нойдака либо слегка обманывали, играя на его полной наивности относительно городской жизни, либо просто валяли его, так, как играют со щенком. Маленький, весь в меховых одежонках и обвешанный амулетами, этот колдун-неумеха воспринимался богатырями как некий вполне безобидный зверек.

Чуть ли ни при каждом появлении Нойдака при дворе князя начиналась весьма неприятная для северянина игра, заключающаяся в том, что его просто перекидывали из рук в руки, как игрушку. Силенок у княжьих дружинников хватало, кидали аккуратно, попадали «в цель» — в руки следующего бросателя-кидателя и так далее. Так что особенно новых синяков на теле северянина не появлялось. Хуже пришлось, когда сам князь решил попробовать поиграть силушкой — ему понравилось смотреть на эту затею, вот и решил присоединиться. Только силенок подбросить тщедушного человечка в воздух у ласкового князя не хватило, а понял это он уже, когда «взялся за дело». И, чтобы не опозориться перед дружиной, сильно ударил Нойдака в грудь, так, что там что-то хрустнуло. Нойдак отлетел в сторону… Дружинники все поняли, но — ведь князь же — все равно приветствовали молодецкую забаву Владимира одобрительными криками. Хорошо, что князь больше в игру не включался — даже после одного раза у Нойдака очень долго болела грудь.

Пару раз Нойдака заставляли колдовать. Нойдак делал все как надо — кружился, обходя круг, бил в бубен, читал заклинания… Но богатыри, в отличии от соплеменников Нойдака, не только не приходили в состояние религиозного экстаза, нет, эти русы почему-то начинали дико хохотать, хлопая себя по бокам. Смеялся и князь…

Казалось бы, зачем ходить в княжеские палаты бедному Нойдаку? А что делать? В Киев он приехал показаться великим ведунам, может — поучиться. Показался — и оказалось, что он никого их них не интересует. Учить его ничему не стали. Влалок, ведун, привезший Нойдака в стольный град, куда-то исчез. А есть — пить хочется! Посадские, может, и приглашали бы Нойдака покамлать, да он со своим Духом, может, и помог бы кому — отыскать чего потерянное, скажем… Но большие ведуны предупредили, чтобы он колдовать в Киеве не смел — иначе плохо ему придется. Град — их и только их!

Так что богатырский двор оставался для приблудного северянина единственным местом, где можно было досыта наесться и, если повезет, получить в награду несколько монет. А деньги — великая вещь! В городе было бессчетное количество дворов, где за одну такую маленькую блестящую пластинку тебя и накормят до отвала, и напоят… Впрочем, Нойдак опасался пить много вина или бражки. Хмелел он — с непривычки — легко. После первого же раза, протрезвев, Нойдак обнаружил, что все монетки, кинутые давеча ему князем, пропали. И дал себе слово, что больше пить пойло пьянящее не будет!

* * *

— Ну что, братишка, этого не руками не завалишь? — этак задорно подковырнул Сухмат побратима.

Рахта недаром считался одним из сильнейших среди молодежи — в борьбе равных ему не было, пожалуй, только старые богатыри смогли бы с ним сладить — но и они особого желания побороться с молодым богатырем не испытывали. Да что там богатыри — не было такого медведя, которого он не смог бы положить «на обе лопатки». Но то были бурые лесные мишки, медведи-ведмеди, а тут, в княжеском зверинце, теперь обитало настоящее чудовище. И явно не на меду вскормленное! На сколько он был больше лесного собрата? Вернее, во сколько? И в холке намного выше, и длиннее — намного длиннее. Да, явно не медом да ягодами промышлял этот белый мишка, потому как во льдах, где, как рассказывают, обитают эти гиганты, пчелок не водится. Это был хищник, чистый хищник, с огромными зубами. А лапы! Кажется, он способен был придавить этой огромной «рукой» даже льва. Львы, кстати, в зверинце у князя были, целых два, была и пара тигров, и слон из далекой Индии.

Интересно, каков был тот человечище, что стал этим белым мишкой? Ведь, известное дело, медведи прежде были людьми. Впрочем, и сейчас, став зверем, медведь не оставил человеческих привычек — обожает мед, пиво, бражку, ходит на задних лапах да любит бороться… А глаза? Точь-в-точь — человеческие! Поэтому медведи — единственные звери, достойные схватки с богатырями, для остальных существуют лук да копье…

Будет ли князь устраивать поединок зверей? Вряд ли… Такой медведь один. Это львов можно было наловить, слонов привести — их там, в жарких странах пруд пруди. А этот гигант приплыл сам, на льдине. Верно, откололся огромный кусок льда, пока мишка спал на нем. Почему не поплыл домой? Может, этого обуяла страсть к путешествиям? Но вот и попался — поймали его бесстрашные варяги, а их конург прислал Владимиру белого мишку в подарок. Интересно, как ловили этого гиганта? Неизвестно…

— А что, в самом деле, белого мишку слабо подмять? — голос Лешака звучал далеко не дружески, этот — не Сухмат, лишь шутивший над побратимом. А Лешак явно искал, как унизить крепнувшего молодого богатыря, — Если слаб, то я попробую! Я-то справлюсь…

— Не силой, так хитростью, не хитростью, так наглостью, — добавил Сухмат.

— Не наглостью, а наскоком, — поправил Лешак, — ну, давай, Рахта, а то у меня самого руки чешутся попробовать белого мишку повалять…

— Я, пожалуй попробую! — сказал Рахта. Ему не очень хотелось пытать этого зверя на силу, но, увы, собралось уже много народу. Богатыри слушали молча. Ожидая, чем закончится словесный поединок. Прояви сейчас Рахта слабинку — и быть ему в конце стола, вдали от князя, чуть ли не с отроками.



— Не надо, убьет тебя Ледовый Хозяин! — вмешался неизвестно как появившийся рядом северный колдун-недомерок.

— Тебя не спрашивают! — рассердился Рахта и отбросил Нойдака прочь, как детскую куклу.

— А потом устроим борьбу этого северного богатыря! — продолжал насмехаться Лешак, — У меня есть на примете преогромная белка! Вот бой будет!

— Какой такой бой без моего дозволения? — это был уже князь. Не заметить в словесной перепалке прихода Владимира было непростительно. Почти единственный здесь в простой рубахе, черноволосый и какой-то щуплый, по сравнению со своими дружинниками, князь явно выделялся среди богатырей. Было ясно — кто здесь хозяин! Ведь всякий знает, что только хозяин может позволить себе вольность распахнуть рубаху…

— Хочу с этим зверем северным силой помериться! — сказал Рахта, поклонившись князю.

— Зверь-то такой у меня один, и больше ни у кого такого нет, даже у самого императора ромейского, — сказал князь, — так что бороться будешь без оружия! И смотри, не убей зверя!

— Я — аккуратно! — сказал молодой богатырь, направляясь к клети.

— Меч оставил, а брони? — продолжал честить Рахту Лешак, — давеча с бурым мишкой пошел бороться в одной рубашке, а сейчас — в кольчуге да бронях? Нечестно это получается, у тебя — железки на плечах, а у медведя — нет?

— А что, мой брат должен голым задом перед дружиной сверкать? — вступился за побратима Сухмат.

— Пусть будет в броне, — разрешил князь, — а то поцарапает его, еще чего, мишка…

— А чего харю-то себе не раскрасил? Чай, в бой идешь! — продолжали подкалывать богатыря собравшиеся.

— Так испугается ишо! — весело откликнулся Рахта, — А как случится с медведем медвежья болезнь, вам-то смешно, а я измазюкаюсь!

Открыли дверь. Медведь спокойно стоял на четырех лапах, вроде даже и внимания не обращая на гостя.

— Ты расшевели его, а то уснет, на тебя глядючи! — крикнул один из дружинников.

— Давай, вставай, Михайло Потапыч, бороться надо! — засмеялся Рахта и попытался ткнуть белого медведя ногой в морду.

Медведь сразу отмахнулся лапой, но витязь, явно ожидавший реакции медведя, успел убрать ногу. Все замерли в ожидании. Еще бы! Ведь белый гигант еще ни разу не вставал на задние лапы. А всем интересно было посмотреть, как выглядит этот — не лесной, а ледяной — человек, ведь многие из богатырей почитали медведей как «лесных людей — хозяев». А этот был огромен, тело его было предлинное — так сколь высоко будет возвышаться его голова над головой молодого богатыря? Почему-то никто не сомневался, что Рахта, довольно опытный в таких забавах, завалит своего мохнатого соперника.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Медведь и не думал действовать по своим, медвежьим, обычаям. Или закон у белых мишек был другой? Вот медведь и бросился вперед, прямо на Рахту, как порок на крепостные ворота, ударил богатыря в грудь всем телом, свалил и подмял под себя. И тут же попытался разорвать богатыря. Рахта схватил было свободной левой рукой медведя за челюсть, но могучая рука сорвалась со скользкой шерсти и огромные зубы вцепились парню в плечо. Счастье, что были одеты брони! Зубы сошлись на железе наплечника, рывок — и броня оказалась в зубах медведя. Кажется, он попытался ее прожевать и на том потерял несколько мгновений. Рахта попытался освободиться, даже привстал, чудовищным усилием приподняв лежавшее на нем огромное тело, но — опять не повезло — локоть поскользнулся на каком-то дерьме, возможно, том, что успел оставить мишка, сидя в клети. Кажется, второй раз медведь будет умнее, да, действительно, его огромная зубастая пасть опустилась уже на беззащитное лицо молодого богатыря.

Дружинники уже поняли, что сейчас должно произойти, и закричали. Но никто даже и не подумал схватиться за оружие. Прийти на помочь? Кажется, Рахта не зовет на помощь…

Но зубам северного гиганта так и не пришлось сойтись на раскрасневшемся лице парня. Это Сухмат, раньше других понявший, что происходит, попытался оттащить медведя. Ему бы силу если не Ильи, так хоть побратима, но, увы, сил хватило только для того, чтобы немного задержать медведя. А удар лапой в грудь отбросил Сухмата и вовсе к стене клети. Эх, не успели…

Откуда взялся тут, перед самой мордой медведя, маленький северный ведунчик? Кажется, он ухитрился чуть ли не протиснуться через щели клети. Еще бы — он ведь такой худенький, и без всех этих железок. А Нойдак, кажется, ничуть не боясь белого гиганта, бросил прямо тому в морду Слово. И медведь замер, застыл. Взгляд его маленьких глаз, устремленный на маленького человечка, как бы замерз. Медведь услышал Заветное Слово своего рода и был готов выслушать сказавшего его…

Сухмат выволок побратима из-под туши и буквально утащил того из клети. А Нойдак медленно отступил, пятясь задом и не отрывая взгляда от медведя.

Вот и дверь клети захлопнулась. Все, пронесло…

— А я думал, что это ты его помнешь, — бросил насмешливо Лешак, — ничего, подрастешь, наберешься силенушки…

Почему-то никто из дружины не стал поддерживать насмешку. Лешак оказался как бы в одиночестве и замолчал.

— Медведь вел себя не по правилам, — сказал один из дружинников, богатырь Волчий Клык.

— Да, я тоже обманулся бы, — поддержал другой, по имени Ян Усмович.

— А Нойдак-то оказывается, взаправду ведун! — сказал князь, и все замолчали, — Вот не думал, что он чего-то вообще умеет…

Дружинники захохотали. Кажется, все кончилось удачно…

В этот момент Рахта почувствовал на себе тот самый взгляд. Ну, каждый человек, хоть в раз в жизни, да получал такие взгляды, те, что чувствуешь всей кожей. Да, это она, Полинушка, смотрела издали, из самых дверей на молодого богатыря, и взгляд девушки говорил ему все! В груди Рахты как-то защемило, может, это и было оно — счастье…

* * *

— Ты того, — сказал Рахта Нойдаку, — тебе, если надо чего… Или обидит кто…

— Ага! — сказал Нойдак.

— И, вообще, — Рахта замялся, — у тебя ведь дома нет, перебиваешься…

— Да…

— Ну давай ко мне жить, — предложил Рахта, — места найдется, да и… вообще… Хочешь?

— Хочу! — сказал Нойдак.

— Только я тебя отмою…

— Опять? — огорчился северянин.

— И одежонку твою тоже выстирать не мешало… А, лучше, мы тебе новые порты справим, да рубаху, да кафтан… Будешь русским!

— Нойдак хочет быть русским!

— Тогда баню любить надо! И мыться не реже раза в семидневницу, а лучше — чаще. Чистым будешь — вонять не будешь — все тебя любить да жаловать начнут! Особливо — девы…

— Нойдак будет мыться… Часто-часто!

* * *

Сухмат не возражал против нового жильца. Собственно, жил-то Сухмат у матери, но засиживался в доме у побратима за полночь настолько часто, что считал его дом, ну, как бы и своим тоже. И его слово многое значило — Рахта, помня старое обещание, в делах житейских частенько слушался побратима. Но и Сухмату понравился молодой колдун, беззлобный да с чистой душой, совсем наивной, вот и он решил — пусть живет у Рахты, не помешает, все — не один в доме, иногда может и пригодиться… Тем паче, что Нойдак места занимал не более, чем занимало его маленькое тело. Из вещей у северянина было лишь то, что было на нем одето, да небольшое костяное копьецо, служащее то ли для охотничьих, то ли для колдовских целей. Да куда этой игрушке было до посохов ведунов!

Но, все-таки, теперь у них был собственный, самый настоящий колдун. Ведун, который знает Слово. Даже одно — и то достаточно, чтобы его уважали…

— Эй, Нойдак, а ты еще какие Слова знаешь?

— Нойдак знает еще… — ведунчик начал загибать пальцы, но их явно не хватило, — много слов знает…

— А бурого ведьмедя Словом остановишь?

— Нойдак знает Слово Лесного Хозяина!

— А еще какого большого зверя?

— Нойдак знает Слово Большого Бивня, — сразу ответил Нойдак.

— А рыбье Слово?

— Рыбьего Слова Нойдак не знает, — ответил северянин, — а разве есть Рыбье Слово?

— Есть! Сам видывал!

— А ты его знаешь?

— Нет, откуда… — протянул Сухмат, — Разве кто Тайное Слово откроет?! Вот ты, например, мне Слово медвежье поведаешь?

— Да, Нойдак скажет тебе Слово… Какого хозяина слово тебе нужно? Лесного или Ледового?

— И ты, чего, так Слово Тайное и откроешь?

— Почему тайное? У нас все охотники эти слова знают… Только не у всех звери Слово слушают…

— У тебя слушали?

— У колдуна слушают, да у Главной матери, да у Самого Старого Охотника, да у Главного Охотника… А еще у того, Кто Убил Кита…

— Так среди твоих сородичей есть такие, которые китов ловят? — удивился молчавший до этой поры Рахта, — Ведь кит — очень большая рыба?

— Кит не рыба, а зверь, — сказал Нойдак, — и его не ловят, а убивают!

— Так говорится — рыба-кит!

— Кит не рыба, он дышит, — заспорил Нойдак, — и внутри у него не по рыбьи все устроено!

— А ты что, внутрь заглядывал?

— Нойдак заглядывал, когда кита разделывали…

Рахта изумленно смотрел на колдуна-недомерка. Маленький да слабенький, и вдруг — кита, как зайчонка… Впрочем, что и говорить, мурманы — народ странный. А Нойдак, еще и говорит, что он даже и мурман, он, мол, жил еще севернее…

— Может, у тебя в роду остальные охотники — великаны?

— У Нойдака родичи сильные, больше Нойдака, — ответил ведунок медленно, явно погружаясь в воспоминания, потом его взгляд скользнул по груде мышц Рахты, — но они не такие богатыри, как Рахта, — добавил Нойдак.

— А я? — спросил Сухмат, — Я как, сильнее твоих?

— И ты сильнее, и все богатыри сильнее…

— Надо из тебя, Нойдак, тоже богатыря сделать! — решил подшутить Сухмат.

— Нойдак хочет быть богатырем! — чуть ли не закричал ведунчик, — Расскажи, как стать богатырем! Нойдак все сделает!

— Ну, во первых, надо… — начал было новую проказу Сухмат.

— Умолкни, браток, — сказал Рахта твердо, — и больше так над Нойдаком не шутить!

— А раньше, небось, сам бы чего только не напридумывал? — засмеялся Сухмат.

— Так то раньше… А теперь он — мой друг!

— Так что, Нойдак не будет богатырем? — до северянина, наконец, дошло, что над ним просто собирались подшутить, — А Нойдак так хотел стать сильным… — добавил он как-то жалко и разочарованно.

* * *

— С медведем не вышло, так теперь с лешим прославиться хочешь? — спросил насмешливо Лешак.

Рахта только что, в присутствии многих богатырей и самого князя ласкового — а сегодня он был, действительно, вполне ласков с дружиной — прямо здесь, в Золотой палате, рассказал о намерении отправиться лешего изловить. Что хочет привезти чудо лесное князю в зверинец, что знает, куда ехать и как ловить, а в други с собой просит только побратима своего, Сухмата.

— Ты, Алеша, чего так разволновался? — спросил Добрыня насмешливо, — не нравится, что сродственничка твоего словить хотят да в клеть посадить?

— Чьего родственничка?

— А что, ведь правду говаривают, что бабка твоя с лешим в лесу спозналась? — сказал один из богатырей, Твердохлеб Длиннорукий.

— Это кто такое говорил? — Лешак весь раскраснелся от злости.

— А тогда сила твоя откель такая? — усмехнулся Добрыня беззлобно.

— А твоя? — Лешак же, в отличие от насмешников, принял все к сердцу.

— Моя, оно известное дело. — ответствовал богатырь, с превосходством глядя на Лешака, — Я и видом богатырь, как видно — так и сильно! А вот у тебя мослы-то куда как поменьше, а сил — почему-то полно. Вот и разумею я, что сила-то у тебя не человеческая! Может, и впрямь ты супесь какая?

Дело, кажется, шло к новой ссоре. Но князя в тот момент интересовало не порядком поднадоевшее соперничество двух лучших витязей, ему в этот раз было гораздо интересней послушать о звере лешем.

— Уймись, Алеша, и ты оставь его, Добрыня! — пресек ссору Владимир, — Не вас сейчас слушать пришли, а Рахту с Сухматом! Любы мне слова богатыря нашего малого. Слыхивал я, как когда-то, много лет назад, водились лешие в лесах наших в изобилии. И частенько ловили тех леших, и князьям в клети приводили, а то и просто по городам водили — на показ! Кто мне еще какую сказку про дела эти скажет?

— Вывелись лешие, это всяк знает, — изрек один из богатырей, совсем старик, имевший грозное прозвище Большой Топор, — я и сам никогда лешего не видывал, только дед мой сказывал, да мне рассказывал… Может, переловили всех леших в старые времена?

— А может, ведуны их извели, чтобы в лесу голову честным людям не морочили? — предположил другой богатырь, Козарин.

— Слыхивал я, что давным-давно леших в войске ставили, — продолжил пожилой дружинник.

— В войско? — заинтересовался князь, — вот не слыхивал! Разве льзя приручить лешего? Но — интересно, леший — в войске… Вот слыхивал я, слонов ставят в войско, это точно!

— Слоны лешего боятся!

— А кто это видел?

— Мой же дед и сказывал, — снова вступил в разговор Большой Топор, — что когда греки, да не те греки, что сейчас распятому кланяются, а те, что тысячу лет назад мир завоевали… Так вот, когда царь их, Лександр, привел войско несметное землю русскую брать, выставили мы супротив него лешего…

— Здоров врать был твой дед! — засмеялся Сиявуш, — всем известно, что Лександр до Киева не дошел, его скиты стрелами длинными прочь отогнали!

— Может, и скиты отогнали, а может, Змеевы валы удержали?

— Те валы еще никого от набега на Русь не сдержали, только зря строили! За валами не отсидеться, силу ратную надо иметь! — высказался Добрыня.

— Да и построили те валы уже после похода Лександрова, для ради того, чтобы другие к нам не хаживали!

— Но как же скиты побили Лександра, я же слышал, что они дань его отцу платили?

— Лександру дани было мало, захотел вовсе под руку всех взять!

— Может, и взял бы, да погиб рано, как Святослав…

— Да, никому боги не позволяют все земли под одну руку взять! — подал голос молчавший до сей поры Баян, — Если находится сильный да отважный — то молодым и уходит…

— Любимцы богов умирают молодыми, так греки говаривают!

— Опять за свое! — остановил спор князь, — Вам все греки да греки, лучше кто пусть про лешего расскажет! Может, и впрямь его в войско наше взять?

— Лешим только пугать можно, — заговорил все тот же старик, — вида он страшного, его не токмо люди, но и кони, и псы, и, даже, пардусы боятся. А слоны, дело известное, хоть и велики, да сами трусы…

— Вот-вот, сказывают, как испугается слон в бою, так сразу такую кучу кому-нибудь на голову…

Все засмеялись. Слонов против русов давненько не выставляли, потому этот разговор был вроде как и не по делу, легкий такой разговор, о том, что где-то там, да не у нас…

— Так вот, — продолжил Большой Топор, когда смех поутих, — лешие приказов не слушаются, да тоже трусливы гораздо. И медленно двигаются, еле-еле лапами передвигают. Так что бойцы из них — никакие!

— Так ведь они голову заморочить могут! Сказывают, в лесу ходишь — бродишь кругами, а потом — прямо ему в лапы…

— Идешь, идешь, потом смотришь — уже во рту! — насмешливо передразнил Волчий Клык. Видно был он один, из тех богатырей, кто в морок не верил. Известное дело — кто в чары не верит, на того они и не действуют!

— Так то в лесу! А в поле леший колдовать не умеет! Когда в старину леших по ярмаркам водили, никого они там не околдовывали!

— Все равно, — сказал князь, — хочу лешего! Будет у меня в зверинце жить! Пусть гости чужеземные дивятся!

— Приказываешь, княже, за лешим идти? — Рахта почувствовал, что дело сделано, путь открыт.

— Да, будет на то мое княжье позволенье и веленье! Отправляйся за чудом лесным, да не задерживайся, к зиме — сам ведаешь — поход будет!

— Я Сухмата с собой возьму?

— Зови Сухмата, берите по паре коней да золотишка… Впрочем, зачем вам калита, хватит и одного моего слова княжьего! Прокормитесь, а если что — скажите, что Великий князь повелел!

— Спасибо, княже!

— А что-то Нойдака я сегодня не вижу, — вдруг спросил князь.

— Привести?

— А что сам не пришел?

— Известное дело, зубы точит, — влез в разговор Сухмат.

— А что так? — спросил Владимир, уже предчувствуя, что ответ будет не прост.

— Да я его удивить хотел, черепашку показал, у них там, на Севере, черепашек не водится, — невинным голосом начал рассказывать Сухмат, — а потом, смотрю — нет нигде черепашки малой, я ее еще детишкам поиграть дать собирался… Ищу, ищу, думаю, куда ж заползла…

— Ну, и…

— А Нойдак ко мне приставать тут начал — дай, говорит, еще один такой пирожок с мясом да хрустящей корочкой!

Смешные истории про маленького северного ведуна стали уже привычными для княжеской дружины. С легкой руки здешних, острых на язык, молодцов, все эти были и небыли начали ходить уже и среди прочего населения стольного града. Этому немало способствовал и Сухмат. Он довольно легко смирился с тем, что его побратим взял себе такого странного нахлебника. И, кажется, ему даже полюбился простой, как валенок, северный паренек, что не мешало, однако ж, Сухмату — рассказывать о Нойдаке сочиненные на ходу небылицы…

* * *

Нойдак застал своих новых друзей в компании с Ильей. То, чем они занимались, было странно и непривычно. Илья и Рахта сидели друг напротив друга, а между ними лежала небольшая деревянная досочка, сплошь расчерченная вдоль и поперек. Очень аккуратно, ровно расчерченная!

Нойдак пригляделся. На досочке в особом порядке стояли костяные фигурки. Одни — похожи друг на друга, другие — нет. Самое же странное состояло в том, что оба богатыря — старый и молодой — внимательно смотрели на эту досочку. Стоявший рядом с ними Сухмат тоже разглядывал фигурки на доске. Все молчали.

«Может, это колдовство какое перед сражением с врагами?» — подумал Нойдак. Ведь его сородичи, отправляясь на охоту, тоже долго и с любовью колдовали, начиная с заговаривания копий и дротиков, а заканчивая — метанием их в развешенные шкуры желанной добычи. А еще звали семгу на реке, пользуясь большой каменной рыбой…

В этот момент Илья протянул руку и передвинул точеную фигурку на досочке, совсем чуть-чуть передвинул. А Рахта, тут же, приподнял руку, снял ту костяшечку резную, что двинул Муромец, а на ее место поставил другую. В его так и зияло торжество, но Рахта молчал. И вдруг сник — после того, как Илья передвинул другую фигурку на колдовской досочке. Теперь задумался Рахта.

Нойдак знал, что нельзя ничего говорить, когда мужчины занимаются колдовством. Охотники бы его вообще выгнали, как выгоняли детей и женщин, ведь у его сородичей колдун мужчиной не считался. А здесь хоть не гонят, и то хорошо.

Северянин продолжал наблюдать за происходящим. Богатыри еще не раз передвигали фигурки на досочке. Наконец, они встали.

— Ты опять победил, Илья! — вздохнул Рахта, — Неужели, я так никогда и не смогу тебя обхитрить.

— Обмануть меня не долго, — кивнул старый воин, — но только не в шахматах! Разве что Потык…

— А Добрыня? — спросил Сухмат, — Ведь он, говаривают, тоже в шашках силен? Давеча и песню пели, как он короля немецкого обыграл?

— Обыграл? — покачал головой Илья, — Он в первой раз королю проиграл! И то — позор для русов!

— Но потом же два раза побеждал?

— Ну и что? Ведь одиножды проиграл! А русский богатырь не должен проигрывать иноземцам в шахматы ни разу! — сказал Илья твердо.

— И я научусь, стану богатырем в шахматах! — твердо сказал Рахта, — И будет еще за мной победа!

— Конечно, ты еще победишь меня, — согласился Илья, но в его голосе чувствовалось что-то хитрое, — разок уж точно, а, может, и два!

— Я буду побеждать раз за разом! — рассердился Рахта.

— Ну, когда я буду совсем старым, и не смогу слона одною левой приподнять…

Тут все рассмеялись. Рано радовались! Нойдак уже понял, что здесь не колдовством заветным занимались, а в военную игру баловались. И полез с расспросами!

— Так это не ворожба? Это игра? А Нойдаку можно?

— Можно, только научись сначала…

— Нойдак хочет научиться!

— Я тебя обучу! — сказал Сухмат.

— Кто умеет, тот делает, а кто не умеет, тот учит! — бросил на прощание Илья и вышел за порог.

— Садись, колдунище, буду тебя учить! — сказал Сухмат. На слова старого Ильи он, кажется, ничуть не обиделся, может, потому что сознавал, насколько слаб в этой игре.

— Нойдак слушает.

— Вот смотри, это — два войска, у каждой стороны — воинов изначально поровну, и стоят они тоже одинаково. Так что нет ни у кого изначально преимущества. И нет тут жребия слепого, каждый делает выступку по очереди.

— Ты понял, Нойдак, — добавил Рахта, — здесь только ум да разумение все решают!

— Нойдак это понял, — торопливо выпалил северянин, — но Сухмат меня учить обещал.

— А ты слушай, все это важно. Так вот, цель игры — полонить царя чужого, или все войско вражье побить, так, чтобы ничего у твоего супротивника на доске не осталось.

— Я знаю, вот эти маленькие идут вперед…

— Да, вои ходят только вперед, по одной клеточке, а бьют врага косо. А вот это — слон, он ходит и бьет косо, да на много полей, вот так, или так, — Сухмат показывал, как передвигается слон.

— А вот по старым правилам слон бил, перепрыгивая, — добавил Рахта.

— Не морочь голову моему ученику, а то — запутается! — одернул друга Сухмат и продолжал, — а это — рух, ее еще неправильно ладьей называют…

— Почему неправильно? — опять вмешался Рахта, — ладья — сильна в бою, и двигается по воде прямо, как и эта фигура. А что такое рух, никто не знает.

— Почему? Я знаю! Это такая птица огромная…

— Удивил! Сказки и я каждый вечер слышу, я не о том! — заспорил Рахта, — просто никто этого Руха, о котором в сказках сказывают, никогда не видывал. Вот старшие богатыри и со змеями сражались, и в Хин хаживали, и в Тай, и в Египет плавали. Но нигде птицы такой не встречали!

— Откуда тебе знать, может, если бы встретили, то уже не рассказали бы!

— Да уж прям! Нет такой птахи, чтобы я ей клювик не свернул!

— Не зарекайся, вспомни белого…

Рахта осекся, а его побратим продолжил обучение Нойдака. Колдунишко впитывал все, как тряпка воду. Сухмат проверил — Нойдак запомнил все, что ему объясняли.

— Ты понял, что фарзин — самая слабая фишка?

— А зачем она тогда вообще нужна? — первый раз усомнился в мудрости правил игры Нойдак.

— Фарзин — это советник, как же князь может без советника? — засмеялся Рахта.

— Да уж, никак не может, это точно, — согласился с другом Сухмат. По всей видимости, эта тема уже не раз обсуждалась в их тесном кругу и все косточки давно мыты — перемыты…

— Но у князя Владимира советник Добрыня, а он совсем не самый слабый? — удивился Нойдак.

— Так то в жизни, в жизни и не такое бывает, бывает — что и дева брони одевает, да мечом махает, — вторя мыслям вслух, отвечал Рахта.

— Да знаем мы, знаем, кто у тебя на уме! — засмеялся Сухмат.

— А ты, что, против чего имеешь?

— Да нет, отчего ж, мне они тоже очень нравится…

— Я те дам — нравится! — ни с того, ни с сего рассердился Рахта, — взялся учить моего ведуна, так учи, а в мои дела сердечные не лезь!

— Забыл, что ли, как тогда, на сеновале, с теми двумя пышечками-близняшками… И все поместилось, нам совсем не тесно было! Вспомнишь — так все и поднимается и в груди так приятно щемит, — подковырнул побратима Сухмат.

— То — дело другое…

— А теперь что ж, любовь?

— Не твое дело!

— А как весточки носить, так мое? Ах да, у тебя теперь отрок малый в дружках завелся, он носит… Ну, а удочки сердечные по первому разу кого закидывать посылал?

— Ладно, но все равно, сейчас — не лезь, — недовольным голосом согласился Рахта, — Сказано тебе — занимайся с Нойдаком!

— Хорошо, как скажешь! — пошел на попятную Сухмат и повернулся к северянину, — Ну, держись, Нойдак, сейчас самое трудное будет!

— А что самое трудное?

— Буду тебя учить, как конник прыгает…

* * *

Жизнь снова предстала перед Нойдаком во вполне приятном виде. У него теперь появилось пристанище, есть друзья, он даже бывал чаще всего скорее сыт, чем голоден, чего не случалось, казалось бы, с самого его дня появления на свет. Нойдак вообще поражался тому, как живут в Киеве. Здесь никто никогда не голодал. Более того, здесь ни у кого не шатались и кровоточили зубы зимой. Нойдак еще удивлялся, что у киевлян все зубы на месте. Спросил. А у него самого переспросили, с чего это зубам выпадать-то? Нойдак объяснил. Оказалось, здесь о такой зимне-весенней напасти и не слышали. Почему? Пришлось расспрашивать ведунов. Нойдаку объяснили, что все дело в тех запасах ягод, да лука, да чеснока, что хранятся тут у всякого, даже самого бедного руса. А еще были и яблочки моченые, и капуста квашенная…

И вот, все это сейчас перед ним. Да и многое другое!

— Пейти пыво пеннои, будет харя здоровенныя! — услышал Нойдак зазывный голос торговца напитками.

Чего только не продавали на ярмарочной площади! Наесться, напиться, одеться — все запросто, да хоть коня, хоть оружие — все тут, только бери. Конечно, коли в кармане есть, на что покупать, любая денежка, коли из злата или серебра. Да и с камушками сюда зайти можно было — тут и менялы, и скупщики. Нойдак даже рот приоткрыл, остановившись у лавки менялы. Каких, оказывается, только монет нет на белом свете! И беленькие — серебряные, и желтые, тяжелые — золотые… И преогромный короб с шкурками белок, да куниц — другой короб, тоже немалый. Нойдак уже слыхивал, что в далеких местах, вдали от городов, этими шкурками расплачиваются, как в городе — серебряниками. Может, среди тех серебряников, что сейчас лежали у менялы, были и новенькие, что по велению князя отчеканили? Нойдак видел, как такие монеты раздавали дружинникам, и даже знал, что на них написано: «Володимер на столе, а се — его серебро». Увы, сам прочесть Нойдак не мог, не был обучен…

Молодой человек получил тычок в плечо от своего могучего друга — удивился… А, вот оно что, не стой у лавки менялы без дела — за вора примут! Нойдак поспешно отошел. С ворами он уже сталкивался, вернее, с результатами их делишек — пару раз вовсе не находя своих, и так невеликих, деньжат… О воровстве ни в его племени, ни в других северных местах слыхом не слыхивали, да и никто понять бы такого и не смог — взять чужое! Тем более, тихо забрать, чтобы хозяин не заметил! Может, они и не люди вовсе, эти воры? Вот Нойдак, он не смог бы даже и в руку взять, а не то, что забрать чужое…

Сухмат успел хлебнуть не одну чарку — начал со сбитня, опробовал пиво у всех подряд торговцев золотистым напитком, а теперь явно подбирался к винцу. Пока что просто накупил пирогов разных, сунул прямо в рот каждому из друзей по ароматному, еще горячему, пирогу, а остальные понадкусывал, ища, который скуснее! Но дело до винца не дошло — внимание богатыря привлекла загорелая молодуха, торговавшая арбузами. Сухмат направился к ней, да начал длинную с ней торговлю, постепенно подбираясь все ближе и ближе, чему бабенка отнюдь не препятствовала…

Рахта выполнил задуманное — приодел нового друга. Как видно, он не любил долго выбирать да торговаться. Приглянулась расцветками рубашек лавчонка, взял да и перевернул весь товар, потом ткнул пальцем — эту! Рубашка была куплена прямо расчудесная, и ворот, и подол — все расшито узорами, не много, ни мало — а так, что сердце радуется. Даже на портах — и на них горошек мелкий, нарядный. Впрочем, порточки для друга Рахта даже и выбирать не стал, взял первые попавшиеся — все были хороши! Платил монетой серебряной, поторговавшись сначала, как требовал обычай. Приодевшись, Нойдак и выглядеть стал совсем по другому, ну, прямо как самый что ни на есть рус, разве что мелковат…

— Сапоги покупать не буду, — сказал Рахта, — ишь, придумали чего — готовую обувку, невесть на кого померяную, продавать… Сапоги тебе по ноге тачать будут, что б и не терли, и не болтались при хотьбе! Пошли домой…

— Пошли, пошли, — согласился Нойдак и заторопился наперед своего большого друга. Квас, сбитень, медовуха и какая-то сладость на щепке, не говоря уже о пяти пирогах, и всех — с разной начинкой, все это перемешалось в животе нашего приятеля, потом заволновалось, забурлило, явно ища выхода…

— Ладно, иди домой один, чай, найдешь дорогу, — сказал Рахта.

Дело было в том, что недалече он увидел знакомый силуэт той, от взгляда на которую его сердце начинало биться гораздо чаще. А Нойдак — тот, едва услышав слова богатыря, сразу перешел на галоп!

* * *

Говорили с Полиной то о том, то о сем, боясь затронуть тему главную, ту, что волновала их обоих больше всего. Рахта злился сам на себя. Все у него не как у людей. Вон Сухмат — накупил шелков для ненаглядных своих дев, себе на новый плащ сукна отхватил, теперь у него на спине птица с девичьей головой колыхаться при каждом шаге будет… А он, Рахта, что он купит Ладушке милой? Шелков Полина не любит, колец не носит, румянами щечки не пользует… И хочется любимой подарок сделать, и не знаешь — чего! Есть, правда, одна вещица…

— Хочу я тебе подарок малый подарить, — сказал Рахта и замялся.

— Да не нужно мне подарков, — отмахнулась Полина, едва не добавив: «да не подарки, а ты сам мне нужен, себя подари!».

— Да ты хоть взгляни! — смиренно попросил богатырь, вынимая из-за пазухи сверточек.

Когда материя была развернута, девушка буквально впилась глазами в подарок — небольшой кинжал в резных ножнах, усеянных самоцветами. А Рахта, сразу решив продемонстрировать, что это не просто дорогая игрушка, извлек кинжал из ножен. Клинок оказался тонким и очень, очень острым, так и просящим, чтобы ему дали впиться в чью-то шею, напиться крови…

— Ой, Рахта, любимый! — девушка в порыве благодарности обняла богатыря и чмокнула его в губы.

Рахта, в свою очередь, нежно, но с силой обнял Ладу свою, прижал к груди, нежно прикоснулся своими губами к алым губам ее. Полина почувствовала стук его сердца, ей захотелось и дальше стоять так, прижавшись всем телом к любимому человеку.

Народ обходил стоявшую посреди улицы молодую пару. Старались отвести глаза — чего мешать-то? Но то взрослые. А вот несносные мальчишки, едва завидев такое зрелище, начали сбегаться отовсюду. Сразу невесть откуда собралось с полдюжины. И уж они-то скромности не проявляли!

— Жених и невеста, тили-тили тесто! — закричали они хором.

— Пошли вон, выдеру! — добродушно шуганул ребятишек Рахта.

— Да это же Рахта-богатырь!

— Тот, который медведя белошкурого покусал!

— А это — богатырша!

— Не богатырша, а поляница! — поучал старший мальчонка того, что помладше.


— Теперь они поженятся…

— А, интересно, у богатырей женилка тоже больше, чем у других людей? — заинтересовался отрок лет тринадцати, довольно беззастенчиво разглядывая Рахту.


Понятно, что на этом идиллия и закончилась. Разумеется, Рахта никого не побил — во первых, потому что не поймал, а во вторых… Впрочем, достаточно и первого. Но с этого дня отношения Полины и Рахты изменились — все стало ясно, они больше не сомневались в любви друг друга!

* * *

— Я был в очень интересном месте, — сказал Дух, — там были еще такие, как я, но я с ними почему-то не смог заговорить. Мне кажется, что они меня даже не замечали…

— Кто не замечал? Другие духи? — удивился Нойдак.

— Да, я думаю, это были подобные мне.

— Но ведь ты говорил, что раньше, у Священной скалы, все духи собирались и беседовали?

— Да, там, где ты жил, будучи детенышем, я беседовал с другими духами, а они со мной. А здесь я только чувствую присутствие других подобных мне или похожих на меня… Я не уверен даже, что это другие духи!

— И они не говорят с моим Духом? — удивился Нойдак.

— Нет, не говорят, хотя я не раз звал их, — ответил Дух, — они то ли меня вовсе не замечают, то ли не понимают…

— Может, местные духи говорят на другом языке?

— У нас нет языка, как у людей, — сказал Дух, — я уже объяснял тебе, что не слыша даже твоих слов, что понимаю твои мысли!

— А мысли других людей ты не слышишь?

— Нет, только твои, и то, только тогда, когда ты заговариваешь со мной! Теперь уже никто, кроме тебя, мне ничего не говорит! И зачем мы ушли из стойбища? Там я мог побеседовать с другими, такими, как я…

— Ты же прекрасно знаешь, что Нойдака убили бы, — напомнил Нойдак.

— Ну и что? Родился бы в новом теле… — Дух как-то не воспринимал смерть в ее страшном смысле, кажется, умирание и последующее рождение воспринималось Духом как дело не более сложное, чем, скажем, смена одежды, — Или вовсе стал бы духом, таким, как я. Мы бы тогда с тобой подружились, летали бы повсюду вместе, беседовали!

— А Нойдак может выйти из тела и полететь с тобой? — заинтересовался колдун, — Я видел, как Валько однажды погрузился в себя глубоко-глубоко, перестал дышать и был как мертвый. А потом ожил и стал рассказывать, где был и что видел…

— Так и Большой Колдун того племени, помнишь, он тоже выходил из тела, — заметил Дух.

— Разве? Нойдак думал, что он просто засыпал, после того, как долго кружился и пел. Может, все дело в том белом порошке? Из чего делают тот порошок, Дух?

— Это сушеные грибы с красной шляпкой, покрытой белыми пупырочками, — ответил Дух.

— А, ну да, знаю, — Нойдак почесал в затылке, — а, если Нойдак достанет такого порошка, то сможет выйти из тела и полететь с тобой?

— Не знаю, попробуй! Мне было бы интересно полетать с тобой вместе. Только одного порошка будет мало…

— Надо еще кружиться?

— И обязательно спеть Песню Духов! Ты ведь знаешь Песню?

— Старый колдун выучил Нойдака Песни, Нойдак все помнит! Песня поможет?

— Увидим! Сначала достань порошка!

— Как жаль, что у Нойдака такой слабый Дух. Вот у других ведунов духи много чего могут… Принести могут за три-де-вять земель, — Нойдак, с трудом выговорив русское слово, остановился, вспоминая, что он собирался сказать дальше, чего такое могли принести другие духи…

— Я уже не раз говорил тебе, что не могу передвинуть даже перышко! Я — сам по себе, а твой мир — сам по себе, — сказал Дух.

— А когда говорил за Духа Скалы — так и Скала Священная тряслась! А ты говоришь — перышко не сдвинешь?

— Тебе показалось тогда…

— Нет, это ты просто не хочешь признаться, что помог Нойдаку! — заявил Нойдак убежденно, — я знаю, духам запрещено помогать людям!

— Не запрещено, — не согласился Дух, — просто не принято!

— Ладно, Нойдак верит, — засмеялся юный колдун, — Нойдак идет за порошком!


— Куда идет? В лес? Тогда я с тобой!

— В лес? — удивился Нойдак, — я думал пойти к ведунам и попросить у них этого снадобья!

— А ты уверен, что тебе дадут нужное? — усомнился Дух, — разве здешние колдуны знают, как сушить этот гриб?

— Пожалуй, ты прав, — сразу осекся Нойдак, — еще подсунут чего-нибудь другое… Нойдак и Дух идут в лес!

— Русы ходят в лес с лукошком…

— Да, и порты одену русские, и рубаху…

* * *

Дальнейшие события породили новую байку, стремительно распространившуюся по стольному граду. Дело было так. Особенно далеко идти за мухоморам надобности не было. Известное дело — кому такие грибы нужны, вот и торчат повсюду! Нойдак быстренько собрал полное лукошко ярко-красных мухоморов и гордо отправился до дому. Но не тут-то было. Содержимое его лукошка узрела здоровенная бабица, шедшая навстречу нашему герою.

— Истинно говорят, что дурень — есть дурень! — заявила баба, отбирая лукошко у Нойдака, — Еще и рубаху расписную одел, и порты! Снять с тебя эти порты да крапивой надоть! Вот дурень — сам отравишься и других потравишь!

И бабенка разбросала мухоморы по дороге, после чего, развернув парня, дала ему тычка пониже спины…

— Иди, да посмотри, какие грибы добрые люди собирают!

Делать было нечего. Нойдак отправился в лесок снова, набрал еще мухоморов, прикрыл их — для маскировки — лопухами, и отправился домой. На дороге его уже поджидали!

— Смотрите, смотрите, глупый колдун идет, мухоморы несет! — кричали дети, бегая вокруг Нойдака.

Один из мальчишек, самый чумазый, сдернул лист лопуха, прикрывавший набранные грибы. Тут собравшиеся на дороге бабы и увидали, что лукошко снова полно мухоморов. Они начали отбирать грибы у Нойдака, тот не давался, прижимал лукошко к груди — но куда там! Разве можно управиться с русской бабой, если она что-то РЕШИЛА? Грибы вновь были рассыпаны по дороге, их с удовольствием давили ребятишки — со смехом да вприпрыжку, а само лукошко было торжественно надето на голову незадачливому грибнику…

В третий раз Нойдак был умнее. Взял только парочку мухоморов, выше — наложил съедобных…

— Они думают, что Нойдак не знает грибов, — говорил Нойдак то ли сам себе, то ли Духу, предпочитавшему помалкивать с того самого момента, как Нойдака в первый раз опозорили. Может, посмеивался, но — Духу легко — его смех никто не услышит, если он сам того не захочет!

— Нойдак лучше всякого руса знает, какие грибы есть можно, а какие — нет, — продолжал Нойдак. Голос у него был обиженный-преобиженный, казалось, еще немного — и молодой колдун заплачет!

— Нойдак дурачок! Нойдак дурачок! — услышал наш герой за спиной. Оказывается, негодные мальчишки нашли его и в лесу!

— Покажи, дурачок, кулачок, — смеялись дети. Правда, близко подходить опасались, — Дурачок, дурачок, мухомор и сморчок!

Возвратиться домой Нойдак решился на этот раз только, когда стемнело. Пробирался в обход тех домов, где встречали его бравые бабицы — мало ли, а то снова проверку устроят!

Но лишь зайдя в дом, Нойдак вздохнул спокойно. А зря!

— Никак грибов набрал, ведунище? — отобрал у него лукошко Рахта, — посмотрим, посмотрим! Грибы посмотреть сначала надобно! — и богатырь вывалил содержимое лукошка на дубовый стол.

— Да Нойдак это… грибочков собрал, — совсем глупо залепетал Нойдак.

— А это чего? — взъярился Рахта, схватив мухомор и тыкая им прямо Нойдаку в харю, — это ж мухомор! Сам отравишься и нас потравишь!

Последовавшее далее небольшое избиение Нойдак вспоминал с трудом. Но, даже порядком рассердившись, Рахта никогда не терял головы — оно и понятно, стоило ему ударить даже в полсилы — он бы просто убил бы Нойдака тут же, на месте. Вообще, Рахта довольно часто давал волю рукам — еще третьего дня, Сухмат, попытавшийся шутки шутить со спавшим побратимом, был награжден тем спросонья преогромным синяком под глаз. И, вроде, даже не обиделся…

Что же до грибов, то разгневанный Рахта выбросил их все, вместе с лукошком, на двор. Утром Нойдаку все же удалось отыскать шляпку одного из мухоморов. Шляпку эту молодой колдун положил на крышу сушить на летнем солнышке, да схоронил маленько, что б не видно было… И уже через пяток дней смог растолочь высушенный гриб в порошок. Колдовское зелье было уложено в тряпицу и спрятано подальше. Оставалось одно — решиться попробовать…

Глава 2

"Из славного из города из Муромля, из того ли села

из Карачарова, выезжал удалой добрый молодец,

Илья Муромец да сын Иванович, во далече-далече во чистое поле.

Наехал удалой добрый молодец богатыря

великого Святогора, и убоялся добрый молодец, старый казак

да Илья Муромец, того ли Святогора богатыря.

Приехал Святогор богатырь под тот сырой дуб, раскинул

шатер белополотняный и вынимает из кармана жену красавицу.

Разстилала она скатерти браныя, раставливала ества сахарныя

и питьица медвяные. Наедался Святогор досыта и напивался

он до люби, и стал почив держать.

Этая жена богатырская обозрила Илью во сыром дубу

и говорит ему таковы слова: "Ай же ты, удалой добрый молодец,

сойди со сыра дуба, буде не сойдешь со сыра дуба,

разбужу Святогора богатыря и придаст тебе смерть скорую".

Убоялся Илья Муромец Святогора богатыря и слез со сыра дуба.

Опять говорит таковы слова: "Сотвори со мной блуд,

добрый молодец! Не то, разбужу Святогора богатыря, придаст тебе смерть скорую", Сделал он дело повеленое.

Опять говорит таковы слова: "Поди со мной в карман,

добрый молодец!" Зашел с ней вместе в карман.

Проснулся Святогор от крепкого сна,

обседлал своего коня богатырского и поехал ка Святым горам.

Стал его добрый конь богатырский по колена в землю

увязывать. И бьет богатырь коня по тучным бедрам.

И спроговорит конь языком человеческим: "Возил тебя,

Святогор богатырь, и твою богатырскую молоду жену,

а не могу возить двух богатырей и третью твою молоду жену".

Сунул он руку в глубок карман и вынимает оттуда молоду жену, и вынимает Илью Муромца. «Ты как зашел во глубок карман?»

«Завела меня твоя молода жена наугрозою».

И разсказал Илья Святогору богатырю, как попал

во глубок карман. Брал Святого молоду жену,

оторвал ей буйную голову, раздернул тело

белое на четыре на четверти, частиночки раскинул

по чисту полю. И назвались Илья да Святогор

братьями названными, и поехали ко Святым горам.

Наехали гробницу великую, выложена гробница красным

золотом. Лег в ту гробницу Святогор богатырь: как по нем и

устроена. «Покрой меня сверху досками, брат названный!»

Как покрыл его досками, доски Божьим изволом приросли.

«Открой меня, брат названный!» Илья Муромец

и открыть не смог. Стал рубить доски саблей.

Куда махнет саблей, там станет железный обруч.

«Возьми, брат названный, мою саблю». Илья сабли и подынуть

не мог. «Поди, брат названный, я тебе силы дам».

Припал Илья к гробнице, и дунул Святогор духом богатырским.

Взял Илья тую саблю: где ударит, там станут железные обручи.

«Припади ко мне другой раз, названный брат, еще силы придам».

Илья Муромец говорит на место:

"Если еще припасть, то не понесет мать сыра земля:

Силы у меня довольно".

"Когда бы ты припал, дунул бы я мертвым духом

и ты бы подле меня лег спать",

Тут и остался Святого богатырь."

— Чего это ты такое тут распеваешь? — сказитель сжался в комочек, но было поздно — огромная рука легко подняла схваченного за шиворот певца в воздух.

— Да я что, я — ничего… — только тут до уличного гусляра дошло, в какой переплет он попал. Уж кого-кого, а Илью трудно было не признать. И, кажется, богатырь был явно чем-то недоволен! Это почувствовали и мальчишки, слушавшие певца — они, на всякий случай, отошли подальше и теперь с наблюдали с жадным интересом, что же будет дальше?

— Стало быть, я в кармане сидел, а потом меня какая-та продажная бабенка заставила себя? И эти глупости теперь по всему Киеву распевают?

— Да разве я со зла? Все так поют! — нависшая над сказителем смертельная опасность прибавила тому силы, если не в руках, так хоть в языке!

— Все, говоришь? Ну, пошли ко двору княжьему, там разберемся, как это так «все поют»!

И беднягу потащили ко двору…

* * *

— Может быть и три дюжины рыбниц разных, но все равно это не уха будет! — произнес, как приговор проходившему до этого спору, Добрыня.

— Правильно, в ухе ерш должен быть, да нечищенный, с чешуей! — поддержал старого богатыря Рахта.

— Со слюнями… — добавил кто-то из молодежи и засмеялся. Кажется, шутка понравилась, смех был подхвачен. Известное дело — сытое брюхо, оно, к наукам, может и туго, зато посмеяться (да еще кое-что поделать, о чем умолчим) — в самый раз!

Становится понятным, среди великого воинства шло обсуждение недавней трапезы, и, отнюдь не все были довольны и согласны. Видно, мало им, дружинникам, было посуды златой, Владимиром после того памятного случая исправно выдаваемой, им теперича еще и ершей подавай — а то белугами да севрюгами совсем уж закормили…

Как раз в этот момент в Золотую Палату ввалился Илья с почти уже не сопротивляющимся уличным гусляром в руке.

— Никак славный наш Илюша одолел врага нового, страшного?

— Вы послушайте-ка лучше, какие о нас песенки по улицам распевают! — сказал Муромец зло, — Ты, Добрыня, еще о себе не слышал, услышишь — так и вовсе уши завянут!

— Что ж, давай пригласим Баяна, да других гусляров — сказителей, пусть выслушают, да слово свое скажут!

— Хорошо, зовите Баяна!

Уличного гусляра заставили повторить еще раз. Молодые богатыри в самые забавные моменты хихикали…

— Я знаю, откуда взялся этот эпизод с карманной женщиной! — заявил всеми уважаемый сказитель по имени или прозвищу — кто знает? — Черный Прынц.

Ну, на самом-то деле Черный Прынц сказал по-другому, карманов тогда еще не придумали, а денежки носили в специальном мешочке, калитой называемом. Так и сказал «калитошной женщиной»…

— Откуда же? — спросил Баян, настраивавший струны гуслей. Инструмент был у сказителя замечательный, ни у кого из гусляров не было столько струн — от самой короткой, детским голоском звучащей, до самой длинной, рокоту низкому мужа подражающий.

— Я слышал сказку сарацинскую, из далеких земель к нам пришедшую. Там, где каган багдадский, по имени Шах-Рияр, в гневе на изменивших ему жен, направился со братом на охоту, да прилегли возле дерева отдохнуть…

Черный Прынц был человеком известным. Можно сказать, ученым. В отличии от большинства сказителей, он записывал все услышанное и бережно хранил. Были у него и чужие, с далеких стран, грамоты. На китайской бумаге, на франкских пергаментах, на египетских папирусах. И везде — сказки да истории. Сколько языков знал Черный Прынц, сколько грамот народов разных — неизвестно. Да и откуда пришел он в Киев, с каких земель неведомых — тоже никто не знал. Но прижился, понравился, теперь зван ко двору и торчит там чуть ли не каждый день…

— Давай, рассказывай, рассказывай! — все были рады послушать новую сказку.


— Да ее всю и за год не расскажешь, она длинная уж очень, — покачал головой Черный Прынц, — да и не знаю я ее всю, расскажу только один кусочек малый, тот, что так похож…

— Давай хоть кусочек!

— Так вот, напились каган с братом из ручья, да сели отдыхать. Вдруг заволновалось море, да из него поднялся черный столб, возвысившийся до самого неба, и направился к их лужайке. Увидев это, оба брата испугались и забрались на самую верхушку дерева и стали ждать, что будет дальше. И вдруг видят, перед ними джинн. Джинн — это…

— Да знаем мы, что такое джин, — перебил сказителя Сухмат.

— Ты знаешь, а другие — не знают, — поправил побратима Рахта.

— Ладно, — усмехнулся Черный Прынц, — пусть потом знающие расскажут незнающим! А я продолжу… Так вот, джинн высокого роста, с большой головой и широкой грудью, а на голове у него сундук. Это у них там обычай такой — таскать на голове сундуки и прочие тяжести…

— Слышали и видели…

— Так вот, сел тот джинн, отпер сундук, и вынул из него ларец, и открыл его, и оттуда вышла молодая женщина с стройным станом, сияющая, подобно светлому солнцу.

— Это сарацинка-то подобна солнцу? — перебил один из богатырей, Сиявуш, — Скорее, углям али смоле!

— Отчего ж, — возразил Сумхат, — попадаются очень и очень даже ничего…

Черный Прынц совершенно не обращал внимания на замечания и продолжал рассказывать свою сказку.

— Джинн взглянул на эту женщину и сказал: « О владычица благородных, о ты, кого я похитил в ночь свадьбы, я хочу немного поспать!» — и он положил голову на колени женщины и заснул; она же подняла голову и увидела обоих царей, сидевших на дереве. Тогда она сняла голову джинна со своих колен и положила ее на землю, и, вставши на дерево, сказала братьям знаками: «Слезайте, не бойтесь джинна». И они ответили: «Заклинаем тебя Аллахом, избавь нас от этого»…

— А что, заклинать Аллахом — это действует? — заинтересовался Лешак.

— Ни разу не видел, но кто знает? — пожал плечами Илья, — Может, просто не успевало подействовать, уже не на кого было… — и богатырь усмехнулся, вспоминая свои старые подвиги.

— Женщина сказала: «Если не спуститесь, разбужу ифрита и он умертвит вас злой смертью!». Ифрит — это почти то же, что и джинн. Братья испугались, и спустились к женщине, а она легла между ними и сказала: «Вонзите, да покрепче, или я разбужу ифрита».От страха сказал царь Шах-Рияр сказал своему брату, Шах-Земану: «О брат мой, сделай то, что она велела тебе!» Но Шах-Земан ответил: «Не сделаю! Сделай ты раньше меня!» И они принялись знаками подзадоривать друг друга…

Богатыри хохотали. Илья, кажется, забыл, зачем и с какими недобрыми намерениями он сюда пришел, ему тоже было очень весело. Черный Прынц, между тем, продолжал рассказ:

— «Женщина воскликнула: „Что это? Я вижу, вы перемигиваетесь? Если вы не подойдете и не сделаете этого, я разбужу ифрита!“ И от страха перед джинном оба брата исполнили приказание, а когда они кончили, она сказала: „Очнитесь“ — и, вынув из-за пазухи кошель, извлекла оттуда ожерелье из пятисот перстней…»

— Что, успели еще и пересчитать? — усомнился один из богатырей.

— Немаленькое, видно, было ожерельице! — откликнулся другой.

— «Знаете ли Вы, что это за перстни?» — спросила она, и братья сказали — «не знаем», Тогда женщина сказала: «Владельцы всех этих перстней имели со мной дело на рогах этого ифрита. Дайте же и вы мне тоже по перстню!». И братья дали женщине два перстня со своих рук, а она сказала: «Этот ифрит меня похитил в ночь моей свадьбы и положил меня в ларец, а ларец — в сундук. Он навесил на сундук семь блестящих замков, и опустил меня на дно ревущего моря, где бьются волны, но не знал он, что если женщина чего-нибудь захочет, то ее не одолеет никто!»

Долго стоял хохот в горнице, богатыри, смеялись, мотали головами, всем понравилась история. Под шумок, давно отпущенный рукой Ильи, уличный сказитель тихонечко смылся. Но начатый разговор был продолжен.

— Так, похоже, похоже, — заговорил Лешак, — настолько похоже, что я вот думаю, один ли был наш Илюшенька с той женщиной? В сказке-то царь был с братцем… А с кем мог быть Муромец, кто его участь тяжкую мужескую разделить мог?

Никто не ответил, но все повернулись и посмотрели в сторону Добрыни. Лицо того начало медленно наливаться кровью.

— Да вы что? Еще и меня позорить? — заревел богатырь.

Кажется, дело шло к большому мордобою. Но положение спас молодой Сухмат, задавший непростой вопрос.

— Ежели жена у Святогора в карман помещалась, то как же он тогда дело с ней имел?

— Может, он сам большой был, а сучок махонький? — подзадорил компанию Лешак. Новый шквал смеха у всех присутствующих.

— Да умолкните вы, — рассердился Муромец, — вам бы только языки почесать. Пусть Боян лучше споет, как оно было… Или, как надо петь, по крайней мере!

— Пусть Боян споет! — согласились богатыри.

Прославленный гусляр не спешил, дождался, пока в горнице установилась полная тишина, и лишь тогда тронул струны волшебных гуслей своих. Да, и гусли у Баяна были особенные, с целой дюжиной струн, не то, что у того бедняги, которого только что приволок Илья — на инструменте которого струн то и с полдюжины не было…

Полилась мелодия, потом к ней присоединился голос, и началось чудо, когда перед глазами слушателей вставали живые картины того, что было когда-то, а может, и не было, но становилось явью теперь, через гений сказителя…

* * *

Муромец погрузился в странное состояние. Он и слушал Бояна, и, вроде, не слышал его. Реальные события собственного прошлого переплетались у него в воображении со словами былины, с фантазией сказителя…

"

— Ты скажи, удалой добрый молодец.

Ты коей земли, да какой орды?

Если ты — богатырь святорусский,

Дак поедем мы да во чисто поле

Попробуем мы силу богатырскую. —

Говорит Илья таковы слова:

— Ай же ты, удалой добрый молодец,

Я вижу твою силу великую,

Не хочу я с тобой сражатиси,

Я желаю с тобой побрататиси. —

Святогор богатырь соглашается,

Со добра коня да опущается,

И раскинули оне тут бел шатер,

А коней спустили во луга зеленыи,

Во зеленыи луга они стреножили.

Сошли они оба во белой шатер,

Они друг дургу порассказалиси,

Они сдруг другом да побраталиси,

Обнялись они поцеловалиси, —

Святогор богатырь да будет больший брат,

Илья Муромец да будет меньший брат.

Хлеба-соли оне тут откушали,

Белой лебеди порушали

И легли в шатер да опочив держать.

И недолго, немало спали трое суточек,

На четверты оне да просыпалиси,

В путь-дороженьку да отправлялися."

«Да, не так оно было, — думал Илья, — приукрашено, конечно, однако ж — в чем-то и верно!»

"Как седлали оне да коней добрыих,

И поехали оне да не в чисто поле,

А поехали оне да по святым горам,

По святым горам да Араратскиим.

Прискакали на гору Елеонскую,

Как увидели оне да чудо чудное,

Чудо чудное, да диво дивное:

На горы на Елеонския

Как стоит тута да дубовый гроб;

Как богатыри с коней спустилиси,"

«Да, недолго мы пробыли вместе! — думал Муромец, — совсем недолго! А сколько всего можно было совершить! И дернуло же его нелегкая полезть в тот гроб… Любопытство? Или судьба такая?»

"Говорит Святогор да таковы слова:

— А кому в этом гробе лежать сужено?

Ты послушай-ко, мой меньшой брат,

Ты ложись-ко во гроб да померяйсе,

Тебе ладен ли да тот дубовый гроб. —

Илья Муромец да тут послушался

Своего ли братца большего,

Он ложился Илья в тот дубовый гроб.

Этот гроб Ильи да не поладился,

Он в длину длинен и в ширину широк,

И ставал Илья да с того гроба,

А ложился в гроб да Святогор богатырь,

Святогору гроб да поладился,

В длину по меры и в ширину как раз.

Говорит Святогор да Ильи Муромцу:

— Ай же ты, Илья, да мой меньшой брат,

Ты покрой-ка крышечку дубовую,

Полежу в гробу я, полюбуюся. —

Как закрыл Илья крышечку дубовую,

Говорит Святогор таковы слова:

— Ай же ты, Илюшенька да Муромец,

Мне в гробу лежать да тяжелешенько,

Мне дышать-то нечим да тошнешенько,

Ты открой-то крышечку дубовую,

Ты подай-ка мне да свежа воздуху. —

Как крышечка не поднимается,

Даже щилочка не открывается.

Говорит Святогор да таковы слова:

— Ты разбей крышечку да саблей вострою. —

Илья Святогора послушался,

Берет он саблю вострую,

Ударяет по гробу дубовому.

А куда ударит Илья Муромец,

Тут становятся обруци железныи;

Начал бить Илья да вдоль и поперек,

Все железные обручи становятся.

Говорит Святогор таковы слова:

— Ах ты меньший брат да Илья Муромец,

Видно тут мне, богатырю, кончинушка,

Ты схорони меня да во сыру землю,

Ты бери-тко моего коня да богатырского,

Наклонись-ко ты ко гробу ко дубовому,

Я здохну тиби да в личико белое,

У тя силушки да поприбавится. —

Говорит Илья да таковы слова:

— У меня головушка есть с проседью,

Мни твоей-то силушки не надобно,

А мне своей-то силушки достатоцьно,

Если силушки у меня да прибавится,

Меня не будет носить да мать-сыра земля,

И не наб мне твоего коня да богатырского,

А мни-ка служит верой-правдою

Мни старой Бурушка косматенький.

Тута братьица да распростилиси,

Святогор остался лежать да во сырой земли,

А Илья Муромец поехал по святой Руси

Ко тому ко граду ко Киеву,

А ко ласковому князю ко Владимиру.

Рассказал он чудо чудное,

Как схоронил он Святогора да богатыря

На той горы на Елеонскии."

* * *

Все разошлись, лишь Илья остался сидеть в задумчивости. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, он о чем-то думал. В таком состоянии его и застал Рахта. Молодой богатырь любил и уважал Илью, тот, кажется, тоже привечал молодца. По крайней мере, отвечал на его вопросы в тех случаях, когда другого бы прогнал прочь…

— О чем ты задумался, Муромец? — спросил Рахта, — О Святогоре?

— Да.

— О том, что стало с ним в той страшной домовине?

— Нет, я знаю, что он погиб, — ответил Илья, — я не знаю другого.

— Чего же еще знать? Где кости его, сожжены ли по обряду?

— Нет, кости его в гробу, и никто да ничто с тем гробом сделать не сможет! Сказители правду говорят.

— И огонь?

— Да, и огонь. Не сказал былинник, что пробовал я, согласно порядку русскому, сжечь тело богатыря великого. Да не взял чистый огонь заветное дерево. Видно — то дерево из царства подземного, мертвых царства… И огонь тут нужен был особый, из глубин подземных добытый.

— А правду говорят, что Святогор был Змеиного племени? Что дед его — повелитель Царства Мертвых?

— О том мне неведомо, да и не все ли равно? — Илья нахмурил брови, желая показать, что дальше на эту тему говорить не станет.

— Тогда о чем же ты думу думаешь? — настаивал на своем Рахта.

— Где теперь Святогор? Где бессмертный дух его? В чьем он теле? — Илья произносит слова медленно, задумываясь над каждой фразой. Наконец, заветное молвил, — Или нет его больше нигде?

— А что ведуны говорят? — заинтересовался Рахта, — Иль не спрашивал?

— Как же, пытал — молчат. Говорят — не знаем.

— Так пусть узнают, — загорячился молодой богатырь, — им вход в мир духов да богов не заказан!

— Да узнали бы они, коли речь о простом человеке шла, — вздохнул Илья, — все бы прознали, и где дух его, и в ком возродился для жизни новой… А как слышат, что про дух Святогоров прознать хочу, так все отнекиваться начинают. То ли боятся, то ли вопрос такой для них заказан…

— Может, найти все же ведуна какого искусного?

— Скорее, нужен смелый, — заметил Муромец.

— Или совсем глупый, что б не боялся, — засмеялся Рахта.

— Ну да, как твой Нойдак!

— Нойдак? — Рахта сразу посерьезнел. Ему явно было не по душе вовлекать нового друга в такое опасное дело. Если уж ведуны, лучшие из лучших, отказываются, — да Нойдак не сможет, он неумеха! — нашелся, наконец, он.

— Может и не сможет, — вроде бы согласился Илья, — но ты приведи все-таки его ко мне, поговорим, послушаем, что он сам скажет!

— Ладно, будь по твоему, приведу, — вздохнул Рахта, — но скажи хоть, поведай, зачем тебе знать?

— Верю я, что тот, кто умер, заново жить в новорожденном начинает, — сказал Муромец задумчиво.

— И я в то верю, так что ж?

— Вот и мыслю я, — продолжал Илья, — если Святогор теперь мальчиком родился — найду да помогу ему богатырем стать, всему выучу, коли девочка он — защищу от напастей, а коли богом стал — поклонюсь ему…

* * *

— Хаживал ли ты в мир духов?

— Нет Нойдак там не был, но Нойдак знает дорогу, и у Нойдака есть знакомый дух, он поможет, — ответил Нойдак.

— Так ты умеешь уходить в мир невидимый?

— Нойдак еще не умеет, но будет учиться.

— И когда же ты будешь учиться? Сегодня будешь?

— Нойдак может сегодня учиться. У Нойдака есть зелье, Нойдак насушил, все как надо…

— Тогда попробуй! — почти приказал Илья, — что тебе нужно, скажи?

— Нойдак принесет зелье, и еще будет нужен бубен, — обрадовался возможности снова стать настоящим колдуном Нойдак, — но вы должны помогать…

— Как?

— Тоже стараться, чтобы Нойдак улетел… — сообщил северянин, — а что тебе надо, Илья, в мире духов?

— Мне нужен не мир духов, а мир мертвых, но туда пути нет, я знаю, — сказал богатырь, — но из мира духов можно кое-что прознать о том, что делается в страшном месте. Теперь слушай, что я хочу…

Муромец начал подробно и вразумительно объяснять Нойдаку, о ком и что надо спрашивать, а если встретит — что б привет от побратима передал, да спросил…

Через час в доме Рахты собрались четверо, нет, точнее, пятеро, но пятого — Духа — не видел никто, а слышал только Нойдак. Кто были четверо? Понятно — Илья, два побратима — Рахта с Сухматом, да Нойдак. Богатыри сели по углам, а Нойдак встал посередине горницы и начал сосредотачиваться. Незадолго до этого действа молодой колдун успел побеседовать со своим Духом. Тот весьма обрадовался возможности пообщаться с Нойдаком на другом уровне — как он выразился, пообещал послужить ему проводником — правда, он и сам не знает, где… Ничего не поделаешь, каков колдун-неумейка, таков и его Дух-незнайка!

Нойдак решил, в конце концов, что сосредоточился уже вполне достаточно и завыл дурным голосом ту колдовскую песнь, которой научил его старый колдун. Поначалу его пение вызвало лишь снисходительную усмешку у старого богатыря, но постепенно Муромец втянулся, ведь он дал слово помогать маленькому колдуну. Подхватили ритм и побратимы, прямо с того момента, как Нойдак начал отмерять такты песни ударами в бубен. Богатыри сопровождали действо ритмическими хлопками в ладоши — ведь у них был уже немалый опыт участия в обрядах, многие из которых сопровождались примерно такими же — по ритмике — песнями. Постепенно все втянулись в процесс волхования. Нойдак знал, что надо делать дальше. Ритм его песни все нарастал, колдун повернулся, завертелся, все быстрей и быстрей. Высушенный порошок мухомора уже был втянут в левую ноздрю резкими вдохами, кажется, он уже начинал действовать — в глазах Нойдака все кружилось, кружилось, даже быстрее, чем вращался он сам… Он уже больше не пел, только бил и бил в бубен, все быстрее и быстрее, остальные участники уже отбили ладони, но все же старались не отстать от темпа. Наконец, все окончательно закружилось в глазах маленького колдуна, над ним стремительно завращался потолок, который начал стремительно приближаться к его глазам. Тела Нойдак больше не ощущал…

Наступила тишина. Тело молодого северянина лежало посередине горницы — такое маленькое и жалкое. Кажется, он не дышал, изо рта показалась пена. А может, он умер? Рахта хотел было подойти к другу, но Илья жестом остановил его.


— Он сейчас далеко, — сказал Илья.

Побратимы не стали возражать. Ведь даже разбудить спящего и то — не всегда позволительно, ведь если дух человеческий отлетел от тела во время сна, то может к пробуждению и не вернуться, а пока дух еще не нашел своего тела, человек ведет себя очень странно, как будто бы это кто-то другой! Чего уж говорить о ведунах, души который улетают далеко-далеко, посещают небесные и подземные миры? Разбуди его в такой момент — и останется тело без души, а самой душе — пленницей быть где-то там, в далеком неведомом краю…

* * *

Наконец, Нойдак очнулся. Медленно перевел мутный взгляд с одного богатыря на другого, что-то прошептал…

— Ну, что, Нойдак, — спросил Илья, — встретил ли ты Святогора?

Нойдак промолчал.

— Иль узнал, где душа его? — спросил Рахта.

— Нет, Нойдак не встретил Святогора, — ответил северянин, — и про душу Нойдак спрашивал…

— И что?

— Нет его души!

— Как нет? Куды ж она девалась? — удивился Муромец.

— Или не было вовсе у первого богатыря души? — усомнился Сухмат.

— Была душа, была, — сказал Нойдак, — но теперь зовет Нойдак: «Святогор! Святогор!»…

— И никто не отвечает? — спросил Рахта с тревогой.

— Нет, — покачал головой Нойдак, — отвечают все!

— Как все, кто все? — удивился Илья.

— Деревья на земле русской отвечают, озера отвечают, каждая травинка отвечает, все отвечают…

— Когда Святогора зовут-призывают, по имени кличут?

— Когда Святогора по имени кличут, зовут-призывают! — подтвердил молодой колдун.

* * *

Ни Муромец, ни Рахта, ни, тем более, Нойдак, не сказали никому ни слова о том, что случилось той ночью. Не стерпел лишь Сухмат. Рассказал остальным богатырям. Раз, потом — второй, уже с новыми подробностями. Потом — для Черного Прынца, так, что б тот записал.

— Что-то у тебя все рассказы разные! — заметил Лешак, — Горазд ты на выдумки, как я посмотрю!

— Так человеку затем голова и дадена, чтобы ею выдумки придумывать, да придумки выдумывать! — парировал Сухмат.

— А я думал, что голова для того, чтобы ею есть! — сказал толстый Дород.

— Дурень! — оборвал его Василько, явившийся сюда известно за чем, он всегда только за тем и приходил, — Голова у человека для того, чтобы ею пить!

— Стало быть, не испугался Нойдак духов потусторонних? — спросил Ратибор.

— Ну, насчет не испугался, это сильно сказано, — подавляя улыбку, ответствовал Сухмат, — точнее, теперь ему из-за этого путь в мир духов заказан!


— Это как? — Лешак уже предвкушал ответ.

— Дело в том, — начал рассказ Сухмат, — что Нойдак только по началу не испугался, а, попав в мир духов, перепугался так, что душа его сначала ушла в живот, отчего тот забурлил, а потом — пошла дальше по кишкам к известному месту…

— И он обделался?

— Как бы не так! — засмеялся Сухмат, — ведь он был уже духом, без тела, и находился в мире духов…

— И что?

— Вот он и обделался там, — все уже смеялись, — но как дух, невидимым нам, но очень даже видимым да пахучим для них… Все им там, в их мире и… обо…

— А ведь туда и боги заглядывают, — с деланным осуждением покачал головой Лешак, — что Перун да Велес скажут?

— Ну, Велесу к навозу не привыкать, все — скотский бог! — заметил Рагдай, — он, поди, и не учует…

Велеса богатыри не слишком привечали — пусть ему волхвы кланяются, да пастухи, а у них, воинов — Перун есть! Не то, чтобы дружина не чтила богов, нет… Но многие богатыри частенько вспоминали деревенское детство, причем не те моменты, когда деревянных истуканов на капищах мазали кровью жертвенных животных, а те развеселые случаи, когда доставалась большая дубина и богов охаживали по угловатым бокам с обязательным предъявлением претензий и подробными объяснениями — за что и по какому случаю! И они, мальчишки, кричали вместе со своими сородичами, подбадривая ведуна: «Так его, всыпь ему как следует, что б заботился о роде родном да племени своем!»

Да и что бог — можно помолиться, а не станет помогать — по слабости иль по злобе — можно и другого подобрать. Вон, князь, Хорса Солнечного как приветил, за Перуном сразу, вторым поставил. Ничего, придет время, выкинем, не наш он Хорс, не русского роду-племени да закону! Да, именно так, не Рода племени!

— И, главное, никто теперь убирать там не хочет! — добавил к своему рассказу Сухмат.

— Да, — согласились богатыри, — теперь, да в таком случае, Нойдаку показываться в мир духов да богов опасно — побьют ведь!

— И еще как! — смеясь, добавил озорной выдумщик.

Глава 3

В тот день Рахта зашел за побратимом к нему домой. И застал сцену, прямо сказать, невиданную. Сухмата лупили, причем лупили оглоблей. Кто? Известно кто — мамаша евойная. Сухматушка удирал со всех ног, увертывался, но это мало помогало.

— А, еще один, дружочек! — вскричала Сухматьевна, увидав Рахту, — тоже невесть куда с моим оболтусом собрался!

Рахта сразу понял, что сейчас и ему достанется. А смекнув, не стал дожидаться. Короче, добрые киевляне могли наблюдать двух здоровенных богатырей, удиравших со всех ног по улице от рассерженной старой женщины.

Нельзя сказать, чтобы Сухматьевская мамаша была такой уж злой женщиной, скорее наоборот. Скажем, как-то раз Сухмат забрел домой в компании с Рахтой и Нойдаком. Сухматьевна, едва разглядев северянина, сразу начала его жалеть: «Ах ты бедненький, худенький, щупленький, не кормят тебя твои дружки… Ну, да я тебя покормлю, садись, садись, вот, искушай…» — и ну его кормить, сначала в охотку, а потом — чуть ли не насильно. Нойдак в тот раз так объелся, что весь следующий день смотреть не мог на съестное. Впрочем, частенько точно так же закармливали и Рахту…

— Чего это она опять тебя? — спросил Рахта побратима, когда опасность миновала и парни перешли на быстрый шаг.

— Да все одно — женись да женись! — развел руками Сухмат, — Не пущу, говорит, ни в какой поход, ни на какие подвиги, пока наследника не сработаешь! Внука, говорит, хочу — и баста!

— Отчего же тебе, в самом деле не жениться?

— Я еще молодой, я еще погулять хочу…

— Прежде закон блюли, — вдруг встал на сторону Сухматьевны Рахта, — в бой парней не брали, если сыновей еще не успели завести. Дабы род не прервался… Так что по старому закону ты еще как бы и не мужчина!

— А ты чего тогда не женишься?

— То не твое дело, — оборвал Рахта, потом смягчился, — а как твое будет, так тебя сватом и пошлю!

— Вот это я с удовольствием, — обрадовался Сухмат, — когда же дело сладится? В Полине, что ли, дело?

— Ну, в ней… — нехотя признался Рахта.

— И чего она медлит?

— Ой, и странная она! — вздохнул Рахта, а потом поведал другу о последнем разговоре с ней.

Полина махалась мечом с сотником Извеком — работала серьезно, полностью выкладываясь.

— А со мной помахаться не желаешь? — спросил Рахта.

— С тобой — толка не будет, — возразил Извек, — вы друг друга жалеть будете, а что толку в такой работе?

— Так-то оно так… — попробовал возразить Рахта.

— А коли переговорить надо, так я ж ее не держу!

— Нет, я сначала закончу урок! — возразила Полина.

Рахта уселся прямо на травку и стал ждать. Наблюдая за фехтованием, богатырь отметил про себя, что девушка держится теперь куда более хватко, не то чтобы по-мастерски, но уже — как подмастерье, это уж точно, не хуже. Извек и не думал давать послаблений Полине в присутствии Рахты, а сама она старалась как могла, стремясь не ударить в грязь лицом перед любимым. Наконец, Полина закончила работу с мечом и подошла к Рахте. А тот сразу взял быка за рога…

— Пойдешь за меня замуж?

— Нет! — ответила Полина, и у Рахты сердце так и упало.

— Говорила любишь…

— Люблю.

— И ты мне люба! — у богатыря вновь вспыхнула надежда, — Так что нам мешает? Может, у тебя обет какой? Скажи!

— Говорила я тебе, и еще раз повторю, что хочу настоящей поляницей стать, воином! Понятно?

— Ну и что? Ты же женщина.

— Так еще скажу — хочу я быть воином, а не портомойницей! В походах жить, а не в тереме за мужьей спиной. Коль нужна тебе жинка верная, из похода тебя ждущая, да слезы у окна проливающая — найди себе другую. Вона их сколько на улицах тебя взглядом провожают, только мигни — сбегутся!

— А я хотел, чтобы ты мне сына подарила! — вздохнул Рахта.

— Сына? — Полина задумалась, — Я тебе так скажу, богатырь… Как захочу я ребеночка, так не нужно мне тогда никого другого в отцы, окромя тебя. И сейчас ты мне мил, ох как мил…

— Так захоти сейчас! — Рахта был, как всегда, прост.

— Что решила я, то решала. Просить князя буду, а не возьмут в дружину — сама себе дело найду… Пока в бою не побываю, пока меня мужчины воином, равным себе, не признают — ты даже и не подкатывайся…

— А потом?

— Потом — может быть.

— Тогда я буду ждать!

— Жди…

* * *

Шли похороны немаленького человека. Был богат, знатен, удачен в походах. По заслугам и ладья великая, и тризна будет что надо! Даже Посвященный волхв самого Перуна здесь!

— С охотой ли ты участвуешь в нашем обряде, Ферам? — спросил Посвященный волхв небольшого, темноглазого, смуглого человечка.

— С превеликой охотой, — Ферамурз поклонился.

— Легко ли тебе привыкать к русскому обычаю, чужеземец? — в голосе слуги Перуна сквозило недоверие.

— О, я ведь огнепоклонник! — сказал Ферамурз, — Я читал и чтил Авесту. И мне понятны и милы ваши обычаи! Лишь огонь способен очистить все и вся, лишь он способен освободить души для перерождения…

Волхв кивнул, но было заметно, что он не верит до конца этому прыткому южанину. Явился вместе с культом этого Симургла, теперь заявляет, что Авесту чтит, да еще и огнепоклонник? Крутит он что-то… Хотя, надо отдать должное, что-что, а огонь — любой — священный ли, жертвенный иль магический — слушается этого Ферама как никого другого. И даже без магических снадобий! Просто скажет шепотом нужное слово — и огонь разгорается, а скажет другое — угасает… Ладно, еще сгодится на что-нибудь, повелители огня всегда в цене!

Огонь похоронной ладьи будет гореть еще долго. Вместе с знатным мужем ушла его жена и двое слуг. Что ж, все по закону, по обычаю. Посвященному волхву, чьего теперешнего имени никто не знал — оно ведь должно было быть известно лишь одному Перуну — ему было все равно, обычай исполнялся, скоро можно будет уйти и заняться более важным делом. То ли дело этой паре младших волхвов — они, небось, ждут не дождутся тризны! А что в голове у этого Ферама? У него даже глаза не блестят, похоже, ему все равно, думает о своем. Правда, на огонь смотрит внимательно, может, набирается силы? Интересно, как? Впрочем, не все ли равно… Ему, Посвященному волхву Перуна не нужны жалкие силы погребального костра. Ему, и только ему дарована благодать принять в себя бесценный дар Перуна, тот дар, что убивает любого другого — его божественную молнию! Лишь он, слуга Перуна, может стоять в грозу на вершине Перунова холма, протянув руки к небу, и ждать, пока в него не ударит с небес дар Перунов. И тогда, лишь тогда, у него будет сил больше, чем у какого-либо другого смертного на этом свете, лишь он сможет одним взглядом убивать или, даже, сжигать заживо… Волхв уже пять раз получал Перунов дар, скоро, это он чувствует, будет шестой!

Конечно, Белоян — Верховный Волхв, но Посвященный ему не завидовал. Что значит это верховодство, известность и ласка князя по сравнению с той близостью к Богу, что была у него. Как жалки они со своим ведовством по сравнению с мощью Главы Богов. А то, что Перун — действительно князь богов, Посвященный никогда не сомневался. Так велось с времен незапамятных, да и не только на Руси, и у греков, и у ромеев до прихода христиан — у всех Бог-Громовержец всегда был царем, пусть называли его то Зевсом, то Юпитером. И потому свое место, место волхва, избранного для общения с самым великим Богом, это место Посвященный не променял бы ни на какое другое. Пусть Белояна тешит власть земная…

Почему-то вспомнилось, как он сам стал Слугой Перуна. Ведь мальчишкой он и не помышлял о такой жизни, у него и в голове не было ничего такого. Разумеется, как и все мальчуганы, любил оружие, дрался со сверстниками и мечтал о битвах… Но однажды в их деревню пришли волхвы. И определили по приметам тайным — ну, сейчас уже не было тайн для него, что это были за приметы, но тогда — тогда все казалось таинственным и волшебным. О годах учений вспоминать не хотелось, это был какой-то мрак. И вот, в двадцать лет он вдруг стал Слугой. Не по каким-то достоинствам, просто других претендентов не было. Приметы Слуги Громовержца — это не просто там какие-то родинки и форма носа да рта, это еще и признак происхождения, очень древнего, и в своих корнях, возможно, не человеческого рода… Да, Перунов Волхв верил, что один из его далеких-далеких предков был богом! Едва став Слугой, он велел искать по всей Руси нового мальчика. Много раз посылал в ту местность, откуда сам был родом. Но — безрезультатно. А искать надо! Сокровенное знание говорит о том, что Громовержец защищает слуг своих. Но только в том случае, если они соблюдают закон и готовят себе замену…

Совсем иные мысли роились в голове южанина. Разумеется, он лгал только что. Как и лгал почти всю свою жизнь. Лгал, когда читал Авесту, лгал, когда многие годы следил за телами усопших в Башне Мертвых. Ну, и, разумеется, здесь, когда объявил себя служителем Симаргла, почитаемого здешним царем за бога. Он то, Ферамурз, знал, что Симаргл всего лишь царь птиц, зовут его Симург и он, действительно, демон не из последних, но до бога ему далеко. Впрочем, Симург покровительствовал тайным наукам, потому и отношение у Ферамурза было к нему вполне терпимое. Именно — терпимое. Дело было в том, что на самом деле Ферамурз служил всегда только одному богу. И было имя тому богу — Ахриман! Как можно служить богу зла, врагу человеческому? Ферамурз и другие тайные, такие как он, отвечали просто — ведь кто-то же должен служить злу! Ведь если исчезнет зло, то и не будет добра, разве не так?

Русы сжигают умерших. Кощунство — согласно взглядам огнепоклонников. Ведь огонь — священен, а тело человека — погано, и нельзя оскорблять чистый огонь грязным трупом. Не зря же была сооружена колоссальная Башня Мертвых, на многих и многих ярусах ее располагались тела знатных умерших, тела, которых не могли коснуться, а, следовательно, и запачкаться о них, солнце, ветер, земля и вода. Покойники уходили в мир иной, не оскорбив ни одну из стихий! А птицы были лишь довольны, они поколениями кормились в этой башне. Ферамурзу было хорошо и спокойно служить при башне, но проклятые обрезанные, по велению их молодого бога, прогнали его. Мертвецов хоронят теперь в могилах, оскорбляя Мать-Землю! Никто досель не покушался на древний обычай, Башня пережила и мудрых последователей Зороастра, и сладкоголосых христиан, и неистовых почитателей дневного светила. Даже эти, русы, и они побывали у Башни Мертвых. И соблюли закон — ни один волос не упал с головы слуг богов, не тронули они и Башню… Но вот пришли эти, арабы, что молятся Аллаху и почитают Пророка его Мухаммеда. Поначалу тоже вели себя как другие, не мешали никому молиться старым богам. Но поднабрали сил, обнаглели и порушили устои…

И теперь он здесь, на Руси. А обрезанные, кажется, собираются добраться и до этих земель. Но нет, не выйдет, русы, так же как и он, не согласятся ни за что на свете на эту гнусную операцию! Кажется, сюда засылают их жрецов — предложить здешнему царю… Что же, еще и здесь надо будет поработать!

Горит погребальная ладья. Оскорблен огонь? Но Ферамурзу, как слуге Ахримана, было все равно. А то, что вместе с умершим в погребальной ладье находятся те, кто добровольно последовал за ним — так это и вовсе прекрасно, ведь теперь, стоя у погребального костра, можно было насытиться черной силой. Огонь глуп, служители Ахримана издавна без труда обманывают легковерную стихию…

Но этой силы мало. Если бы жертву! Но как? Перуну иногда приносят требы — здешний царь, Владимир, молодец, при нем жертвы стали приносить чаще. Особенно этих, христиан — они ведь почти то же, что и обрезанные. Хотя, если выбирать, Ферамурз предпочел бы носить крест на груди. Лучше крест на груди, чем обрез в штанах…

Жертву бы! Может, пошептать Перунову слуге? Доверять-то он и не доверяет, а про требы — это он послушает. Но в этот раз нужен не младенец. Нужно что-то особенное, чтобы можно было бы набраться сил. Вот если бы сжечь колдуна или ведуна! Но — нельзя… А почему, собственно? Неужели не найдется ведуна, настоящего, сильного, который бы наступил на хвост Волхву Перунову, и у которого не было бы защиты княжьей… Разрезать грудь ведуну, вырвать сердце! Сколько же силы ему, Ферамурзу, прибудет… Возможно, тогда он сможет взять еще новых, здешних людей в ряды послушных Ахриману. Надо, надо пошептать слуге Перунову!

* * *

— Я вот что придумал, — сообщил Дух, — мне понравилась та штука, где на нарисованном поле сражались разными камешками.

— Дух слушал? А Дух запомнил? — удивился Нойдак.

Ему самому правила запомнились не с первого раза. Впрочем, Илья сказал снисходительно, что «раз Нойдак понял, как прыгает конный витязь», то «дальше — проще!». А понять было, действительно, не просто. Фигурка диковинного зверя прыгала косо, всего через одно поле, это было не сложно запомнить. А вот маленькие воины ходили вперед на один шажок, а убивали — косо, и тоже на один шажок вперед. Но конник — это было что-то необъяснимо трудное. И как только Нойдак запомнил? Два шажка в любую сторону, потом один — косо… Но теперь, поиграв немного, Нойдак уже как-то внутренне чуял, куда может попасть конник после таких странных прыжков. Он еще тогда сказал Илье, что настоящие конники такое не вытворяют. «Ты еще не видывал испуганной лошади!» — ответил Илья, и, почему-то, не улыбнулся. А потом, по дороге домой, Сухмат рассказал Нойдаку, как в их конное войско попадал греческий огонь со стен ромейской крепости, как горела кожа у людей и лошадей… И боевые кони, впервые попавшие в такое дело, потеряли всякий контроль, обезумели! Вели себя хуже необъезженных, прыгали в стороны, сбрасывали всадников…

— Тебе понравилась моя придумка? — снова обратил на себя внимание Дух, успевший что-то рассказать за то время, пока Нойдак думал.

— Слушай, Дух, — сказал Нойдак, пропустивший мимо ушей все, что лепетал ему Дух, — мне Сухмат рассказал, что рух — это такая огромная птица, они может налететь сверху, схватить человека и унести. А ты таких птиц не встречал?

— Нет, но я не присматривался, — ответил Дух, — может, те, что летают высоко, на самом деле — большие, а маленькими выглядят, потому как далеко?

— Но ты ведь можешь сам взлететь и посмотреть — большие они или маленькие!


— А с чем я буду сравнивать? — удивился Дух.

— Это как?

— Если я буду наверху, то увидев птицу вблизи, мне надо будет ее с чем-то сравнить, а земля и люди будут уже далеко, и померить будет нельзя. А я не различаю размеров, как ты…

— Ну, сравни… с собой! — догадался Нойдак.

— Но у меня тоже нет размера… — казалось, что Дух вздохнул, хотя Нойдаку давно было известно, что вздыхать его бестелесному другу было нечем.

* * *

— Не было еще такого, чтобы столько народа волхвам Перуновым отдавать, — сказал Сухмат.

— Откуда тебе знать, чего было, а чего не было? — ответствовал невозмутимо Рахта.

— Старые люди говорят…

— А ты больше стариков слушай, при них все лучше было, и в Днепре молоко текло, и галки вареньем молодцам на голову какали, — пожал плечами Рахта.

— Мои родичи требы приносили только когда очень-очень нужно было, — встрял в разговор Нойдак.

— И часто это очень-очень бывало?

— Может, две весны проходило, а может и все… — Нойдак начал перебирать пальцы, — говорят, что перед моей матерью… Вот, две руки пальцев и еще три пальца весен никого в Духу воды не отдавали!

— Так у тебя, поди, племя-то было — раз, два — и обчелся! — усмехнулся Рахта.

— Ты что считаешь, если Киев большой, то каждый день по человеку — народу не убавится?

— Не нам лезть в дела богов.

— Жертвы приносят не боги, а люди! — стоял на своем Сухмат.

— Так уж заведено, — похоже, Рахту расшевелить было невозможно.

— А если бы твою сестру родную или брата единоутробного?

— А нет у меня ни сестры, ни брата…

— А если бы меня, брата названного?

— Мы — под рукой князя, нас никто тронуть не осмелится! — Рахта, тем не менее, раскраснелся. Видимо, спор, все-таки, увлек его.

— А ты, Нойдак, так просто и отдал мать?

— Нойдак отомстил старой колдунье, ее изгнали из рода… — сказал маленький северянин почти с гордостью.

— Вот она теперь и колдует где-нибудь в лесной избушке!

— Нет, лес убил ее!

— А как ты ее изгнал, может, расскажешь? — заинтересовался Рахта. Теперь, побратавшись с Нойдаком, он живо интересовался его прошлым.

— Нойдак долго думал и придумал… — сказал Нойдак и замолчал.

— Значит, не расскажешь?

— Нойдак расскажет, — северянин опустил глаза и добавил, — потом расскажет…

— Так вот, я и говорю, требы, жертвы, их все приносят и всегда приносили, — снова посмотрел на побратима Сухмат.

— Не все приносят жертвы, — возразил Рахта, — немцы да греки, те что Христу поклоняются…

— Не Христу, а кресту, — перебил Сухмат, — их так и называют — крестолюбцы.

— Это ты у этих, обрезанных, словцо перенял?

— А что, подходит! И крест все время целуют, смех да и только!

— Ты бы помалкивал лучше, вот княгиня Ольга…

— А что Ольга?

— Она тоже крест целовала!

— Все лучше, чем эти, что свинину не едят! И вина не пьют!

— Они ведуны, что ли? — заинтересовался Нойдак. — Ведунам, я слышал, хмельного и женщин нельзя…

— Не, женщин им можно, да и винцо втихаря потягивают, да и не ведуны они, а целый народ, стало быть, закон какой-то чтит, дураки, — засмеялся Рахта, — да не в том дело…

— Да и какая разница, — перебил побратима Сухмат, — наш князь обычаи предков чтит…

— Слишком чтит, тут ты прав, — согласился Рахта, — вот и дал много воли ведунам, а они — рады стараться. Я сам видал, как Талию, первую красавицу в Большой слободе, с груди лебединой, на рубаху белоснежную — кровь так и брызнула…

— Красиво было?

— Красиво-то красиво, да лучше мне бы ее… Эх!

— Смотри, боги услышат!

— А что, боги подслушивают? Как плохие люди? — снова залез в разговор Нойдак.

— А твой Дух разве за тобой не подслушивает?

— Нет, если Нойдак просит, чтобы не подслушивал и не подсматривал, он прочь улетает…

— И часто ты его просишь? — спросил Рахта с хитрецой, он уже догадался, когда именно Нойдак «просит Духа не подсматривать».

— В Киеве только однажды…

— Это когда тебя Толстая Майка подцепила? — подмигнул Рахта.

— Ну, она, дело известное, — Сухмат тоже подхватил шутку, — как увидит мужа ростом невеликого, да худущего — так и все, хватает и волокет, волокет и кладет, кладет и…

— Неправда, это Нойдак ее… — обиделся северянин, но по смеху парней понял, что они просто его разыгрывают и запнулся.

Приятному разговору помешал прибежавший откуда-то малый отрок. Он выразительно посмотрел на Рахта и тот поднявшись, вышел с ним за порог. Через некоторое время Рахта вернулся. Он был уже не весел.

— Слушай, Нойдак, поди погуляй на двор, мне братцу надо слово молвить, — сказал он маленькому колдуну.

Нойдак чуть ли не вскочил на ноги, до того ему было непривычно такое обращение. Кажется, это было в первый раз — чтобы побратимы его прогоняли для разговора с глазу на глаз, ранее от него секретов не было… Разумеется, он опрометью выбежал во двор.

— Что, князь? — спросил Сухмат.

— Да нет, тут другое дело, — покачал головой Рахта.

— Рассказывай! — и Сухмат, решив показать, насколько внимательно он готов слушать, уселся перед побратимом и устремил на него взгляд своих голубых глаз.

— Знаешь, был грех, интересны мне были эти требы, — начал Рахта, — я хотел еще чего поинтересней увидеть. Вот и христианина одного… Да не о том речь…

— Я слушаю, слушаю…

— Этого мальчонку я давно приветил, ну подкармливаю его, то да се, пятое — десятое…

— А он твои весточки Полинушке носит…

— Ну, это дело не твое!

— Да я ничего.

— Так вот, — продолжил Рахта, — Мальчонка, стало быть… Он как раз возле тех самых ведунов и крутится. Вот я ему и наказал, если кого будут в требу, ну, кого такого, особого, чтобы предупредил. Вот он и прибежал сейчас, сказывал, кого решили завтра…

— И кого же? — голос Сухмата продолжал оставаться равнодушным. Ведь это его не касалось. Путь этих, крестолюбцев, они, говорят, поганые…

— Да нашего Нойдака, вот кого! — чуть ли не прошипел Рахта.

— Как Нойдака? — не понял Сухмат. До него только сейчас дошло, что их забавный дружок беззащитен в этом городе. Понятно, он не дружинник, не богатырь и не слуга князю…

— Ведуны сказали, что жертва служителя чужих богов особенно приятна богам нашим, — продолжал Рахта, — и еще сказали, что от Нойдака все равно нет прока, он ничего не знает и не умеет, от него ничего не научишься, а его Дух — выдумки!

— Но ведь Нойдак любимец князя…

— Ты что, Владимира не знаешь? Он всегда рад доказать… Не будет он вмешиваться!

— А в дружину взять Нойдака? — Сухмат, кажется, сказал, не подумав.

— Отроком? Да он моего мальчишки слабее! — рассердился Рахта, — И неумелый! Кто ж его возьмет?

— Как быть? — спросил то ли себя, то ли побратима Сухмат, — Не отдавать же его ведунам…

— А кто тебя спросит?

— Нойдак, между прочим, от тебя медведя оттащил, а не от меня, — напомнил Сухмат.

— Знаю и помню!

— И что, пусть забирают?

— Я вот и думаю, что делать, а ты все мешаешь глупой болтовней своей, — проворчал Рахта, — тоже, надумал, Нойдака — в дружину…

— А кого еще попросить за него? Чтобы князю шепнул?

— Шепнуть-то Добран, дядя княжий, может, да и Владимир его послушает…

— Как послушался, когда Рогнеду брал? Говорят, ее мать с отцом связанные стояли, а князь на их глазах ее брюхатил? Правду говорят?

— Много чего говорят, — кивнул Рахта, — и что Малкович ему в тот момент советы давал, как малому еще… Ведь князю тогда шестнадцать годков только минуло…

— Ну, ему в княжеские шестнадцать советы по бабьему делу не больно нужны были! — криво улыбнулся Сухмат, — А, интересно, кто потом родителям горло перерезал — Добран или сам?

— А ты что, супротив князя речи ведешь?

— Да нет, как же, он нас кормит — поит, ласкает всячески… Только не по людски все это…

— Что не в бою бабенку взял, а так — связанную?

— Не нравится мне это, — Сухмат никак не мог выразить то, что ему не нравилось в этой старой истории, слухи о которой упорно ходили в Киеве.

— Успокойся, у князей — свои обычаи. Если один князь сторону другого забрал, а врага полонил, то обычай такой! Старого князя с наследниками убить, а дочь — в жены взять, чтобы крепче новую землю к себе привязать…

— Так-то оно так, только не люб мне Добран после этого!

— А кому он люб?

— Вот и я к тому, что с Добраном лучше не связываться!

Побратимы помолчали. Они теперь уже хорошо поняли друг друга. Оба хотели одного — спасти своего нового товарища. Но как далеко они были готовы пойти при этом? Ответа на этот вопрос у них еще не было.

— Нойдак, вроде, угодил Муромцу… — начал Рахта.

— Просить Илью? — удивился Сухмат, — Да ему, если что не по нраву, он…

— А почему не по нраву? — спокойно парировал Рахта, — Если боишься, сам поговорю, без тебя!

— Я еще никого не боялся! — рассердился Сухмат.

— А когда в засаде сидели, — напомнил Рахта недавнюю историю, — а тебе ужик в порты забрался?

— Ладно, решено, идем к Илье!

— Без Нойдака?

— Само собой, пусть пока ничего не знает…

— Тогда пошли прямо сейчас!

* * *

Нойдак сидел на скамеечке и думал о чем-то своем. В какой-то момент он почувствовал присутствие своего невидимого друга.

— Ты говорил, что пока не хочешь начинать новую жизнь? — начал Дух без приветствий, которые, не смотря на все старания Нойдака, всегда игнорировал, — А то есть тут дорога для тебя!

— Какая дорога? — удивился Нойдак. Дух всегда говорил как-то странно, и простенькая голова Нойдака не сразу улавливала то, что хотел сказать ему невидимый приятель.

— Здесь некоторым людям делают так, чтобы у них новая жизнь началась, — спокойно рассказывал Дух о своих наблюдениях, — причем, против их воли, и так, что им больно при этом…

— Убивают, что ли, людей?

— Мы, духи, убийство понимаем по другому, — заявил Дух важно, — тут меняется только тело, в котором живешь. Как одежда — старая на новую! Правда, забываешь все, что знал и умел… Зато тело — новое, исправное, жить в нем легче и удобнее! А настоящая смерть — это… это… конец всего… На нее идут лишь добровольно, я же тебе рассказывал…

— Ты лучше скажи, причем тут Нойдак?

— Люди, которых здесь называют ведунами, как я понимаю, от слова «ведать», хотя они ничего такого особенного не ведают…

— Так что эти люди? — перебил Духа Нойдак. У него на душе уже стало как-то темно и мрачно.

— Они хотят, чтобы ты завтра начал новую жизнь. Это называется «принести в требу»…

— Что? Кто? — Нойдак вскочил с места. Теперь он испугался не на шутку. Все стало понятным. В ученики его не брали, но почему-то и с Киева отпускать не хотели. Что-что, а жертв он навидался. И сколько раз его самого хотели! Да хоть тогда, у скалы, он единственный уцелел! Если бы не Дух… Хотя сам невидимый дружочек себе это в заслугу не ставит. И, вообще, Дух глупее и простодушнее ребенка… Но вот, Нойдак проделал такой путь, через леса и моря, горы и степи, так что теперь, попасть на заклание? Это можно было и у себя, в родном стойбище!

В этот момент Нойдак увидел двух своих друзей, выходящих из дома. Северянин бросился к ним, ища помощи.

— Нойдака хотят принести в требу!

— Мы уже знаем, — кивнул Рахта.

— Знаете… — Нойдак опустил голову. Ему почудилось в тот момент, что люди, которых он считал друзьями, сейчас схватят его и поволокут на заклание. Ведь они служат у князя, а тот им прикажет…

— Мы решили идти просить за тебя! — сказал Сухмат.

— Правда? — у Нойдака немного просветлело в глазах.

— Пошли с нами, только сначала будем говорить мы, а потом позовем тебя!

— А куда идти? К Великому князю?

— Нет, к Владимиру нас так просто не пустят! Да и не все так просто… — ответил Рахта.

— Мы — к Илье! — добавил Сухмат.

— К Илье — это хорошо! — обрадовался Нойдак, — Илья сказал, если Нойдаку чего нужно будет — Илья поможет!

— Так и сказал? — переспросил Рахта.

— Так и сказал! — подтвердил северянин.

— Это очень важно. Если Муромец чего обещал…

— Его слово крепко! — закончил мысль Сухмат.

* * *

Илья сидел неподвижно, спокойно разглядывая молодых богатырей. Их рассказ он выслушал, ни разу не перебив. И сейчас думал. Илье всегда не по душе были все эти жертвы. Убить в бою — одно, убить пленника — хуже, но имеешь право. Но хватать людей в городе, говорить, что это угодно богам? Каким богам? С детства Илью учили, что Бог один, и что ему не угодны жертвы, ему достаточно агнца на заклание… Но теперь Илья живет в Киеве, он служит князю Владимиру, и вера князя — его вера! А, впрочем, какая у князя вера? Да он просто сейчас всем показывает, какой он верный Богам предков… Но это не Ильи дело!

Другое дело — маленький северный колдун. Простой, никого не обидит. Вот и для Ильи поколдовал тогда, да чуть и сам не помер… Надо помочь Нойдаку! Но как? Князю сказать — а вдруг Владимиру клюнет в башку сказать «нет»? Его ведь потом никак не переубедишь! Только хуже будет… Вот сейчас, пока, князь ничего не знает, ни «да», ни «нет» не сказано — так пусть пока так и будет!

Пойти против ведунов? Да это все равно, что реку мечом рубить… Помочь парню сбежать? Можно и помочь, если другого выхода не найдется.

— Ну, твое слово, Илья? — не выдержал, наконец, Сухмат.

— Уж больно ты скор, — прищурился Муромец, — я старик, мне подумать сначала надо… Как твоему дружку помочь!

— Значит, поможешь? — обрадовался Рахта.

— Я не сказал, что помогу, — рассердился Илья, — я сказал, что буду думать, как помочь! И не мешайте мне думать…

* * *

— Пришел просить тебя, княже, — сказал Илья.

— Просить? — князь поджал губы, но смирился, — Проси.

— Два богатыря молодых в ближний поход собираются, лешего ловить, — голос Ильи был достаточно равнодушен.

— А ты что, тоже стариной тряхнуть хочешь?

— Где уж нам, старикам, мы по лавкам да по печкам только и могем…

— Так чего ж ты хочешь?

— Хотят добры молодцы товарища с собой взять, Нойдака потешного, говорят, пригодится он в лесу!

— А, значит не забыл молодой Рахта, как колдун с белым медведем беседы вел, его выручаючи? А теперь хочет спасибо сделать?

— Вроде того, — ответил Илья, позволив себе ухмыльнуться в бороду. Бороды почти никто не носил — не по обычаям это было, это жиды только, да христиане не бреются — но Муромцу, по славе его, многое прощалось, — так как, можно ему сходить?

— Что, еще и ему откорм да одежу давать? Мало у меня нахлебников?

— Да не так, просто — можно ему в поход идти? Под твое княжье разрешение? А Рахта пусть его и кормит, это его дело! — заметив, в чем заминка, Илья схитрил.

— Так что я не даю, что ли? — пожал плечами Владимир, — Пусть идет, надоел уже, совсем и не смешит…

— Так было твое княжье слово, чтоб ко двору Нойдак ходил!

— Ну, так теперь мое слово будет — пусть катится на все четыре стороны! — князь, кажется, рассердился.

— Так я еще хочу попросить, — Илья решил-таки добиться «слова княжьего», — чтобы было за ведуном этим твое княжье слово, что идет он по твоему позволению, а то в дороге — невесть что, все — не по нашенскому выглядит!

— Ладно, вот тебе мое княжье слово — пусть твой недомерок с моими молодцами в поход идет, разрешаю! — Владимиру явно надоел этот глупый разговор. Еще бы — Он, Великий князь, уже столько времени говорит о каком-то глупом ведунишке. И кто просит? Самый прославленный богатырь… Им бы о Степи Дикой беседовать, а тут…

— Благодарю тебя, княже, — сказал Илья, — пойду, обрадую добрых молодцев!

Князь только пожал плечами — почти брезгливо. Ему и в голову не приходило, что его малость обвели вокруг пальца. Знай он, что Нойдака готовили для Большой Жертвы, он не стал бы спешить со своим покровительственным Словом. Но ведуны не поставили его на этот раз в известность, может, считали, что князь может вдруг и заступиться за северянина. А теперь дело было сделано — князь не мог отступиться от Слова сказанного!

— А вот и наши молодцы! — сказал Илья. Оказывается, дело было еще не закончено. Само собой, старый богатырь так прямо не сказал, но как бы намекнул князю, что, раз слово дано, то и обычай соблюсти надобно!

— Что ж, — сказал Владимир, подавая чарку с вином Нойдаку и покачивая головой, — был ты просто Нойдак-дурачок, будешь теперь Нойдак княжеский!

— Спасибо, княже, — ответил Нойдак, подозрительно глядя на винцо.

— Обычай знаешь? Пей духом единым!

Делать было нечего. Как ослушаться князя? И Нойдак начал пить. Он так и не узнал, удалось ли ему выпить чару до дна, потому как опомнился он только дома у Рахты…

* * *

— В дружине только и говорят, что у нас новый богатырь завелся, — смеялся Сухмат, — Илья сам всем рассказал, что Владимир Солнышко наше ясное, Нойдака под свое Слово взял!

— Илья не только силен, он и умен, — кивнул Рахта, — теперь Слово дойдет и до ведунов!

— Так что, они поостерегутся? Не придется с ними объясняться?

— Думаю, они даже и не затявкают!

— Так что, собираемся?

— Собираться-то собираемся, а знаешь, в чем загвоздка?

— В чем? — настроение у Сухмата было хорошее, он улыбался.

— Коня Нойдаку нужно!

— А он хоть верхом могет?

— Вот и проверим…

* * *

— Поскольку ты теперича русом стал, — сказал Василий, — раз Рахта с Сухматом тебя делу богатырскому учат, то пора тебе и другому, главному делу поучиться!

— Это чему же? — испугался Нойдак. Хотя, на самом деле, он прекрасно знал, чему именно может выучить его этот то ли богатырь, то ли бродяга.

— Радость русов есть зелено вино! А слыхивал я, что, испив ковшик всего лишь, был ты упавши на полы княжеские…

— Слушай, Васильюшко, не надобно этого! — сказал Сухмат.

— Нойдак пить хмельное не хочет! — сказал Нойдак вертя головой в поисках защиты у друзей.

— Что ж одежу русскую одел, а обычай соблюдать не желаешь? Скидавай тогда рубаху расшитую да порты снимай, будешь ходить с голым задом! — засмеялся Василько.

— Ты моего Нойдака того, не замай! — вступился Рахта.

— Ты сначала рать вражескую один разгони, Киев от врага спаси, а потом поперек меня слово говори! — шуганул его Василько.

История о том, как вечный бражник в отсутствии богатырей спасал Киев от нежданного набега была всем известна, но не особо почитаема на пирах. Старались не вспоминать. Зато уличные сказители эту историю любили, повторяли, да с удовольствием, иногда — и взахлеб… Как пришлось князю — Солнышку Васильюшку опохмеливать, да не простой чарочкой, а в полтора ведра… Как тот, хмельного напившись, пошел переговоры говорить, да ума не потеряв, обвел — пьяненький — хана степного вокруг пальца. А потом еще и ворогов побил не меряно…

— Тогда и я с тобой! — вздохнул Рахта.

Делать было нечего, пришлось подчиниться. Трезвым Василько никогда не был, но и полупьяным мог уложить любого… Вот только одно Рахта знал твердо — как совсем упьется, тогда можно и Нойдака забрать от «науки» будет. Главное — чтобы его дружок набраться бы не успел!

Увы! Васильюшке то что? Ведро вылакать — что другому языком лизнуть! А Нойдак, пропустивши полчарки, на ноги встать уже не мог, хотя язык еще и не заплетался.

— Эт вино, что по ногам бьет, а голову чистой оставляет, — поучал Василько, — разве это вино? Истинно говорят — зелено вино, оно для юнцов зеленых! Какое от него веселье? Вот друго вино — испробуй, настоящее, трехлетнее, нет, я сначала попробую, а тебе оставлю маленечко…

Оставленного «маленечка» оказалось для Нойдака более чем достаточно. Дальше он не помнил уже ничего. Вместо обещанного веселья была головная боль на следующее утро. Понятно, что принес его обратно Рахта. Удивительно, когда Нойдак пожаловался, что голова его вот-вот лопнет и расколется, как камень, огнем каленый, да водой холодной облитый, Рахта посочувствовал ему гораздо больше, чем когда побил после истории с мухоморами. Посочувствовал и огуречным рассольчиком угостил!

* * *

Кобылку Нойдаку подобрали самого что ни на есть смирного. А в оставшиеся дни решили еще и обучить самую малость фехтованию. Ничего путного из этой затеи не вышло — Нойдак получал удары деревянными мечами даже от самых малых отроков. Бронята, или просто — Броня, тот самый, что принес тогда весточку Рахта об опасности, нависшей над Нойдаком, кажется, воспринимал теперь молодого колдуна как своего подопечного — как же, почти что жизнь ему спас, а ведь у рода людского так и заведено — любят не тех, кто тебе помог, а тех — которым ты сам доброе дело сделал… Неизвестно, насколько полюбился Нойдак мальчишке, но вот что тот раз за разом выбивал у своего великовозрастного ученика деревянный клинок из рук, да нещадно бил своим по всем местам — кроме лица, само собой — так это уж точно! Впрочем, было бы у них поболе времени, может, и выучился бы Нойдак фехтованию. По крайней мере, к вечеру первого дня обучения молодому колдуну удалось один раз удержать меч в руках после проведенного финта…

Рахте стало совсем не до Нойдака, не до его ученья и прочего… Да и не до похода за лешим, само собой. Знал бы он, ведал бы, что так скоро все у него с Полинушкой изладится, так и не просился бы в поход дальний, лесной…

Учить любимую девушку, пусть даже богатырскому делу — это всегда приятно. Что ж, одиножды Полина в бою уже побывала, вместе с другими горожанами — пошла в ополчение, да не пряталась за спинами мужскими, говаривают — даже посекла кого-то из врагов. Ничего — теперь поучится, научится, будет богатыршей. И женой Рахте верной, да завидной для всех прочих!

Глава 4

— Нойдак плохо помнит, где мы были! — заявил молодой колдун Духу, — Нойдак помнит, как летал с Духом, что-то у кого-то спрашивал… Но все как-то неясно, как в тумане!

— Возможно то, чем ты сейчас занимаешься, затуманивает тебе глаза, — ответил Дух, — я много раз видел, как взрослые люди мужского пола, делая это, получают удовольствие. А удовольствие получают, чаще всего, принимая разного рода пьянящие напитки или занимаясь деятельностью, направленной к продолжению рода.

— Нойдак теряет твою мысль, лучше говори попроще, — Нойдак в который раз вытер пот со лба.

— Я выражаюсь просто. Вчера тебя заставляли пить мутную жидкость, затуманившую тебе взгляд, я даже не смог с тобой говорить после того, как ты, как здесь говорят, захмелел. А сегодня твой большой друг заставил тебя совершать эту работу, отчего, по твоим же словам, у тебя затуманилась голова, — Дух стоял на своем, пытаясь втолковать неразумному приятелю своему, как над тем измываются, — поэтому я считаю, что тебя умышленно заставляют делать все, лишь бы ты перестал соображать вовсе!

— Дух, ты не прав! — сказал Нойдак, — И этим делам занимаются на для того, чтобы получить удовольствие. Рахта сказал, что если Нойдак будет каждый день колоть дрова, то станет сильнее. И потом, надо же печку чем-то топить, поленья в нее не залезут…

Нойдак опустил колун на землю и решил малость передохнуть. Он был в одних портах, пот струился по шее и груди, на теле прилипло уже немало пыли да мелких щепок — ничего страшного, бочка с водой была рядом, загрязнился — обмылся. Нойдак уже привык и лицо умывать — по русскому обычаю — по утрам, и мыться после грязной работы… Возможно, Дух и был в чем-то прав, нехитрая работа, требующая мышечных усилий всего тела, доставляла молодому человеку настоящее удовольствие. Жаль, что колоть было уже нечего. Впрочем, можно принести еще поленьев и побаловаться с колуном впрок. Бересту с них поободрали еще раньше, так что было все готово. Эх, далась им эта береста! Но и Нойдаку она скоро понадобится — ведь он собирался учиться грамоте. Вот только какую выбрать? Черный Прынц написал одно и то же слово «Бог» по русскому обычаю, по греческому, по жидовски и еще какими-то загогулинами с точечками вверху. Выбирай, говорит, по-каковски тебя учить? Да хоть как! Но лучше — русской грамоте, это понятно… Да, какая теперь учеба, он же идет со товарищами в поход!

— Если бы тебя, как здесь выражаются, принесли бы в требу, — Дух нашел новую тему для разговора, — мы сейчас летали бы вместе, я показал бы тебе много интересного! А так ты привязан к земле, к мелким заботам и удовольствиям.

— Откуда ты знаешь, что Нойдак стал бы таким же духом, как и ты?

— А кем же ты еще мог стать? — в свою очередь, удивился Дух, — Когда ты выходил из своего тела, то был почти, как я. Правда, я не вижу себя со стороны, и в водной глади, как ты, не отражаюсь…

— Если Нойдак умрет, то будет жить снова, родившись в теле новорожденного дитяти, — сказал Нойдак уверенно.

— А почему я, в таком случае, не рождаюсь человеком? — задал естественный вопрос Дух.

— Может ты… потерялся? — неожиданно предположил молодой колдун.

— И что же мне делать? — спросил Дух несколько простодушно.

— Нойдак не знает, — растерялся Нойдак, — может Нойдаку опять вдохнуть мухомора?

— Да, может ты поможешь… — согласился Дух, — Хотя мне кажется, что, принесенный в требу, ты помог бы мне больше!

— Ты что, жалеешь, что меня не убили?

— А что в этом плохого? — возразил Дух, — Я уже видел, как духи убитых людей, освободившись от смертных тел, улетают… свободными!

— И часто ты наблюдаешь, как приносят в требу людей?

— Нет, это случается редко, — сообщил Дух, — но вот сегодня ожидается совершение такого обряда.

— Да? — сердце у Нойдака сжалось. Не его — так другого, может, еще совсем молодого мальчика? А Нойдак виноват перед ним, тем виноват, что будет теперь жить, а умрет кто-то другой…

— Да, требу готовили с утра, — сообщил Дух, — сейчас полечу на Перунов холм, боюсь, опоздаю, заболтался я тут с тобой…

— А кто треба? Младенец? — Нойдак знал, что по обычаям, младенец мужского полу считался требой, особенно угодной богам, — Или отрок?

— Нет, в это раз — молодая женщина, — сказал невидимый приятель Нойдака.

— Женщина? — переспросил в некоем оцепенении Нойдак. Лучше бы не знать…

— Да, та самая девушка, что носит доспехи и махает мечом, как мужчина, — уточнил Дух, — ее уже привязали, очень крепко, ведь она — сильная…

— Как? Полинушка? Та, которую любит Рахта? — на Нойдака как будто вылили ушат холодной воды.

— Да, та девушка, что часто смотрит на твоего нового друга, — подтвердил Дух, — возможно, они собираются делать вместе детей…

— Каких детей? — закричал Нойдак, забыв, что для Духа все едино — говоришь ли ты шепотом, али кричишь…

— Да, конечно, нелогично получается, — согласился Дух, но Нойдак его уже не слушал, бросившись на поиски друзей. Впрочем, Дух, следуя за ним, закончил-таки свою мысль, — да, я не прав, если девушку принесут в требу, то детей она сделать вместе с твоим приятелем уже не сможет. Извини, ошибся…

Нойдак нашел обоих богатырей в конюшне — как раз седлали лошадей. Хорошо — не опоздал!

— Полину-поляницу хотят принести в требу! — выпалил он.

— Что?! — рот у Рахты так и остался полуоткрытым…

— Где? На Перуновом холме? — вскричал Сухмат, он-то понимал, как сейчас нужен другу…

— Да! — крикнул Нойдак, но богатыри уже вскочили в седла. Кони как почувствовали, что от них сейчас зависит почти все, и бросились в галоп прямо с места, только гривы развевались!

Нойдак попытался оседлать кобылку. Та, заметив, что поблизости нет никого из «настоящих витязей», отнеслась к Нойдаку почти с презрением. Когда же процесс седлания был закончен, оказалось, что проклятое животное не то что скакать, а даже шагом везти Нойдака никуда не желает! Но молодой колдун был не в том состоянии, чтобы церемониться, он чувствовал, что должен быть сейчас рядом с друзьями. Пришлось наклониться к самому уху кобылы и прошептать Слово. Лошадиная голова повернулась к самому лицу парня, казалось, ей было как-то очень удивительно… Но через несколько мгновений кобыла, как бы осознав серьезность момента, понесла маленького колдуна вперед, все быстрей и быстрей…

* * *

Чем боле приближался для наших героев Перунов холм, тем темнее становилось небо, тем более сгущались тучи. Весь воздух насыщался какой-то тяжелой силой, казалось, еще немного, и от самих тел всадников начнут бить маленькие молнии. Рахта чувствовал, как перехватило горло. Быстрей, быстрей!

Сухмат скакал, поотстав лишь самую малость. В голове его роились неприятные мысли. Только что все было так хорошо, устроено, определенно. Оставалось попрощаться с матерью, да еще кое с кем, числом, кажись, три, нет, скорее четыре, Грунюшку не забыть бы — и в поход, причем в поход, из которого все вернуться живыми да здоровыми. Охота, даже на лешего — это ведь не война со степняками! А теперь все вновь перемешалось…

Вот и капище. Вот Перун дубовый, глава серебряная, длинный ус злат, ноги железны, смотрит на Рахту глазами-каменьями драгоценными. Вот стрела яхонтовая в руке его. И огонь негасимый у ног… Вот другие — Дажьбог, Стрибог, Хорс, Симаргл, Мокошь… Но где же волхвы окаянные? Почему-то пустынно. Неужели Нойдак обманул? Но нет — там, позади, вот они… Стало быть, тайное жертвоприношение. Вот он, злыдень — волхв Перунов! Двое малых волхвов рядом, все — белом, теперь, под струями ливня — заветные одежды висят на них тряпками. Еще один — чернявый — поодаль…

Полина стояла, привязанная к столбу. Рот ее был завязан, глаза открыты. Зрачки широкие — то ли от боли, то ли опоили зельем каким колдовским… Грудь бедняжки была обнажена, покрыта зловещими узорами Мертвого Мира. Солнечные знаки, когда-то наколотые у сосков девушки, сейчас перечеркнуты крест на крест чем-то черным, а меж грудей — стоял знак молний. Перунов знак! Увидев, что любимый совсем рядом, что в его руке меч, что сейчас он ее спасет, глаза девушки засияли, она сделала мощный рывок всем телом, стремясь освободиться от веревок. Увы — связана она была крепко.

Вот Рахта уже в двух шагах от волхва, обнаженный меч поднят над головой. Перунов слуга поднимает руки вверх к небу, его губы произносят какие-то слова, не слышные из-за шума проливного дождя. На мгновение ливень прекращается. Вспышка свете, равной которой богатыри не видывали за всю свою жизнь. Молния с небес бьет прямо в простертые к небу руки волхва. Но что это? Перунов слуга не только не сгорает, он не только жив, но и налился божественной силой, весь аж сияет!

Рахта был отброшен ударом молнии в сторону. Жив? Жив!! Поднялся. Что ему Перун? Но тут волхв вытянул вперед руку, с указательного пальца сорвалась небольшая молния, ударила в грудь богатырю. И — ничего, ушла, потрескивая искрами, по броням в землю… Волхв криво усмехнулся — железо есть железо — и сделал странное круговое движение руками.

Что для Рахты махание руками — он обрушил меч… Но — удар во что-то невидимое, меч отскочил прямо от воздуха. Витязь рванулся вперед — и наткнулся на невидимую стену. Еще, еще попытки — везде несокрушимая стена!

Волхв лишь усмехнулся и повернулся к связанной жертве. Полина, еще мгновение назад ожидавшая спасения, отчаянно рванулась в последний раз, пытаясь разорвать путы, как видно понимая, что теперь ей уже никто не поможет. А слуга Перунов, злорадостно улыбаясь, достал каменный нож. Разорвал рубаху на груди девушки — не особо спеша, произнося какие-то слова. Младшие волхвы уже были рядом, держа чаши для жертвенной крови…

«Меч не берет, самому не пройти, — мелькали мысли у Сухмата, — так, может, стрелы каленые?»

Молодой богатырь сорвал лук с плеча и молниеносно послал три стрелы — каждому из убийц — по одной. Нет, не пробили стрелы стены невидимой, упали на землю недалече от волхвов. Сухмат натянул лук, вложит стрелу заветную, ту, которая пробивала и камень, и броню драконову… Зазвенела стрела, кажется, даже пробила чуть стену невидимую — и упала, как и другие, наземь, лишь чуть дальше других.

— Меня защищает мой бог, и никто и ничто помешать мне не в силах! — воскликнул волхв.

Отчаявшись, Сухмат бросился вперед и начал дубасить стену невидимую могучими кулаками. А Рахта прямо-таки ревел, бросаясь вперед, но каждый раз отброшен был назад чем-то невидимым, неведомым…

Перунов слуга, не обращая теперь уже никакого внимания на неудачливых освободителей, вскрыл одним движением белую грудь девушки, протянул волосатую руку прямо в зияющую рану, схватил сердце — рывок — и вот уже в его пальцах трепещет еще живое, человеческое сердце. Наполняются чаши жертвенной кровью…

Рахта забился в отчаянии. Любимая мертва, прекрасная голова с потухшими очами упала на грудь… А волхв поднял высоко, как бы предлагая своему богу чашу с горячим еще человеческим сердцем! Момент высшей радости для любого волхва, момент великого экстаза, когда кумир принимает от тебя желанную жертву…

Восторг застыл на лице Перунова слуги, через мгновение превратившись в маску. И было в его взгляде удивление великое. Потому как в горле волхва торчало коротенькое костяное копьецо. И вошло то копьецо глубоко, и понял в то мгновение волхв, что умирает, и поднял взор удивленный и обиженный к небу…

— Прости, слуга мой верный, — услышал волхв голос раскатистый, прямо с неба к нему обращенный, — но гарпун сей костяной постарше меня будет, и не было у меня над ним власти…

Да, это Нойдак, прискакавший последний, это маленький колдунишка вмешался в действо. Конечно, он был неважным стрелком из лука, совсем не умел держать в руках меча, но дротики, гарпуны — этому они учились с детства. Здесь он не знал промашки! И древний костяной гарпун, тот, что был символом власти колдуна в их стойбище, тот, что переходил из рук в руки очередному молодому колдуну от ушедшего в Мир Мертвых старого — это гарпун послужил сейчас на славу…

— Прыгай! — услышал Нойдак голос Духа.

Молодой колдун прыгнул в сторону, очень даже неплохо прыгнул — на несколько шагов. А в то место, где он только что стоял, ударила молния. Прогремел гром, совсем его оглушивший, все мышцы тела на мгновение дернулись. Но — пронесло, Нойдак остался невредим. Самым же удивительным было то, что паренек на мгновение увидел своего Духа — видно, молния ударила прямо в него, сделав на миг осязаемым. «Так вот каков мой дружочек! — удивился Нойдак, — Кабы Нойдак раньше знал! Хотя — каков голосок, таков и паренек…». Новых ударов грома почему-то не последовало. Ливень вдруг стих, небо почти мгновенно прояснилось. Как будто бы для того, чтобы было яснее видно происходившее в дальнейшем. Невидимая стена перестала существовать. И все ведь занялись делом!

Сухмат методично делал из младших волхвов нечто, похожее на то, что делают хорошие хозяйки из капусты, прежде чем заложить ее для квашения… Закончив работу, он начал озираться, ища того чернового волхва, что наблюдал церемонию, стоя поодаль. Свистнул коня, вскочил в седло — так искать удравшего злодея сподручнее!

Нойдак извлек заветный дротик из горла Верховного волхва и сейчас укоризненно что-то говорил покойнику. То ли ругал, то ли заклинал. А, может, следовал обряду…

Рахта отвязал тело любимой от столба, судорожными движениями заложил вырванное сердце обратно, приглаживал рану, с какой-то глупой надеждой глядя на грудь девушки — а вдруг она задышит, а вдруг сердце забьется?!

Ферамурз бросился наутек сразу же, как только стрела пробила горло слуги Перунова. Для него было все ясно. Как же он был прав, когда настаивал на принесении этого молодого колдуна из северных краев в жертву. Да, в нем действительно было много древней магической энергии, эх, как бы он напился бы в этом случае, как напитался…

«И зачем ему только понадобилась эта девица? Ведь в ней магии ни песчинки, что ж с того, что носила доспехи, да в бой хаживала? Таковых и в его, Ферамурза, краях видывали! А теперь — вот, доигрался старый дурак, сказано ведь — маг не должен ссориться с воинами!»

Южанин ругался про себя, а сам бежал, не разбирая дороги. А зря! Дорожка-то была скользкая, ноженька вдруг поскользнулась, маг взмахнул руками — и плюхнулся, прямо лицом — во что-то жидкое и вонючее. А когда приподнял голову, то увидел, что прямо над ним всадник с мечом, уже для удара занесенном…

— Ба, да он же весь в дерьме… — произнес Сухмат. В его голосе смешалось и презрение, и брезгливость.

Кажется, богатырь решал проблему — кровь врага для булата только полезна, но осквернять клинок дерьмом поганым? Наконец, Сухмат просто плюнул на волхва и отвернулся. Может, зря. Потому как, повернувшись, он понял, что чернявый исчез. Богатырь завертел головой — нет, вокруг, вроде, и спрятаться негде, а вражина куда-то пропал…

«Твой плевок тебе еще дорого обойдется, глупый силач! — думал Ферамурз, стоя в пяти шагах от богатыря, — ты еще пожалеешь обо всем, ты еще будешь о смерти меня молить…»

Наконец, Сухмат развернул коня и поскакал обратно, к друзьям. А Ферамурз направился в другую сторону. Немного, совсем чуть-чуть магии, отвел глаза — и наивный богатырь остается с носом! Впрочем, сейчас эта маленькая победа совсем не обрадовала мага…

Маг шел, петляя, оглядываясь, стараясь не оставить следов. Странно, попав вновь в положение преследуемого беглеца, он даже успокоился — ведь так бывало уже не раз и не два. Можно было даже не думать о том, что делать. Он ведь всегда уходил от преследователей. Теперь, делая привычные движения, он вернулся к своим мыслям, начал строить новые планы. Нужно было на некоторое время притаиться, не показываться на глаза, пока все не утрясется. Ведь впереди мага ждало много дел. Ознакомиться с теми, что поклоняются Христу, например! Интуиция подсказывала Ферамурзу, что это те, кто ему нужны. А там, дальше, еще посмотрим, кто окажется на коне, а кто…

Вот такая удивительная страна эта Русь, где любой извалявшийся в дерьме иноземец строит планы — как будут говорить через тысячу лет — наполеоновские. И, что самое печальное, у них нередко получается…

* * *

— Не дело ты творишь! — сказал Сухмат угрюмо, — не дело!

— Я отогрею ее и она оживет! — прошептал Рахта, — Смотри, она ведь еще совсем теплая!

Рахта, забыв обычаи, не выпускал мертвую девушку из рук. Прижимал к себе, ласкал, дышал ей в холодные губы… Кажется, он совершенно не обращал внимания ни на кровавую рану, рассекавшую грудь мертвой девушки ни на то, что кровь, запачкавшая ее белоснежную рубаху, давно уже почернела…

Трое наших героев расположились в поле, недалече от стольного града. Они еще не решили, что делать дальше. Впрочем, Рахта ни о чем и не думал, ему, похоже, было все равно, все мысли и чувства его были поглощены только одним, вернее — одной…

— Хоть ты, Нойдак, скажи ему, — отчаявшись, обратился к ведуну, как к последнему средству, Сухмат.

— Не в себе он — разве не видишь? — ответил Нойдак, — Знаю я, какой травы заварить, чтобы успокоился он, да будет ли пить?

— Не буду я пить зелий! Я и глаз не сомкну, пока лебедушка моя не согреется, не опомнится… — продолжал шептать Рахта.

— Не будет он пить… — кивнул Нойдак.

— А что делать? Как помочь ему?

— Нет средства, — покачал головой молодой ведун.

— Слушай, побратим мой, Рахта! — снова обратился к другу Сухмат, — исполнить надо обычай, сжечь тело мертвое по обряду, освободить душу, а не то…

— Не умерла она! — воскликнул Рахта, — Жива! Сейчас задышит! Я ей остыть не дам…

— Быть беде! — покачал головой Сухмат, глядя на Нойдака. Молодой колдун ничего не ответил…

* * *

На утро Сухмат с Нойдаком были разбужены громкими криками. Повскакали, ничего не понимая, и увидели своего несчастного друга, который, казалось, совсем уже потерял голову!

— Где Полинушка, где моя любимая? — кричал Рахта, — кто посмел коснуться ее? Ты, Сухмат, ты? Ты украл мою голубку?

Вот оно что! Тело погибшей девушки исчезло. Ни Нойдак, ни Сухмат, крепко проспавшие вторую половину ночи, не могли ничего понять… Да еще безумные обвинения?

— Да что ты, брат мой названный, — удивился Сухмат, — да разве б я посмел? Да и спали мы с Нойдаком всю ночь в двух шагах друг от друга, считай — рядышком. Правда, Нойдак?

— Сухмат спал всю ночь, не вставал, — подтвердил молодой колдун.

— Кто же тогда? Ты, Нойдак, похитил мою возлюбленную? — чуть не бросился на северянина богатырь.

— Да побойся неба, братишка, — вступился за Нойдака Сухмат, — куда ему! Он бы ее и поднять не сдюжил бы, а не то, что похищать… Да и друзья мы тебе, не враги!

— Да, ваша правда, — сник Рахта, — но где же Полинушка? Кто посмел похитить последнее, что от нее осталось? Кто навел на меня тот морок, я же всю ночь ее грел-согревал, берег-лелеял… Как же я ее не уберег?

Было ясно, что ночью тело исчезло. Ни Сухмат, ни Нойдак не могли ничего понять. Кому понадобилось похищать тело? Ведь Верховный волхв убит! Расположились на ночлег в чистом поле, никого поблизости не было, да они бы и не проспали бы врага какого, не мальчики ведь?

— Когда вернется Дух, я у него спрошу, — пообещал Нойдак.

— Спрошу, спрошу… — вновь разъярился Рахта, — я их, вражин, сейчас найду! Я найду! — и он бросился сломя голову куда глаза глядят…

Сухмат начал разглядывать траву. Вскоре он нашел, то, что искал и молча указал на это пальцем. Нойдак пригляделся и вскоре нашел еще. Потом — еще и еще. Они пошли по следам. Вот оно! Здесь нога попала во влажную глину, теперь можно было рассмотреть отпечаток в подробностях. Друзья смотрели долго и внимательно на этот четкий, во всех подробностях след, потом посмотрели друг на друга. Сухмат хмуро качал головой, а в глазах Нойдака застыл нескрываемый страх.

— Только ничего не говори Рахте! — приказал Сухмат.

— Нойдак не скажет ничего! — подтвердил молодой колдун, потом, спохватившись, начал приглаживать отпечаток босой женской ноги, так, чтобы Рахта, вернувшись, ничего не смог бы заподозрить. Сухмат одобрительно кивнул…


* * *

— Я хочу видеть князя! — заявил Рахта.

— А почему ты, собственно, еще здесь? — задал встречный вопрос Добрыня, — Ты ведь на службе у князя, так?

— Так.

— Ты добивался поручения, ты его получил, — голос у Добрыни был злой и назидательный, — и князь разгневается на тебя, если ты и дальше будешь прохлаждаться в стольном граде!

— Да… — Рахта растерялся.

— Тебе все в дорогу дадено? Кони, оружье — готово?

— Да.

— Спутники твои здоровы?

— Здоровы.

— Так вот, сегодня же и выезжай! Чтобы к вечеру ты был бы в двадцати верстах от ворот киевских!

— Но я хочу сказать князю…

— Всё! — голос Добрыни загромыхал так, что задрожали ставни, — Князь не будет тебя слушать, бездельника, пока не вернешься с похода с добычей! Тогда все и скажешь, а сейчас нет тебе княжьего приема! И я знать ничего не хочу, ни о тебе, ни о друзьях твоих!

— Но хоть с Ильей словом перемолвиться можно?

— Муромец ускакал еще заутро! — рявкнул старый богатырь, — Он делом занимается, не то, что некоторые…

Рахта опустил голову и отправился прочь. У крыльца его ждали Сухмат и Нойдак.

— Ну, что сказал князь? Ты ему все рассказал?

— Князь со мной разговаривать не стал!

— Как? — удивился Сухмат.

Рахта передал содержимое разговора с Добрыней и, закончив рассказ, вопросительно посмотрел на побратима, как бы задавая безмолвный вопрос.

— Князь знает все! — сказал Сухмат.

— И что?

— Не знаю. Может, попросил кто за нас…

— Или?

— Князь еще не решил! —ляпнул Нойдак.

— Может, и решил, — поправил Сухмат, — но об его решении пока не должен знать никто…

— Время не пришло?

— Пожалуй!

Глава 5

Кажется, кобылка вполне смирилась с Нойдаком и даже начала проявлять к нему некоторую благосклонность, постепенно начиная служить ему на совесть. Да и надо отдать должное северянину, он никогда не делал больно своей лошадке, не гонял попусту, да и всадником оказался весьма и весьма спокойным, даже меланхоличным, что ли. Знал свое место — позади всех, отвлеклась кобылка пощипать травки — ну и ладно, пусть себе щиплет, пока товарищи не окликнут.

Возможно, разница в этом походе между двумя богатырями и Нойдаком состояла в том, что Рахта и Сухмат двигались к определенной цели, в данном случае — собирались устроить охоту на зверя невиданного. А Нойдак просто жил — вот и сейчас, находясь в седле, он как бы плыл в океане времени, плыл своей дорогой, а куда она вела — да не все ли равно?

Чем исчисляется счастье человеческое? Для многих это — исполнение желаний, скажем жениться али замуж выйти, ну первая ночь и все такое. Для многих мужей счастье это — победа. Над врагом ли, али в честном состязании с другими, себе равными. Бывают и такие людишки — а их совсем немного — для которых счастье — это труд свой завершить, и на сделанное полюбоваться. Такие строят дворцы да кораблики, такие ищут в лесах да горах нечто редкое да невиданное, ходят в страны дальние или придумывают невесть что. Бывают еще люди, которых и людьми считать стыдно, а счастье для них — другим навредить, кого-то унизить, над кем-то возвыситься. Ну, о таких и говорить не стоит…

Что же было счастьем для Нойдака? Да все просто — ему жить хотелось, иметь друзей — тоже, и что б не думать, как выбраться из западни смертельной или еще чего такого. Короче — чтобы голова темными мыслями занята не была. Вот и сейчас — едет себе, рядом — друзья, кобылка слушается, брюхо есть просит, но не так, чтобы слишком настойчиво, на привале и подкрепится… От полноты своего маленького счастья молодой колдун даже запел. Сначала негромко, сам не замечая своего пения, потом все громче и увлеченно.

— Ты о чем поешь? — спросил Рахта.

Богатыри, услышав пение северянина, чуть притормозили, а Нойдак, погрузившийся в себя, и не заметил, как поравнялся с ними.

— Нойдак обо всем поет!

— Как это обо всем?

— Что видит, то и поет…

— Ну, перескажи, только по-русски!

— Небо голубое, небо чистое, солнце высоко, солнце светит да греет приятно, лес большой и живой, ветвями шевелит да листочками шелестит, под деревьями ягодки красные, да сорвать некогда, кобылка сильная да послушная, везет — не устает, Нойдак парень молодой да здоровый, и сам собой пригожий, у него… хороший, а жены все нету…

— Вот, новая песня походная будет! — смеясь, заявил Сухмат, — князю, думаю понравится, денежек много тебе, Нойдак, подарит Владимир, ой как много! Так ты как, поделишься с друзьями денежками?

— Нойдак поделится, — сообщил северянин совершенно серьезно, чем вызвал подобие улыбки даже у Рахты, так и не улыбнувшегося ни разу за время с начала их путешествия.

Впрочем, его можно понять, история знает немало случаев, когда подлинно влюбленные, потеряв возлюбленного или возлюбленную, тяжко заболевали, а то и умирали с горя. Рахта не был слаб духом, но горе потери любимой навалилось на него, он стал угрюмее, почти не спал по ночам, добровольно забирая на себя те часы, когда должны были караулить Сухмат или Нойдак, чему те, по простоте душевной, даже были рады-радехоньки.

Может, так и спокойнее — Нойдак вроде не спал на карауле, но надежды особой на него не было — от зверя, может, и оборонит, зверя Нойдак лучше любого воина чует, но подкрадется в темноте злой человек, в делах ратных опытный, ножиком — раз! И готово… Раньше рядом с Нойдаком все его Дух околачивался, вот и мог бы караулить помочь. Но — увы! Дух куда-то запропастился, прилетал только пару раз, ненадолго — перемолвится с Нойдаком парой фраз — да улетает куда-то по делам своим, так сказать, духовным. Кричи — не кричи, улетел — и с концами!

Вообще, надо сказать, что Дух несколько изменился с того самого момента, когда божественная молния, предназначенная Нойдаку, по ошибке ударила в него. Может, что-то осознал? Короче, если раньше Дух проводил все свое время возле Нойдака, частенько докучая и надоедая тому, то теперь он носился невесть где — может, по земле и над землей, а может — и в каких других мирах неведомых — о том он Нойдаку теперь не рассказывал. Молодой колдун не слишком обижался, он уже давно относился к Духу, как к ребенку. Известно ведь, пока дите малое — оно твое, около тебя, и все его мысли — твои. А как подрастет — так и уйдет, своя жизнь появляется, свои мысли да намерения! Вот и Дух подрос… Впрочем, Нойдаку он другом верным как был, так и оставался. Просто у них, у духов, все это как-то по другому проявляется…

* * *

— Как можно ехать на охоту, не поколдовав? — Нойдак был явно рассержен на друзей, — это непорядок, колдовать нужно, потом — охотиться!

— Чего колдовать-то? — удивился Сухмат, — Как зверя убьем, так слова примиренья и скажем, а сейчас-то чего? Богам честь воздадим по быстрому, да и в путь-дорогу!

— Не будет удачи в охоте, если не поколдовать!

— Ну, ты колдун, вот и колдуй!

— Нойдак сделает все, как надо, но колдовать нужно всем охотникам! — стоял на своем Нойдак.

— Хорошо, готовь, что надобно, и побыстрей! — согласился Сухмат.

Нойдак не стал терять времени. Оказывается, приготовить охотничью ворожбу было не столь уж сложно…

— Что это такое? — спросил Сухмат, разглядывая с удивлением натянутую на кустах большую мохнатую шкуру. В мех повсюду были воткнуты сучья и зеленые ветки.

— Это леший! — заявил Нойдак, — Сами же говорили, большой, мохнатый, может в дерево обратиться, али в куст. Вот — мохнатый, вот — ветки, все как сказано…

— Это — леший?! — Сухмат начал гоготать, упершись ладонями в бока, — Ай да леший! Вот порадовал!

Даже Рахта вроде немного оживился и слегка покачал головой. Нойдак, тем не менее, был серьезно настроен.

— Пошли, отойдем подальше! — скомандовал он, — А теперь в него попасть надо! И повторять — я сейчас попал, значит и на охоте попаду, я зверя сейчас взял, значит и на охоте возьму!

— Так и повторять? — продолжал веселиться Сухмат.

— Так и повторять! — сказал Нойдак строго.

И Сухмат… послушался. Взял лук, прицелился, и вполне серьезно повторил нехитрое заклинание. Промахнуться, само собой, было трудно. Нойдак встал, сказал слова метнул заветный гарпун прямо в шкуру. Сухмат, кажется, увлекся охотничьим волхованием, вынул гарпун Нойдака, внятно произнес: «Я сейчас попаду, и на охоте попаду!» и метнул гарпун в шкуру… Проделал ритуал и Рахта, причем воспринял его вполне серьезно, да еще и от себя прибавил какие-то слова — видно нечто подобное проделывали и его сородичи…

* * *

Выехали из Киева в тот же день, как Рахта получил назидание от Добрыни. Провожающих было немного — мать Сухмата да юный дружок Рахты — Бронята. Сухмату досталось, кажется, на полную…

— Честь береги! — напутствовала Сухмата любящая мать.

— Да, мама, — отвечал тот с почтением.

— По девкам не шали!

— Да, мама.

Маманя Сухмата была женщиной высокой, сухого телосложения, с весьма и весьма строгим лицом. Одета, как и положено вдове — строго, никаких шелков да узоров с побрякушками. Две рубахи — исподняя да верхняя, обе до ступней, понева, обязательный повойник, да убрус поверх него — хоть и жара на улице, но — одежда по обычаю! Называли ее, как и положено по обычаю, Сухматьевной — по имени покойного мужа, отца нонешнего богатыря Сухмата. Строгость строгостью, но и материнское дело Сухматьевна знала — количества заготовленных ею в дорожку пирогов с самыми разнообразными начинками хватило бы целой дружине. Может, это и преувеличение, но мешок с пирогами был — ну, очень велик! Впрочем, зная характер сына, вдова готовила сразу на троих, ведь двое друзей ее сыночка — считай сироты…

— У одиноких молодух ничего из рук не бери, не ешь и не пей, все они — ведьмы недобрые, околдуют моего сынушку единственного, привадят, спортят, да кровь всю и высосут…

— Поберегусь, мама, — Сухмату и в голову не приходило возражать, не смотря на то, что, скажем, Рахте, стоявшему рядом, и слушавшему напутствия Сухматьевны, было совершенно ясно, как именно послушный сын будет «беречься» в пути одиноких молодух…

— Смотри, что б заяц дорогу не перебежал!

— Да, мама, — Сухмат вздохнул, — посмотрю…

— Берегись глаза дурного, сразу трижды плюй через левое плечо…

— Да, да…

— Не перебивай мать! — рассердилась Сухматьевна, — плюнуть может быть мало, ты погладь себя по заду, а потом, той же ручкой — харю!

— Я помню, мама!

— В полдень, да в полночь не купайся!

— Не буду.

— Богов почитай, и духов лесных не забывай, с добычи — зверя ли добудешь, птицу ли — почет предкам оказывай! И приговор не забывай!

— Не забуду!

— Вокруг не ходи, а пойдешь — вернись обратно, — мамаша и не думала заканчивать поучения, было видно, что она настроена надолго, — сирот да убогих не обижай, лишним поделись. На русалку не смотри, лешему поклонись…

Даже на последние слова Сухмат не стал возражать. Что поделаешь, у него своя, мужская жизнь, а у матери — свои мысли. Ей и невдомек, что этого самого лешего совсем уж обнаглевшая молодежь решила отловить!

Но если с матерью было все просто — ну, дала назиданий сыночку с полный короб, все-все объяснила, рассказала, что да как — а Сухмат ведь был сыном, как мы только что убедились, послушным да почтительным, так ни разу и не прервавшим поучений, даже когда Сухматьевна перешла к поучениям насчет заточки мечей и правки кольчужной рубахи (другой бы, может, и заявил — «Если это все тебе так уже знакомо, ты давай сама езжай, а я останусь дома!»), то с отроком получилась незадача. Он вдруг начал умолять Рахту взять его с собой в поход. Тот его, понятное дело, поставил на место. Объяснил неразумному — что и как, и чем должны заниматься взрослые, а чем — дети. Но Бронятка — чуть ли не в слезы, начал рассказывать, что боится, потому что черный волхв вдруг начал проявлять к нему интерес, смотрит как-то пристально, подозрительно. Может, догадался, что это он рассказал тогда Рахте о том, как хотели принести в требу Нойдака? А теперь, быть может, собирается отомстить! Рахта сказал, что все это глупости и прогнал мальчика.

— Интересно, а что здесь нужно было этому волхву дерьмовому? — удивленно спросил Сухмат побратима, когда мальчик уже ушел.

— Какому волхву? — удивился Рахта.

Оказалось, пока послушный сын слушал с почтением строгую мать, он одновременно и в стороны поглядывал. И там, вдалеке, за углом избушки, промелькнула рожа того самого волхва, что был на Перуновом холме.

— Но почему же ты не убил его тогда? — удивился Рахта.

Сухмат рассказал в подробностях.

— А я бы зарубил не задумываясь, — покачал головой Рахта, — меч потом и обтереть было можно, подумаешь — дерьмо… Люди хуже дерьма бывают!

— Что же все-таки ему здесь было нужно? — повторил вопрос Сухмат.

Рахта задумался на некоторое время. Потом сказал, кажется сам себе:

— Эх, зря я Броню отправил!

— А я еще здесь! — оказалось, что мальчишка, сделав круг, спрятался неподалеку.

— Ладно, давай думать, что с тобой делать! — кивнул Рахта.

— Слушай, отроче, ты ведь сирота? — спросил Сухмат.

— Да.

— И науке у ведунов учился?

— Учился, да мало…

— Есть у меня один ведун в знакомых, можно сказать, друг…

— Вот уж никогда не слышал, чтобы у тебя ведуны в друзьях числились, — удивился Рахта.

— Дружили мы в детстве, да потом стежки-дорожки наши разбежались в разные стороны. Я — в дружину, он — в ученье. Но, бывает, встречаемся, беседуем. Живет он за городом, один в избушке на опушке лесочка. И, насколько мне ведомо, ученика у него сейчас нет!

— А меня он возьмет? — спросил Бронята.

— Да, действительно, ведуны народ такой, ничего зараньше не скажешь! — отметил Рахта.

— Захочет — не захочет, то мне неведомо, — отозвался Сухмат как-то сухо, — да должок за ним один есть детский, спас я его однажды, было дело. Так что можно и припомнить, если что!

— Неволей в ученики брать — не дело, — покачал головой Рахта, — любить не будет, ничему не научит!

— А ты сразу ему скажи, что должок за ним, — вмешался в разговор Нойдак, — а потом только мальчика покажи. И отказу не будет, и обид не будет.

Сухмат как-то задумчиво взглянул на Нойдака. И кивнул. Действительно — как все просто!

* * *

— Должок, говоришь, за мной? — усмехнулся в бороду Одоленя, а именно так звали ведуна — детского приятеля Сухмата, — стало быть, чего-то особенного просишь, раз сразу о долге, а чего надо — молчишь!

— Надо бы мальчонку пристроить, — не стал боле таиться Сухмат, — сирота, был у волхвов в учении, да была история…

И Сухмат кратко изложил события последних дней, подчеркнув роль Брони в них. Одоленя слушал с интересом, а когда рассказ дошел до гарпуна Нойдака, то попросил взглянуть на древнее оружие. Разглядывая заветный гарпун, продолжал слушать Сухмата, пока тот не закончил своего повествования.

… вот так и положил чего-то черный волхв на парня свой глаз!

— А ты что про это думаешь? — неожиданно спросил ведун у Нойдака.

— Нойдак не знает, может черный колдун просто любит мальчиков? — ляпнул северянин.

— Может и любит, — кинул зло молчавший до сей поры Рахта, — только вот в каком виде — жареных али печеных?

Нойдак аж отдернулся. А Броня прямо-таки съежился, сразу же поверив Рахте на слово…

— Иди сюда, отрок, не бойся! — сказал Одоленя, взял подростка руками за плечи и внимательно вгляделся ему в глаза.

— Нет, жареный он ему не нужен, — произнес, наконец, ведун, — просто есть в мальце кое-что, есть…

— Ну, так как? — спохватился Сухмат, — Берешь парня?

— Оставляй, — кивнул Одоленя, — выучу. И насчет черного колдуна не бойся, он сюда дороги не найдет!

— А Нойдака выучишь? — вдруг спросил Нойдак.

— Тебя? А ты что, не учен?

— Нет, Нойдак учиться хочет, грамоту хочет, ведать хочет!

— Знаешь, Нойдак, — покачал головой ведун, — я взрослых не учу. Да, и боюсь, тебя учить — жизни не хватит выучить…

На прощание Броня долго жал руку Рахте и сказал много раз спасибо Сухмату. Когда троица отъехала от одинокой избушки, Рахта вздохнул как-то свободнее.

— Хоть в одном судьба поперек не стала, — сказал он.

События последних дней изменили богатыря даже внешне. Всегда румяный, розовощекий да удалой, он даже лицом теперь посерел, осунулся. Как-то сгорбилась и спина его, да и голову Рахта понурил. Видно, закончив с заботами о мальчишке, вновь вспомнил свою любовь.

* * *

— Играешь ли ты в шахматы, Ферам? — спросил князь.

Как же можно сказать «нет»? Тем более, что Ферамурз был знаком с правилами игры и даже выучил все табии.

— Играю, великий каган! — ответил Ферам.

— Что ж, испытаем, каков ты игрок! — и Владимир жестом пригласил волхва сесть за доску, на которой уже были расставлены золоченые фигуры. Обращение «великий каган» он съел, не подавившись. Впрочем, так к нему уже, вероятно, не раз обращались.

Играли молча, не спеша. Ферам сразу почувствовал, что князь — игрок не важнецкий. Краем уха он слышал, как Владимир как-то проиграл женщине… Ведь это только в сказках женщины — хорошие игроки, а в действительности — в жизни они выигрывают только у слабых мужчин!

Поняв, что сможет без особого труда обыграть князя, Ферамурз задумался. Зачем вся эта игра? Ведь князь вызвал его для разговора, вместо этого — проверяет в шахматах. Может, ждет, как поведет себя волхв? Владыкам полагается проигрывать. Да, будучи в посольстве или путешествуя, Ферамурз обязательно бы отдал партию чужеземному владыке, с одной стороны — боясь вызвать гнев своей победой, с другой — как бы признавая превосходство венценосного партнера, а это почти всегда — на пользу. Но тут было все не просто. Князь Владимир умен и хитер, сейчас он ждет, как поведет себя Ферамурз. Выиграет — продемонстрирует и смелость, и неуважение. Проиграет — поддастся, схитрит. Зачем заставил играть? Испытать. А что испытать, что ему нужно? Ага, понятно, князь проверяет, насколько лукав да коварен — иль откровенен да честен Ферамурз. Сейчас от исхода партии зависит, будет ли дано волхву какое-то поручение, возможно важное и секретное!

Ферамурз принял решение. Отдал конника за пешего, соединил обоих рухов и полонил шаха Владимира. Князь сбросил фигуры с доски.

— Изрядно играешь! — усмехнулся князь, испытующе глядя на Ферамурза.

— Готов служить великому кагану, — волхв поклонился, — и своим умом тоже!

— Что ж, — вздохнул князь, как-то недобро улыбаясь, — так и будем считать. Либо ты честен, либо слишком умен.

— Я честен со своим владыкой, — Ферамурз вновь поклонился.

— Понятно! — князь расхохотался. Кажется, он понял все. Что же, приятно иметь дело с умным человеком.

— Наслышан я, что знаешь ты многие языки людские? — князь перешел к делу.

— Не многие, но некоторыми владею.

— И слышал я, что бежал ты от обрезанных, что Аллаху поклоняются?

— Да.

— Значит, не любишь ты обрезанных?

— Я не испытываю особой любви к последователем пророка Мухаммеда, — твердо сказал Ферамурз, глядя прямо в глаза князю.

— Отчего ж так, вдруг?

— Мой отец и дед почитали других богов, древних!

— Только и всего? — не поверил князь.

— Есть и еще кое-что, — Ферамурз выигрывал время. Нужен был ответ, который бы убедил князя, но не заставил бы раскрыться самого Ферамурза, — скажу тебе откровенно, великий каган…

— Ну, говори, — глаза князя продолжали оставаться прищуренными.

— Не согласится добровольно ни один мужчина на то, чтобы у него часть мужского естества отрезали бы! — выпалил, играя в «правду-матку», южанин.

— Жаль, жаль, — усмехнулся князь, — а то хотел я послать тебя с посольством к ним, может переводчиком, а может, и службу ты мне сослужил бы…

— Я готов служить своему владыке там, куда он меня пошлет, — ответил Ферамурз даже через чур бойко, — даже если мне будет грозить смерть!

— Ну, смерть то тебе грозить вряд ли будет, — покачал головой князь, — может, что другое… А коли согласен ехать толмачем…

Ферамурз поклонился.

— … Тогда послушай, что я тебе скажу, — князь переменил позу, как бы настраиваясь на долгий разговор, — есть такое дело, многие и очень многие веру старую сменить хотят. А на что менять? Вот я и собираюсь в страны дальние посольства отправить, посмотреть, где как богов почитают…

Ферамурз снова поклонился, показывая, что понимает, о чем речь.

— … Поедешь, значит, толмачем, да присмотришь, чтобы кто на самом деле…

Ферамурз на этот раз не просто поклонился, он почти зловеще усмехнулся. Да, он понял князя, он присмотрит!

* * *

Ферамурз с интересом изучал новую для себя религию — поклонение распятому иудею. И находил в ней все больше нового и интересного. Прочитал внимательно священные книги — благо, греческим и латынью он владел сносно. Терпеливо искал свое. Кажется, нашел — да, нашел то, чего не находил в Коране. Здесь, в этом христианском тумане, обитал Диавол, причем не просто обитал, он был почти равен Богу. Более того, Враг человеческий царил на земле! Если Христос — Добро, а Диавол — зло, то… Все ясно! Ахриман нашел себе новое воплощение, теперь, у крестолюбцев, он будет называться Диавол. А если есть божество, то будут и почитатели!

— Я все понял, — сказал Ферамурз толстому монаху-проповеднику, прибывшему в Киев из земель западных, немецким людом заселенных, — и знаю теперь, сколь велик Христос, и сколь много у него почитателей.

— Христиане — не почитатели, они — стадо христово! А папа — поводырь этого стада, — назидательно сообщил немец.

— А Диавол — враг человеческий…

— Его имя даже называть грех, все, что дает он — грех, все кумиры, на Перуновом холме стоящие — от Диавола, отрекись от богов ложных, уверуй в Иисуса, спасителя нашего!

— Я подумаю, — примирительно кивнул монаху Ферамурз, но, как ни странно, только разозлил его этими словами.

— Не надо думать, надо верить! — заорал на волхва немец, да так, что у него аж глаза повылазили.

— Как скажешь, — поклонился Ферамурз, налюбовавшись глоткой монаха. «Ему бы полезно прополоскать горлышко травками, а то, вишь, какой белый налет!» — отметил про себя южанин.

— В тебе есть покорность, а это важно для христианина, — монах неожиданно сменил гнев на милость, — я чувствую, ты еще уверуешь!

— Так, значит, много тех, кто верует в Христа да Диавола…

— Да, весь люд европейский, — кивнул монах.

— … и поклоняется им, — докончил фразу Ферамурз.

— И поклоняется им! — повторил монах во след. «Легко поддастся сонной магии, — отметил Ферамурз, — внушаемость как у двенадцатилетнего!». Немец, между тем, опомнился, — Кому им? — воскликнул он с яростью.

— Как? Ты же сам говорил — Христу и Диаволу… — чуть ли не подобострастно, совсем уж смиренно ответствовал Ферамурз.

— Поклоняются только Христу, к нему все наши моленья, а Диаволу поклоняться — грех смертельный, ему нельзя поклоняться!

— И что, никто не поклоняется? — южанин аккуратно подвел немца к нужному пункту.

— Это проклятые еретики! Это грешники, которых жгут на кострах! — закричал монах.

— Поклоняться злу — это грех, это я понимаю…

— Ничего ты не понимаешь! — заявил проповедник и начал, все позабыв, рассказывать…

Что же, теперь Ферамурз узнал то, что хотел. Христианство ему уже почти нравилось. У него, оказывается, много собратьев там, на западе. Хорошо бы, конечно, донести до них те знания, какими обладает он, Ферамурз, и тем укрепить их веру и дух. Сатанисты… Что же, еще одно название, не более!

* * *

— Ну, и как тебе этот Ферам? — спросил князь старого ведуна.

— Он черен.

— Ну, это я и так вижу, — отметил князь недовольно, — и волосы черны, и глаза, и мысли, как я понимаю…

— Не только, князь, — покачал головой старик, — ведомо ли тебе, что вокруг главы любого из людей сияние такое кругом окружает.

— Слышал о том, да не видел ни разу, — ответил князь, — а ты то сияние видишь?

— Вижу, князь, — кивнул ведун, — вижу и цвет его, и сколь велико оно.

— А у меня тоже есть?

— Есть, князюшка, есть, — ответил старик.

— И… каково оно? — Владимир чуть смешался, задавая этот вопрос.

— Золотое по цвету твое сияние, — последовал ответ, — солнцу красному оно подобно…

— Правда? — обрадовался князь, потом снова как бы «стал князем». И задал следующий вопрос уже с другой интонацией, — Так что же Ферам?

— Не то, чтобы сияния у него совсем уж не бывало, — сказал ведун, — можно сказать, что есть у него свечение, только наоборот!

— Как это?

— Темно вокруг его головы, как темное облако какое, — сейчас был тот самый редкий случай, когда старый мудрец не находил подходящих слов, — словом, черное у него сияние, вот какое!

— Для тебя такое — диковинка?

— За всю жизнь чисто черное сияние встречаю впервые, — признался ведун, — много раз видел затемнения, да цветов лучистых замутнения, но такого, чтобы просто чернота — впервые вижу…

— Очень интересно, — сказал князь задумчиво.

— Изгони его, князюшка, не то быть беде, — вдруг позволил себе высказаться напрямую старик, — иль убей его без жалости!

— Я выслушал тебя, — сказал князь и кивком головы дал понять старику, что разговор окончен.

«Убей, изгони… — думал Владимир с досадой, — а может, он той чернотой и ценен, может, службу мне еще сослужит… Да такую службу, что никому больше и не по зубам! А ведуны? Им бы все советы давать! Если б я советы мудрецов слушал, давно от Киева камня на камне не осталось бы…»

* * *

Лишь одно несколько угнетало Ферамурза — до сих пор он не смог найти ни одного нового служителя Ахриману среди русов. Среди целой груды разнообразных — знакомых и незнакомых Ферамурзу — богов русов не было ни одного, кто явственно занимался бы злом как таковым. Вий, Чернобог — нет, этот или эти слишком были заняты миром мертвых. Вот Змию, было дело, поклонялись недавно совсем, да теперь на месте старых капищ — новые, Перуновы! Да и Змий — это и не Зло вовсе… Русы вообще не понимают великой истины добра и зла! Вот если бы русы стали христианами! Но чего мечтать… Впрочем, чего мечтать, можно и помочь, чем сможет. Ферамурз знал немало тайных историй про то, как иной раз подброшенная под ноги визирю кожурка сладкого плода решала судьбу огромного царства. Уже не говоря об опущенной ненароком в бокал властителю крупинки яда. Впрочем, зачем, обязательно яд. Иногда, чтобы отменить или задержать военный поход, достаточно было простого расстройства кишечника. А еще лучше — устроить соответствующее предсказание. Где, кстати, у русов главный оракул? Скрывают… Ну, да ладно, и так, со временем, узнаю! Пока все равно не известно, что именно надо внушить князю. А обрезанных он и так отвадит, это он умеет. Впрочем, чего тут уметь — ни один народ еще добровольно сам себе обрезания пока не сделал…

Да, найти бы себе верных адептов! Но где? Он уже не первый год вертится среди ведунов и волхвов, но ни один не проявил ни интереса, ни наклонностей, чтобы прямо служить злу. Вот, нашел замечательного мальчика с такой же, как и у него, Ферамурза, черной душой, только хотел привадить — тот вдруг начал всячески сторониться… Наверное, шепнули пареньку чего! А чего шептать? Вроде, ничем себя Ферамурз не ославил, а уж наклонностью к мальчикам — тем паче. Впрочем, чего греха таить — волхв не любил детей вообще, а к мальчишкам вообще питал отвращение. Тем не менее паренек вдруг пропал, как будто со свет а и вовсе сгинул. Может, эти здоровяки взяли его с собой в поход? Ловить какого-то лесного ракшаса… Что же, пусть лесное чудовище сожрет их, а вот мальчишку — жаль. Такого поискать.

Хотя стоп. Слышал он, что у молодого ведуна-отшельника завелся новый ученик. Ясно, вот куда его пристроили. Что же, пусть мальчик поучится у отшельника, может, чего интересное узнает. А от Ферамурза он все равно никуда не денется, сколько веревочка не вейся…

* * *

Дело было под вечер. Стало прохладнее после почти летнего, нередкого для ранней осени дня. Рахта сам начал вдруг разговор. Видимо, наболело, и хотелось выговориться.

— Я ведь тебе не рассказывал, Сухматий, как я с Полинушкой познакомился?

— Нет, не рассказывал, — сразу отозвался Сухмат, явно не ожидавший, что обычно скрытый в делах сердечных побратим вдруг сам начнет разговор, — расскажи!

— Раз пришел я посмотреть на молодых ребят, силой помериться собравшихся. Молодцы добрые, как на подбор, весен пятнадцати-семнадцати от роду. Договорились — без кулаков, на поясах, все честь по чести. Меня как увидали — рассудить позвали, знали потому как… Вдруг — чудо невиданное — является молодая девица и заявляет, что она, мол, тоже участвовать желает. Ее на смех было парни подняли, а она им — нет нигде в законе, чтобы девушкам нельзя было! Парни посмеялись, потом один говорит — давай, возьмем деву красную, я сам с ней рад буду пообжиматься! Что же, на том и порешили, да соединили в первой паре того парня с Полиной. Ну, что это была Полинушка…

— Понятно, понятно… — подтвердил Сухмат, — Ну и как тот паренек? Пообжался?

— Вот-вот, не знаю, кто и учил ее, только парню ее обнять там и не удалось. Она его, едва схватив, от земли оторвала и бросила. Глядь — а она уже наверху. Парень закричал было, что он не всерьез боролся, да поздно было — спина лопатками уже к земле прижата, и подножки не было…

— Боролись без подножек?

— Да, строго!

— Я бы лучше в кулачном бою силой мерился, — отметил Сухмат, — или чтобы все было разрешено… Если бы такие правила были — я бы и сам борьбой занялся бы!

— Если бы, да кабы, да в роту выросли грибы… — одернул друга Рахта, — Не о тебе рассказ! Так вот, сошлась Полина с другим молодцем, только что супротивника на обе лопатки положившим. Он посмотрел на нее, и говорит: «Зачем бороться, давай лучше поцелуемся!», а она отвечает: «Сначала в борьбе верх возьми!». Схватились. Тот паренек уже серьезно, во всю силу старался, но и его девушка повалила. А вот третий ей попался то ли похитрей, то ли опозориться не захотел. Заявляет, я, мол, с девушкой бороться не стану, это мне мужское унижение! Тут все заспорили, одни кричали — гнать ее, чтобы мужиков не позорила, а другие, особливо ей проигравшие — пусть, мол, продолжает!

— А ты рассудил?

— Если бы… — повертел головой Рахта, — пока я думал, чтобы такое умное мальцам высказать, они уже кулаки в ход пустили, стенкой на стенку, носы поразбивали. Полина, как парням равная — тоже кулаками махать, прибила кого-то, но и самой губу расквасили. Вижу я, плохо дело, а мне-то самому девушка ой как по сердцу пришлась, ну, да ты и сам знаешь… Короче, встал я, прошел через парней, кулаками махавших, даже кому-то отвесил ненароком, так, что мало не показалось, потом сгреб девицу в охапку и вынес из гущи дерущихся. А она вся раскраснелась, да меня кулаками — чего, мол, подраться не даешь, итак меня, мол, позабидели! Ну, отвечать я ей не стал, просто сжал, чтобы успокоилась, смотрю ей в лицо, и так мне ее разбитая губа милой показалась, что прямо туда и поцеловал. Она дернулась было, а потом — чувствую, хорошо ей стало. Но виду не показала, едва ее выпустил — она меня хлобысть по харе! И так мне это мило стало, так мило. Раскраснелась милая, рассердилась, что-то там закричала! А я ее снова — в охапку, и говорю — ну, кто из нас сильнее?

— А дальше?

— Ну, в тот день ничего больше не было. Парни, как завидели, что виновница драки с судьей милуется, так драться бросили, вокруг встали да советы давать начали, ну, сам знаешь, что такие сопляки сказать могут, уж срама-то они не знают! Короче, рассердился я, разогнал парней, да пока разгонял, Полина куда-то и ушла. Я уж думал, что не увижу ее больше, затосковал, да вдруг является она вся в бронях ко двору княжьему и в дружину просится… Ее, само собой, на смех подняли, а Добрыня ей и говорит — мы, мол, тебя не знаем, и кто тебя знает… Тут я и вышел. Знаю — говорю — эту девицу, не одного парня она на обе лопатки положила! Богатыри тут на нее чуть добрее посмотрели, Добрыня, такое дело увидев, разрешил Полинушке остаться — боевому делу поучиться, а там — видно будет…

— Да, видно не судьба поляницам на Руси быть, — молвил Сухматий, — вот и у Ильи, тоже, дочь… Не судьба!

— Судьбы, не судьба… — слова, произнесенные Рахтой, звучали мрачно и угрожающе, — посмотрим еще! Судьба…

Глава 6

Сейчас, вспоминая свою жизнь в Киеве, Нойдак чувствовал себя так, будто это была какая-то другая жизнь, вроде и не с ним. Хотя, по правде сказать, это была уже далеко не первая перемена такого рода, молодой ведун уже как бы прожил несколько совершенно разных жизней за одну, еще совсем короткую, чуть более чем двадцатилетнюю жизнь.

Хорошо было в Киеве — и тепло, и уютно, и сытно! А опасности? Были и там, есть и сейчас, да когда их не было. Ведь молодой северянин всю свою жизнь только и делал, что убегал то от одной смертельной опасности, то от другой. Но сейчас было немножко по другому. Он был не один, пусть даже и с советчиком — Духом, от которого в случае опасности было проку… Как это говорится? Как от козла молока — так говорят русы. Да, сейчас у Нойдака были настоящие друзья. Сильные, смелые… И даже уже немного испытанные! С такими уже и опасности — это так, наполовину опасности…

Опасности? Что-то и небо изменилось, облака как-то странно из белоснежных вдруг стали светится чем-то багряным, а само небо, обычно светло-голубое, вдруг приняло насыщенный синий цвет, такой глубокий и непривычный. Такое небо богатыри видывали только далеко от Руси, в жарких странах…

Дорога сузилась, по обе стороны наметились каменные гряды, становившиеся чем дальше — тем выше. Еще сотня шагов — и создалось впечатление, что богатыри едут в каком-то горном ущелье. Небольшом таким ущелье — но все одно — неприятно. И опасно — путники озирались, посматривали наверх. Вроде, никого! Однако отчетливо пахло опасностью…

Первый камень пролетел, падая, в аккурат перед самым носом скакавшего первым Сухмата. Немаленький камешек, целая глыба, простому человеку такой не поднять, разве что с края пропасти сдвинуть да сбросить… Жеребец Сухмата резко встал, всеми четырьмя — богатырь чуть не полетел через голову, но — удержался в седле!

Следующий камень летел уже точно — и попал в шелом Рахты, расколовшись при этом пополам. Что-то было прочное — то ли шелом, то ли голова богатырская, во всяком случае на железной шапке осталась лишь вмятина, а Рахта ограничился проклятиями в отношении тех нечистых существ, к коим обращаются в таких случаях.

Сработало чувство опасности у Нойдака. Он вдруг дернул поводья резко вправо, непослушная — обычно — кобылка отреагировала моментально. Может, почуяла, когда действительно надо слушать хозяина. И камень пролетел мимо…

Потом посыпался целый град камней — но не на богатырей, а спереди и сзади, отрезая оба пути спасения — и вперед, и назад. Путники оказались в ловушке, деваться было некуда, кругом одни камни, снизу — земля, а сверху — небо. А люди не птицы, чтобы улететь в небо и не черви, чтобы уйти в землю!

Показались нападавшие. Увы, в руках у них были луки, а сами стояли высоко-высоко, на самом краю возвышающейся скалы. Кажется, гибель была неминуема. Особенно плохо дело обстояло с Нойдаком, тело которого было защищено одной лишь кольчугой. И лошадям, конечно, тоже — на них и кольчуг-то даже не было.

Рахта и Сухмат прикрыли длинными щитами — не себя, а головы и спины своих коней. А сами вооружились саблями. Зачем? А, вот оно что! Первые же стрелы, летевшие с высоты почти отвесно вниз, были отброшены в стороны быстрыми сабельками. Стрела — удар, стрела — удар… И богатыри оставались пока что невредимы. А Нойдак приготовился уже к неминуемой смерти. У него и щита-то не было, да и клинком он, считай, не владел. Но — странное дело — в колдуна почему-то не стреляли. Боялись глаза ведуньего? Или верили, что убьешь колдуна — потом тебе же сторицей встанет, когда мертвый к тебе ходить начнет, да по ночам душить… Скорее было все проще — стреляли наемники, и им был дан четкий приказ — кого убивать, а кого — нет. Или, еще проще — был дан наказ убить богатырей, за них — уплачено. А Нойдака не заказывали — так пошто на него стрелы тратить?

Так долго продолжаться не могло. Стрел у врагов было много, какие-то да и пропустишь. А там еще камней подтащат! Надо было что-то придумывать. Но богатырям было не до того — только успевай поворачиваться да уворачиваться! Стало быть, думать время было только у колдуна, он и начал лихорадочно оглядываться, ища пути к спасению. Нет, нет, ничего не придумывалось! Нойдак шарил глазами по каменистым склонам. Хоть бы какая-нибудь пещерка… Нет, место как будто выбрано заранее — укрыться что бы некуда было. А, может, и впрямь заранее место выбрали. Да, скорее всего.

Все эти явно лишние в момент опасности мысли молнией пронеслись в голове Нойдака. Взгляд остановился на каменной глыбе напротив. Глыба как глыба, ну и что? А взгляд вцепился и стоит! Нойдак никак не мог понять, что же в той каменюке такого?

Сухмат каким-то боковым зрением углядел, как уставился колдун на ничем не примечательную глыбу. И сообразил! Соскочил с коня, наклонился да дернул ту глыбу изо всех своих богатырских сил. Не подалась… Но Рахта, побратим, уже тут как тут. Не понимая, зачем это нужно, но — раз Сухмат что-то задумал, надо подмочь — тоже схватился за камень! И богатыри дернули — раз, два, три! Глыба подалась. А дальше…

Можно было подумать, что вся та каменная гряда как бы держалась на одной этой глыбе. Все камни враз задрожали, подались, вертикальная стена начала осыпаться. А с нее стали «осыпаться» и нападавшие… Случилось еще одно чудо — каменная гряда удержалась, не рухнула на богатырей. Ну, сами подумайте, книжка еще только началась, а всех главных героев уже б передавило! Разве ж бывает такое?

Все происходило быстро, очень быстро. Вот один камень, ударяясь об уступы, пролетел, вращаясь, мимо Нойдака. А вот эта каменная глыба метила в коня Сухмата, богатырь успел косо подставить щит — камень ударился о него, изменил направление полета, не задев жеребца. Но, увы, оставил на щите трещину на память. Рахта тоже подставил щит и умело отбил падавшее на него. Но то был не камень, а один из нападавших. Может, он и успел бы подобраться в падении и приземлиться на ноги, но отбитый щитом Рахты — ударился головой о камень и разукрасил поверхность последнего узором из смеси крови и мозгов…

Еще одного врага — толстого и какого-то безволосого, ухитрился зарубить «на лету» Сухмат. Упал, так сказать, целым, а приземлился — частями, тело — отдельно, и голова — отдельно. Причем эта покатившаяся в сторону голова, напрочь лишенная растительности, почему-то напомнила Сухмату арбуз…

— Не пора ли нам перекусить? — молвил он, отбивая очередной камень.

— Да, пора уже, и так подзадержались тут! — согласился Рахта. Одному из врагов удалось-таки удачно приземлиться, мало того, он еще и клинком владел изрядно. Отбил целых три удара Рахты, а потом, неожиданно перекувырнувшись назад, успешно ушел от, казалось, завершающего удара богатыря. Подпрыгнул, перескочил с камня на камень и бросился наутек. Ему-то, пешему, преодолеть каменный завал ничего не стоило, а у богатырей не нашлось свободного мига, что б достать беглеца стрелой.

Еще один приземлился позади Нойдака. Плохо пришлось бы неумехе-колдуну, кабы не кобылка. Как лягнула ворога обоими задними копытами. Нойдак чуть не полетел через голову. А вражина, получив в лоб, подался назад, прямо под меч Рахты, разрубившего того вместе с железной шапкой до самого пупа.

— А что у нас сегодня на обед? — спросил Рахта, критически разглядывая умиравшего убийцу. Видимо, богатырь был все-таки недоволен ударом.

— Так сегодня ж очередь колдуна готовить! — отозвался Сухмат, гонявшийся за маленьким, увертливым парнем, судя по одежде — степняком. Удар — а тот увернулся, еще замах — опять пустое место. Улучив момент, степняк сам ударил кривым клинком. Сухмат поймал вражье железо, приняв удар у рукояти своего меча, а потом просто перехватив сабельку левой рукой. Но враг оказался хитер — оставив клинок в руках Сухмата, отступил и неожиданно ударил ногой снизу — в аккурат между ног богатыря. Сухмат взъярился — еще бы, и больно, и неудобно как-то!

— Ну, это тебе даром не пройдет! — зарычал он, бросив меч и наступая на степняка с голыми руками. Можно было подумать, кабы не этот удар — так он бы врага помиловал?

Убийца оказался и тут на высоте — схватил Сухмата за запястье и попытался, помогая второй рукой, провести прием. Сделал он все правильно, и Сухмат, предоставивший возможность осуществить захват, уже должен был, по всем борцовским правилам, лететь кувырком через голову с вывихнутой рукой… Но вот такая незадача — сколько не давил степняк на руку богатырскую, Сухмат стоял как скала, даже в локте руку не согнувши. Слишком велика была разница в силе рук и мощи мышц тела.

— Чего удовольствие тянешь? — прикрикнул на побратима Рахта, — Сам же о еде вспомянул, а теперь нашел себе развлечение…

Сухмат от души, с размаху залепил степняку левой в челюсть и свернул ее набок. Мало того, еще и оглушил врага — удар кулака был подкреплен отраженным ударом — голова откинулась, разбив затылок о камень и окрасив рыжие волосы степняка в ярко-алый цвет. Теперь он валялся на земле и беспомощно вращал глазами, не имея сил встать на ноги.

— Ну, чего, все — что ли? — в голосе Рахты звучало уже открытое недовольство, — Добей и поехали!

— Да лежачего, того… Не бьют?

— Не бьют, так в требу богам приносят, — пожал плечами Рахта.

— Я этого дела не люблю… — буркнул Сухмат, — Девок люблю, винцо да сальце — не откажусь, а резать беспомощного — уволь!

— Тогда, может, ты, Нойдак?

— Духи Нойдака не хотят свежей крови! — возразил колдун, спрыгнув с кобылки.

— Так уж и не хотят? — усмехнулся богатырь, — Не верю!

— Нойдак поклялся никого и никогда… — и Нойдак подтвердил слова какими-то диковинными движениями рук — подтверждая слова по обычаям предков.

— А, обет дал? — кивнул Сухмат, — Понимаю…

— Какое совпадение, — подивился Рахта.

— Ты что, тоже? — уточнил Сухмат, — После Полины?

— Да, дал я обет, — подтвердил Рахта, — никаким богам — ни капли крови человечьей!

— Тебе повезло, парень, — сказал Сухмат степняку, — видно, жить тебе на роду написано…

В этот момент Нойдак, стоявший рядом, дернул Сухмата за руку, тот инстинктивно наклонился и стрела, метившая в шею богатырскую, пролетела мимо. Мимо Сухмата, но не мимо степняка, приподнявшегося было с земли. Древко торчало теперь прямо из глазницы, пробив небесно-голубой глаз неудачливого убийцы.

Рахта повернул коня. Если бы не завал, он вмиг бы настиг стрелка, но сейчас жеребец переступал с камня на камень с немалым трудом. Может, у каких горцев лошади и приучены ступать на камни, но жеребец Рахты больше привык по травке да по лесу…

Стрелял тот самый, что удрал от Рахты. Молодец, конечно, другой бы струсил, удрал, а этот — настоящий вояка! Впрочем, больше выпустить стрел ему не пришлось. Дело было в том, что Сухмат, сорвав с плеча лук, начал молниеносно посылать в сторону убийцы одну стрелу за другой. Пусть не точно, зато — быстро и много. Убийца спрятался за каменной глыбой. От стрел-то он отсиделся, да Рахта тут настиг. И вновь враг не струсил — внезапно прыгнул — ну, прямо как кот — на богатыря, занося для удара кинжал. Рахта въехал с размаху железным кулаком куда-то в летящее на него тело. Хруст… Кинжал не пригодился, богатырь вышиб супротивнику мозги, сломав и вдавив кулаком носовые кости вглубь черепа.

— Все это хорошо, — молвил Рахта задумчиво, — но вот у кого мы теперь спросим — чьи люди, кто послал, кто нанял?

— Вот-вот, а сам талдычил — требу, требу богам… — напомнил побратиму Сухмат.

— Так сначала поспрашать…

— А ты не говорил, что сначала!

— Понимать надо было!

— Так ведь оно… Никого и не пожертвовали! — напомнил разругавшимся было богатырям Нойдак. Ведь спор, чуть не перешедший в потасовку, был не о чем…

— Ты прав колдун, — согласился Рахта, и добавил, да так, что предыдущие слова неожиданно изменили смысл, — тебе готовить!

* * *

Что есть такое река для путника? Река — это и хорошо, и плохо…

Что хорошо? Хорошо то, что из нее можно летом напиться, а зимой — на санях прокатиться!? А серьезно? Во-первых, у реки с голоду не умрешь, рыбы в любой русской речке всегда вдоволь, только не ленись таскать! У рек всегда деревни да селения, у больших рек — городища и большие города. Стало быть, можно отдохнуть, попариться в баньке, поесть пищи домашней, в печке томленной, с тем самым вкусом-привкусом, который нигде боле, кроме как после русской печки и не получается. Короче, река — это люди, причем не степняки какие-нибудь, а основательные, оседлые русичи.

А что в речке плохого? Да то, что через нее путникам переправляться приходится. И мокро, и опасно. Что опасного? Да много чего — и утонуть можно, в водоворот попавши, и чудищу водяному на ужин попасть, да и просто — в засаду врагу. Самое удобное ведь место — схорониться в леске рядом с речкой, да выждать, покуда мокрый путник на землю выберется, а потом — напасть. Куда отступать — позади река, впереди враг… Ну да ладно, не каждый же день засады, а волков бояться — в лес не ходить!

Предыдущая переправа была простой и удобной — река была велика, а на пересечении с дорогой, что в Киев ведет, прилепилось, к воде поближе, село большое. И лодки там были большие — по настоящему большие, чуть ли не с ладью, только что плоскодонные, специально приспособленные путников, вместе с лошадями да возами, через реку переправлять. Тогда богатыри даже и с коней не слазили — так верхом на плоскодонку и заявились, весь путь в седлах просидели, на бережок соскочили да поскакали дальше…

В этот раз на пути была совсем уж небольшая речушка, затянутая у берегов зелеными, сильно пахнущими водорослями. И не было больших лодок в маленькой деревушке. Потому не было, что был через ту речушку мостик деревянный переброшен еще много-премного лет тому назад, да снесло мостик по весне, когда речка вздыбилась, да лед пошел, все вокруг круша. А новый мостик пока еще строили, да не построили…

Что же — переправляться, так переправляться! Спросили у деревенских брод…

— Брод-то рядом, — отвечали им, — и воды по грудь, да вот только — лучше пройти вверх по реке, до Девичьего холма — там воды по щиколотку!

— Чего там! — решили богатыри, — можно и тут, где по пояс.

— А мы все у Девичьего холма переправляемся! — настаивали местные.

— Никак сахарные — растаять боитесь? — шутканул Сухмат.

— Боимся, — отвечали серьезно.

— Пиявок?

— Да завелась тут напасть поблизости…

— Что ж, посмотрим и на напасть! Как хоть, ее звать-величать?

— Жряк.

Получив столь определенные сведения, богатыри оправились к ближайшему броду.

— А кто такое жряк? — спросил у Сухмата Нойдак, — Это как кракордил?

— Нет, не бойся, это — гораздо хуже! — успокоил ведуна Рахта, после слов которого Нойдак не только замолк, но и буквально втянул голову в плечи…

Брони снимать не стали, слезать с коней — тоже. Нойдакова кобылка долго упиралась, не хотела идти в реку, в конце концов, сбросив ведунка на землю. Чего-чего, а падать, не ушибаясь, Нойдак научился — считай каждый день по пять раз — знатоком станешь, великим мастером в деле «хлоп о землю». Сбросила кобылка Нойдака, да, как ни в чем не бывало, пошла сама вброд, вслед за жеребцами Рахты да Сухмата. Делать нечего, пришлось колдуну идти вслед. Нормальные люди коней за узду ведут, а тут кобылка — впереди идет, да хозяина за собой ведет…

На середине речки оказалось, что это рослым оратаям было по грудь — Нойдаку вышло аккурат по шею, еще немного — и пить можно будет, не наклонясь. Северянин попал ногой в ямку, спотыкнулся, забарахтался всеми четырьмя — и получил лишь укоризненный взгляд собственной кобылы — чего мол, суетишься, здесь мелко совсем!

— А вот и жряк, долгожданный, пожаловал! — услышал колдун веселый голос Сухмата.

Собственно, колдуну была видна только темно-зеленая, в бурых пятнах, спина какого-то большого водяного зверя. Правда — очень большого — меньшего, само собой, чем кит, но побольше, чем медведь. Что это водный зверь, Нойдак понял сразу — уж он-то всегда мог отличить зверя лесного, шерстью покрытого, от зверя морского, гладкого…

Показалась из воды морда. Ну и ну! Много всего повидал на своем веку Нойдак, зверей морских странных, и с рогами, и водой вверх брызгающих, поющих даже — но чтобы у чудища были такие челюсти, вдоль да поперек направленные, как пилы огромадные — такого молодой колдун не то, что не видывал, о подобном и не слыхивал! Какое там Слово… Небось, один Вий знает Слово для зверя такого!

Зверь не стал выбирать — бросился на того, кто был ближе, а таковым оказался Сухмат. Разумеется, на суше все было бы кончено в момент, но попробуйте помахать мечом в воде!?

Удар клинком промеж далеко рассаженых маленьких глаз явно не понравился жряку. На ходу развернулся, попытался атаковать с левого бока. И встретил следующий удар неожиданно высунувшейся из-под воды бронированной лапой. И вперед — на богатыря. Рахта, успев прибарахтаться поближе, нанес от души пару ударов мечом в заднюю часть чудища. Жряк, казалось, не обратил на это никакого внимания, продолжая переть на Сухмата с широко разинутой пастью. Сухмат схватил за раздвинутые челюсти руками — заскрипели железные рукавицы, гнущиеся под клыками кривыми звериными. Рванул богатырь руками в стороны — не понравилось жряку таковое обращение, замотал башкой — да Сухмат держал крепко. Рахта времени тож не терял — подобрался поближе к шее — и мечом по ней с размаху. С размаху, да без особого толка — что в тесто клинком лупить. Вязнет меч в жиру подкожном, даже крови — и той не видно. Вертит, крутит головой жряк, чувствует — конец ему пришел, добьют его людишки — вон как дружно взялись, один — держит, другой рубит, а тут еще и третий подтащился, все норовит копьецом глазик выколоть!

Но и у чудища было кое-что в запасе. Вдруг раздался звук отвратный из чрева жрякова, а затем — отрыгнулось прямо на Сухмата все то, что заглотил, да переваривал водяной монстр. Не выдержал богатырь пакости этой зловонной, очи да нос его облепившей, отпрянул, выпустил жряковы челюсти. Монстр на месте развернулся, да еще и лихо как — ну, как волчок, даром что огромадный… Вдарил лапами-плавниками по воде — и был таков!

А Сухмат, добравшись до берега, еще долго-предолго мылся-отмывался. И потом весь день плакался, что воняет все…

Глава 7

— Так кто же смерти нашей желал, душегубов нанимаючи? — спросил то ли себя, то ли друзей Сухматий.

— Что бы князь или Добран? Не может быть!

— Да и зачем тогда было бы нас из Киева отпускать? — пожал плечами Сухмат.


— Скажем, не хотел, чтобы знали люди киевские…

— Не столь уж велики мы с тобой птицы!

— Да и что толку людей лихих нанимать? Против нас-то?! — усмехнулся Сухмат, — Пустое, Добрыня бы так не сделал.

— Добрыня — не сделал бы, а Добран Малкович… Он мог! Вроде подготовились, и камни заранее припасли, и место знали, и время…

— А откуда им было знать? Ну, сам подумай!

— Может, жрецы расстарались?

— Вот, это ближе к истине!

Богатыри замолчали, в который раз раздумывая на тему — кто же был против них? И то не годится, и это — не так, странно все как-то…

— А коли ведуны, то кто хотел Рахту, да Сухмата, да Нойдака убить? — подал голос Нойдак.

— Не все ли равно, одно слово — ведуны! — бросил Рахта с презрением.

— Не одно! — возразил Нойдак, — Нойдак так думает: одно дело, если слуги того ведуна, что молниями повелевал, другое — если тот черный колдун убивцев нанял…

— Этот колдун почему-то за Бронятой охотится, — пожал плечами Рахта, — и мы ему более не помеха… Ему теперь другая помеха будет!

— Тогда кто?

— Просто… Ведуны!

— Просто не бывает!

— Ну ты, колдун, — повернулся Рахта к Нойдаку, — возьми бубен, покамлай — будут на нас еще нападенья?

— Нойдак сейчас! — молодой ведун полез за бубном.

— Брось, не сейчас, — остановил его Сухмат, — вечером поворожишь… Да и не все равно, что ты наколдуешь, нам все одно — настороже быть надобно!

* * *

Смеркалось. Впереди, поодаль от дороги, виднелось старое христьянское кладбище. То самое место, о котором говорят — лучше б не было его! Но если уже есть — что сделаешь? Все обычаи всех народов, когда-то живших и ныне живущих в этих местах, предостерегали трогать мертвых, какому роду они не были бы. Лежат — и пусть лежат!

— И как это христьяне мертвецов закапывают как есть в землю?! — недоумевал Сухмат, — Как представишь себя на их месте… Лежишь в земле сырой, тебя черви земляные гложут, а ты — потому как мертвый — и отогнать их не можешь! Как представишь, что тебя едят — бр-р-р…

— У всех свои обычаи, у русов — русские, у христьян — христьянские, — проворчал Рахта.

— А Черный Прынц сказывал, что есть на свете племена-народы, которые стариков сами и съедают, — высказался Нойдак.

— Каждый своих, али чужих тоже?

— Про то Черный Прынц Нойдаку не сказывал, просто молвил — родителей поедают, как старость приходит, а те — спасибо говорят!

— Может и правы они, все лучше, чем в земле гнить…

— Вот, вот, так и говорят: «Лучше покоиться в родных желудках, чем в земле и глине!», — закивал Нойдак.

— Наш обычай — самый лучший! — объявил Сухмат чуть ли не торжественно, — Убили тебя — сожгут на костре, а пока тризну справлять будут, ты — уж в Вирии!

— Али в Кощном царстве, на полях медных, — буркнул Рахта.

— Каждому — по заслугам его!

— А ты уверен?

Сухмат не нашелся, что сказать. В этот момент в наступившей тишине чуткие уши всех трех молодых парней уловили шум и какую-то возню, доносившуюся со стороны заброшенного кладбища. Немалый, видать, был шумок, ведь до могил было от дороги шагов этак пятьсот, не меньше.

— Вот твари нечистые разгулялись, — голос Рахты был недовольно-раздраженным.

— Вот-вот, и я говорю, где мертвецы несожженые — там и нечисть вся! — вновь взялся за свое Сухмат.

— А где ж им быть, как не там, где есть чего поесть? — сказал Нойдак.

— Да, говаривают, есть такие упыри, что токмо телами мертвыми и наедаются!


— Вот и сейчас, небось, мертвеца не поделили? — предположил Рахта насмешливо.

— Если только не живого… Схватят путника и…

Богатыри переглянулись. Такой оборот дел, неожиданно пришедший в голову пугливому колдунишке, резко менял дело. И, как бы в подкреплении его слов со стороны кладбища донеслось что-то похожее на крик «Помогите!».

Рахта и Сухмат молча развернули коней и рванули галопом напрямик — к тому месту, откуда послышался крик. Нойдак старался не отстать. Конечно, все эти чудища страшны зело, но одному остаться — еще и пострашней будет!

А вот и упыри-упырики! Высыпали навстречу богатырям. Да как их много, и все — злые какие-то, будто их только что выдрали! Вооружены, что странно, правда так себе вооружены — у кого мечи ржавой поеденные, видать из курганов украденные, у кого — палки да дубье тем разное сучковатое. Были б живые люди с таким вот оружием — так то смех было бы, а не сражение. Но упыря так просто не убьешь, ему руку срубишь — он другой покарябать норовит! Мелко их приходится сечь, мелко!

Сухмат поспел первым. Один взмах — и поганое тело толстого упыря разрублено почти точно надвое — с головы до копчика. Рахта мигом позже отбил удар оржавелого меча, да так, что меч рассыпался на куски. Второй взмах меча богатырского отрубил длинному упырю голову. Голова-то скатилась на землю, дико вращая глазами, а вот тело — тело решило продолжить драку. Правда — вслепую! Рахта уже проскочил дальше, а обезглавленное тело, ища на ощупь врага, наткнулась на другого упыря, ростом не великого, и затеяло с ним бой…

Сухмат последовательно отрубал руки — сначала правую, потом — левую, у всех попавшихся на пути монстров. Потом приостановился, оглянулся на скакавшего вслед Нойдака, да кинул ему свою запасную сабельку.

— Подноровись рубать, парень, маковки мертвецкие, коль такое дело подвернулось! — подзадорил молодого ведуна богатырь.

И Нойдак решил тоже попробовать. Первая же голова отделилась удивительно легко. Второму упырю Нойдак отрубил голову уже основательно примерившись. Впрочем — отрубать гнилые черепушки у безруких — Сухмат постарался — монстров, то подвиг невелик! Ну, да и Нойдак — ведь не богатырь, ему и так сойдет.

Выскочивший неизвестно откуда тощий, совсем уж усохший упырь замахнулся на Нойдака ржавым мечом. Молодой ведун и сообразить не успел, как отбил удар и сам рубанул в ответ. Пригодилась наука, хоть и недолго учили, да подучили, спасибо мальчику Броне — оказавшемуся не таким уж и плохим учителем! Вот и упыря разделал — раз, два — и готово, чем Нойдак не богатырь?

Настоящие богатыри, между тем, методично поднимали и опускали мечи, устроив на этом, столь богатом упырями, кладбище настоящее поболе. К булавам ни Рахта, ни Сухмат даже и не прикасались. Какой смысл толочь и без того мертвых упырей? Их рубить надо, да помельче. А назавтра взойдет Солнце ясное, да сожжет лучами своими светлыми поганые мертвлячиные ошметки!

Вот на Рахту насело сразу четверо. Сухмат хотел было подмочь другу, но тот лишь сверкнул глазами, да бросил: «Не мешай!». Может, и зря — двое мертвяков явно хитрили, заходя, по упыриному обычаю, по леву руку, а еще один — мелкий, с торчащими во все стороны клыками — улучив момент, прыгнул на Рахту сзади и вцепился зубами «в шею» богатыря. Плохо соображают мертвяки, вернее сказать — совсем не соображают! Где ж видано, чтобы зубами бармицу, из железа ковану-плетену, так взять и прокусить? Пока Рахта крест-накрест рубил того упыря, что подвернулся под праву руку, двое других вцепились в левую, норовя стащить перчатку. Богатырь развернулся, при этом тот, сзади, так и остался висеть, вцепившись зубами в металлическую сетку бармицы. Может, застрял?! Те, что вцепились в левую руку Рахты, не успели так сразу оба развернуться вслед за могучим телом богатыря, и тот достал ближнего справа мечом, перерубив его в области пояса пополам. Кажется, этого было достаточно — передвигаться, а тем паче, представлять опасность в таком виде половинки упыря уже не могли, только дрыгались да дергались… Все еще державшегося за левую ладонь упыря Рахта той же рукой и сгреб, не без удовольствия слушая треск ломаемых костей — будет знать, за что хвататься. Потом, шутки ради, богатырь оторвал упырю руки, а потом и вовсе разорвал мертвяка надвое…

— Стой, не дергайся, я клеща срежу! — услышал Рахта за спиной.

Сухмат осторожно поддел мечом шею все еще болтавшегося на бармице упыря и аккуратно отделил голову мертвяка от туловища.

— Гляди-ка, и вправду, как клещ! — подивился Сухмат тому, как отрубленная голова продолжала висеть на Рахте, не желая разжимать зубов.

— А ты ей на глаза надави! — предложил Нойдак, — Я так завсегда большим рыбам рты раскрывал.

— Вот ты и дави, то дело — колдунье, — развеселился Сухмат.

Нойдак воспринял слова богатыря серьезно — взял и надавил большими пальцами на глазные яблоки упыриной черепушки. Зубы разжались, голова, успев кляцкнуть зубами, но не успев вцепиться в колдуна, полетела на землю. Кобылка Нойдака, как бы желая поучаствовать в общем деле, лягнула отрубленную голову и та покатилась куда-то дальше, не видно куда — ведь уже почти стемнело.

— Рановато упыри повылазили, — заметил Рахта, глядя вслед зашедшему Солнцу. Цельных упырей, кажись, поблизости не осталось, можно было и передохнуть.

— Добычу может какую почуяли младую, вкусную? — предположил Сухмат.

— Или выгнал кто? — высказал куда более серьезную версию Нойдак.

— Пожалуй, что выгнал, — согласился Рахта, вновь хватаясь за меч.

Сухмат и Нойдак резко развернулись и посмотрели в ту же сторону, куда теперь смотрел их товарищ. То, что они увидели, было не похоже ни на что, прежде виденное. На фоне ярко засиявшего — в отсутствии Солнца ясного — Месяца прекрасного явственно был виден силуэт почти человеческий — ну, прямо как дым или туман, но фигурой — старик с бородой длинной, да ростом как два Сухмата, а то и поболе! Сквозь странный силуэт просвечивались и камни могильные, и звезды небесные.

— А это еще кто такой? — удивился Сухмат, выставив впереди себя меч.

— Это призраков пожиратель, — выказал свои знания Нойдак, — я слышал о таких, они на кладбищах живут.

— Опасен?

— Для живых — нет!

— А мы для него?

— Тоже нет…

— А вот сейчас проверим! — и Рахта бросился прямо на полупрозрачного великана, размахивая мечом.

Сухмат, на всякий случай, метнул в старика булавой. Та пролетела сквозь великана, как будто его и не было. А вслед за булавой проскакал и Рахта, впустую пытаясь поразить этот странный живой полудым-полутуман своим клинком. Старик даже в лице не изменился, как-то равнодушно вдруг сорвался с места и заскользил по направлению к Сухмату. Напрасно богатырь махал мечом — великан проскользнул сквозь него, да так, что Сухмат ничего и не почувствовал. Мгновение — и старика как не бывало.

Нойдак, спрыгнувший уже с кобылки и возложивший ладони обоих рук на Землю-матушку в поисках Силы Первородной, бормотал оберегающие заклинания.

— Да, с тем у кургана попроще было! — усмехнулся Сухмат, не без удовольствия вспоминая былое.

— А что это за пожиратель такой? — спросил колдуна Рахта. Голос богатыря был почти равнодушен — какой там страх, даже сильного ощущения, и того не было…

— П-потом р-раскажу, — Нойдак ответствовал с таким явным испугом, что богатырь не стал выспрашивать его дальше. Потом — так потом!

— Кажись, он оттуда вылетел, — Сухмат показал рукой, — надо бы посмотреть!


— Вот вы с колдуном и смотрите, — проворчал Рахта, но когда Сухмат, подхватив за шкирку и усадив на кобылку Нойдака, действительно двинулся в избранном направлении, ворчливый силач тоже отправился, не спеша, за ними.

На пространстве шагов в десять в окружности кто-то основательно поработал — могильные камни были опрокинуты, повсюду валялись еще шевелящиеся части тел упырей. Одна из голов вцепилась зубами в сапог Сухмата, богатырь брезгливо отбросил ее в сторону, причем в этот раз черепушка мертвяка с громким чмоком врезалась в стоявшую на отдалении стелу и размазалась по ней…

— И чего было на помощь звать, коли так здесь все уработал? — пожал плечами Сухмат.

— Неизвестно, кто поработал, а кто звал… — заметил Нойдак.

— Почему неизвестно, — Сухмат, наклонившись, поднял с земли оторванную каким-то силачем когтистую руку. Ладонь была сжата в кулак, а в кулаке была зажата прядь длинных волос. Сухмат разжал гнилые пальцы, взял прядь в руки, разгладил — да ведь это часть косы девичьей!

Рахта вырвал прядь из рук побратима, всмотрелся…

— Полинушка… — прошептал богатырь.

Нойдак покачал головой, укоряя Сухмата — мол, Рахте зачем показал? Богатырь попытался как-то исправить положение.

— Еще неизвестно, — сказал он побратиму, — мало ли волос разных…

— Разных много, — чуть ли не с кулаками накинулся на побратима Рахта, — а Полинушкины я из тысяч узнаю…

Кладбище промолчало — свидетелей сцены, разыгравшейся тут до прихода богатырей не осталось. Последним свидетелем был, верно, тот самый пожиратель призраков, но и тот — утек куда-то.

— Может, вы все-таки расскажите, все, что знаете? Ну, все то, что случилось с Полинушкой, да мне неведомо? — спросил Рахта друзей, потом добавил, — Друзья вы, в конце концов мне, или нет?

— Друзья, — кивнул Сухмат , — потому и…

— Ничего, рассказывайте кто что знает, я стерплю!

И Рахта стерпел, выслушал все! И больше в тот вечер слова не молвил, все думал думу свою…

Глава 8

В этот раз путники ухитрились переждать грозу, оставшись сухими. Помог высокий раскидистый дуб, одиноко стоявший посреди степи. Едва вдалеке загрохотал первый гром, как Рахта, следовавший впереди, направил коня к одинокому дереву. Покинули седла, расположились прямо на покрытой зрелыми желудями земле. Сквозь густую, уже пожелтелую листву, пока не пролилось ни капли вниз. Богатыри спокойно относились к бушующей вокруг стихии, не вздрагивали при ударах грома. Нойдак тоже был на удивление спокоен, совсем не боялся молний. Возможно, он просто никогда не видел людей, убитых молниями. А может — просто не связывал эту грозу и то, что произошло недавно на Перуновом холме…

— Говорят, в грозу под высоким деревом опасно, — сказал Сухмат, — в него молнии часто метят…

— А почему? — спросил Нойдак.

— Да Перун уж старик совсем, зрение-то никуда не годное, вот и видит только то, что поближе, — засмеялся Сухмат.

— Зря ты богов дразнишь! — покачал головой Рахта.

— А что, боишься? — засмеялся Сухмат, — Так чего же тебе-то бояться? Это ведь Нойдак любимчика Перунова убил, а не ты… Ты как Нойдак, боишься гнева великого бога Перуна?

— Нойдак боится, — сказал северянин как-то равнодушно, — но Перун не увидит Нойдака через эти ветки, листья да желуди!

— Нойдак спрятался? — улыбнулся Рахта.

— Нойдак хорошо спрятался! — согласился Нойдак.

Друзья поулыбались, затем вновь посерьезнели. Смех смехом, но…

— Да, Перун на нас сердит, — сказал Сухмат, с опаской вглядываясь в грозовое небо.

— У Перуна таких туч да молний с громами — что у степняка вшей, — пожал плечами Рахта, — что же он, специально за нами приглядывать будет? Велика честь…

— Так то оно так, но может, все ж, осерчал на нас великий бог?

— Что волхва убили?

— Да, — кивнул Сухмат.

— А что ему волхв? — пожал плечами Рахта, — Перун наш бог, он князей да дружинников покровитель, а волхвы… Подлизываются волхвы!

— А как же требы?

— Перуну угодны только те требы, что воины приносят, а боле всего мила ему кровь знатного пленного, хана или короля какого… — убежденно заявил Рахта.

— А когда деву воительницу в жертву отдали, так что ж?

— Не мила такая треба Перуну, не мила!

— Тогда почто же волхва своего защищал? — не согласился Сухмат.

— Так может договор у них какой был…

— А у нас? У нас то договора нет!

— Нам, дружине князя русского, договор не нужен, мы и так его, Перуновы, люди, а он — наш бог!

Гроза прошла так же быстро, как и пришла. Богатыри не стали терять времени, вскочили на коней и отправились дальше. Вот только Нойдак, как обычно, замешкался — на его кобылку время от времени находили приступы своеволия. Вроде и не мешала усесться, да каждый раз, стоило Нойдаку вцепиться в седло, дабы совершить прыжок наверх, кобыла в самый такой момент делала небольшой шажок в сторону — и наш колдун плюхался на землю…

— Своенравную же ты кобылку выбрал, добрый молодец! — услышал Нойдак голос за спиной.

Как же он не приметил, как к нему совсем близко подошел невысокий седовласый старичок, хорошо — не враг с мечом, да — проворонил Нойдак, что и говорить! Совсем плохой воин Нойдак!

— Нойдак кобылку не выбирал, ее выбрали друзья…

— Плохие же у тебя друзья, коли такую глупую лошадку тебе подсунули!

— Друзья у Нойдака добрые! — рассердился Нойдак, — И кобылка у Нойдака умная!

— Какая ж она умная, коли везти хозяина не хочет?

— Потому и не хочет, что умная, — сказал колдун, — чего ж хорошего — на себе кого-то возить, лучше травку щипать!

— Да, умная! — засмеялся старичок, — Стало быть, ты — дурак, что на умной ездить пытаешься?

— Да, Нойдак дурак, — согласился Нойдак спокойно — ведь его столько раз за последнее время награждали данным эпитетом…

— А что это у тебя за копьецо такое малое, из кости выделанное?

— Это гарпун.

— Дай посмотреть!

— Смотри, — и Нойдак дал в руки незнакомого старика заветный гарпун.

— И что, ты так мне в руки и отдаешь заветное оружие? — удивился старик.

— Нойдак дал посмотреть, — ответил северянин простодушно, — Нойдак насовсем не дал, этот гарпун можно отдать только следующему после меня колдуну…

— А если я заберу гарпун себе? — и старик сделал шаг назад.

— Но это нехорошо! Нойдак ведь сам его тебе дал, — удивился Нойдак.

— Да, ты прав, это нехорошо, — согласился старик и отдал гарпун обратно, — ну и глуп же ты, приятель!

— Хорошо, гарпун у Нойдака, а то что было делать? — обрадовался северянин.


— Попробовал бы у меня отобрать, — посоветовал старик.

— Стариков уважать надо, со стариками драться нельзя! — последовал мгновенный ответ.

— Да, ты — истинный дурак! — старик начал хохотать, — Ну, а дуракам, известно — счастье!

— Какое счастье?

— Да, вот решил тебе подарок сделать…

— А где подарок?

— У тебя!

— Где? — Нойдак машинально начал ощупывать себя.

— Подарок тебе — твоя жизнь, дурачок!

— Это как?

— Да хотел твое оружие заветное отобрать, да тебя убить, — сказал старик, — да не судьба! Гарпун ты мне сам как другу дал, да объяснил — неразумному, что — хорошо, а что — плохо… А коли так — живи, и зла я на тебя боле не держу!

— А почему на Нойдака держал зло? — удивился молодой колдун словам старика, но это удивление было ничем по сравнению с тем, как Нойдак удивился в следующий момент. Старик сгинул. Не так, как пропадают ведуны, отводя взгляд или делая шаг куда-то в невидимый мир… Нет, старик исчез честно, даже не устраивая «растворение в воздухе». Просто был и пропал, не стесняясь направленного на него взгляда Нойдака…

Своих друзей Нойдак нагнал далеко не сразу, те заговорились на все ту же тему — предстоящего объекта их охоты — и не заметили, что Нойдак отстал. Когда Нойдак оказался вновь между двух богатырей, он быстро, глотая слова, пересказал им то, что случилось между ним и неведомым стариком под старым дубом.

— Я ничего не понял! — заявил Сухмат, — повтори еще раз, помедленнее!

И Нойдак повторил рассказ еще раз. После этого побратимы задали несколько вопросов — как выглядел старик, как был одет, было ли что у него в руках…

— И в руках у него ничего не было, — закончил Нойдак свой рассказ.

— А взгляд? — опомнился Рахта, — Как он смотрел? Глаза?

— Нойдак не смотрит в глаза мудрым старикам, — ответил Нойдак, — так не принято. Со стариками надо разговаривать, опустив глаза…

Побратимы переглянулись. А потом некоторое время молчали. Первым высказался Рахта.

— Да ты везунчик, каких мало! — сказал он весело и почти с завистью, — Схлестнуться с богом, да еще и пристыдить его… Нехорошо мол, нечестно! А теперь — будешь жить спокойно…

— Да, Перун Слова не нарушит, — согласился Сухмат, — видно есть такой божественный закон?

— Что дуракам — счастье? — догадался Нойдак.

— Это уж точно!

— Теперь мы знаем, по каким законам боги живут!

Богатыри явно развеселились. До них дошло, какой опасности они только что миновали…

— Хорошо быть дураком! — смеялся Сухмат, — Стукни меня, братишка, по головушке кулачком, да посильнее, может и я поглупею… То-то счастливым буду!

— Дай Нойдак стукнет! — предложил Нойдак.

— Ну, если ты вдаришь, то Сухматьюшка вряд ли поглупеет, — веселился Рахта, — даже если сто Нойдаков одновременно ударят…

— Ты теперь будешь нам счастье приносить, — заявил Сухмат.

— Это как? — заинтересовался Нойдак.

— Да просто — пока ты с нами, везти нам будет, оно — точно!

— Вот какой Нойдак важный! — загордился северянин.

— Это точно! — согласился Рахта, — тебя в ином народе только кормили бы да поили, лишь бы ты счастье приносил…

— Слышал я о таком обычае у варягов, — сказал Сухмат.

— То не только у варягов, — поправил Рахта, — у других народов тоже. Вот, скажем, жил тыщу лет назад один воин великий, и так ему везло, что все аж бояться так его стали…

— Что стал он жить без охраны среди врагов своих, а их было у него великое множество, ибо злодеем он был отъявленным, и никто на него руку поднять до самой старости не посмел! — закончил Сухмат.

— А под старость все-таки посмели? — заинтересовался Нойдак.

— Нет, и на старости лет никто не посмел, так его черви заживо и съели, везунчика…

— Ой, Нойдак не хочет, чтобы его черви съели… заживо! — забеспокоился северянин.

— Ну, тебе это не грозит, такую честь еще заслужить надоть…

Далее пошли воспоминания о том, что и когда кто слышал по данному вопросу. Фразу о том, что «любимцы богов умирают молодыми» первым вытащил из своей памяти Рахта, беседа чуть переменила направление, замелькали имена Лександра и Святослава, потом еще и еще…

* * *

И все-таки размышления о высших существах продолжали тревожить Нойдака. Правда, как оказалось, эти самые размышления преследовали лишь одну, конкретную задачу. И вот, на ближайшем привале, Нойдак вновь начал терзать своих друзей вопросами.

— Вот у вас, князей да богатырей, бог — покровитель Перун? Так?

— Перун. — отозвался Сухмат.

— А у тех, кто коров да овец разводит, да торгует — Велес? — продолжал допытываться Нойдак.

— Ну, да…

— А девушки любви у Лады выспрашивают?

— Ага! — улыбнулся Сухматий.

— А кузнецы да иные мастера — Сварожичу?

— Ну, правильно, — отозвался на этот раз Рахта, — надоел уже. И Роду старики молятся да ведуны, а Симаргла колдуны уваживают. Все, теперь все?

— Вот видишь, у всех есть боги, а кто у Нойдака бог?

— А ты кто? Ведун — не ведун, воин — не воин… — Рахта был в этот вечер зол, — Дурак ты, Нойдак, вот кто ты!

— Если Нойдак дурак, то кто его бог? — задал уж совершенно глупый вопрос северянин.

— Да кому из богов дураки нужны? — вконец развеселился Сухмат, который, в противоположность побратиму, теперь уже забавлялся этим разговором.

— А разве у дураков нет бога? — удивился Нойдак, — У всех есть, а у меня — нет?

— Вот уж о ком никогда слыхом не слыхивал, так это о Боге Дураков! — попытался закончить разговор Рахта.

— И нигде, ни в каких землях, нет для меня бога?

— Слыхал я о земле Хинд, — продолжал веселиться Сухматий, — так там богов так много, как у нас — сорок да ворон. Но и там, думаю, Бога для дураков не придумали…

Разговор закончился, и Нойдак, так и оставшийся без личного бога, расстроился вконец. В самом деле обидно — у всех есть, а у тебя — нет!

* * *

— Что это ты такое …? — спросил Рахта, наблюдая за действиями старой бабки.

Рахта мог и сам напечь хлеба али пирогов, прекрасно знал, как готовить тесто, на чем замешивать, сколько чего класть — крутое ли нужно было тесто для печения, иль жидкое — для блинов. Но то, что смешивала эта бабка, было непривычно. Как так — муку и патоку? Что же это получится такое? Может, старуха на старости лет совсем из ума выжила…

— Тише ты, а то заругают меня, что при чужаке пряничное тесто замешиваю, — ругнулась было старая женщина и тут же схватила сама себя руками за рот, поняв, что проговорилась.

— Так вот он, секрет пряников печатных! — воскликнул Рахта. Все любили пряники, но тайна их изготовления зорко охранялась в этих краях. Повезти в Киев на продажу — сколько угодно, пусть едят… Но секрет — наш, никому не скажем!

— Ой, дитятко, если кто узнает, что секрет тебе заветный глупая я, выболтала, ой, убьют меня смертью лютой! — заголосила бабка.

— Ладно, — вздохнул богатырь, — никому не скажу, так и быть…

— Не скажешь?

— Родом клянусь!

— Ой, спасибо тебе, добрый молодец, не погубил бабку старую, глупую…

Слова старухи о возможной расправе над ней были не пустыми страхами. Селение получало стабильный доход от продажи пряников, доход, которого станичники бы лишились, если бы секрет готовки лакомства ушел бы гулять по Руси.

— Спасибо просто не бывает, — сказал Рахта, — будешь сегодня угощать меня со товарищами своими пряниками сладкими!

— Ой, дитятко, для вас и расстаралась, для того и готовилась…

* * *

Надо отметить, что бабка угостила наших героев не только пряниками, уж она-то расстаралась! Чего только не нашли в горшках, вынутых их печи да выложенных на стол дорогие гости. Называется, положила — ну все, что только можно, и мяса и кореньев не пожалела, и гречки вкуснейшей, да все сметаной залила. Сметана запеклась, образовав скусную корочку.

Нойдак чуть не захлебнулся слюной, почуяв такие ароматы. Дернулся к своему горшочку, обжегся, замотал рукой. Рахта покачал головой и не спеша преломил поданный к столу каравай. Бабка и тут расстаралась, испекла хлебушка из белой, чисто пшеничной муки, а не из сурожи, как обычно. И чего она так старалась? Может, действительно решила задобрить Рахту?

Ужин начался и закончился пивом. Впрочем, это было скорее не пиво, а какая-та бражка, уж больно она была крепка да хмельна. Известное дело — каждый варит пиво как умеет. Но Нойдак на этот раз держался молодцом — то бишь на ногах удерживался… Видно, впрок пошли северянину уроки, что от Василька он в Киеве получил!

* * *

Еще один сюрприз — с печи слез, кряхтя, дед — старый-престарый, древний-предревний.

— Ну, чем, внученька, кормить деда будешь? — прошамкал старец.

— Сейчас, деда, сейчас! — засуетилась старушка.

— Это что ж, твой дед? — удивился Рахта.

— Дед, — подтвердил дедуля, — самый что ни на есть настоящий дед!

— А как звать-величать то тебя, дедушко?

— Да так и зови — дед Пильгуй!

— А сколько ж тебе лет, дедуля? — заинтересовался Рахта.

— Я штарый дед, мне — што лет! — заявил Пильгуй с гордостью.

— Странно, у соседки моей тоже дед-сто-лет живет, и тоже Пильгуем зовется, — удивился Сухмат, — и тоже весь день на печи лежит, а слезает только когда ложками за столом застучат.

— Да, бывает, старички соберутся, да хвастают, какими в молодости силачами бывали, — усмехнулся Рахта.

— Да, их послушать… — поддакнул Сухмат.

— А што? — насупился дед Пильгуй.

— Да ты тоже, небось, добрым молодцем был?

— Был…

— А нонче постарел, послабел…

— Ну уж нет! — прошамкал дед назидательно, — Вшя моя шила при мне!

— Это как? — удивился Рахта на немощного деда.

— А так, — сказал Пильгуй, — и шилы моей не убавилось!

— А доказать— показать? — усомнился Сухмат.

— Ох, годы мои древние, — вздохнул Пильгуй, — ну, пошли, не верясшие, покажу…

И дед всамдели поковылял к двери. Богатыри отправились за ним. Последним шел Нойдак, глаза его блестели. Конечно, он повидал уже немало чудес, но и сейчас ему было страшно интересно!

— Вот, зырьте, не верясшие, вот камень немаленький! — старик оперся на валун ростом с человека, — этот камень шо времен молодости моей ждесь штоит, на нем я шилу и меряю!

— Да, камешек что надо! — согласился с уважением в голосе Рахта.

— И ты, дед, что — его? — Сухмат вообще пребывал в полной растерянности.

— Шмотри, внучек, шмотри! — и дед Пильгуй оперся обоими руками о камень, — Шмотри, вот шила моя молодесшкая!

Трое наших героев — Рахта, Сухмат и Нойдак — впились глазами в камень, явно ожидая чуда. Дед продолжал упираться, но ничего не происходило. Камень как стоял, так и продолжал стоять, ни на волосок не двинувшись с места и даже не покачнувшись. Наконец, вздохнув, Пильгуй отнял руки от валуна.

— Вот, убедилишь?

— В чем убедились? — растерянно переспросил Сухмат.

— В том, что вшя шила моя при мне!

— Как это?

— А я и в молодости не мог ни поднять, ни ш мешта шдвинуть этот камушек, — ухмыльнулся дед, — и шейчаш не могу!

Первым понял смысл шутки Сухмат, мгновением позже расхохотался Рахта, а вот Нойдак еще некоторое время растерянно смотрел на друзей, не понимая — чего это они хохочут, может, и ему надо смеяться за компанию? Но в этот момент и до северянина-простачка дошло, что над ним подшутили…

— И все-таки старость — не радость, — сказал Сухмат, когда все четверо возвратились в избу и вновь расселись на лавках за столом, — тебе, поди, еще жевать трудно — без зубов-то? Тебе кто пищу жует? Правнуки?

— Я дед бравый, — рассердился Пильгуй, — хоть и беж жубов, да пока мне чужие без надобношти!

— Так ты что, не жуешь пищу-то? Только кашкой питаешься? — пожалел старика Рахта.

— Что такое — не жую? Я вам вшем докажу и покажу! Вше шьем и шсшую!

— Ну, дед, с камнем ты нас провел, что ни говори, — покачал головой Сухмат, — но как без зубов жевать?

— Вот, не верят штарому Пильгую! — рассердился дед, — но я докажу!

— Давай, доказывай! — подбодрил деда Рахта, явно ожидая очередной шутки.

— Думаешь, шутка?

— Ну, я же вижу, что рот у тебя беззубый, — немного рассердился богатырь, — может, как и отшутишься, не знаю.

— А без шуток? — дед был, однако, еще тот!

— А без шуток не получится, — сказал Рахта спокойно и уверенно.

— Ах не получитша? — рассердился дед, — Гей, внучка, неши-ка шюда шухарь, да потверже, пошуше!

Чего-чего, а запас сухарей в избе — святое дело. Всякое ведь может случиться, а сухарики — не подведут, выручат от голодной смерти, если что…

И вот большой ржаной сухарь торжественно вложен в рот деду Пильгую. Раз-з-з! Челюсти деда сошлись вместе, раздался хруст и прямо в хари наших витязей полетела сухарная крошка. А дед продолжал разжевывать сухарик беззубым ртом. Закончив процесс жевания громким, смачным глотком, дед Пильгуй открыл рот, показав всем плотные, ороговевшие десны, на которых не было видно не единой царапинки — даже после жесткого сухаря.

— А теперь, хозяюшка, вше что ешть в печи — вше на штол мечи! — торжественно провозгласил дед.

— Стало быть, не нужно для тебя жевать? — сказал во время еды Сухмат, — хорошая старость, можно никого ни о чем не просить…

— Вообще-то, — возразил дед, — когда я лежу на печи, мне чаштенько хочетша, чтобы за меня…

— Что, принесли бы чего?

— Нет, — хихикнул Пильгуй, — вот ешли бы кто шходил за меня побрызгать…

* * *

— И все-таки этот дед — ну точно как тот, мамашин сосед, — сказал Сухмат, когда наша троица уже отъехала от деревеньки.

— Так что ж, мало ли дедов, — резонно заметил Рахта, погруженный в тяжелые думы.

— Все старики друг на друга похожи, — подал голос Нойдак.

— Похожи-то похожи, да не настолько! — продолжал гнуть свое Сухмат, — этот дед — ну, вылитый сосед, да и зовут так же — Пильгуем, и шамкает так же, и характер — занудный…

— Ну и что? — пожал плечами Рахта, — хотя… Слушай, Сухматьюшка, расскажу тебе одну байку, уж не знаю, правда это али нет…

— Ты расскажи, а мы решим!

— Как-то степняки совсем обнаглели, да забрались так далеко, как и не ждали их, — начал Рахта, — короче, в деревеньке — ни одного мужика, а тут — набег. Думают — все, пропали… Пограбят, пожгут! А тем все мало — собрали баб, да смеются — где, мол, богатыри ваши? Под лавками прячутся?

— Ну и?

— Тут слезает с печи дед-сто-лет, кстати, тоже Пильгуй, как сейчас помню, так и рассказывали — дед Пильгуй! Слезает с печи да ковыляет к супостатам. Те деда увидали — и смеются, заливаются. А он им клюкой грозит — я, мол, вас сейчас!

— А те испугались?

— Вот тут то и случилось самое странное. По разному судят. Одни говорят, что действительно испугались, потому как видок у деда был страхолюдный, ну вылитый леший!

— Да наврядли степняков видом испугаешь! — усомнился Сухмат.

— Да, вот и бабы все потом решили, что дед Пильгуй — был большой ведун в молодости, вот и под старость видно помнил и ЗНАЛ, как ворогов изгнать!

— И что же, действительно степняки ушли?

— Так и говорят — мол, ускакали прочь, едва дед-сто-лет им клюкой погрозил, — сказал Рахта.

— Что-то не верится, — покрутил головой Сухмат, — чтобы ведун в деревне жил, и никто бы не знал?

— Да, говорят, не все чуду поверили, хотя, оно конечно, может — обычай какой у степняков имеется…

— Ну, а кто не поверил чуду?

— Кто не поверил, по другому рассказывали, — голос у Рахты странно переменился, — просто ветерок в тот момент потянул, а от дедка, век на печи пролежавшим, душок был еще тот! Крепкий, видно, был дух, совсем коням степным непривычный. Как почуяли те кони этот запашок, решили, небось, что тут зверь какой-то великий да страшный сейчас их уест, ну и рванули прочь, а степняки, они ведь с конями — как одно тело…

— Решили, что неспроста?

— Может быть… Или обычай у них такой — коням доверять?

— Я и сам своему Каурому верю, — сказал Сухмат, — сколько раз он меня выручал…

— Вот так все и закончилось. Выгнал старый дед ворогов да опять на печь залез…

— И все?

— Нет, конечно не все, — засмеялся Рахта, — с той поры тот дед Пильгуй первым человеком на деревне стал, и за советом — к нему, и угощения — ему, и дети сказки слушать — и то к нему!

— Представляю, что он им нарассказывал!

— Я тоже представляю…

— Ну, а ты, Нойдак, понял хоть чего? — спросил Рахта северянина, который все это время что-то непрерывно жевал.

— Нойдак понял! — ответил тот, не переставая чмокать, — Пряники — это вкусно!

— А насчет деда?

— Старых людей уважать надо! — Нойдак был воспитан строго: стариков — уважать!

* * *

— Так где ж твой Дух, куда запропастился? — поддел в очередной раз северянина Сухмат.

— Носится невесть где, — пожал плечами Нойдак, — да и что с него взять, с несмышленыша!

— Может, и несмышленыш, — заметил Рахта, — только сейчас бы он нам ой как пригодился!

— Ты все о том, что за нами следят? — спросил побратима Сухмат.

— Следят! — сказал Рахта твердо.

— А почему я ничего не замечаю?

— Я тоже не замечаю, — ответил Рахта угрюмо, — ни разу не заметил, правда твоя… Но я часто чувствую на себе чей-то взгляд. Чувствую, понимаешь!

— Понимаю, понимаю, сам не первый раз в лесу, — кивнул Сухмат, — вот только отчего один ты замечаешь, что на тебе взгляд этот самый? Почему ни я, ни Нойдак ничего не чуют?

— Нойдак не чует, — заметил ведун, — но глаза Нойдака видели!

— Что видели?

— Видели, как вдалеке, между деревьев, мелькнула чья-то тень, — сказал Нойдак, — Нойдак думал, что глаза обманулись, поэтому не сказал…

— Надо всегда говорить, — сказал Рахта назидательно, — а вдруг это враг!

— Человек так не может, — сказал Нойдак, — быстро-быстро мелькнул! Нойдак думал, что это Дух показался, потом понял — что не Дух.

— Это почему ж?

— Дух маленький ростом, а между деревьев был большой!

— Так ты говоришь, увидел своего Духа в первый раз, когда Перун промазал?

— Нойдак видел.

— И твой дух маленький?

— Он — дитя!

— А позади нас заметил взрослого?

— Тот, кого Нойдак видел между деревьев, был роста высокого… — согласился Нойдак.

— Ладно, все понятно, — сказал Рахта, — теперь мне веришь, Сухматий?

— Похоже, что так, — кивнул Сухмат, — одно странно. Почему это ты все время взгляды замечаешь, а я — нет?

— Вот и сейчас тоже, вот, на меня кто-то из темноты посмотрел! — сказал Рахта.

— Так пусть подойдет, да скажет, чего надо!

— Слова-то правильные, только не видно там, в темноте ничего…

— А ты позови! — сказал Сухмат, — глянь, и рыба уже изготовилась, если незнакомец другом окажется, так и угостить будет чем!

Рыба, наловленная днем в малой речушке, поджаривалась на углях. Рахта в этот раз готовил сам. Терпеливо дождался, пока кучка угольков перестанет выпускать голубенькие язычки пламени, покроется сероватым налетом золы, через который все ж остается виден яркий жар угольков. И, дождавшись, выложил подготовленную рыбешку на угли. Хотя подготовленную — это сильно сказано. Рахта опускался до того, чтобы потрошить живот только у самых крупных рыбин, справедливо полагая, что с мелочью можно не то что перед готовкой, но даже и перед едой не церемониться — просто положил в рот и ням-ням! Ну, а золы заменила сразу и соль, и все приправы, вместе взятые — и так разбаловались при дворе Ясного Солнышка, скоро и в походе разносолов потребуют. Нет, можно и почище — гостеваешь, скажем, в избе землепашца, да требуешь — почему не на золоте подают?

Пока автор все это рассказывал, Рахта обдумывал предложение побратима. Позвать, да как сказке…

— Может, лучше ты? — вдруг переспросил Рахта, — у тебя переговоры лучше получаются…

— Нет, братец, он все на тебя смотрит, — не согласился Сухмат, — стало быть, ты ему и нужон, тебе и переговор вести!

— Ладно, попробую… — сказал Рахта.

— Нойдак может помочь, у Нойдака голос громкий! — подал «голос громкий» северянин.

— Сиди уж! — махнул на него рукой богатырь.

Рахта отошел — для порядка — на несколько шагов от костра, поднял руку в приветствии и сказал громко, обращаясь в темноту:

— Выйди к нам, незнакомый человек, не бойся! Коли нет у тебя зла на нас, то у нас на тебя — и подавно нет. ….

Никто не ответил из темноты. Только послышался Рахте тихий вздох… Постоял, постоял еще Рахта, да так и не услышал более ничего, сам вздохнул и к костру вернулся.

— Да ты кушай, кушай, — напомнил пригорюнившемуся побратиму Сухмат.

— Что-то нет охоты…

— Кушай быстрее, богатырь, — решил припугнуть друга Нойдак, — а то Нойдак голодный да прожорливый, все быстро съест, Рахте ничего не оставит. И будет живот Рахты всю ночь бурчать, нам спать не давать…

— Ну, ладно, — улыбнулся Рахта и сунул рыбину в рот…

* * *

Наши герои ехали день за днем, ехали спокойно, мечей из ножен не вынимаючи. Да и луки знали только стрелы охотничьи в эти дни, боевые же нежились в колчанах — думали, небось, что о них и забыли…

Поля уже начинали все чаще чередоваться с лесами, а те, в свою очередь, становились все больше и гуще. Ночевали, как правило, в чистом поле, костер не тушили всю ночь. Лишь пару раз ночевали в деревеньках, с обязательной банькой…

В одной из деревенек неожиданно отличился Нойдак, причем как колдун, и, самое интересное, он обошелся даже без помощи давно и неизвестно куда запропастившегося Духа. Дело было простое. Недавний набег степняков был успешно отбит, обошлось без треб среди деревенских. Вот только напугали девчушечку лет пяти, да так, что она и говорить перестала, онемела, бедненькая…

Своего ведуна в деревеньке — с ее полудюжиной дворов — само собой, не было. А баушка Ванда, что ворожила поблизости, совсем немощная стала, теперь ей самой хлеб жевать нужно было, куда уж ей другим помогать… А тут — хоть и чужой, да все-таки колдун. Ну как не попросить горю-то помочь? Попросили. А Нойдак и рад стараться. Сам харю страшненько раскрасил, усадил девочку, да как начал вкруг нее бегать, в бубен бить да что-то страшное приговаривать… Испугалась девчушечка, закричала «Мама, мама!», да к матери на шею, и давай жалобиться… Так и заговорила!

Уж как Нойдаку спасибо говорили, как кормили, как веничками специально собранными парили… Впрочем, самое вкусное — молоденькая вдовушка с телом, как только испеченная пышечка — это вкусное-превкусное все-таки Сухмату досталось. Оно и понятно…

* * *

— Этот рыцарь давно здесь лежит, никто ничего не взял, — сказал мальчуган.


— Я бы и не притронулся, он, знамо дело, заколдован, — добавил другой малыш.

Мальчишки привели наших героев посмотреть на то, что осталось от закованного в железо с ног до головы рыцаря, неведомо как попавшего в наши края. По рассказу местных жителей никто не видел, как этот западный воин сюда приехал, просто однажды после сильной грозы нашли «это», лежащем в чистом поле.


«Это» было заковано в железный, уже начавшим ржаветь, панцирь, на голове был глухой шлем с узкими прорезями для глаз, ну, прям ведро — ведром, только что с дырками. И руки, и ноги были в железе, не было ни одного местечка, где виднелось бы тело того, кто был внутри доспехов.

— Влах хотел взять меч себе, — рассказывал мальчик, — только дотронулся — его синим огнем и ударило. Потом Влах лежал, посинел, но — оклемался! И больше никто не трогал…

— Да, хороший меч, — согласился Сухмат, — но я чужого оружия не возьму.

— Рукоять широкая, для обоих рук назначенная, — отметил Рахта, — я бы такой опробовал бы с удовольствием, но у мертвеца не возьму. Тем боле — заколдован… Нам колдовства и так хватает, лишнего не ищем!

Нойдак оказался смелее всех. Он вытащил заветный гарпун и, держа его за один конец, подцепил острием шлем мертвеца.

— Ба! Да он совсем сгнил… — с каким-то разочарованием отметил Сухмат.

— А почему мух нет?

— Известное дело — заколдован…

Нойдак опустил шлем, так чтобы лица мертвеца не было бы видно. Зачем пугать мальчишек лишний раз.

— Надо бы ему костер погребальный соорудить, — заметил Рахта, — все же воин…

— У них в обычаях — в земле хоронить, — возразил Сухмат, — видишь — крест на груди?

— Да чего зря болтать, — спохватился Рахта, — все одно… Заколдован, не притронешься!

— А может, колдовство уже прошло?

— Ну, попробуй, если охота! А мне — нет!

Сухмат некоторое время задумчиво разглядывал мертвеца, качал головой, наконец, высказался, так и не притронувшись к чужим броням.

— Да и доспехи у него маловаты, ни на меня, ни на тебя не сошли бы. А Нойдаку, может, и в самый раз. Будешь, колдунище, носить такой панцирь?

Нойдак в испуге замотал головой.

— Оно и правильно, ты в таком наряде и с земли не встанешь, — сказал Сухмат, — а брать меч у мертвеца я не хочу… Кабы сам его убил — другое дело!

Богатыри ушли, не оглядываясь, что нельзя сказать о Нойдаке, много раз робко оглядывавшегося на брошенного мертвеца в железной одежке.

* * *

— Ну как, Нойдак, жалеешь, небось, что из Киева уехал? Хорошо в Киеве было? — домогался до молодого колдуна Сухмат. Он специально притормозил коня, чтобы побалакать с тащившимся в постоянном арьергарде Нойдаком.

— В Киеве было хорошо, — согласился Нойдак, — Пироги в Киеве вкусные, и женщины веселые, и пиво…

— А вино?

— Вино — нет! — замотал головой колдун, — Нойдак любит пиво, а не вино!

— Пиво все любят, — заметил Рахта рассеянно, — а Киев, известное дело, город большой…

— Киев — город большой, — закивал Нойдак, — самый-самый большой!

— Ну, есть и побольше, — заметил Сухмат.

— Больше Киева? — не поверил северянин.

— Куда как больше! — подтвердил Сухмат, — есть Царьград, в нем людей — больше, чем волос у тебя на голове, есть Багдад, там людей и вовсе не счесть…


— Ты Сухматия слушай, слушай, — поддакнул Рахта, — он витязь бывалый, где только не побывал, чего только не повидал, ты его слушай, он тебе та-ко-го понарасскажет!

— А что, скажешь, Царьград — не большой город? — рассердился Сухмат, — Где это я сейчас байки рассказываю?

— Все еще впереди! — уверенно заявил хорошо знавший побратима Рахта.

— Я только правду молвлю!

— Конечно, правду… — кивнул Рахта, — Только не начинай снова о ковре-самолете, в который была завернута черноокая красотка со станом, как у осы, и с таким же норовом, верно!

— Насчет характера этих смуглянок ты точно заметил, — заулыбался Сухмат, — и в каждом большом граде их было не счесть…

— И все только и смотрели на русского богатыря?

— Не все, но многие! — заявил Сухмат самодовольно, — А в большом городе — большой выбор!

— А как знать, большой город или небольшой? — Нойдаку в голову, как всегда, начали приходить мысли организационно — систематизирующего характера.

— Вот в Багдаде мне один торговец халвой объяснил… — начал было Сухмат.

— А что такое халва? — перебил Нойдак, почувствовав, что слово было произнесено с какой-то слюнкой, почти как, скажем, мед…

— Это лакомство такое, одним Сухматием пробованное, — Рахта был не в духе, — Сухматьюшка — он в странах заморских был, шербет пил, халву едал, да сарацинок баловал, — Рахта показал руками, как именно баловал местных красоток его побратим, — и так он там местным понравился, что решили они оставить его у себя, а для этого надо было его малость пообрезать… А он, глупый, решил, что не малость, а поболе!

— Хватит глупости болтать! — по тому, как вдруг рассердился Сухмат, можно было сделать вывод, что не все в насмешках Рахты — выдумка.

— Отчего же глупости? — пожал плечами Рахта, — Ты расскажи-ка нашему колдунище, что с тобой сделать хотели, когда в серале среди жен царских поймали? И что потом было?

— Что было, что было… — недовольно огрызнулся Сухмат, — То и было, что каменщиков вызывали, стены заново отстраивать!

— А стены, как известно, богатырь может переломать лишь с бо-ольшого испуга! — заключил Рахта.

— Ну и ладно, — усмехнулся Сухмат, — пусть враги боятся, что я… испугаюсь!

— Сухмат хотел рассказать о торговце лакомством? — напомнил Нойдак как бы невзначай.

— Да, было дело, объяснил тот торговец мне, неразумному, — усмехнулся Сухмат, — что такое есть большой город…

— А что такое есть большой город? — переспросил Нойдак.

— Купил я у него халвы, попробовал — да выплюнул, такая это гадость была! — начал рассказ богатырь, — Хотел его малость поколотить, потом подумал — все-таки не дома, может, здесь обычаи другие, морду бить не принято. Не стал я его лупить, но спросил строго! Как это так можно подобную дрянь продавать! И как только люди у него покупают. А он — слава Аллаху — говорит… И когда мне продал, тоже своего бога славил. Я его спрашиваю — чего это ты Аллаха благодаришь? А он — спасибо говорю, что создал, мол, бог, так много людей! Ведь никто, одиножды купив у него эту дрянь, больше никогда не покупал. А он торгует уже много лет и небедно живет — дом, семью содержит… Много людей в большом городе!

— Ну, в Киеве его бы прибили, — заявил Рахта.

— Это — точно!

— А почему в Киеве его бы прибили? — не понял Нойдак.

— Наверное, потому, что Киев не такой уж большой город!

Интересно, читатель, а твой город — большой город? Если вблизи его Красной… ладно — центральной — площади продают нечто совершенно несъедобное и при этом, учитывая, что второй раз у них уже ничего не купят, эти торговцы неплохо живут — то твой город, скорее всего, большой!

Глава 9

Разумеется, уехав из Киева, Нойдак вздохнул как-то свободнее — теперь его уж точно не смогут принести в требу на Перуновом холме. Вернее, принести-то в жертву могут всегда и везде, но вот конкретно там, на том холме — уже вряд ли. А теперь — свобода, путешествие с друзьями…

Но было о чем и пожалеть. Большой город поразил Нойдака. Одни ярмарки чего стоят! А киевлянки? Конечно, за свою небольшую жизнь Нойдак видел не столь уж много красивых женщин, но попав в Киев понял, что красивее этих дев — и быть не может! Впрочем, и Рахта с Сухматом, немало побродившие по свету, побывавшие в дальних странах, где, как они рассказывали, даже цвет кожи у людей мог быть чернее сажи, так вот, даже они, перевидавшие множество красоток, в один голос уверяли, что краше молодых киевлянок они нигде девиц не встречали, что все остальные — им и в подметки не годятся!

Остались у Нойдака в Киеве и дела недоделанные. Появилась у него мечта новая — грамоту уразуметь. Ведь какое это искусство великое — смотреть на закорючки, на бересте иль на камне сделанные, а глядючи — слова говорить, что тем, кто те закорючки выделывал, туда вложены были. Но никто не хотел учить Нойдака грамоте. Одни говорили — мол долго, да ты, парень, глуп! Другие — поздно, мол, тебя теперь лозой не проймешь, а без битья — какая ж наука? Ведуны и вовсе с Нойдаком беседовать не желали. Правда, в конце концов ему повезло. Нашел он человека, который согласился его поучить. Им оказался мудрец из стран далеких, сказитель да знаток песен и сказок, Черным Прынцем именуемым.

— Хочешь грамоте уразуметь? — спросил Черный Прынц.

— Нойдак хочет!

— Поучить я тебя могу, только и тебе мне цену заплатить придется!

— Какова же твоя цена? Шкурки беличьи или желтые звонкие?

— Нет, мне другая плата нужна.

— Какая же?

— Я тебе буквицу покажу, а ты мне за это сказку расскажешь, да такую, какую я не еще не знаю! Ты ведь сказок своих северных много знаешь?

— Нойдак много сказок знает…

— А как писать тебя ту буквицу научу, так ты мне в оплату новую песню споешь! Идет?

— А много ль песен надо спеть?

— А вот сколько буквиц узнать захочешь, столько сказок и расскажешь, столько песен и споешь!

И Нойдак согласился…

* * *

Жил-был барсук. Днем он спал, ночами выходил на охоту. Вот однажды ночью барсук охотился. Не успел он насытиться, а край неба уже посветлел.

До солнца в свою нору спешит попасть, людям не показываясь, прячась от собак, шел он там, где тень гуще, где земля чернее. Подошел барсук к своему жилью.

«Хрр… Брр…» — вдруг услышал он непонятный шум.

Что такое?

Сон из барсука выскочил, шерсть дыбом встала, сердце чуть ребра не сломило стуком — так испугался он и подумал:

«Я такого шума никогда не слыхивал…»

«Хррр… Фиррлить-фыо… Бррр…»

«Скорей обратно в лес пойду, таких же, как я, когтистых зверей позову: я один тут за всех погибать не согласен».

И пошел барсук всех когтистых зверей, в лесах живущих, на помощь звать:

— Ой, у меня в норе страшный гость сидит! Помогите! Спасите!

Прибежали звери, ушами к земле приникли — в самом деле, от шума земля дрожит.

«Брррррк, хрр, фьюу…»

У всех зверей шерсть дыбом поднялась.

— Ну, барсук, это твой дом — ты первый и полезай.

Оглянулся барсук — кругом свирепые звери стоят, подгоняют, торопят:

— Иди, иди!

А сами от страха хвосты поджали.

В барсучьем доме было восемь входов, восемь выходов.

«Что делать? — думает барсук. — Как быть? Которым входом к себе в дом проникнуть?»

— Чего стоишь? — фыркнула росомаха и подняла свою страшную лапу.

Медленно, нехотя побрел барсук к самому главному входу.

«Хрррр!» — вылетело оттуда.

Барсук отскочил, к другому входу-выходу заковылял.

«Бррр!»

Изо всех восеми выходов так и гремит.

Принялся барсук девятый ход рыть. Обидно родной дом разрушать, да отказаться никак нельзя: со всего леса самые свирепые звери собрались.

— Скорей, скорей! — приказывают.

Обидно родной дом рушить, да ослушаться никак нельзя. Горько вздыхая, царапал барсук землю когтистыми передними лапами. Наконец, чуть жив от страха, пробрался в свою высокую спальню.

«Хррр, бррр, фррр…»

Это, развалясь на мягкой постели, громко храпел белый заяц.

Звери со смеху на ногах не устояли, покатились по земле.

— Заяц! Вот так заяц! Барсук зайца испугался!

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

— От стыда куда теперь спрячешься, барсук? Против зайца какое войско собрал!

— Ха-ха-ха! Хо-хо!

А барсук головы не поднимает, сам себя бранит:

«Почему, шум в своем доме услыхав, сам туда не заглянул? Для чего пошел на весь лес кричать?»

А заяц знай себе спит-храпит.

Рассердился барсук да как пихнет зайца:

— Пошел вон! Кто тебе позволил здесь спать? Проснулся заяц — глаза чуть не выскочили!

И волк, и лисица, рысь, росомаха, дикая кошка, даже соболь здесь!

«Ну, — думает заяц, — будь что будет!»

И вдруг — прыг барсуку в лоб. А со лба, как с холма, опять скок и в кусты.


От белого заячьего живота побелел лоб у барака. От задних заячьих лап прошли белые следы по щекам.

Звери еще громче засмеялись:

— Ой, барсу-у-ук, какой ты красивый стал! Хо-а-ха!

— К воде подойди, на себя посмотри!

Заковылял барсук к лесному озеру, увидал в воде свое отражение и заплакал:


«Пойду медведю пожалуюсь».

Пришел и говорит:

— Кланяюсь вам до земли, дедушка-медведь. Защиты у вас прошу. Сам я этой ночью дома не был, гостей не звал. Громкий храп услыхав, испугался… Скольких зверей обеспокоил, свой дом порушил. Теперь посмотрите: от заячьего белого живота, от заячьих лап и щеки, и лоб мои побелели. А виноватый без оглядки убежал. Это дело рассудите.

Взглянул медведь на барсука. Отошел подальше — еще раз посмотрел да как зарычит:

— Ты еще жалуешься? Твоя голова раньше черная была, как земля, а теперь белизне твоего лба и щек даже люди позавидуют. Обидно, что не я на том месте стоял, что не мое лицо заяц выбелил. Вот это жаль! Да, жалко, обидно…

И, горько вздохнув, ушел медведь.

А барсук так и живет с белыми полосами на лбу и на щеках. Говорят, что он привык к этим отметинам и уже похваляется:

— Вот как заяц для меня постарался! Мы теперь с ним друзья на веки вечные.


Ну а что заяц говорит? Этого никто не слыхал.

* * *

— И какую именно грамоту ты желаешь превзойти? — спросил Черный Прынц, собравшись, наконец, вернуть должок — сказку-то ему рассказали!

— Как какую? Разве грамота не одна? — удивился Нойдак.

— Само собой, не одна! — засмеялся ученый муж, — у одних народов одни буквицы, у других — другие… Рассказать?

— Да, Нойдаку очень интересно!

— Надо говорить не Нойдаку интересно, а мне интересно!

— Тебе интересно?

— Да нет же, тебе! Скажи: Нойдак это я.

— Нет, — замотал головой Нойдак, — Нойдак это не ты!

— Беда с тобой! — сдался, наконец, Черный Прынц, — И как я тебя только учить буду, если ты простой вещи уразуметь не можешь?

— Мы договорились, ударили по рукам, значит — Черный Прынц будет учить Нойдака! — заявил молодой колдун твердо. Он прекрасно знал обычай — ударили по рукам — все, слово надо держать!

— Ну ладно, — вздохнул ученый человек Черный Прынц, — тогда слушай, может, чего и поймешь… Грамоты я знаю многие, и все они — разные. Есть у нас грамота исконная, древняя, рунами называемая. Вот, смотри, вот — руны! — Черный Прынц показал гладкий камешек с выбитыми на нем узорчатыми буквицами, — А еще с древних лет писали греческом, — вот, смотри, вот это — на греческом… Немцы пишут на латыни. Вот латынь, смотри! — он показал кусочек тонко выделанной кожи с ровными, красиво украшенными буквицами. — А еще есть письмо арабское, я его тоже немного разумею. Есть еще суньское, его я и вовсе не знаю, вот только разве что этот значок, да этот, да еще вот этот… Это — человек по-суньски. А, зачем это тебе, тебе все это не нужно. И хиндийское письмо тоже… Выбирай, парень, чему тебя учить — по гречески, по латыни, али руны запоминать будешь?

— Нойдак не знает… — молодой северянин совершенно растерялся, — лучше сам скажи!

— А я тоже не знаю, чего тебе надобно! — пожал плечами Черный Прынц, — ежели на запад поедешь, к немцам да франкам — тогда латынь, если в Царьград — то греческий сгодится, а на юг — арабская вязь в самый раз будет!

— Нойдак не знает… — повторил Нойдак.

— Ну, хорошо, если не знаешь, я тебя такой буквице выучу, что на всех грамотах одинакова. То первая буквица, которая к людям пришла! Смотри — вот кружок, просто кружок. И называется эта буква по разному, но звучит одинаково: «О-о-о»!

— О-о-о… — повторил Нойдак.

— Легко запомнить, если рот такой буквицей сложить, то она так сама и зазвучит! Запомнил?

— Да.

— Ну, тогда смотри, вот сколько здесь буквиц, — Черный Прынц положил перед Нойдаком очень тонкий белый лист, сплошь исчерченный буквицами, — покажи здесь букву "О"! Да не тыкай своими грязными пальцами, бумага — штука дорогая, ее с караванами — с теми, что с шелками — привозят из страны далекой, где вот такими иероглифами пишут…

* * *

Но разве только Черный Прынц умеет писать и читать? Нойдак сам видел, как и Рахта, и Сухмат неторопливо прочитывали, громко выговаривая вслух, то, что было написано на кусках бересты. А Рахта даже складывал те письма, что пересылала ему Полина, в отдельное местечко, и никому не давал дотрагиваться до них! А если оба богатыря умеют читать и писать, почему бы им не поучить этому искусству и Нойдака?

— Ты будешь учить Нойдака писать и читать? — спросил молодой колдун Сухмата, — ты обещал учить и не учишь!

— Ладно, давай завтра, — отмахнулся богатырь.

— Ты и вчера говорил «завтра», и еще раньше — тоже «завтра»!

— Вот видишь, я никогда не нарушаю своего слова! — парировал Сухмат.

— Вот истинный муж — сказал завтра, и стоит на своем! — засмеялся Рахта.

Что-то похожее на смешок послышалось из темноты. Рахта вскочил на ноги.

— Сухматий, ты слышал?

— Показалось…

— Но ты слышал! — стоял на своем Рахта.

— Может, эхо?

— Какое здесь может быть эхо?

— Да успокойся ты, скоро уже любого куста бояться будешь!

— Я не боюсь, — спокойно возразил Рахта, — но этот преследователь не дает мне покоя!

— Если уж его днем не словить, так уж ночью и подавно! — рассудил Сухмат, — Ладно, буду сегодня сторожить внимательнее, охранять…

— Еще неизвестно, может, это он нас охраняет, — такое от Рахты побратим никак не ожидал услышать!

— Ты думаешь, что он друг? Но почему тогда не показывается?

— Не знаю, — вздохнул Рахта, — но опасность я бы давно учуял. Нет от него, неведомого, злобного духа…

Богатыри некоторое время молчали. Спать ложиться было еще рано — ведь не все то, что было испечено на углях в тот вечер, было съедено. Нельзя же оставлять назавтра то, что можно съесть сегодня! Наконец, Сухмат решил вернуться к началу разговора.

— А зачем тебе, Нойдак, грамота? Тоже камни роковые работать будешь? — богатырь никак не мог позабыть забавного лесовика.

— Нет, нет! — почему-то испугался северянин.

— А чего это ты так испугался? — удивился Сухмат, — На камне буквицы выбивать еще никто не запрещал…

— Разве можно? — не поверил Нойдак.

— Конечно, можно, — повел могучими плечами богатырь, — князюшко, по крайней мере, пока не запрещал!

— Значит можно… — вздохнул Нойдак.

— Давай, парень, рассказывай! — скомандовал Рахта, положив руку на плечо молодому колдуну, — что там у тебя приключилось такое, почему и отчего запрет был?

Нойдак помолчал некоторое время. Его не торопили, давая возможность собраться с духом, потому как рассказ, как сразу поняли богатыри, был для парня отнюдь не легок. И вот Нойдак начал, не очень связно, рассказывать, о том, что было…

Всему виной была Священная Скала, вернее, Большой Охотник. Лучше по порядку. Когда Нойдак, неожиданно для себя, стал колдуном, ему было всего шестнадцать. Он чуть не погиб тогда, но помог Дух…

— Нойдак расскажет об этом потом! — заявил Нойдак и продолжил рассказ.

Едва став колдуном, и совершенно не будучи обучен этому непростому делу — старый колдун умер внезапно, не успев передать все свои знания преемнику — Нойдак возгорелся желанием помочь родичам. И он сделал то, за что проклинал потом себя не раз. Нойдак выбил на Священной Скале изображение Большого Охотника, думая, что поможет — таким образом — призвав покровителя мужчин… Что было потом, Нойдак не сказал, но стало понятно, что ему досталось на орехи…

Прошло много лет. Нойдак немало постранствовал, пожил в другом племени, вернулся в родное стойбище, где был признан, не без помощи верного приятеля Духа, настоящим колдуном. Но недолго продолжалось его счастье…

Священная скала стояла совсем близко от того места, где быстрая река впадает в холодное белое море. И Большой охотник был виден с моря, его изображение радовало глаза родичей, возвращавшихся с морского промысла. Но однажды наскальный рисунок привлек взгляд чужих глаз!

Чужие, а их было тринадцать, высадились неожиданно, и так же неожиданно напали, убив троих лучших охотников. Да и что могли сделать сородичи Нойдака, никогда не воевавшие с людьми. Оружие? Да копья только, и те лежали в Мужской Хижине. А у пришельцев были мечи. Это сейчас Нойдак знает, что такое меч, а тогда ему показалось, что в руках у чужаков какие-то блестящие полосы, то есть такое, что у людей и не бывает…

Пришельцы заставили всех выйти их домов и собраться в одном месте, на берегу. Они не стали больше никого убивать, пленники им тоже нужны не были…

— Это были варяги, — перебил рассказ Нойдака Сухмат.

— Нет, это были не варяги, — возразил северянин, — Нойдак знает варягов, знает, как одеты свены и даны, какие у них мечи, какие кольчуги, какая броня…


— А какая броня была на тех, ваших врагах? — заинтересовался Рахта.

— На них не было брони, не было кольчуг, — сообщил Нойдак, — а мечи у них были совсем другой формы!

— Какой? — спросил Рахта.

— Может рукоятка другая? — предположил Сухмат.

— Или не булатные были те мечи? — Рахта не успев получить ответ на первый вопрос, задал следующий…

Богатырей можно было понять. Обычно спокойные, порой даже надменные, они превращались в любопытных мальчуганов, едва речь заходила об оружии, тем более, чужом — может — волшебном, оружии…

— Я могу нарисовать, — сказал Нойдак и принялся изображать нечто прямо на стоявшей поблизости березке. При свете костра видно было так себе, но богатыри сразу ухватили идею.

— Так самый неумелый кузнец делать будет, — заключил Рахта, — потому как просто. Сложил полосу железную надвое, да проковал почти всю, кроме концов, что друг с другом сложены, а концы рукоять образовали, вот и вся работа!

— Острия нет, как таким мечом колоть? — добавил Сухмат, — С таким мечом не то что степняку, даже тати лесному отпора не дашь…

— Но если у них были только копья, — напомнил Рахта.

— Ну, на безрыбье и рак — рыба, — согласился Сухмат, — можно и с таким мечом, конечно. Они хоть железный были, мечи-то, а, Нойдак?

— Нет, у них был другой цвет, другой отлив, — припомнил Нойдак.

— Ну, не из бронзы же мечи делать? — пожал плечами Рахта, — Я о таких не слыхал пока!

— А про такие слышал? — Сухмат указал пальцем на рисунок Нойдака.

— Не слышал, но это что-то мне напоминает!

— Точно! — хлопнул себя по лбу Сухмат, — колдовской знак, магический крест, я его тоже уже видел! Надо только перекрестье добавить!

— У того магрибского колдуна на шее висел, только маленький, и повешен был за петлю, так, что рукояткой вниз…

— Ладно, Нойдак, рассказывай дальше!

Нойдак продолжил повествование. Чужаки, как оказалось, знают язык сородичей Нойдака, вернее сказать, их язык мало чем отличался от родного языка рассказчика. Итак, выстроив все племя, чужаки указали на Священную Скалу и строго спросили — кто выбил на ней Большого Охотника?

Нойдак вышел вперед. Старший из пришельцев оглядел Нойдака с ног до головы.

— Ты колдун?

— Да.

— И ты посмел изобразить бога?

— Нойдак призвал Большого Охотника, чтобы… — попытался было что-то объяснить Нойдак, но его перебили.

— Ты — наш, мы возьмем тебя с собой!

— Нойдак не хочет! — испугался Нойдак.

— Я не буду с тобой возиться, маленький колдун, — сказал предводитель, — может, тебя и охраняет какое колдовство или могучие духи… Но видишь, — он указал на убитых сородичей Нойдака, — моя рука уже убила троих, а теперь я буду убивать еще по одному, пока ты не согласишься добровольно взойти на мою ладью. Эй, дайте моему мечу новой крови, приведите, ну, вон того!

Племя замерло. Все смотрели на Нойдака…

— Нойдак пойдет с вами, — заторопился Нойдак, — не надо больше никого убивать!

— Жаль, — вздохнул предводитель, — но раз обещал, то не буду. Колдун сам по себе — отличная добыча, а колдун, который делает богов — удача втройне!

Нойдака не стали сажать за весла, остальные заняли свои места на скамьях. Предводитель встал на корме и взял в руки рулевое весло. Гребли, напевая неспешную песню…

— С кем это ты разговариваешь? — спросил Ок, а так, оказалось, звали кормчего и предводителя в одном лице.

— Нойдак разговаривает со своим Духом, — ответил Нойдак.

— Так у тебя действительно есть Дух? — не поверил Ок, — пошли-ка своего Духа узнать, какая впереди нас ждет погода!

Дух вернулся быстро.

— Погода как погода, ветер как ветер, — передал Нойдак слова Духа, — а впереди на нас идет стадо китов, числом два по шесть.

— Да ну? — изумился кормчий, но как мудрый человек, решил выждать.

И, действительно, вскоре мореходы увидели огромные спины, то и дело показывающиеся из воды. Ок несколько раз пытался пересчитать китов, потом, удостоверившись, что Нойдак предсказал все правильно, принял решение.

— Да ты действительно колдун! — сказал он Нойдаку, — Ок скажет Мудрым, что привез настоящего колдуна, Мудрые наградят Ока…

Плыли долго, много дней и ночей, но ни разу даже и прикоснуться не дали Нойдаку к веслам. Хотя он не раз сам предлагал, объяснял, что в их стойбище все привычны грести…

И вот Нойдак предстал перед теми, кого Ок называл «Мудрыми». Вид этих людей поразил Нойдака. Прежде всего — отсутствие всякой одежды. Кажется, снег, выпавший в ночь перед приездом Нойдака, совершенно не беспокоил этих людей. Они не чувствовали холода, что ли? Нойдак знал верный способ борьбы с холодом — кусок моржового сала в рот и гуляй себе, весь из себя горяченький! Хороший способ, но дорогой — сородичам Нойдака часто не хватало еды зимой. Но по этим людям нельзя было сказать, что они объедались салом. Уж больно они были худые…

Да, представьте себе трех древних стариков, худущих настолько, что под кожей у них, казалось, не было ни капли жира, кости так и просвечивали. Бород Мудрые не брили, отчего и достигали те бороды колен, закрывая мужские части. Да и волосы на голове — чисто седые, по-стариковски редкие — спускались по плечам едва ли не до земли. А лица? Лица у всех троих были почти одинаковые, впрочем, если учесть, что и под кожей лицевой части головы у Мудрых тоже не было никакой прослойки, а мимические мышцы — атрофировались, то можете себе представить… Короче, нечто вроде трех живых черепов смотрело сейчас на Нойдака. Страшно? Так узнайте еще — еще страшнее были их глаза. Глаза вроде как глаза, только зрачки широковаты. Но вот когда эти зрачки обратились на Нойдака, он увидел вместо привычной черноты красное, горячее свечение…

— Так это ты посмел изобразить бога на заветной скале своего рода? — спросил один из стариков, выслушав Ока.

— Да, Нойдак сделал этот кремниевым зубилом… — ответил про себя Нойдак.

— Он еще не личность, он называет себя по имени, — отметил старик, стоявший справа.

— Тогда он сможет служить нашей идее, достаточно ему приказать, — отметил другой, стоявший слева старик.

— Будешь ли ты послушен, Нойдак?

— Нойдак сделает все, что ему скажут, — сразу ответил молодой колдун.

— Боишься ли ты высоты?

— Нойдак не знает…

— Ок! — приказал стоявший посередине, скорее всего, старший из Мудрых, — отведи его на вершину горы и пусть он посмотрит вниз!

Путь на вершину был долог. Нойдак никогда не взбирался так высоко, самым высоким местом в округе его стойбища была Священная Скала, но сколько же таких скал нужно было поставить одна на одну, чтобы достичь высоты этой горы?!

На вершине, как ни странно, лежало множество человеческих инструментов и прочих вещей, в числе которых Нойдак заметил огромные мотки толстых веревок. Веревка — любая — была большой ценностью у сородичей Нойдака, сплести даже небольшую веревочку было делом долгим и сложным. А тут…

— Посмотри вниз, Нойдак! — велел Ок, подведя нашего героя к самому краю пропасти.

Нойдак посмотрел, его дух захватило, он почувствовал себя птицей, летящей над всеми этими лесами, над рекой и морем… Это было совершенно непривычное, какое-то высокое, но не в смысле высоты, а в понятии человеческого духа — высокое ощущение!

— Ну, посмотрел, теперь пошли! — скомандовал Ок.

— Нойдак хочет еще постоять! — попросил Нойдак, он был не в силах расстаться со всем этим великолепием…

Путь вниз был гораздо дольше. Кормчий объяснил неопытному Нойдаку, что самое трудное и опасное в горных путешествиях — это, как раз спуски…

— Ты привел его обратно, значит он не испугался, — сказал Мудрый, и до Нойдака только теперь дошло, что этот поход на вершину горы был испытанием. Окажись он трусом, шарахнувшимся при виде бездны — и был бы скинут в эту самую бездну…

— Что ты почувствовал, молодой колдун, когда смотрел вниз? — спросил другой Мудрый.

— Нойдак летел, как птица, Нойдаку было хорошо, как…

— Как?

— Как когда с женщиной, а … внутри нее…

Что-то не понравилось старикам в словах Нойдака, они не спеша переглянулись, потом велели Нойдаку протянуть вперед руки. Мудрые поочередно сближали сморщенные ладони с ладонями молодого колдуна, покачивали головами. Потом, почти точно так же, почти невесомо, прогладили ладонями голову и грудь Нойдака.

— Сила в ладонях есть, но ее не много, — отметил один из старцев.

— Голова слабая, силы почти нет… — заметил другой.

— Сердце наполнено силой, но ее не достать, — заключил третий.

— Значит, только руки!

— Но они то сейчас, как раз, и нужны!

Мудрые, кажется, приняли решение.

— Ты не сможешь быть Учеником, но ты будешь Работником! В этом твое назначение…

— А что Нойдак будет делать? — спросил Нойдак.

— Ты, вместе с другими такими же, не боящимися высоты каменотесами, вы будете делать Великого Бога! — Мудрый повернулся к ожидавшего решения Оку, — Мы довольны твоей работой, кормчий, наградой тебе будет разрешение вновь отправиться на поиски! Отплывай завтра же!

Ок, кажется, обрадовался, по крайней мере нечто похожее на мимолетное ощущение счастья промелькнуло на его суровом лице. Он повернулся и быстрым шагом удалился. Кажется, по направлению к берегу, к ладьям…

Через несколько дней начали ту самую работу, о которой говорил Мудрый. Нойдака, как и других каменотесов, а всего их было шестеро, спускали на веревках с самой вершины горы. Все было предусмотрено для долгой работы — две веревки удерживали деревянную доску — сидение, на которой располагался Нойдак, свесив ноги вниз, и еще одна веревка была завязана у него вокруг пояса. Если вдруг порвутся веревки, привязанные к доске, или Нойдак, сделав неловкое движения, вывалится — эта самая третья веревка не даст ему полететь в бездну, спасет его…

Зубило ничем особенно не отличалось от тех, с какими Нойдак имел дело раньше. Тут уж ничего нового не придумаешь! Разве что рукоятка у нового зубила была поровней, да острие — получше отбито. Зато молоток был просто чудом, по сравнению с которым тот, каким пользовался Нойдак раньше — а в родном племени у него был собственный каменный топорик — молоточек, перешедший по наследству от старого колдуна, так вот, этот — был просто чудо. Одна ровно обстроганная рукоять чего стоила — ведь она совершенно не натирала руку при работе…

Контур того, что предстояло выбить Нойдаку на скале, был уже обведен углем — как это делали, Нойдак не очень себе представлял, ведь для того, чтобы нарисовать — надо видеть, а как увидеть то, что размером с огромную скалу?

Дни проходили незаметно. Нойдак все стучал и стучал зубилом по мягкому камню, выполняя свою часть грандиозной работы. Через некоторое время он заметил, что число таких же, как он, работников возросло. Верно, их привозили из дальних краев. Большинство из них были или колдунами стойбищ, или их учениками. Вероятно, у каждого в руках была частица той силы, которую нашли Мудрые в ладонях Нойдака. И теперь их силы переходили в скалу, в то изображение, что рождалось под ударами зубил…

Работали подолгу, все время находясь на весу. Затекали ноги, спина, болело все — но только поначалу, ведь человек ко всему постепенно привыкает — привык и Нойдак. Но привык он или не привык, все равно — будучи поднят на вершину горы после трудового дня и наскоро покормлен, он прямо-таки сваливался на свою «постель». Впрочем, чего-чего, а мяса да рыбы для еды и теплых шкур для сна тут не жалели. Дней отдыха не было, женщин — тоже. Кстати говоря, за все время нахождения Нойдака у Мудрых он так не разу и не заметил ни одной женщины, девушки или девочки…

Нойдак мог бы начать забывать самого себя, если бы не его невидимый приятель. Дух развлекал его разговорами, напоминал о прежней жизни, о сородичах. К сожалению, он оставался все таким же бестолковым, как и раньше. Не смог слетать в родное стойбище — просто не нашел дороги, как сказал, оправдываясь. Но Нойдак не очень-то ему поверил — небось, не долетел, увидев что-то интересное по дороге. Ведь заинтересовать Духа мог любой редкий камень или красивый цветок, а заинтересовавшись чем-либо, Дух забывал обо всем!

Сколько времени продолжалась эта работа? Неизвестно… Но однажды Нойдак достиг участка, уже обработанного другим мастером. Перешел, вернее, его перетащили в другое место — и там вскоре работа закончилась встречей, уже лицом к лицу, с другим мастером. Точнее, встретились их руки. А это означало, что еще одна часть работы была закончена.

Прошло уже совсем немного времени, и работы были прекращены. А каменотесам было приказано спуститься вниз, к подножию скалы. Только теперь Нойдак смог увидеть то, ради чего они трудились столько времени. На белом фоне огромного скального массива отчетливо различалась невероятных размеров человеческая фигура с распростертыми руками. Но было в этой фигуре нечто, было такое — неоконченное. Нойдак пригляделся — да, голова была отделена от шеи узкой полоской необработанной скалы. Что это означало?

Работников выстроили в ряд. Вновь появились Мудрые, они молча начали обходить мастеров. Опять щупали руки, водили ладонями над головами, что-то обсуждали, качали — то один, то другой — головой…

Наконец, троица Мудрых собралась вокруг Нойдака. Старики были явно недовольны — ведь они уже трижды обошли всех работников, и, кажется, не смогли найти того, чего искали.

— В этом еще осталось немного силы, — сказал один из Мудрых, обследуя Нойдака, — совсем мало, совсем…

— Но этого мало! — заметил другой.

— Остальные совсем пусты!

— Ладно, это все-таки лучше, чем ничего…

Нойдака отделили от остальных работников, дали новый инструмент, приставили троих самых сильных мужчин для работы с веревками.

— Ты понимаешь, что должен будешь сделать?

— Соединить голову с туловищем?

— Да.

— Нойдак должен начать работать сейчас? — спросил Нойдак.

— Сейчас ты поднимешься на вершину, тебя опустят, но работу не начинай, пока тебе не дадут команду!

Нойдак висел на веревках уже долго, команды все не было. Сначала он осмотрел «предстоящий фронт работ». Сделать надо было всего ничего — раз-два — и готово! Так как Нойдаку стало скучно, он стал вертеть головой, смотреть сначала по сторонам, потом вниз. Увиденное внизу испугало его.

Работники, среди которых совсем недавно находился Нойдак, лежали связанные на большом камне у входа в пещеру. А возле них стояли люди с мечами…

Так значит, их собираются принести в жертву! А Нойдака? Минует ли его эта участь? И чего все ждут? Ответа не было, время как бы замерло.

Что-то странное происходило вокруг. Как будто даже утих шум ветра. Ага, вот оно что — становилось темнее. Снизу замахали Нойдаку — начинай, мол, работу! И Нойдак начал трудиться. Когда он дошел примерно до середины, совсем стемнело. Нойдак никогда раньше не видел, чтобы днем вдруг становилось темно. Внутренне содрогаясь, он посмотрел вниз. Там, как раз между ногами выбитого на скале гиганта, при дрожащем свете разожженных костров лилась кровь жертв. У Нойдака было острое зрение, а сейчас, как будто, оно обострилось еще более, он вдруг увидел все происходящее невероятно отчетливо, как будто был совсем рядом…

Значит, и его ждет та же участь? Но, прежде всего, надо закончить работу! И Нойдак, стремясь не смотреть вниз на льющуюся кровь, изо всей силы застучал зубилом по мягкому камню скалы…

Удар, еще удар! Осталось совсем немного… И вот, вот последний кусочек, который надлежит отбить. Последний удар! О, как темно вокруг…

Земля шевельнулась. Или вздрогнула одна эта скала? Но вот скала зашевелилась вновь. Крик, сначала сверху, потом — стремительно затихающий внизу. Да, это свалился с вершины одни из тех, кто распоряжался веревками. Теми самыми, на которых висел сейчас Нойдак…

Скала шевелилась совершенно явно. Но шевеление, равно как и мысль о том, что веревки, державшие Нойдака, сейчас оборвутся, уже не пугали молодого колдуна. Потому что было чему испугаться куда как похлеще! Изображенный гигант ожил, приобрел как бы плоть, и сейчас явно собирался отделиться от скалы.

— Держись за его бороду! — услышал Нойдак голос своего Духа, и, не раздумывая, последовал совету.

Откуда взялась борода? Ведь они не выбивали на камне ее изображения? Впрочем, разве может понять маленький человечек, откуда что берется у гигантов? Дали хороший совет — ну и спасибо!

Совет пришелся как раз вовремя. Ибо оживший колосс рывком отделился от родившей его скалы и сделал шаг вперед. Кажется, внизу раздались крики. Нойдаку, почему-то, показалось, что новорожденное божество наступило — первым делом — на своих создателей, и, даже не заметив их, раздавило — как муравьев!

А новый бог шагал и шагал вперед, прямо по морю, как по земле. Его шаги были широки, темп ходьбы — быстрый. Куда он шел? Да знал ли он сам ответ на этот вопрос? Да и не это заботило сейчас Нойдака. Лишь бы удержаться! Шаг за шагом — наш парень раскачивался из стороны в сторону, лишь чудом удерживаясь на весу. Да он бы и не удержался — помогли веревки, в которых Нойдак запутался в тот момент, когда гигант сделал первый шаг. Вероятно, веревки оборвались там, сверху, а божество и не заметило, как не замечало сейчас Нойдака. Впрочем, вскоре положение изменилось. К Нойдаку протянулась огромная рука — и вот уже он — букашечка — разглядывается гигантом со всех сторон. Кажется, Нойдак не понравился гиганту, тот собрался его раздавить пальцем, но…

Нойдак услышал голос своего приятеля — Духа. Голос то приближался, то удалялся. Ага, вот оно что, Дух летал вокруг головы божества как какой-нибудь комар, скорее всего и крики духа воспринимались гигантом как комариный писк — человеком… И вот, забыв про Нойдака, новорожденное божество начало махать руками, стремясь то ли прогнать, то ли поймать летающего вокруг него Духа. Еще один взмах руки — и Нойдак оказался в воздухе. Краткий миг полета сменился ударом — но не об землю или воду — нет, Нойдак ударился об ногу божества, кожа которой неожиданно смягчила удар. А потом Нойдак покатился вниз, пока не плюхнулся — но не в воду, а, на свое счастье, в рыхлых снег, покрывавший заплывшую в открытые воды льдину. Спасен? Неизвестно…

Божество вспомнило о досаждавшем ему «насекомом». Нойдак кожей почувствовал взгляд огромного существа, приготовился — на этот раз — к неизбежному. И оно последовало. Божество вдруг выдохнуло прямо на Нойдака, и молодой колдун почувствовал, что ему становится очень холодно…

Что было дальше, Нойдак не помнит. Когда он очнулся, первым, кого он услышал, был его Дух.

— Проснулся? — спросил Дух.

— Долго же Нойдак спал! — сказал человек.

— И я тоже! — отозвался Дух.

Нойдак сел на камень. Как он здесь, на этом пригорке, собственно оказался. Ведь последним воспоминанием был замораживающий взгляд гиганта.

— Что было с Нойдаком? — спросил он своего Духа.

— Нойдак замерз, и вода вокруг замерзла, все замерзло, только я не замерз, — сообщил Дух, — ты уже хотел отделиться от тела, но начал просить меня помочь…

— Нойдак просил тебя? — удивился молодой колдун.

— Ты забыл, — предположил Дух, — или это были твои мысли…

— Рассказывай дальше!

— Я объял тебя со всех сторон и не дал тебе уйти из тела, — начал рассказывать Дух, — потом я почувствовал, что холод, распространившийся повсюду, начинает охватывать и меня, но я не мерз, просто мне захотелось спать. И я заснул вместе с тобой.

— А тот, большой, из скалы?

— Не знаю, мне было не до него, я же занимался тобой, — ответил Дух.

— А что было потом?

— Да я же сказал тебе, что заснул и больше ничего не помню, — сказал невидимый приятель Нойдака, — а проснулся только сейчас, вместе с тобой.

— И долго же спали Нойдак и Дух?

— Не знаю, может быть, долго, — Дух задумался, — смотри, ведь мы оказались вдали от моря.

Нойдак начал осматриваться по сторонам. Он находился на зеленой лужайке, сплошь покрытой камнями. Совсем рядом лежал здоровенный черный валун. Нойдак подошел к валуну, что-то было не так. Ковырнул, потом — глубже. Да, это был не валун, а большой кусок льда, потихоньку таявший. Откуда здесь, да еще в такую теплую погоду — лед? Нойдак не стал, подобно некоторым нашим современникам, смотреть в небо, он искал естественную причину рядом. И нашел. Вот, поблизости — настоящая гора, а в ней — как будто не хватает куска. Как раз со стороны, где проснулся Нойдак. А к горе тянется целая цепочка черных камней. Если это — старый лед, то гора — это…

И Нойдак побежал к горе посмотреть, какова она на разломе. Сразу потянуло холодом. Но молодой исследователь хотел убедиться сам — начал ощупывать руками поверхность разлома. Камни и лед…

— Вот где мы с тобой лежали, — услышал он голос Духа, — а потом кусок горы отвалился, скатился по склону, развалился на части…

— И растаял, — докончил Нойдак, — а я оттаял и ожил?

— Да.

— Слыхал Нойдак, как людей, во льду замороженных находили, но никто из них не оживал, когда лед таял, — сказал Нойдак недоверчиво, — вот рыбы, оно известно, оживают, когда лед, в котором они вморожены были, тает. Но ведь Нойдак не рыба!

— А, может, и рыба — ведь ожил же! — Дух решил пошутить, иногда он вел себя как маленький ребенок, — Нойдак — большая рыба, Нойдак — большая рыба!

— Нойдак не рыба, — сказал молодой человек назидательно, — видно, не простой лед это, в котором Нойдак заморожен был.

— Да, само собой, непростой, — согласился Дух, — но если это колдовство, то отчего действовать перестало?

— Может солнце? — предположил Нойдак, — Ведь тот большой каменный человек родился, когда солнце вдруг куда-то ушло и все вокруг потемнело. А когда солнце вернулось, большой человек стал быстро уходить…

— На север, — дополнил догадку друга Дух, — может, искал место, где нет солнечных лучей.

— Может, и так, — согласился Нойдак, — но как этот лед попал сюда, среди леса? Чудеса!

— Как попал — не знаю, а вот что было потом — ясно!

— Ну и что было потом?

— Гора потихоньку тает, — начал излагать свою гипотезу Дух, — вот кусок, где ты был, и отвалился. Покатился, покатился, на кусочки развалился! Солнышко пригрело, да ледяное колдовство и растопилось. И ты ожил!

— Ладно, — согласился Нойдак, — пусть так и будет! А теперь вот что — я хочу есть…

— Ягоды рядом, — сообщил Дух.

Но Нойдак перед тем, как отправиться искать себе пищу, все-таки устроил самому себе «инвентаризацию», как сказали бы мы. Результаты были скромны — молотка и зубила при нем не оказалось, одно счастье — заветный гарпун был привязан за спиной. А одежда — что же, как ни странно, она неплохо сохранилась, кое-где порвалась, само собой, но в целом носить еще можно…

Что было дальше? Много всего! Но это были уже новые приключения в новом мире. Почему новом? Нойдак слишком долго проспал и мир переменился. А узнал он об этом в первую же ночь, едва взглянув на небеса. Небо было чистым, и все звезды были как на ладони. Так вот — это были уже совсем другие звезды. Нойдак не узнавал знакомых фигур на небе, это было совсем другое небо…

Глава 10

Поля как-то незаметно перешли в леса. Будь это хвойным лесом, Нойдак бы чувствовал себя как дома, ну, прямо как на той далекой своей родине. Там, на севере, леса были стройные и торжественные, опасные — и в то же время, так сказать, «честные» — то есть от них можно было не ждать какой-нибудь заподлянки. Если болото — так его видно сразу, издали, если медведь — так и он скрываться да прятаться меж деревьев не станет.

А тут, в этих веселеньких, на первый взгляд лесах… Пугают эти леса! Да, конечно, лес, через который проезжали наши герои, был светлее и как бы живее, чем те леса, возле которых вырос Нойдак. Здесь и солнышко играет меж стволов, и птички щебечут, и белки непуганые вверх-вниз по стволам шмыгают.

— Сколько же денежек по ветвям прыгает! — решил пошутить Нойдак. После киевской ярмарки белки воспринимались им как прыгающие шкурки, на которые можно было что-то купить…

— А ты оставайся здесь, белок волшебным дротиком набьешь, в Киев возвернешься, да на шкурки беличьи себе новые портки справишь! — отшутился Сухмат.

— Не дразни колдуна, Сухматий, — бросил Рахта, — а то у него ума хватит, действительно останется!

— Нойдак знает, здесь новому человеку опасно, — заявил северянин важно, — здесь болота, а в них кракордилы страшные, зубастые, Нойдака за ногу схватят и в болото затащат!

— Наслушался сказок, — бросил Рахта недовольно, — нет никаких тут кракордилов.

— Здесь-то нет, а вот там, куда мы едем… — начал было Сухмат.

— И там нет, — перебил побратима Рахта, — это вятичи все киевлян пужают, думают, глупые, испугаемся — и не пойдем к ним в гости…

Нойдак ничего не сказал. Ведь в болото можно было попасть и без какого-то там кракордила. Просто — оступился, а потом — затянет. Этих страшных историй Нойдак уже наслушался немало. Постаралась и толстушка Майя, успевшая не раз принять и приласкать тщедушного северянина у себя дома. Уж она-то страстей наговорила, нарассказывала, едва прослышала, что Нойдак в поход дальний направляется, в леса дальние, восточные, где вятичи злобные живут, да на семи холмах, в граде Москве, киевлян на кострах поджаривают, да с чесноком лопают…


— Знаешь, браток, — вдруг сказал Рахта непривычно робким голосом, — я опять чувствую за собой… Ну как тогда!

— А чего чувствовать, — отозвался Сухмат, — проверить нужно.

Богатырь развернул коня и резко рванул. Конь помчался во всю прыть. Рахта и Нойдак остановили коней, решив дождаться Сухмата. Дожидаться пришлось долго. Нойдак пару раз дернулся было, думая, верно, что не пора ли помочь? Но Рахта всякий раз придерживал друга, он всегда точно знал, когда побратиму нужна подмога, а когда — лучше не мешаться! Наконец, Сухмат вернулся, его конь шел неспешным шагом, а сам витязь — о чем-то задумался.

— Да, был за нами всадник, — сказал богатырь, подъехавши к друзьям, — только всадник необычный. Был — и пропал. Я пошел по следам…

— И что?

— Он повернул назад, все было ясно видно, остались четкие следы. Лошадь подкована… А потом, вроде, следы ушли с дороги в лес, да там и пропали, только чудится мне, что и в лесу я эти следы отыскал бы, да не было их среди деревьев.

— Что ж он, улетел?

— Ой, не знаю, браток, что за нечисть за нами увязалась…

— Может и нечисть, а может — и нет! — вздохнул Рахта, — чувствую я… — и он смолк.

— Что чувствуешь?

— А так, ладно… — Рахта безнадежно махнул рукой.

Наши герои отправились неспешно дальше. Сухмат, кажется, начал кипятиться внутри, серчая на все вокруг себя все больше — сначала на себя, что не поймал незнакомца, потом на братца, что ничего объяснить не хочет, затем дело дошло и до Нойдака.

— Где же твой Дух долбанный? — спросил он сердито северянина, — то болтался вокруг, даже в шахматы хотел твоим посредством сыграть, мешался только. А теперь, когда он нужен — его нет? Как бы он сейчас пригодился, небось, от него нечисть бы не спряталась.

— Может и спряталась бы, — ответил Нойдак безмятежно, — молодой он еще да глупый. Наверное, потерялся да заблудился. Как он теперь Нойдака в лесу отыщет? Бедный Дух, пропадет он без Нойдака!

— Так уж и пропадет? — не поверил Рахта.

— Прямо пропадет… — передразнил Сухмат, — нашел, небось, себе духиню какую-нибудь, да развлекается. Ты, Нойдак, ведаешь, как это у них, духов, делается? Как у людей, или как иначе?

— Рано ему еще жениться, — ответил Нойдак совершенно серьезно, — он еще — дитя.

— Так, говоришь, видел ты его, когда Перун промахнулся, в тебя молнией пуляя?

— Нойдак видел, — подтвердил колдун.

— И что, на кого он похож, твой Дух?

— Дух — совсем маленький мальчик, — ответил Нойдак.

— Ну, тогда ему, конечно, с духинями рано… — рассудил Сухмат. Кажется, за разговорами на веселую тему его злость постепенно улетучилась. Тем более, что Сухмат просто не мог по-настоящему озлиться на Нойдака…

Путники следовали все дальше и дальше. Привалы, скромная, лишь иногда — если случалась попутная охота, то — роскошная еда. Кажется, богатыри готовы были передраться за право оказаться в роли повара, но до драки дело не доходило, Сухмат всякий раз напоминал о стародавнем обещании Рахты слушаться в делах домашних побратима, и тому ничего не оставалось, как уступить потрошение дичи товарищу.

Дорога постепенно сужалась, расходясь тропинками в разные стороны. Теперь это была не дорога, скорее — тропа. Но пока было, однако, что это все-таки главная тропа, ибо остальные тропки были куда уже.

Но друзья были все время начеку. Что из того, что на них никто пока не посмел напасть? Лесных разбойничков можно было понять — надо быть полным идиотом, чтобы напасть на тройку воинов, двое из которых и по виду, и по стати, и по тяжести брони — настоящие богатыри… Да и Нойдак, в длинной кольчуге, со шлемом на голове и небольшим мечом на боку подарком отнюдь не выглядел. Мало что дохленький — вон и бубен у седла, стало быть — колдун, а богатыри плохого колдуна с собой в товарищи не возьмут! Вот и поставьте себя теперь на место лесных разбойников — зачем вам такое счастье, нападать на такую троицу, уж лучше спрятаться где подальше за деревьями, притаиться, да переждать… А вот когда на дорожке покажется телега с товарами — вот тогда мы — молодцы!

Как-то Сухмат услышал впереди какой-то странный звук. Жестом остановил приятелей, приложил палец к губам, показывая, что надо соблюдать тишину, а сам — мягко соскочил на землю и как тень скользнул между деревьев. Прошло некоторое время, примерно столько, сколько горела бы лучина длиной с палец. Послышался голос Сухмата, явно веселый и зовущий к себе голос.

Когда Рахта с Нойдаком подъехали поближе, они обнаружили богатыря, державшего в руках тщедушного старичка. Такого маленького-премаленького, сухонького-тщедушненького, но с длинной-предлинной бородой! А рядом, прямо у дороги, точнее, у развилки дорог, стоял камень. А на камне была надпись, еще не оконченная. Все было ясно, старичок именно этим и занимался — выбивал кремниевым зубилом буквицы на гладком камне. Вот и зубило рядом валяется — ох, сколько же у Нойдака воспоминаний сразу!

— А что здесь написано? — спросил Нойдак, так и не выучившийся читать.

— «Кто направо пойдет, — зачитал Сухмат громко, — тот коня своего по…» — богатырь не дочитал, сразу рассердившись, — и как тебе не стыдно, старый человек… Такие вещи, да еще и на камне роковом писать?

— А что, — ответил старичок, не смущаясь, — я правду пишу, как написал, так оно и будет!

— Что-то я не слышал, чтобы в лесу камни ставили! — сказал Рахта, — Да, отпусти ты старого человека, никуда он не сбежит…

— Захочу — и сбегу, — заявил старичок, — мы, лесовички, народ юркий!

— Так чего ж ты в лесу камень роковой ставишь?

— А в полях на всех дорогах уж поставлены, пора за леса браться!

— А чего ж такое нескромное пишешь?

— Так тута лес, дело известное, — заявил лесовичок с достоинством, — это хороводы водить с девками в поле можно, а как до дела с ними более интересного — так и сам, небось, сразу в лесок? А?

— Твоя правда, дедок! — засмеялся Сухмат.

— Вот оттого и надписи тут, на камнях таковые! — закончил дед глубокую мысль.

— А где же лесовичок? — опомнился Рахта, когда друзья отсмеялись.

Дедка нигде не было видно. И как он юркнул, куда — никто и не приметил. Впрочем, оно и понятно, ведь родной он тут, и лесу родной, и лес ему — родня…


— Сбежал, — равнодушно отметил Сухмат.

— И куда теперь нам ехать?

— Не знаю куда, — сразу высказался Сухмат, — но налево я не поеду!

— И Нойдак тоже не хочет… — добавил молодой колдун.

— Так вы что, поверили лесовичку? — удивился Рахта, — Да он просто проказничает!

— Поверили, не поверили, а направо — не поеду! — заявил Сухмат.

— Ладно, — согласился Рахта, — тогда куда? Остались две дороги — прямая и налево…

— А нам надо на восток, — напомнил Сухмат.

— Восток — это откуда солнце всходит? — спросил Нойдак.

— Да.

— А как определить, где восток?

— Если встать лицом к северу, а спиной — к югу, — начал объяснять Сухмат, — то по левую руку будет запад, а по правую — восток!

— Ну, а где юг, а где север, ты уж найдешь и без подсказки… — добавил Рахта.

— Нойдак всегда знает, где юг, — сказал Нойдак, — и по листьям, и по лишайникам, и по грибкам, и по цветам…

— Да, тут тебя учить нечему! — улыбнулся Сухмат.

— А какая дорога идет на восток? — решил уточнить Нойдак.

— Ну, так сам и найди!

Нойдак, мельком окинув окружающие деревья взглядом, повернулся, как учили, лицом к северу и начал разглядывать свою правую руку.

— Однако ж… — удивился Рахта, поняв, почему Нойдак медлит с ответом. Получалось, что ехать надо именно по той самой дороге, что «направо».

— Сдалась нам эта дорога! — решил, наконец, Сухмат, — Поехали прямо!

Никто не стал ему возражать…

* * *

— Вот лесовички — они кто? — спросил то ли сам у себя, то ли у побратима Сухмат, — Люди — не люди, чудики — не чудики.

— Слышал я, что с лешим они в родстве, — ответил Рахта, — только не очень близком, так, седьмая вода на киселе…

— А Нойдак так слышал, — вдруг вмешался Нойдак с каким-то странным налетом раздражения, — Нойдак слышал — лесовичок с лешим в родстве, кикиморы болотные, водяные да домовые — все в родстве. И богатырь Алеша — он-де то же в родстве с лешим. А еще разные лешачки, которые не лешие, но поменьше — и все в родстве. Может, и ты, Сухмат, и ты, Рахта — тоже с ним в родстве?

— Вообще-то маманя мне ничего такого не рассказывала, — засмеялся Сухмат, — но всяко бывает…

— Ведунишка наш правду молвил, — неожиданно высказался Рахта, — все тут, в лесу, в родстве. И мы, коли из леса пришли, так тоже, быть может, с лешими в родстве состоим. Только вот каков он, этот леший?

— Да мы столько уже говорили, — пожал плечами Сухмат.

— Да мы с тобой, Сухматьюшка, как две бабы-бараболки, много чего наговорить могли…

— А что, что не так?

— Может, тот, кого мы лешим считаем, за кем охотиться отправились, и не леший вовсе, а так…

— Его родственник?

— Ага!

— Во-во! — согласился Сухмат, — слышал я, что тот леший, который действительно леший, так вот он каким хочет, таким и становится. Может на дерево с ветвями толстыми стать похожим, а может — на пень трухлявый, или на куст какой… И еще голову заморочить, закружить — ему путнику раз плюнуть! Может водить по лесу и так завести, что и дороги не найдешь…

— Все по лесу кругами ходят, если север — юг не блюдут! — сказал Рахта, — дело известное, надо направление знать, а то кругом пойдешь!

— Ага, слышал я от одного старого воя, что все люди ходят кругами против солнца, а которые левши — так те по солнцу.

— Это как? — удивился Нойдак.

— А вот так, — Сухмат остановил коня и начал показывать, как бродят в лесу правши, а как левши. Для Рахты это была новость, он чуть было даже рот не приоткрыл, да вовремя вспомнил, что это Нойдак у них дурачок, и это его привилегия — рот с удивленья открывать, а он, Рахта, муж опытный да мудрый, у него губы должны быть сжаты, а взгляд — суров…

— А почему правши так, а левши — так? — все-таки переспросил Рахта, не особо надеясь на ответ.

— То одним богам ведомо, — ответил Сухмат.

— Почему богам, Нойдак тоже знает! — заявил северянин.

— И что Нойдак знает? — засмеялся Сухмат.

— А то! — в голосе Нойдака чувствовалась какая-та обида, его, мол, все время за глупого принимают! — У правши правая рука и нога сильнее, а, значит, и длиннее, а у левши — левая! И если правый шаг чуть длиннее левого шага, так и пойдешь кругом…

Богатыри молча посмотрели друг на друга. Видно, обоим стало немного стыдно — стоило только подумать. Уж если даже их ведунок-дурачок догадался…

— Ладно, поехали, — сказал, наконец, Рахта, а потом, вздохнув, добавил, — ох уж ты Нойдак…

* * *

Нойдак отошел для своих личных дел подальше от дороги. Но присесть не успел. Потому как увидел прямо перед собой огромную волчью морду. Волк! Волк? Да эта морда была размером с медвежью, а огромные, налитые кровью глаза указывали, что перед северянином предстал совсем не простой зверь…

— Волк-брат, волк-отец, — забормотал Нойдак заклинание, — у нас один род, одна кровь…

— Нет, мы не одной крови! — зарычал волчище, — но твоя кровь мне по вкусу!


— Оборотень! — заорал Нойдак, наслушавшийся немало рассказов о людях-волках, живущих по всем русским лесам. Может, это и какой ведун обратился, али князь, такой, как Вольга — кто его знает. Да и не все ли равно, кто тебя сейчас слопает!

Все эти мысли пронеслись стрелой в голове у Нойдака, а сам он уже удирал во всю прыть, крича: «Рахта! Сухмат! Оборотень!». Но разве в силах человек удрать от волка? Само собой, вот, волчище уже совсем рядом… Но, возможно, заветные слова и не были совсем уж лишены оснований, может, в роду Нойдака и впрямь были волки. По крайней мере что-то подсказало ему, что надо пригнуться. И только он наклонился, как над ним пролетело в прыжке серое тело исполинского волка. Оборотень мгновенно развернулся, но все же потерял мгновение — видно, удивил его Нойдак. А что северянин? Да в нем и впрямь пробудился не охотник, а зверь. Нойдак вдруг сам кинулся на оборотня и… вцепился зубами в черный нежный нос волка, причем закусил его не на шутку. Оборотень оторопел, ему было, вероятно, отчаянно больно, ведь у всех зверей нос — чувствительное место, а у тех, кому обоняние заменяет кучу других чувств — и подавно! Волчара попытался покрутить головой, но Нойдак еще сильнее сжал зубы. Будь оборотень сейчас в человечьем обличье — плохо пришлось бы ведуну, но враг бы сейчас волком, и его лапы были отнюдь не лапами рыси или росомахи, это были довольно бесполезные в таком положении волчьи лапы…

А потом оборотень завыл. И замолк, а голова его как-то вдруг оказалась внизу, висящей в зубах Нойдака. Ага, это подоспевший Сухмат аккуратно отделил богатырским мечом волчью голову от туловища. Нойдак долго не мог разжать зубы — челюсти не хотели слушаться.

— А хватка-то у нашего ведунка не хуже, чем у моего пса! — не совсем удачно пошутил Сухмат.

— Охота тебе деда за нос кусать! — бросил подоспевший Рахта.

Только тут Нойдак обнаружил, что в его зубах зажат нос уже совсем не волчий. Ведун разжал зубы, по земле покатилась голова бородатого старика. А рядом лежало тело — грязное, в крови…

* * *

Засаду впереди углядели богатыри практически одновременно.

— Нойдак, держись между нами, — приказал Рахта.

— Там, на дереве, не зверь, а охотник? — спросил Нойдак, вглядевшись в листву могучего дуба, стоявшего у самой дороги.

— Да, охотник на людей, — подтвердил Рахта.

— Неужели они не полезут?

— Кто? Те, которые в кустах? — переспросил Нойдак.

— А ведун-то наш совсем не плох, — заметил Сухмат, — посмотрим, каков он окажется в бою!

— Сейчас не посмотрим, — заметил Рахта, — не полезут…

— Ужель побоятся? — вздохнул Сухматий, — У меня так руки чешутся.

— Нет, не полезут, — повторил Рахта.

— Ну, хотя бы пара оплеух, — с надеждой молвил богатырь.

Перед приостановившимися богатырями стояли трое с дубинами — здоровые бородатые мужики, не по лету тепло одетые. Нельзя было сказать, чтобы они загораживали дорогу — так, стояли скромненько поодаль, у обочины. Они бы, само собой, и не стали бы выходить, да Рахта приказ дал громким голосом — пришлось…

— Так вы что, никак тати лесные? — спросил богатырь.

— Нет, что ты, добрый молодец, — сразу начал отбрехиваться самый здоровый из них, по всей видимости, атаман, — мы — добрый люди.

— А чего в лесу делаете?

— Да по дрова.

— А дубины тогда зачем? — продолжал придираться Рахта.

— А, дубина, — сказал атаман, пряча свое оружье за спину и смущенно краснея, — это так, от лихих людей…

На этом сцена могла была бы быть и закончена, но точку поставил тот, кто сидел на дереве. Нойдаку просто стало интересно — продолжает ли он там сиживать, ведун поднял голову кверху и неожиданно встретился взглядом с засадником, смотревшим вниз с удивлением и страхом одновременно. Когда разбойничек понял, что страшный колдун — а в глазах лесного человека любой ведун, ехавший в компании с богатырями представлялся уже страшномогучим ведунищем-колдунищем — увидел его, то с испугу так и свалился вниз. Но не разбился, само собой — страх страхом, а привычка прыгать с дерева осталась при нем и ноги-руки сами сделали свое дело. Но едва очутившись на земле, разбойник бросился со всех ног удирать куда глаза глядят. Это как бы послужило сигналом — у остальных разбойников не выдержали нервы и они, побросав дубины, бросились кто куда…

— Когда же я, наконец, подерусь? — пожалобился побратиму Сухмат.

— Так чего ждал? Начинал бы! — пожал плечами Рахта.

— Я первым не умею…

— Нойдак тоже сильный, — заявил ведун, — Нойдак лихого человека испугал!

— Еще бы, — согласился Сухмат, — я и сам тебя порой боюсь. Ты ко мне ночью не подходи, а то увижу спросонья, подумаю — вот он, Виюшка, по мне с подземли явился…

— Хорошо, Нойдак не будет подходить ночью, — Нойдак, как всегда, воспринимал все шутки серьезно.

* * *

Перед сном, у костра, вновь вспомнили утреннюю встречу. У Нойдака не было никаких сомнений насчет того, что богатыри просто побили бы этих разбойничков, как коты — мышат. Или проехали бы мимо без какого-либо вреда. Ведь он сам наблюдал однажды удивительную — с непривычки тогда еще в Киеве — сцену. Шли они втроем, а впереди — драка. Да не простая, а стенка на стенку, кулаками в неистовстве машут, кровь из разбитых носов и так далее… Что же богатыри? Нет, обходить не стали, но и в драку ввязываться — тоже. Просто продолжали идти вперед, прямо в гущу дерущихся. Нойдак шел между Рахтой и Сухматом и подумывал, что ему может прийтись не сладко — любой из махавших сейчас киевлян одним ударом зашиб бы северянина. Но, странное дело, народ, продолжая махать кулаками, как бы расступился перед богатырями. Кругом шел бой, а Рахта с Сухматием прошли через разгоряченных парней, даже и не прикоснувшись ни к одному из них. Нойдак оглянулся — драка замкнулась за ними, едва богатыри вышли из толпы продолжавших дубасить друг дружку добрых молодцев…

А богатыри, между тем, обсуждали проблемы «как бы, да с кем бы подраться» и жалели, что кругом народ такой мирный да пугливый.

— Мне так просто с этим всегда не везло, — сказал Рахта, — я уж когда хари эти разбойничьи углядел, так сразу и понял — сегодня помахаться не придется.

— Ну, тебе, известное дело, не везет, — согласился Сухмат, — но так твое невезение и на меня перекинулось — раз с тобой вместе едем?

— Да, тебе надо было бы одному вперед — может, и подрался бы!

— Вряд ли, — засомневался Сухмат, — тот, что наверху сидел, предупредил бы…

— Ладно, не плачь, найдем мы тебе, с кем подраться, — успокоил друга Рахта, — может, даже и мне побороться с кем придется…

— Или не придется, — сказал Сухмат, — тебе после того случая с толстяком Довшаном не везет на это дело. Сглазил он тебя, точно! Эй Нойдак, ведаешь ли, как сглаз борцовский снять? А то моему другу теперь соперника найти себе непросто.

— А что так?

— Да вот, иногда хочется побороться, да не получается, — вздохнул Рахта, — это, точно, Довшан-пехлеван мне судьбы испортил!

— А кто этот Довшан?

— Борец знаменитый.

— А ты его поборол?

— Увы, не получилось, — вздохнул Рахта, — в том то и дело!

— Он тебя поборол?

— Да нет же! — рассердился Рахта, — Где ж это видано, чтобы русского богатыря побороть?

— Не сердись, дружище, — успокоил побратима Сухмат, — я сейчас расскажу нашему ведуну, как дело было.

— Только не приукрашивай!

— Ладно, ладно! — улыбнулся Сухмат и начал свой рассказ.

Были тогда Сухмат с Рахтой в землях турецких. Зачем да почему, и что они там делали — то отношения к рассказу не имеет. Только часто тюрки любовались на здорово добра молодца Рахту, заговаривали, а узнав, что тот борец — расспрашивали подробно — любили они это дело. И вот, стал Рахта раз за разом замечать, что сравнивают его иногда с каким-то Довшаном-пехлеваном. Только и слышит: «Ну, здоровый как Довшан», «Силен, почти как Довшан-пехлеван!», «Побеждал, как Довшан…». Заинтересовался Рахта, начал расспрос вести. И узнал, что живет неподалеку, в городе таком-то, борец турецкий знаменитый, по имени Довшан-пехлеван. Впрочем, пехлеван — это, по ихнему — силач, богатырь. Так вот, борец тот не молод, множество других силачей поборол, а его — так никто не разу и не смог! И слава о нем по всем землям турецким была, и в других землях мусульманских — тоже забредала…

Ну, Рахта, известное дело, как прослышал о том, что живет неподалеку борец известный да непобедимый, так сразу и загорелся с тем пехлеваном силенками помериться. Благо, городок, где жил Довшан-пехлеван, располагался неподалеку. Приезжает Рахта в тот городок, спрашивает дорогу к дому борца — все охотно отвечают, показывают. Подходит к дому, стучится. Выходит слуга — видно, не бедно борец-то живет. Рахта ему — так, мол, и так, хочу прославленного борца увидеть, переговорить… А ему отвечают — никак нельзя, Довшан-пехлеван кушает! Ну, нельзя так нельзя, решил Рахта подождать — не силой же ломиться, все-таки не как враг пришел, а в честном бою силой помериться…

Ждал, ждал, потом снова постучался. Выходит слуга — и снова за свое — никак нельзя, хозяин кушать изволит! Снова ждет Рахта, ждет, надоело — стучит. А ему все тот же ответ: кушает пехлеван, мешать никак нельзя, хозяин рассердится!

— Да что он, целый день ест, что ли? — не выдержал Рахта.

— Да, Довшан самый сильный пехлеван, он должен целый день есть, чтобы силу не потерять! — отвечает слуга.

— Ладно, передай хозяину, что заходил к нему в гости борец из русов, — Рахта подумал, а потом решил, что и этого хватит, повернулся и ушел."

— И что ж ты, так и ушел? — удивился Сухмат.

— Ну, не ломиться же силой…

— А почему бы и нет?

— Так он же дома был, а дом — священен! — рассердился Рахта, вот если бы где на улице — я б все высказал!

— А что, тюрки чтят дом?

— Да, как и мы.

— Ладно, — смирился с поведением друга Сухмат, — рассказывай, что дальше было! Ты, как я полагаю, этого дела так не оставил, пришел снова на следующее утро?

— Нет, утром у меня было другое дело, — поправил Рахта, — а пришел я к дому Довшана к полудню только. Смотрю — посреди двора: гора!

— Гора? — удивился Нойдак.

— Ага, гора! — подтвердил Рахта, — потом пригляделся, а это человек, вернее, часть человека, короче — это брюхо было… Этого самого Довшана.

— Брюхо? — не понял Сухмат.

— Вот-вот, именно, — кивнул Рахта, — ни до этого, ни после я ни у одного смертного такого брюха не видывал. Но и сам турок был не мал, с тебя ростом, Сухматий, не меньше, руки толстые, как бревна, морда здоровая, бородатая, вся в шрамах. Бывал, видно, в сече не раз. Он, как увидел меня, спрашивает, тот ли я, кто вчера к нему в гости заходил, да не дождавшись, ушел? Ну, отвечаю, тот, а сам пока ничего не прибавляю. А он сразу — я, говорит, этого слугу прогоню, зря мой плов лопает, опозорил — говорит — меня! Чтобы ко мне силач пришел, а я его не принял, в дом не пригласил… Позор, говорит, на мою седую голову!

— А что, голова у него действительно седая была?

— Скорее лысая, — ответил по ходу рассказа Рахта и продолжил, — короче, пригласил он меня в дом, усадил за стол, и выносят тут мне разные яства, а Довшан — угощает, нельзя, мол, гостю хозяина обижать…

— И как, накормил?

— Накормил — не то слово, закормил чуть не до смерти. Я еще приостановиться хотел, намекнул, что мы, русы, всухую не привыкли! Я-то думал, обрезанный, вина, небось не употребляет… Какое там, только и намекнул, как заносят кувшинчик ведер в сорок, а борец говорит — это мы сейчас с тобой пробовать будем! Короче, пришлось мне похуже, чем даже когда твоя мамаша потчует…

— Ну, а бороться?

— Какое там, я только намекнул, за чем приехал — а он мне говорит: мы ж только покушали, если сейчас схватиться, все обратно полезет, да и сладкое еще впереди! Так и не удалось мне в тот день с ним силой помериться!

— А на следующий день?

— На следующий день он сам предложил мне единоборство — кто больше съест!

— Ну, и чем кончилось?

— Вечером он признался, что до сих пор не встречал никого, с кем была бы борьба на равных! — уклонился о ответа Рахта.

— Ладно, братишка, не тяни, скажи прямо, поборолся ты с этим Довшаном или нет?

— На четвертый день понял я, что если и дальше так будет продолжаться, у меня тоже такое же брюхо вырастет. Поэтому я ему, там мол и так, приехал я сюда силой меряться, а не брюхо наедать!

— Ну, и?

— А он отвечает — был бы помоложе, непременно бы тебя уложил, но вот, мол, беда… Как мы с тобой бороться будем, ведь надо друг дружке за пояса взяться — давай, попробуем? Попробовали — ни у меня руки до него не дотягиваются, ни у него до меня — брюхо преогромное мешает! Вот, говорит Довшан, потому я уже и не борюсь больше…

— Так и не поборолись?

— Так и не поборолись!

Через некоторое время и до Нойдака дошел весь юмор положения и он присоединился к смеющемуся Сухмату. Наконец, путники насмеялись вволю и, уже посерьезнев, продолжили свой путь.

— Люди, конечно, разные бывают, одно говорят, другое делают, — раздумывал вслух Рахта, — скольких знаю, сладких на язык, а отвернешься только — так и ужалят.

— Это уж точно! — отозвался Сухмат.

— Наоборот тоже бывает, но реже, — продолжал философствовать Рахта, — я опять про этого толстопузого Довшана вспомнил.

— И что же этот Довшан?

— Идем мы по базару, чего только там нет, фрукты да сладости, рыба да икра, мясо да птица… А лошадки хороши там, на том базаре, хороши, резвы, изящны… Так я про Довшана. Он впереди идет, народ брюхом расталкивает. Купцы да торговцы, видать, уже знают, каково бывает, когда этот пехлеван за покупками гуляет! Базар-то тесный, лавчонки друг рядом с другом стоят, повозки и лотки проходы перегораживают. А Довшан-пехлеван знай себе вперед идет, ни на что внимания не обращает. Торчит лоток с товаром в проходе — сковырнет, и не заметит. Застряла телега, проходить мешает — так он ее брюхом раз — и сдвинул, потом купчишке раскатившиеся дыни собирать, да еще хорошо, если дыни, а то ведь и посуда бывает — побьется! И не пожалуешься…

— Так чего, на него управы нет, что ли? — удивился Сухмат, привычный к княжескому суду.

— Судья там в городе есть, как не быть. Только, если кто придет на опрокинутый пехлеваном лоток жаловаться, то его перво-наперво спросят — а где твой товар лежал? Где положено или на проходе? А коли добрым людям ходить мешал, так и правильно его подвинули, а с тебя — еще и штраф!

— Ладно, посмешил! — махнул рукой развеселившийся Сухмат, — Но ты о чем-то другом начал.

— Да, иду я за Довшаном, хорошо так идти, дорога брюхом борцовским расчищена, его поучения слушаю…

— Брюха?

— Не, Довшана, — скупо улыбнулся Рахта, — а вокруг мальчишки с грязными мордашками увиваются, у пехлевана что-то выпрашивают. Ну, почти как наши в Киеве, только еще несносней. А толстяк от них отмахивается, пошли, мол, вон, не приставайте! И мне объясняет — никогда, говорит, ничего им, маленьким попрошайкам, не давай! Ну, я ему ничего не отвечаю, может, обычай там такой — кто его знает? А Довшан прошел еще немного, помахал руками на ребятишек, подходит к лавчонке и покупает сластей. И начинает эти сласти — орешки, да разные другие маковушки детишкам раздавать. Они вмиг все и расхватали. Я его потом и спрашиваю — ты же сам говорил, что нельзя мальчишкам ничего давать? А он — плечами пожал и отвечает — дети, мол…

* * *

Нойдак сидел у костра совсем уж огорченный. Еще бы — сделали крюк, чтобы заехать к ведуну искусному, еле добрались, чуть в болоте не сгинули. Приехали, ладно — но только колдун услышал, что Нойдак научиться у него науке ведической жаждет, что б самому ведуном стать, так сразу — руками замахал, да прогнал прочь. Да еще приговаривал: «Учить тогда надо, когда поперек лавки пороть уложишь, а как вдоль — так уж и поздно…». И совсем уж обидно прибавил: «Кто на старости лет на гуслях играть учится, тот Вию и сыграет!». Что же теперь Нойдаку — только вздыхать, никто его учить не хочет, все на него рукой махнули. А тут еще Сухмат…

— А что, Нойдак, тебя Черный Прынц грамоте, сказывают, обучал?

— Обучал.

— А ты ему за это сказки рассказывал?

— Рассказывал.

— По сказке за буквицу? — Сухматушка еле сдерживал смех, но Нойдак, и так вконец расстроенный, этого не замечал.

— Рассказывал…

— А расскажи и мне, я тебя тоже буквице какой-нибудь научу!

— Ты научишь Нойдака? — обрадовался северянин.

— Поучу, поучу…

— Тогда я сейчас расскажу одну сказку, — начал Нойдак. Рахта, в разговор не лезший, тем не менее подсел поближе — послушать.

"Жил-был зайчик. Любил он играть в осоке на берегу озере. Однажды ел он осоку и порезал себе губу. Рассердился заяц, пошел к огню жаловаться:

— Огонь, сожги осоку на берегу озера!

— Что тебе сделала осока? — удивился огонь.

— Губу мне порезала, — ответил заяц.

— Сам ты виноват: накинулся от жадности на осоку, вот и порезал себе губу, — сказал огонь.

Еще больше рассердился заяц, пошел к воде и говорит:

— Вода, затуши огонь!

— Что тебе огонь сделал?

— Огонь не хочет осоку сжечь на берегу озера!

— Что тебе осока сделала?

— Губу мне порезала.

— Сам ты виноват: накинулся от жадности на осоку, вот и порезал себе губу, — сказала вода.

Больше прежнего рассердился заяц, пошел к двум мальчикам со стрелами и луками и говорит им:

— Мальчики, стреляйте в воду!

— Что тебе вода сделала?

— Вода не хочет огонь потушить!

— А что тебе огонь сделал?

— Огонь не хочет зажечь осоку на берегу озера.

— А что тебе осока сделала?

— Губу мне порезала!

— Сам ты виноват: накинулся от жадности на осоку, вот и поранил себе губу.


Совсем озлился заяц, пошел к мышке и говорит:

— Мышка, мышка, помоги мне — перегрызи тетиву на луках у мальчиков, чтобы не могли они стрелять.

Пожалела мышка зайчика, побежала перегрызать тетиву у луков. Испугались мальчики, схватили луки, натянули тетиву и пустили стрелы в воду. Поднялась вода и пошла огонь тушить. Испугался огонь, к осоке перебросился. Загорелась осока, а в осоке зайчик прыгает. Растерялся, из огня побежал, уши себе подпалил. Едва жив остался. Вот и стали с тех пор у зайчика кончики ушей черными."

— Хорошая сказка, — заметил Рахта серьезно, — многие так вот — сначала своего добиваются, а добившись — плачут…

— Ну, я тоже про зайца сказку знаю! — сказал Сухмат.

— Про зайца и лису? — спросил Рахта подозрительно.

— Ага!

— Ну, у тебя все сказки про лису да зайца кончаются одинаково, — махнул рукой Рахта.

— Лиса съедает зайца? — заинтересовался северянин.

— Да нет, — слегка улыбнулся Рахта.

— Заяц обманывает лису и убегает? — продолжал допытываться Нойдак.

— Обманывать-то обманывает, а вот насчет убегает… — слегка развеселился Рахта, — может, потом и убегает!

— Расскажи сказку! — попросил Нойдак.

— Вот пусть он, — Рахта указал на побратима, — и рассказывает. А я подальше отсяду, мне эта его сказочка уже вот где! — и Рахта показал, что эта сказка уже ему «по горло»…

Сухмат, впрочем, ничуть не смущаясь, начал сказывать полюбившуюся ему сказку…

"Пришла весна, разыгралась у зайца кровь. Хоть он силой и плох, да бегать резв и ухватка у него молодецкая. Пошел он по лесу и вздумал зайтить к лисе.

Подходит к лисицыной избушке, а лиса в ту пору сидела на печке, а детки ее под окошком. Увидела она зайца и приказывает лисеняткам:

— Ну, детки! Коли подойдёт косой да станет спрашивать, скажите, что меня дома нету. Ишь его черт несет! Я давно на него, подлеца, сердита. Авось теперь как-нибудь его поймаю.

А сама притаилась. Заяц подошёл и постучался.

— Кто там? — спрашивают лисенятки.

— Я, — говорит заяц. — Здравствуйте, милые лисенятки! Дома ли ваша матка?

— Еe дома нету!

— Жалко! Было что — да дома нет? сказал косой и побежал в рощу. Лиса услышала и говорит:

— Ах он сукин сын, косой черт! Охаверник этакой! Погоди же, я ему задам зорю!

Слезла с печи и стала за дверью караулить, не придет ли опять заяц. Глядь, а заяц опять пришел по старому следу и спрашивает лисенят:

— Здравствуйте, лисенятки! Дома ли ваша матка?

— Ее дома нету!

— Жаль, — сказал заяц, — я бы ей напырял по-своему!

Вдруг лиса как выскочит.

— Здравствуй, голубчик!

Зайцу уж и не до этого, со всех ног пустился бежать, ажно дух захватывает, а из зада орехи сыплются. А лиса за ним.

— Нет, косой черт, не уйдешь!

Вот-вот нагонит! Заяц прыгнул и проскочил меж двух берез, которые плотно срослись вместе. И лиса тем же следом хотела проскочить, да и завязла. Ни туда, ни сюда. Билась-билась, а вылезть не сможет. Косой оглянулся, видит, дело хорошее, забежал с заду и ну лису… А сам приговаривает:

— Вот как по-нашему! Во как по-нашему!

Отработал ее и побежал на дорогу, а тут недалечко была угольная яма — мужик уголья жег. Заяц поскорее к яме, вывалялся весь в пыли да саже и сделался настоящий поп.

Вышел на дорогу, повесил уши и сидит.

Тем временем лиса кое-как выбралась на волю и побежала искать зайца. Увидела его и приняла за монаха:

— Здравствуй! — говорит, — Не видал ли ты где косого зайца?

— Которого? Что тебя давеча?

Лиса вспыхнула со стыда и побежала домой.

— Ах он подлец! Уже успел по всему народу расславить!

Как лиса ни хитра, а заяц-то ее попробовал!

/ Сказка заимствована из сборника А. Н. Афанасьева «Русскiя завътныя сказки»/

— Этот заяц — плохой заяц! — заявил Нойдак.

— Отчего ж? — удивился Сухмат.

— Непорядок это так — с лисой. Непорядок!

— Так она ж его съесть хотела! — напомнил Сухмат.

— Все равно не хорошо, — стоял на своем строгий ведун.

— Ну вот, никому моя сказка не нравится, — покачал головой Сухмат, — пойду-ка я спать в таком разе…

— А учить Нойдака буквице? — спохватился Нойдак.

— Ты мне сказку рассказал, я тебе — тоже, мы теперь с тобой в расчете, — сказал Сухмат, явно не собирающийся заниматься — на ночь глядя — обучением Нойдака грамоте.

— Стой, подожди, моя еще сказку расскажет! — попытался задержать богатыря Нойдак, но тот уже захрапел.

Глава 11

Дорогу преграждали четверо воинов. В кольчугах, с мечами и копьями. Странно — едешь тут едешь, ни одной живой души человеческой, а тут сразу четверо, да еще как бы дожидаются.

— Здоровы будете, добры молодцы! — не слишком дружелюбно поприветствовал парней Рахта, — И чего нам, нельзя, что ли, проехать?

Вроде ни одного слова грубого не сказал богатырь, но те сразу поняли и расступились. Счет известен — на богатыря двадцать дружинников надо, чтобы силы сравнять, так что на Рахту с Сухматом если меньше сорока бойцов придется — то и лезть в драку нечего. Счет тот еще с Рюриковых времен ведется, и завсегда верен.

— И Вы здоровы будете, — поклонился один из них, видимо, старший. — Дорога для богатырей русских свободна, наше дело — лишь слово молвить… — и он указал рукой так, что было ясно — пожалуйста, проезжайте, дорога свободна.

— А чего тогда стоите здесь?

— Простой народ не пускаем, смерть там, впереди…

— А нас, стало быть, пропускаешь?

— Вы, богатыри да витязи — хозяева своей судьбы, вольны выбирать — объехать, али сразиться, наше дело — лишь предупредить… — настойчиво повторил дружинник.

— Что же, — сказал Рахта, уже почувствовавший, что дело не просто, — рассказывай, друже, что там, впереди!

— Завелось тут в лесу, аж с зимы, чудо-юдо невиданное, да такое, что никто из видевших его жив не остался…

— Да, видно и впрямь невиданное, — согласился Сухмат, слезая с коня, — а хоть бы издали кто видел?

— Вроде дети малые видывали, у них, детишек глазки востренькие.

— Ты давай, рассказывай по порядку, — приказал Рахта строго, — что да как, и подробнее!

— Жила да была тут в лесочке, на опушке, в маленькой избушке, бабушка-старушка, — начал сказку сказывать дружинник, — ну и ведьмой же она слыла, эта бабка — не приведи… Может, и не Яга, но все равно лихо было с ней повстречаться. Взглянет недобрым глазом — так дите малое и заикаться начнет, ну, а уж баба на сносях может и выкинуть. Да чего там говорить, встретит, бывало, оратай ведьму-баушку, та только взглянет — и пошло. Конь ногу спортит, посев пропадет, у коровы вымя высохнет… Но терпели, просто старались стороной обходить, да подалече. Да вот что потом вышло. Жил тут один, Вышлой кликали. И уродился тот Вышла таким уродом — ну, да ладно, что уродом, у каких уродин и сердце златое бывает, их все равно кто-то да полюбит… А этот уродился и злым, и гадким, мало что уродина. Ни одна девка и слышать о нем не хотела, даже рядом стоять, а не то что замуж пойти… Видно, сильно был зол Вышла на судьбу, да на всех других людей. Взял да пошел он к той баушке. Сторговались, видать, пообещала злая старуха ему великое ведовство навести, да оплаты потребовала не простой, а такой, что все так сразу и увидели, как Вышла с ведьмой расплатился. Короче, взяла она у него один глаз, и стал тот Вышла еще и одноглазым. А дальше совсем плохо стало. Глаз-то, который у Вышлы остался, совсем злым стал. Встретит Вышла девку в лесу иль в поле одну-одинешеньку, как взглянет — девки потом рассказывали, что и забывали обо всем. Недолго терпели отцы да женихи, поймали того Вышлу, да этот злой глаз и вырезали. А глаз — прыг да скок, по полю шмыг — и к лесу напрямик. Люди за ним, все норовят поймать да раздавить, но не тут-то было! Глаз так хитро скакал, что никто его прихлопнуть так и не смог. Бежали за ним, бежали, глядь — так прямо к ведьминой избенки и подобрались. Старушка та из гнилушки-то своей вылезла, на порожке стоит, да глазик поджидает. Но тут мальчонка один, восьми годков, маленький, да удаленький, глазик-то и словил. Мужики глаз хвать — тут же, на глазах у ведьмы, его камнем по камню и размазали. Закричала тут ведьма диким голосом — смотрят люди — течет у ней из глазницы кровь. Видно — был тот глаз ее собственный. Понял народ, откуда все беды берутся, да решили люди, что надо с этим делом кончать. Схватили колья — и к ведьме. Та колдовала, колдовала, да против кольев осиновых разве что наколдуешь? Взяли люди, да выкололи ей второй глаз, хотели и вовсе жизни лишить, да пожалели старость. А зря — потом думали, да себя ругали, надо было ее колом, а избенку огнем священным запалить…

— Ну, известное дело, мужик задним умом крепок, — подал голос Сухмат, — но что дальше то было?

— А дальше вот что было, — продолжил удивительный рассказ дружинник, — отпустили ее с дуру, а ведьма шасть в избушку, а там у нее запасной глаз, у Вышлы купленный, хранился. Поставила она тот глаз себе на место, выскочила к людям и давай причитать: «Ой и лихо мне, один глазик родный раздавили, другой выкололи, и осталась я с глазом чужим, бесполезным… Ох и лихо же мне! Пусть и вам всем лихо будет, Лихо Одноглазое пусть сюда придет, что б вам всем лихо стало!». Как закляла она теми словами, вдруг земля задрожала, древа затрещали, ветер взревел. Испугались люди, да бросились бежать — кто куда. Бегут, не оглядываются. А кто смелее был — на миг оглянулся, да рассказывал потом, что земля вспучилась у самой избенка, да полезло из-под земли что-то, а что — и не рассмотрели… Потом осмелели чуть, возвернулись, глядь — а от старухи одни кости обглоданные лежат. Видно, пришло Лихо, да первым делом саму старушку и сожрало!

— А потом?

— А потом решил Вышла за свои обиды людям отмстить. Хоть и слепой стал, да дорогу в лес нашел…

— И что, нажаловался Лиху?

— Нажаловался — не нажаловался, да только больше того Вышлу живого никто не видел, зато нашли на опушке, у той самой избушки кости кривые. А у кого еще в деревеньке такие кости дрянные могли быть? Ясно дело — у Вышлы!

— Стало быть, сожрало Лихо Вышлу? — усмехнулся Сухмат, — Ну, да так ему и надо!

— Ему-то может, так и надо, — покачал головой воин, — да только поселилось то Лихо Одноглазое с тех пор в том лесу, и нет через тот лес ни проходу, ни проезду. Многие туда входили, да никто не выходил!

— А что князь ваш? — спросил Рахта.

— Князь туда дружинку малую послал, троих лучших мечников, да ведуна искусного — в придачу. Пошли они в лес, да не вернулись, ни слуха, ни духа…

— И что же дальше?

— Не такая большая у нашего князя дружина, чтобы лучших на съедение отправлять. Вот нас поставили, что б сторожили, да народ проезжий дальше не пускали и объезд показывали…

— Что же, так и будете стоять теперь? — удивился Сухмат, — Чего ждать-то?

— Да кто его знает, чего ждать… — пожал плечами дружинник.

— Может, само уйдет али с голоду сгинет? — подал голос молчавший до сих пор румяный молодец весен этак шестнадцати от роду, — Иль заедет сюда сильный богатырь Илья Муромец…

— Илья да Илья… — проворчал Рахта и добавил громче, — Мы и сами с усами! — и, как в доказательство, закрутил себе длинный ус.

— Поедите, стало быть?

— Да уж в объезд не поедем, это точно! — отозвался Сухмат.

— А чего так? Иль удаль молодецкая? — продолжал допытываться воин.

— Если не мы, так кто ж? — пожал плечами Рахта. Вид у него был даже какой-то недоуменный — что, мол, спрашивать о вещах очевидных.

— Что ж, — согласился дружинник, — два богатыря да ведун… Может, и сладите! Тогда да поможет вам Перун!

— Ну, это вряд ли, — проворчал Рахта.

— Отчего ж? — подал голос Нойдак, — Может, и поможет!

— На богов надейся, да сам не плошай! — Рахта почему-то сердился.

— Как хоть звать-величать вас, добры молодцы? — спохватился дружинник, — Вдруг как и не вернетесь, а у меня будут спрашивать-допрашивать…

— Я — Рахта-богатырь, это — Сухмат-богатырь, ну а это — Нойдак, ведун наш!


— В добрый путь, и ни пуха вам, ни пера, добры молодцы — Рахта-богатырь, Сухмат-богатырь, да Нойдак мудрый ведун! — пожелал на прощание воин.

Нойдака в первый раз в жизни назвали «мудрым ведуном». А то все — Нойдак-дурачок…

— Какой же он, однако, вежливый, — рассуждал Сухмат, — и мне — в добрый путь, и Рахте, и Нойдаку, и всех — по званию… Было бы нас человек этак сорок добрых молодцев — прощались бы до вечера!

* * *

Лес был на удивление тих. Ни пения птичьего, ни шороха звериного, только деревья так жалобно и сиротливо поскрипывают вокруг.

— Не очень-то дружелюбный лесок, — заметил Сухмат.

— Этот лес нам не друг, — согласился Нойдак.

— Нас, кстати, никто не гонит вперед, спешить некуда, — рассудил Рахта, — остановимся, подумаем, поговорим…

Богатыри, не спеша, расседлали коней и расположились на привал. Нойдак, беспокойно озираясь, придвинулся к парням на этот раз гораздо ближе, чем обычно…

— Так о чем мы будем говорить? — спросил побратима Сухмат.

— Считай, что мы перед боем, — объяснил Рахта, — и чем лучше мы будем знать врага, тем скорее и вернее его победим.

— Знать? — удивился Сухмат, — А я ничего об этом самом Лихе и не знаю!

— И я не знаю, — сказал Нойдак. Последнее время он принимал участие в разговорах на равных со своими могучими друзьями, и эти не одергивали его, зная, что он иногда, если не с большого ума, так с глупой удачливости, может сказать и что-то дельное…

— Даже сказок? — спросил Рахта, обращаясь к обоим сразу.

— Ну, одну сказку про Лихо Одноглазое я знаю, — ответил Сухмат.

— Расскажи! — сразу попросил Нойдак.

— Вот именно, расскажи… — почти приказал Рахта. Впрочем, поскольку они были сейчас как бы «в бою», настала очередь — по их старому уговору с Сухматом — верховенства Рахты.

" Жил один кузнец.

— Что, — говорит, — я горя никакого не видал. Говорят, лихо на свете есть; пойду поищу себе лихо.

Взял и пошел, выпил хорошенько и пошел искать лихо. Навстречу ему портной.


— Здравствуй!

— Здравствуй!

— Куда идешь?

— Что, брат, все говорят: лихо на свете есть; я никакого лиха не видал, иду искать.

— Пойдем вместе. И я хорошо живу и не видал лиха; пойдем поищем.

Вот они шли, шли, зашли в лес, в густой, темный, нашли маленькую дорожку, пошли по ней — по узенькой дорожке. Шли, шли по этой дорожке, видят: изба стоит большая. Ночь; некуда идти.

— Сём, — говорят, — зайдем в эту избу.

Вошли; никого там нету, пусто, нехорошо. Сели себе и сидят.

Вот и идет высокая женщина, худощавая, кривая, одинокая.

— А! — говорит. — У меня гости. Здравствуйте.

— Здравствуй, бабушка! Мы пришли ночевать к тебе.

— Ну, хорошо; будет что поужинать мне!

Они перепугались. Вот она пошла, беремя дров большое принесла; принесла беремя дров, поклала в печку, затопила. Подошла к ним, взяла одного, портного, и зарезала, посадила в печку и убрала.

Кузнец сидит и думает: что делать, как быть? Она взяла — поужинала. Кузнец смотрит в печку и говорит:

— Бабушка, я кузнец.

— Что умеешь делать-ковать?

— Да я все умею.

— Скуй мне глаз.

— Хорошо, — говорит, — да есть ли у тебя веревка? Надо тебя связать, а то ты не дашься; я бы тебе вковал глаз.

Она пошла, принесла две веревки, одну потоньше, а другую толще. Вот он связал ее одною, которая была потоньше.

— Ну-ка, бабушка, повернися!

Она повернулась и разорвала веревку.

— Ну, — говорит, — нет, бабушка! Эта не годится.

Взял он толстую веревку да этою веревкою скрутил ее хорошенько.

— Повернись-ка, бабушка!

Вот она повернулась — не порвала. Вот он взял шило, разжег его, наставил на глаз-то ей на здоровый, взял топор да обухом как вдарит по шилу. Она как повернется — разорвала веревку, да и села на пороге.

— А, злодей, теперича не уйдешь от меня!

Он видит, что опять лихо ему, сидит, думает: что делать?

Потом пришли с поля овцы; она .загнала овец в свою избу ночевать. Вот кузнец ночевал ночь. Поутру стала она овец выпускать. Он взял шубу, да вернул шерстью вверх, да в рукава-то надел и подполз к ней, как овечка. Она все по одной выпускала; как хватит спинку, так и выкинет ее. И он подполз; она и его хвата за спинку и выкинула. Выкинула его, он встал и говорит:

— Прощай, лихо! Натерпелся я от тебя лиха; теперь чего не сделаешь. Она говорит:

— Постой, еще натерпишься, ты не ушел! И пошел кузнец опять в лес по узенькой тропинке. Смотрит, в дереве топорик с золотой ручкой: захотел себе взять. Вот он взялся за этот топорик, рука и пристала к нему. Что делать? Никак не оторвешь. Оглянулся назад: идет к нему лихо и кричит:

— Вот ты, злодей, и не ушел! Кузнец вынул ножичек, в кармане у него был, и давай руку пилить; отрезал ее и ушел. Пришел в свою деревню и начал показывать руку, что теперь видел лихо.

— Вот, — говорит, — посмотрите — каково оно: я говорит, — без руки, а товарища моего совсем съела.

Тут и сказке конец."

— Не слишком умная сказка, — выказал свою оценку Рахта, — к тому же я слышал от Черного Прынца другую, очень древнюю и очень длинную сказку об одном то ли воине, то ли купце…

— Типа новгородца Садко?

— Нет, не совсем, — помотал головой Рахта, — этого звали Одиссеос, и был он родом из тех старых славян, что пришли когда-то на земли, где сейчас ромеи живут, и завоевали их… Так вот, долго, очень долго возвращался с войны этот Одиссеос, а был он князь своего народа, и был у него корабль и команда воинов на нем. И вот однажды попали они на остров, где жил одноглазый великан, по имени Циклопус, который запер их в пещере и начал по одному покушивать…

— Теперь и я вспомнил, — перебил Сухмат, — они выбрались из пещеры точно так же, под овцами, предварительно опоив Циклопуса зеленым вином да выколов ему единственный глаз. А еще я слышал сказку про сарацинского купца Аль-Синбада…

— И что в той сказке?

— Да все тоже самое! — ответил Сухмат, — Я еще запомнил, что одноглазый великан перед тем, как съесть, разнимал людей, как цыплят разнимают люди. Может, и вправду было — такое не придумаешь…

— Сказки разные, — вздохнул Рахта, — и во всех — одно и тоже.

Сказав эту фразу, богатырь подмигнул побратиму. Тот засмеялся, оставив недоумевать Нойдака — что же тут смешного. А смешное было — просто когда-то давно, изрядно нагулявшись, Сухмат высказал в сердцах побратиму: «Женщины все разные, но со всеми — одно и то же!». Рахта запомнил, и когда впоследствии Сухматия начинало тянуть его влюбчивое сердце то к одной, то к другой — напоминал побратиму его собственные слова…

— Так что же? Сказки — ложь, да в них намек, добрым молодцам урок? А какой урок из этих сказок? — спросил Сухмат чуть насмешливо.

— Если увидишь топорик, воткнутый в дерево, то его нельзя брать! — заявил Нойдак, показав, что кто-кто, а он мотал себе на ус, который, кстати говоря, так и не отрастил!

— Молодец! — похвалил, к удивлению побратима, северянина Рахта, — Никаких подарков не брать, вообще — ничего драгоценного али красивого — не трогать!

В этот момент послышался перестук лошадиных копыт. Богатыри вскочили с земли, схватили оружие. Показался всадник. Это было вовсе не Лихо, а самый обычный витязь, может, даже и богатырь. По крайней мере — здоровяк и силач — это было видно.

— А, вы те самые, что пошли на Лихо? — спросил он не то чтобы дружелюбно, но и не враждебно.

— Да, мы те самые, — ответил Рахта, — А куда ты так спешишь?

— Я боялся, что вы опередите меня и убьете Лихо сами, — ответил всадник.

— А тебе что, очень оно нужно? — удивился Сухмат.

— Да, отдайте его мне, я хочу прославиться! Хочу, чтобы все знали меня не как просто Филю, а как Филю Победителя Лиха… Прошу вас, добры молодцы, уступите его мне. Вы и так уже много подвигов совершили, сам вас в Золотой Палате видывал… А мне — хоть один бы совершить!

— Ну давай, езжай… — не стал возражать Рахта, — Нам, собственно, и не с руки…

Филя, явно обрадовавшись, поскакал дальше. А Рахта только покачал головой.


— Эх, чувствует мое сердце, остаться тебе просто Филей, — сказал богатырь.


— Просто Филя он, или пусть — простофиля, но я его в Серебряной Палате видывал, какой никакой, а дружинник, почти богатырь, — заметил Сухмат.

— Тогда поехали за ним, раз уж свой, так, может, выручать придется, — приказал Рахта, — а что еще про это самое Лихо известно? Не из сказок, а то, что волхвы сказывают?

— Слышал я одну байку, — сказал Сухмат, вскакивая на коня, — что Лихо одноглазое не кто-нибудь, а теща самого Вия!

— Про тещу Вия и я слышал, — насторожился и даже приостановил коня Рахта, — сказывают, что сильно она допекает Владыку. Как покажется только теща — все у Вия из рук валится, дела все наперекосяк! Да еще и сверлит, и сверлит его острющим своим языком, и когда дырку ему в голове высверливает, у Владыки терпение лопается и выгоняет он тещу в мир к живым. Да еще и приговаривает, чтобы никто это Лихо убить, и таким образом, обратно спровадить, из людей не мог…

— Тогда дело наше не простое! — заключил Сухмат.

Эти слова были вскоре подтверждены. Начали попадаться кости. И лошадиные, и человечьи, а в придачу к костям — еще и оружие, доспехи… Будто рать здесь полегла в честном бою… И все та же тишина. Впрочем, вскоре богатыри услышали впереди некий звук, очень странный звук. Такой звук напугает кого хочешь, как будто что-то такое часто-часто стучит…

А, вот и источник таинственного звука. Богатыри увидели за поворотом Филю, разглядывающего груду человеческих костей. Сам он дрожал крупной дрожью, а зубы — не в такт мелкой. И странный звук, раздававшийся на весь лес, был всего лишь стуком зубов отважного витязя друг об друга. Увидев Рахту и Сухмата, Филя даже обрадовался.

— А можно… — спросил он и запнулся, — Можно, я первый подвиг в следующий раз совершу?

— Да чего там! — усмехнулся Рахта, — Свои же люди… Езжай себе, мы по первому разу промолчим!

Филя не заставил себя ждать — бросился к своему коню, вскочил в седло и рванул назад. Все бы это было бы весьма и весьма забавным, если бы цокот копыт не остался бы единственным звуком в этом странном лесу…

* * *

Вот и поляна, а вот эта избушка, вот из нее выползает старушка… Злая-презлая, страшная-престрашная, да еще единственный глаз так огнем и горит, мертвым светом все вокруг освещает! Да и видно, вся трава вокруг избушки повыгорела, на земле птахти мертвые валяются…

В этот момент конь Рахты споткнулся, чего никогда ранее за ним не замечалось, а сам богатырь неожиданно для себя потерял равновесие и грохнулся на землю. В этот же самый момент лопнула с громким хлопком подпруга у Сухмата, а Нойдак, отвлеченный этим звуком, ударился лбом о сук дерева, вывалился из седла, при этом задев сползшего на бок Сухматия, и вот они уже оба, как мешки, рухнули на землю. Кони заржали и начали пятиться, да не тут-то было. Удивительно, но, оказывается и кони могут запутаться в ветвях! Или ветви были волшебные?

Что-то вы подзадержались, припозднились! — заговорила Лихо. Голос у нее был высокий, громкий и пронзительный, ну, прямо как металлом по стеклу — даже внутри все переворачивается, — я тут голодная сижу, мяса богатырского да конинки жду, а они невесть где шляются!

Старуха выпрямилась, наконец в полный рост. Да, это была не баба-яга или ведьма какая-нибудь, это уж точно! Пожалуй, была та старуха повыше Рахты, но, зато, худая-прехудая, руки длинные предлинные, а пальцы все — страшенные, невиданные, без мяса и кожи — одни кости да жилы… Кривые длинные зубы торчат изо рта, острые такие — или точеные — у кузнеца заточенные? Теперь не узнаешь, если и побывала у коваля, так рассказать все равно уж некому… Ну, а глаз — глаз был единственный, на выкате — огромный, горящий, не мигающий!

— Ну, идите сюда, поговорим, побеседуем, — заскрипела старуха, и от звука ее голоса лопнула перевязь у Рахты, и рука его схватила не меча рукоять, а воздух, потому как меч на землю упал, — чего зря беспокоишься, добрый молодец, мне меч твой без надобности, я мечи не ем! — сварливо добавила Лихо.

— Ничего, зато мы попотчуем! — сказал Сухмат, выхватывая меч.

Но тут, как назло, первый же шаг Сухмата вперед привел к тому, что нога богатыря провалилась в какую-то яму, богатырь упал вперед, едва успев увернуться от собственного меча, при этом его пальцы, едва коснувшись земли, попали во что-то липкое, да так и пристали.

— Вий тебя побери! — воскликнул Рахта, хватаясь за булаву. Вот она, рукоять — замах — но что это, почему булава столь легка? Проклятие! В первый раз за всю свою жизнь богатырь видел, чтобы у булавы просто так, от одного замаха, отвалился шипастый шар.

— И до Вия дело дойдет, дойдет до родимого! — произнесла старуха злопамятно, — А это что за молодец такой, такого я еще не пробовала!

Нойдак понял, что страшилище имеет в виду его. Что делать? Драться? И так только что еле увернулся от булавы Рахты… Может, подобрать его меч? Да не поднять меча богатырского. Нойдак схватился за гарпун, за тот самый, против которого оказался бессилен даже Перун-Громовержец. Увы — один и тот же фокус дважды не получается! Нойдак замахнулся, а гарпун выскользнул из его руки, и, мало того, что улетел назад, еще и попал Рахте, налаживавшему лук, прямо в лоб. Счастье — тупым концом. Да и как это могло быть? Ведь Рахта на игрищах — удаль показывая — руками отбивал пущенные в него стрелы — а тут дротиком в лоб…

Мало того, что Рахта был неожиданно оглушен, инстинктивно откинувшись назад, он попал в сплетение каких-то ветвей, сделал шаг назад, его ноги запутались в какой-то странной колючей растительности и чем больше богатырь дергался, тем сильнее запутывался. Наконец Рахта рванул изо всей силы, выдернул кусты из земли — но оказалось, что корни тех приставучих кустиков тянулись как раз под его ногами — и он, таким образом, как бы выдернул почву из под собственных ног, упал, да еще и окончательно запутался в свалившемся на него колючем кустарнике…

Еще никогда богатыри не попадали в такое положение. Что сила, что удаль? Если сама Судьба против них, если конь спотыкается, да все ломается, да сам ногой во все ямки попадаешь, да за все ветки цепляешься… Вот уж, известно, нет ничего хуже, когда Беда приходит, и Лихо — имя ей. А оно, это Лихо — уже совсем близко, и горит красным пламенем страшный глаз Одноглазого… Куда ни кинет взгляд — все умирает. Листья опадают, трава желтеет, бедная мышка — кверху лапками…

Теперь становилось понятно, как побеждало Лихо. Ведь это даже не колдовство! Это просто старуха, возле которой всем не везет! Именно — не везет в самой что ни на есть последней стадии…

Нойдак приготовился к неминуемой смерти. Рахта и рад был бы помочь, да ноги запутались… А Сухмат и вовсе завяз. Лихо, между тем, совсем близко. Вот прошел ее взгляд, травку зеленую опаляя, упал взгляд на грудь Нойдака, задержался. Потом Лихо в лицо ему всмотрелось, кажется, чему-то удивляясь, потом взгляд на руки упал…

— Вот оно что, эти руки одноглазого северянина породили, — прошипело Лихо, — ну, да не все ли равно, кого убивать!

Сухмату удалось, наконец, выбраться из тягучей ямы, но он тут же, не успев стрелу вложить в лук — снова поскользнулся на ровном месте, на этот раз его ноги не попали в яму, а разъехались в стороны, что выглядело ужасно глупо, ведь одна из его рук продолжала оставаться приклеенной невесть к чему на земле…

И Нойдак понял, что теперь — все! Но — не тут-то было. Послышался скрежет металла. И голос, до боли знакомый голос Духа, который все приближался.

— Быстрей, быстрей! — звал Дух, — Да быстрей же!

Теперь и богатыри, и Нойдак увидели того, кто так скрежетал металлом. Нойдаку сначала почудилось, что это тот самый мертвый франкский рыцарь вдруг ожил и пришел к ним на помощь. Но потом увидел ниспадающие из-под шлема длинные женские волосы. Тут и Рахта узнал эти, такие родные, золотисто-русые косы…

— Полинушка… — прошептал богатырь.

— А это еще кто ко мне на съедение пожаловал? — засмеялось Лихо Одноглазое, — Думаешь, в железки обрядился, так я тебя не достану? Доставала, и не таких доставала, и в железках, и в камне, и в шкурах — как не рядись, а от глаза моего смертоносного тебе не уйти! Странно, что еще не спотыкнулся…

— Не спотыкнулась и не спотыкнусь! — сказала Полина, — А теперь зри — то смерть твоя пришла, губительница!

— Поляница? — удивилось Лихо, — Что же, закусим и поляницей! Тебе, глупая, неведомо, что не суждено мне от руки живого человека погибнуть, так Вий приговорил, а мне Род на роду написал!

— Сама ты дура! — ответила Полина и замахнулась мечом, — Тебе ж ясно сказали — от живой руки не умрешь, а я мертвая!

Лихо Одноглазое, кажется, так и не успело понять смысла слов Полины, а, может, и успело, да было поздно. Опустился меч, разрубив чудище на пополам, потом поднялся и снова опустился, и так раз за разом, пока не остались на траве одни мелкие кусочки.

В тот момент, когда богатыри вдруг почувствовали, что их больше ничего не держит, руки-ноги свободны и они могут вновь стать хозяевами своей судьбы, оказалось, что Полина уже ушла. Вдали послышался стук конских копыт и звон металла.

— Полина! Полинушка! — звал Рахта, — Вернись, не уходи!

Было ясно, что призывы богатыря бесполезны, да и в ушах наших героев до сих пор слышались слова девушки: «А я мертвая!». Но ни Сухмат, ни Нойдак удерживать и увещевать Рахту не стали.

— Смотрите, други, она сползается! — вдруг закричал Нойдак, указывая пальцем на разрубленные части Лиха.

Богатыри на миг оцепенели. Действительно, и голова, и руки с ногами начали как-то колдовским образом перемещаться по направлению к разрубленному телу. Всем стало ясно, что случится, коли тело страшилища соберется вновь. Первым опомнился Рахта, попросту подцепивший перебирающий пальцами обрубок руки мечом и отбросивший его подале. Что дало лишь временный эффект — рука вновь поползла обратно.

Что было делать? Лихо явно не хотело убираться с этого света. Были ли силы, способные сейчас помочь нашим героям? Или им нужно было просто брать ноги в руки и удирать, пока чудище вновь не ожило? Но это — путь трусов, а не витязей отважных… К тому же, побратимы как-то слышали сказку о том, как Лихо преследовало обидчика, пока не настигло его. Значит, надо было что-то делать, вернее, сделать с этими обрубками. Может, просить богов? Но кого? Перун бы помог, но как после всего этого просить громовержца? Вот Сварожич, бог Света Белого, тот бы точно помог, он всегда против сил темных, с царства змеиного приползших, помогает, да око его плотно облаками на небе прикрыт, не увидит и не услышит!

— Брат огонь! — вскричал Рахта.

— О брат мой огонь, Сварогом на спасенье нам даденный, — начал приговаривать Сухмат, сразу начавший разводить костер, — отец наш огонь, тепло дающий, в холод спасающий, мужчинам силу дарящий, от зла уберегающий! Приди Огнь-Сварожич, приди ко мне и нам помоги! Я — живой и ты — живой, а живой живому брат, приди и от Лиха спаси!

Нойдак, не знавший, что говорить в таких случаях, помогал делом, подтаскивая сушняк. Рахта продолжал бороться с ползающими по полянке кусочками Лиха, не давая им собраться воедино. Наконец, костер заполыхал. И в него полетел первый обрубок.

Удивительно, но огонь охотно взял себе руку Лиха, прямо-таки пожрал ее… А потом туда же полетели обрубки ног, голова — яростно клацавшая зубами, вторая рука, пытавшаяся схватиться — в последней попытке выжить — даже за острый меч. И вот чудовища не стало. Не осталось ничего, только горстка пепела, который сразу же разлетелся по ветру.

— Вот пускай теперь Вий с нею и разбирается, — заявил Сухмат мстительно.

— Неизвестно, кому еще будет при этом плохо, — заметил Рахта напоследок.

* * *

Вечером, перед самым сном, Нойдак почувствовал подле себя присутствие Духа. Он уже давно научился чуять своего невидимого друга даже тогда, когда тот молчал.

— Это была Полина? — спросил Нойдак, — В тех железных одеждах?

— Да, Полина, — подтвердил Дух как ни в чем не бывало.

— Мертвая?

— Да, мертвая.

— А если мертвая, то почему же она ходила, говорила и дралась?

— А почему бы мертвым и не походить, да не поговорить? — ответил Дух недоумеваючи.

— Ладно, — согласился Нойдак после короткого раздумья, ибо возразить было нечего, — а куда ты запропастился? Где был? Что видел?

— Где был, там меня уж нет, — хихикнул Дух.

— А все-таки?

— Много будешь знать, скоро состаришься!

— И это надо же! — удивился Нойдак. Кажется, его Дух из милого мальчика начал превращаться в наглючего подростка…

Глава 12

Рахта встал в то утро первым. Поскольку речка была рядом — а эту близость богатырь всегда нутром чуял — можно было по-человечески умыться. Как и все русы, Рахта исполнял обычай утреннего умывания неукоснительно. Правда, бывало — в степи — что умыться было нечем, только что ладонями глаза протереть. Но то — в степи дикой, а тут — речка рядом. Можно поплескаться вдоволь, потом — разбудить побратима Сухматьюшку, да проследить, чтобы и Нойдак умыл харю свою колдунью.

Речка так и манила. Богатырь сбросил с себя одежду и с разбегу прыгнул в воду. Поплескался, помыл глаза, щеки, за ушами, шею… Совсем другое дело, теперь — можно и дела великие вершить! Когда умывание было закончено, и Рахта поднял голову чуть повыше уровня реки, то заметил, что вокруг что-то изменилась, вернее, появилась вроде бы какая-то тень. Да, в самом деле, что это такое с ветки дерева, что на бережку выросло, свешивается — такое необычное?

С ветки свешивался огромный рыбий хвост, покрытый крупной чешуей. Каждая чешуйка представляла собой как бы небольшое зеркальце, и в каждом из этих зеркалец отражалась удивленная физиономия богатыря. Поднимая глаза все выше, Рахта обнаружил, что чешуя постепенно мельчает — чем дальше от огромного хвостового плавника — тем мельче и мутнее, постепенно переходя в совершенно чистую, с зеленоватым оттенком, кожу. А вот и руки, и голова с длинными, тоже — зелеными волосами. Да, на ветвях сидела самая что ни на есть настоящая пресноводная русалка, точнее — речная — у тех, что живут в омутах окраска темнее, и чешуя ничего не отражает. Рахта слышал и о морских русалках — у тех волосы синевой отдают, да и кожа — с голубоватым оттенком. Но все это были знания, так сказать, чисто теоретические, а наяву богатырь увидел русалку впервые в жизни…

— Как звать-величать тебя, добрый молодец? — спросила речная дева.

— Рахта, а тебя?

— А меня просто русалкой зови.

— Что, имени у тебя нет? — удивился Рахта, — Как же можно без имени? Бедная…

— Имя у меня есть, богатырюшка, есть, вот только людям его открывать нельзя!

— Узнав твое имя, власть над тобою приобретешь? — участливо поинтересовался Рахта, — Злого человека бережешься?

— Нет, сказки все это! — заявила русалка, — Просто обычай у нас такой…

— Обычай? Понятно, — кивнул Рахта.

— Скажи мне, могучий Рахта, красива ли я?

— Ты прекрасна!

— Красивы ли мои глаза?

— Твои очи зеленые, волшебным светом озаренные, прямо в душу мою заглядывают, все внутри меня освещая…

— Как хорошо говоришь ты, — замурлыкала водяная дева, — расскажи еще чего-нибудь обо мне!

— Лицо твое прекрасно, как свет месяца ясного, оно как солнце сияет сейчас надо мной, а волос краше твоих не видал я отроду… И стан твой тонок да гибок, и груди твои манят и зовут, столь совершенны они и прекрасны. Нет никого на свете краше тебя, — русалка совсем уже разомлела, — кроме моей Полинушки, конечно!

— Какой Полинушки? — такое впечатление, что русалку неожиданно облили холодной водой.

— То невеста моя, покойная, — вздохнул богатырь, — и люблю я ее больше всего на свете, и всегда любить буду…

— Бедный! — пожалела парня русалка, — Хочешь, я тебя успокою, приласкаю?

Русалка спрыгнула с дерева и подплыла к берегу, приподнялась из воды, подалась всем телом к богатырю, положила руки ему на плечи, прижалась крутыми грудями к мускулистой груди…

— Обними же меня, могучий воин, и в объятиях моих ты забудешь обо всех твоих горестях земных, о старой своей любви горемычной, будет у тебя новая любовь, сладкая…

— Извини, — сказал Рахта, снял девичьи руки со своих плечей и отодвинулся от речной девы, — ты прекрасна, спору нет… И любовь твоя осчастливила бы меня…

— Так в чем же дело? — удивилась русалка.

— Люблю я только Полинушку, и верность ей поклялся блюсти до самого смертного часа своего, — в голосе Рахты звучало неподдельное чувство.

— И ты уйдешь, не взглянув боле на меня? — дева пребывала уже в полной растерянности.

— Ты прекрасна и мила, но… нет! Только Полина! — воскликнул Рахта, и, не оборачиваясь, ушел прочь…

— Вернись, богатырь! Я подарю тебе мою любовь, я буду твоей! — крикнула вслед русалка, но богатырь даже не обернулся.

Уже в лесу Рахта приостановился, задумался, потом заговорил сам с собой.

— Может, и лучше так — в пучину вод, в объятия русалки, да забыть все? — спросил он сам у себя, — Эх, Полинушка, любовь моя, где ты? Как мне жить без тебя?

Постояв еще несколько мгновений, богатырь побрел дальше. Когда он скрылся из виду, соседние кусты зашевелились…

* * *

На пути к речке Сухмат разошелся с Рахтой — возможно, просто из обычного для него стремления не ходить путями хожеными. Впрочем, достигнув реки, он не стал особо церемониться, разделся и нырнул в прохладную воду. Б-р-р! Богатырь вынырнул, покрутил головой и выскочил на берег. Понятное дело — река не озерцо, да и утро — вода студеная, особо не поторчишь без надобности.

— Как, уже? — услышал Сухмат голос позади себя. Повернулся — на воде лежала симпатичная зеленоволосая девица с большими сисями.

— А чего задерживаться? — пожал плечами богатырь.

— Вместе поплавали бы…

— Согреется вода — поплаваем, — пообещал Сухмат.

— Я тебе нравлюсь? — перешла сразу к любовному нападению русалка.

— Да, харя у тебя ничего, смазливая, — кивнул Сухмат, — только оттенок неприятный.

— Я красивая! — заявили тоном, не терпящим возражений, речная дева, — Посмотри, какой гибкий у меня стан!

Русалка легла на воду, демонстрируя изящное тело, повернулась лицом кверху, потрясла грудями, потом начала из поглаживать, задорно глядя на богатыря.

— Ну как?

— Ничего, при луне сойдешь за настоящую!

— Так ныряй скорей ко мне, проверишь, настоящая я дева, али нет?

— Чего там проверять…

— Да все проверишь, небось не мальчик, — подмигнула русалка, — а я такое умею! Со мной все позабудешь!

— Так ты что, предлагаешь мне в воде с тобой любовью заняться?

— Да, любовь… Приди ко мне, будем любить друг друга, долго любиться! Ты такой мужественный!

— Долго любиться неплохо, конечно, — Сухмат уселся на берегу, ничуть не стесняясь наготы тела, — вот только в воде я не хочу!

— Почему же? Попробуй — полюбишь!

— Пробовал уже — совсем не то! — заявил Сухмат, — и в реке пробовал, и в море соленом пробовал, и в бассейне горячем в Царьграде гречанок пользовал…

— Да ну? — удивилась русалка, — И как?

— На травке лучше! — заявил Сухмат убежденно, — а на сенце — так и еще приятнее, там сам запах благоприятствует!

— На сенце приятнее? — переспросила русалка как-то обиженно, — И запах — тоже…

— Да, да, и запах тоже! — подтвердил Сухмат, — от тебя-то, небось, водорослями пахнет да рыбой, а меня такие запахи к любви не пробуждают, а, скорее, совсем наоборот, забываешь о том, что муж. — Сухмат запнулся на мгновение, а потом добавил еще по теме, — Да и хвост у тебя холодный, знаю точно, сам морскую русалку как-то щупал, так всю ладонь поцарапал!

— Я красивая, я прекрасная, — убежденно говорила русалка, любуясь множеством своих отражений в чешуйках-зеркальцах, — и я нежная!

— Знаю я вас, русалок хвостастых! То же мне — нежная… Чешуя еще какая острая!

— Так ты что, не будешь со мной любиться? — до речной девы только сейчас дошло, что богатырь, пообсохнув за разговором, начал одеваться.

— Не буду, по крайней мере сейчас, — пожал плечами Сухмат, — может когда-нибудь, ночью, чтобы зелени твоей видно не было; на свежем сене — что б запах отбить… И если сильно напьюсь!

Последние слова доконали русалку. Она обиженно сверкнула глазами и нырнула туда, где поглубже. Думаете, Сухмат сказал все, что думал? Нет, не совсем. Дело было еще и в том, что из всех возможных поз Сухмат всегда предпочитал ту, что называется по научному «ля ваш», а по народному — ну, этим… Креветкой, короче. А поскольку данная позиция в обращении с русалкой совершенно исключается — у ней и ног-то нет — то теперь становится понятно, что Сухмат держал себя вполне в рамках приличий и даже не намекнул на такие явные недостатки водяных дев с точки зрения дел любовных…

* * *

Нойдак в последнее время полюбил купание. Еще бы, здесь, в этих жарких краях — под Киевом — вода в речках была летом теплая, а в озерцах — так аж горячая. Ну, это, собственно, в восприятии Нойдака, выросшего на берегу Северного моря-окияна, горячая… Ну, оно и понятно, что на родине молодого колдуна особо не поплаваешь, то ли дело — здесь. Попробовав раз, Нойдак втянулся и теперь не пропускал ни единой возможности искупаться. Плавать он научился быстро, задерживал дыхание — легко, а уж поймать голыми руками рыбу — так и сам выучился! Конечно, ходить одному купаться — порой опасно. Всяко может приключиться. Вот, третьего дня, к примеру, вышло с Нойдаком приключение, да такое…

Тогда тоже Нойдак полез плескаться в стоячий заливчик. И вовремя заметил опасность… Длинное, толстое, как бревно, серовато-зеленое тело, широченный рот — и это чудовище беззвучно — все-таки в воде же — двигалось по направлению к Нойдаку.

— Кракордил! — заорал Нойдак и бросился вот из воды. Будь он на суше, то был бы сейчас уже далеко, но вода не давала двигаться быстро, мешала передвигать ноги. А чудовищное бревно было уже рядом…

— Помогите! Кракордил! — продолжал кричать Нойдак, уже выскочив из воды.

— Какой еще кракордил? — удивился Рахта, — Где твой кракордил?

— Вот, в воде, вон — смотри, чуть не съел Нойдака!

Богатыри подошли поближе к бережку, начались всматриваться в воду. Наконец, углядели!

— Сомик! — засмеялся Сухмат.

— Да, сом, — согласился Рахта, — и не самый крупный, вырастают и больше!

— Так это не кракордил? — Нойдак начал успокаиваться.

— Портки одень, герой! — рявкнул Рахта, — такие кракордилы у нас в любой луже водятся!

— А как за ногу схватит? — удивился Нойдак.

— Как бы ты уткой был, то схватил бы, да и съел — это точно, — кивнул Сухмат, — вот только ты уже утку перерос…

Пусть посмеялись, думал Нойдак. Но рыбка-то подлиннее его будет. И ротик здоровенный! Нет, лучше ей на пути не попадаться!

Вот и сейчас, плескаясь один в этой речке, Нойдак подумывал, как бы опять не напали на него какие чудища. Хотя вода здесь была чистая да прозрачная, видно сквозь нее — глубоко-глубоко, далеко-далеко. Ну и ладно! Поплескавшись, молодой человек вышел из воды. Вот оно, опять! Чудовище…

Прямо на его одежде расселось некое чудо-юдо. Ну, в точь-точь как морская дева, которых иногда встречали на родине Нойдака. Только у этой кожа была не белая, а зеленоватая, такими же зелеными были и длинные-предлинные волосы, и большие-пребольшие глаза. И этими бесстыдными глазищами девица с рыбьим хвостом рассматривала сейчас стоящего перед ней голого парня, точнее ту его часть, что находится у него пониже пупка, но повыше колен. А Нойдак, в свою очередь, впился глазами в круглые, упругие груди речной девицы, так маняще напряженные и слегка подрагивающие.

— Как звать-величать тебя, добрый молодец? — спросила дева, с еще более наглым видом развалясь на одежде Нойдака.

— Нойдаком кличут, — ответил парень, — а чего это ты на одежке сидишь? Да ты Нойдаку совсем портки измочишь! Друзья невесть чего подумают!

— А зачем тебе порты, ты без них — гораздо милей! Ведь тебе не холодно?

— Нет.

— А вот и нет, знобливо тебе, я сама вижу, — заявила русалка насмешливо, — то-то у тебя все сморщилось… — и она бесстыдно указала пальцем, где именно сморщилось у Нойдака.

— Не твое дело!

— А может, как раз и мое! Ты подойди поближе…

— А зачем Нойдаку подходить поближе?

— Полюбуйся на красоту мою девичью, на кожу мою нежную, на губы мои сладкие, на груди мои крутые… Глядишь, и согреешься, и все у тебя расправится!

— Нойдак не будет подходить ближе! — заявил молодой колдун. Он хорошо знал все то, что было положено знать о русалках. Не зря Мудрые Старухи учили его уму-разуму. Русалка может заманить в пучину морскую, да там и погубить, утопить… Здесь не море — но все равно глубокие места имеются, а русалки — они везде одинаковы.

— Ты не бойся меня, добрый молодец, — защебетала полудевица-полурыбица, — посмотри на меня, полюбуйся на красоту мою, — русалка выгнула спинку, повернулась, покатилась по травке, играя хвостиком, — смотри, какая я игривая да пригожая, — лежа животиком вниз, девица выгнула спинку, доставая хвостовым плавником до самой головы, при этом задорно подмигивая Нойдаку.

Молодой колдун внимательно смотрел на русалку. Кажется, что-то изменилось в его взгляде. Да, конечно, все вьюноши похожи друг на друга — они любят жизнь во всех ее проявлениях — и поесть, и выпить, и с девицами побаловать, и с друзьями поболтать, и людям силу да удаль показать… Вот только Нойдак уже вышел из возраста юношеского, а мужчины, взрослея, выбирают — волей-неволей — что-то одно. А чем будет занята голова взрослого человека — о том только боги ведают…

— Нойдак смотрит на водяную деву и думает, — начал было в своей обычной манере говорить речи Нойдак, но был перебит русалкой.

— Зачем думать, не надо думать, ты приди ко мне… Поцелуй меня в губки нежные, ароматные!

— Нойдак смотрит и думает, — повторил Нойдак строго, — ведь водяная дева рыбу ест?

— Само собой, рыбкой пропитываемся, чем же еще? — удивилась русалка, — кабы такими молодцами пугливыми питались, как ты, то и с голоду давно бы все подохли…

— Значит, водяная дева ест рыбу, — не давая сбить себя с мысли продолжил Нойдак, — а Нойдак смотрит на деву, и не видит…

— Чего это твой Нойдак не видит? — спросила русалка явно недовольно.

— Нойдак не видит у русалки сзади того отверстия, из которого у всех людей все съеденное… Спину видит, хвост рыбий видит, а дырочки — никак не усмотрит!


— Да нету у меня этого!

— А тогда ответь, водяная дева, — в голосе Нойдака звучал неподдельный интерес, — каким образом ты от съеденного да недопереваренного избавляешься? Я ведь только два отверстия вижу — рот да женское место.

— Чего-чего? — русалка пришла в ярость, даже кожа у ней из зеленоватой стала какой-то фиолетовой, что ли…

— Вот ты говоришь о губах нежных да ароматных, — продолжал рассуждать голый юноша, стоя возле речной соблазнительницы, — но если ты через рот — того, какаешь — то какие могут быть ароматы?

— Ты… Ты…

— А если через женское место, — невозмутимо закончил рассуждения Нойдак, — то такая любовь тем более без надобности…

Не стоит повторять всех тех бранных слов, что обрушила русалка на голову молодого человека. Нойдак, между тем, совершенно невозмутимо собрал одежду, закинул ее на плечо и отправился прочь. Взбешенная русалка, поняв, что на ее ругань не обращают никакого внимания, в качестве последнего аргумента запустила вслед Нойдаку камнем, но в цель не попала — видно, не тренированная была…

Что же, Нойдак, кажется, определился как муж — из него явно получался ученый! Да, разумеется, он пока еще неуч, но ведь знания — дело наживное. Главное — склад ума!

Кстати, а ты, читатель, разглядывая изображения русалок, никогда не задумывался об отсутствии у них не то что анального отверстия, но даже такого намека на него, как ягодицы? Ну, а насчет возможной дефекации через рот — это Нойдак зря, просто он еще не знал сравнительной анатомии. Ведь русалка — не гидра однопроходная! Скорее всего, у русалок, как у рыб и лягушек, имеется клоака, куда собираются вместе выходные отверстия мочевых путей, кишечника и яичника…

Автор извиняется — чуть было не превратил героическую фэнтези в научную монографию! Впредь не повторится!

* * *

Если кто-то пожалел сейчас всеми отвергнутую русалку, то он несколько поторопился. Жалеть было рано, потому как главные неприятности были для нее еще впереди!

Раздался странный звук — грохот, скрежет — и на бережок, прямо к тому месту, где восседала, продолжая ругаться, русалка, прямо к этому месту галопом прискакал конь, а с него то ли свалилось, то ли скатилось нечто, похожее на человека, но с ног до головы одетое в железо. И, что самое главное, в руке этого железного чуда-юда сверкал длиннющий меч. Да еще, кажется, острый-преострый!

— Мерзавка! — послышался девичий голос из-под забрала, — Соблазнительница коварная! Бесстыдница! Стоит только умереть, так уже и женихов отбивают!

Русалочке еще повезло, что она ухитрилась отклониться от первого удара мечом. Конечно, не имея ног, по травке особо не попрыгаешь, есть только руки, да длинный рыбий хвост. То ли дело — в воде. Поэтому легко понять инстинктивный рывок — всем телом, отталкиваясь хвостом, опираясь на руки — по направлению к спасительной водной глади. Но не тут-то было. Ожившая мертвлячка преградила путь к спасению, встав на бережку и не пуская русалку в родную стихию…

— Не виноватая я! — запричитала речная дева, с ужасом взирая на острый меч, — Он сам пришел!

— Ты, чудище зеленое, моего Рахту охмурить хотела? Ты, вонючая…

— Себя понюхай! — огрызнулась, причем вполне справедливо, русалка. Запашок от давно умершей Полины действительно стоял еще тот, даром что ожила — гнить-то не перестала…

Но зеленоватой красотке тут же пришлось пожалеть о своих словах. Потому как уже через мгновение она, как могла, улепетывала от поляницы, дошедшей в ярости до самого что ни на есть предела. Счастье русалки, что в железных доспехах у Полины не было возможности быстро передвигаться, более того, пару раз мертвлячка падала, зацепившись ногой за кустики. Падения сопровождались громким шумом и скрежетом, после чего процесс вставания на ноги занимал уже немалый промежуток времени. Разумеется, если бы Полина, как какой-нибудь западноевропейский сэр, родилась бы и выросла в этих доспехах — другое дело, но пока что ее опыт обращения с чужеземной системой личной безопасности составлял всего лишь несколько дней.

Да, были бы ноги у русалки… Но ног не было, и падения Полины давали лишь временную фору удирающей пресноводной красавице. Вообще, процесс ее передвижения заслуживает отдельного рассказа. Возможно — исследования. Даже — монографии, с чертежами, проекциями сил и так далее…

Итак, как же передвигалась русалка. Первый этап — опора на обе руки, хвост позади. Второй момент — переброс хвоста вперед, при этом на мгновение левая рука отрывалась от земли, а хвост заносился вперед боковым движением. Третий этап — мощным движением спины и мышц хвостового плавника тело перекидывается вперед, русалка как бы на мгновение становится «на хвост», после чего по инерции падает вперед, пружинит руками и оказывается в позиции первого этапа.

Ну, вот теперь уже вполне можно представить себе картину, где русалка прыгает, согласно вышеописанному ритуалу, по травке, а за ней ковыляет, спотыкаясь и падая, озверевший от ревности труп поляницы в железных доспехах…


Чем дело кончилось? Русалке все-таки удалось нырнуть в речку, и она сразу поплыла подальше, туда, где поглубже. Полина тоже полезла в речку, не переставая размахивать мечом, но движения в воде замедлились окончательно. Покойница задумалась о том, что делать дальше. В воде оставаться было опасно, но и наказать наглую обидчицу тоже было бы полезно. Дело решил крупный налим, нашедший прореху в железной броне Полины. Когда та поняла, что ее и так уже плохо сохранившееся тело еще и начали есть… Короче, Полина из воды вылезла, наглую рыбу из прорехи вытащила, да начала ее топтать, явно вымещая на глупом пожирателе падали все то, что не удалось выместить на русалке. Впрочем, если бы Вы были рядом, то заметили бы, что не только налиму понравилось несвежее мясо. А именно — позади в поляницу вцепились еще и пара крупных речных раков, так и продолжавших на ней болтаться, раскачиваясь из стороны в сторону в такт тяжелым шагам одетых в железо ног Полины…

* * *

Русалка плакала посреди реки, прямо-таки заливалась слезами горючими. И думала, что, возможно, это из слез отвергнутых русалок набирается та соль, что в морской воде скапливается…

— Никто меня не любит! — всхлипывала она, и свет был ей уже не мил.

— Хочешь, я тебя полюблю? — услышала она рядом с собой человеческий голос.


— Хочу! — всхлипнула русалка. Боясь вспугнуть это неожиданно нагрянувшее счастье, она даже и глаз не открыла…

— Я буду любить тебя! — сказал голос страстно.

— И последуешь за мной везде?

— Везде!

— И в воду?

— И в воду.

— И на дно?

— И на дно!

— Так приди в объятия мои! — русалка раскинула руки, и, наконец, открыла глаза.

— С этим сложнее, — послышалось рядом. Но никого видно не было. Русалка покрутила головой — нет, вокруг было пусто.

— Где ты, почему прячешься?

— Да я не прячусь, — послышалось прямо из воздуха, — просто у меня тела нет!

— Тела нет? — растерялась русалка.

— Просто я Дух, и тела у меня пока, или уже — не знаю точно, но факт — нет у меня никакого тела.

— Но если у тебя нет тела, то как же ты меня обнимешь?

— Не знаю.

— И если у тебя нет тела, то нет и любилки-женилки?

— Само собой.

— А как же тогда мы будем заниматься любовью?

— Мы будем любить друг друга душевно…

— Душевно? Нет, такая любовь меня не устраивает! — заявила русалка рассерженно, — и на дно за мной не ныряй, такой ты мне не нужен!

— Никто меня не любит! — в свою очередь вздохнул Дух, глядя на расходящиеся — после нырнувшей в воду русалки — круги на воде.

Глава 13

— Я знаю, что ты там, Полинушка, — сказал Рахта, глядя в темные, густые кусты.

Ответа не последовало. Вообще — ни единого звука, причем это было именно то состояние, когда, казалось, кто-то старался — ни дышать и не двигаться… Но этот «кто-то», тем не менее, затаился где-то вблизи. Рахта всегда был чувствителен к присутствию рядом кого-то, пару раз это спасало ему жизнь, хотя, может, и не спасало, но уж точно уберегало от последующего лечения тяжелых ран. Последний раз это было полгода назад, когда Рахта, проезжавший в полном одиночестве по полю мимо кургана, вдруг почувствовал на себе взгляд. И пригнулся — даже не думая, что делает. И в тот же самый момент над ним просвистела стрела. Дальнейшее к затронутой теме уже не относилось, меч богатыря знал свое дело…

— Ты стоишь тихо, чтобы я тебя не слышал, — продолжал свои речи богатырь, — но я тебя чувствую! И ты зря, любушка моя, боишься мне показаться. Я люблю тебя, как и прежде, нет, гораздо сильнее… Покажись мне, не бойся!

Ответа не было. Но Рахта все надеялся…

— Я же все равно видел тебя, я знал, то это ты, хоть и в железах с головы до ног! Я все понял уже давно…

Кажется, послышалось что-то, похожее на тихий всхлип.

— Я же говорил им, что ты не можешь умереть, что ты живая! Что наша любовь не позволит тебе уйти из светлого мира. Знаю я, жива ты!

— Я мертвая, — прозвучало из-за кустов.

— Ты жива, я же слышу твой голос! Я люблю тебя…

— Я тоже люблю тебя, — ответила Полина, — но я мертва, а мертвым нельзя любить. Мне надо уйти, а твоя любовь не отпускает меня…

— И не надо уходить, останься, ты же любишь меня! Любишь?

— Люблю тебя больше всего в жизни… Хотя нет уже жизни, я мертва, а любовь твоя — последнее, что у меня осталось от света!

— Тогда выйди ко мне, покажись, дай обнять тебя… — взмолился богатырь.

— Нет, только не это, — послышалось из кустов, затем был шум ломаемых ветвей и удаляющийся скрежет металла, — не ходи за мной, прошу! — услышал Рахта на прощание.

Разумеется, он не пошел за Полиной. И, возвратясь к друзьям, целый день молчал. Так и ехали. Лишь под вечер, устраиваясь на ночлег, он ответил на прямой вопрос Сухмата.

— У тебя был разговор?

— Да.

— С Полиной?

— Да.

— И что?

— Ничего…

Друзья помолчали. Через некоторое время заговорил Нойдак, предварительно поводя руками над костром и что-то побормотав…

— Нойдак знает историю, как девушка любила умершего юношу, а он пришел за ней и забрал с собой, — робко высказался северянин.

— А над костром ты что, заговоры говорил, чтобы чего не вышло, раз мертвых поминаешь? — спросил Сухмат. В этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни сарказма, кажется, он начал воспринимать все происходящее всерьез.

— Когда ночью такие сказки говоришь, надо слова сказать, чтобы мертвецов не привадить, — подтвердил Нойдак, — а огонь, он силы придает. Мертвые огня боятся! А живым от него — сила.

— Расскажи, Нойдак! — с совершенно неожиданной мягкой интонацией в голосе попросил Рахта, — расскажи свою сказку…

— Мудрые старухи так говорили… — начал Нойдак свой рассказ…

" Жила-была одна старушка, а у нее — взрослая дочь, звали которую Сияу, хорошая была девушка, работящая да пригожая, матери послушная, зла не таящая. Все любили Сияу, потому что шила девушка красивые одежды из шкур, и если кто одевал одежду, что из под рук ее вышла, сразу все видели и говорили — это Сияу шила!

И жил в том стойбище молодой парень, по имени Моек, только прошедший посвящение в охотники, но уже всеми уважаемый, поскольку везде первым был — и с охоты лесной больше всех дичи приносил, и на охоте морской его гарпун промаха не знал. А уж как гребец — что другие два!

Полюбили молодые люди друг друга, и любовь свою скрывать не стали. Мудрые старухи, такое завидев, решили — пусть следующей осенью, в день свадеб, Моек и Сияу станут мужем и женой, и построят свой дом, и заведут детей.

Был в том племени колдун, а у колдуна — племянник любимый, одного возраста с Моек, и звали того парня Хроок. Тоже хороший охотник был, только ни одна девушка на него глаз так и не положила, зато сам он влюбился в Сияу, но та в его сторону даже и не смотрела. Чего только не делал Хроок — и лучшие шкуры приносил, и слова ласковые говорил, и себя показать перед Сияу — показывал, но оставалась девушка к нему холодна, потому как любила Моека.

Пожаловался тогда Хроок своему дяде — колдуну. Сказал, что хочет на Сияу жениться, да есть помеха — Моек. Думал-думал старый колдун, духов позвал, да, выбрав самого злого, с ним переговорил. И большую требу принес. И крови своей, да Хроока в горшок добавил, чтобы злой дух ими доволен был и кровью повязался. А потом долго ворожил колдун, и наворожил страшную волну. А Моек в тот момент в лодке был. Пришла волна и унесла Моека в холодное море, и все видели, как тонул Моек…

Пришла пора, когда девушки и парни, чей возраст подошел, становились мужьями и женами. Трижды подходил Хроок к Сияу, и трижды не брала она от него подарка заветного, и все это видели. Тогда сказала Старшая мудрая старуха:

— Пора тебе замуж, Сияу, закон племени исполнить надо, почему ты не берешь подарка от Хроока?

— Не люб мне Хроок, — отвечала Сияу, — и не возьму я его в мужья!

— Тогда выбери другого охотника, из тех, кого еще не забрали!

— Нет, никто из них мне не люб!

— А кто тебе люб?

— Я люблю только Моека! — отвечала девушка.

— Утонул Моек, все люди видели, как большая волна унесла его! — сказал колдун.

— Моек любит меня, — сказала Сияу, — он придет и я возьму его в мужья!

Выбежала Сияу на берег моря и стала звать:

— Моек, Моек, приди ко мне, я твоя Сияу, любовь твоя! Приди ко мне, поднимись со дна!

Ничего не сменилось в море, осталось оно спокойно.

— Чего утопленников звать? — сказал строго Главный охотник, — кто в море холодном утонул, тот не вернется!

Но девушка позвала снова:

— Моек, Моек, меня заставляют другого себе в мужья взять, а я люблю тебя, ты любишь меня, приди ко мне, поднимись со дна!

Только небольшая волна скатилась с моря белого на берег.

— Напрасно ты зовешь того, кто ушел, Сияу, — сказала Главная мудрая старуха, — не было еще ни разу, чтобы мертвые возвращались к живым.

И в третий раз позвала Сияу:

— Моек, Моек, я люблю тебя, пусть утонул ты, люблю такого, какой есть, пусть покойник ты, все равно — приди ко мне, поднимись со дна, я возьму тебя в мужья!

Взволновалось море, поднялась волна высокая, все собравшиеся на берегу люди бросились кто куда… А когда сошла волна, то увидели все, что остался на берегу Моек.

Подбежала к Моеку Сияу, взяла его за руку, подвела к мудрым старухам, и назвала его мужем. Не хотели мудрые старухи признавать Моека мужем Сияу, но делать было нечего — ведь по обычаю нельзя было отказать молодым, коли оба того хотят, потому как это закон, на котором держится весь род людской!

Но утром ушел Моек обратно в море, потому что таков был его закон. Но снова, и снова выходил он из моря каждый вечер, и приносил молодой жене и рыб морских, и янтарь, и разные другие диковинки. Так жили они и жили, а все люди удивлялись — как это утопленник может быть мужем для живой женщины человеческой?! А Хроок завидовал и злился — ведь он хотел, чтобы Сияу была его женой. Стал Хроок жаловаться старому колдуну, да просить его, чтобы избавил он от Моека, сделал так, чтобы он больше не приходил по вечерам к Сияу.

Долго думал колдун, и придумал. Обмазался весь охрой да кровью, созвал охотников и говорит им:

— Ой, беда идет, беда! Идет сюда кровавый Тохо, всех людей нашего стойбища унесет он с собой! А духи предков не хотят защищать нас, потому что прогневали мы их…

— Чем же мы прогневали духов предков? — спросил Главный охотник, а остальные охотники тоже были удивлены.

— Тем прогневали, что ждут они, не дождутся, когда Моек к ним придет, а он среди живых задержался, — говорит колдун.

— Что же делать нам, подскажи? — спрашивают колдуна охотники.

— Надо поутру похоронить Моека в сырой земле, как того обычай требует! — ответил колдун.

И вот утром охотники взяли Моека, который возвращался от жены и только хотел уйти к себе в море, взяли и положили в яму глубокую, и сверху землей засыпали… Сколько Моек ни просил, чтобы они его отпустили, и в землю по обряду не клали — все бесполезно было. Не послушали охотники Моека, землей засыпали, да еще и сторожить могилу людей поставили.

А Сияу ничего не сказали. Не только ей, никому из женщин мужчины о том, что сделали, не сказали, потому как женщинам нельзя доверять мужские дела! Всю ночь ждала Сияу мужа, так и не дождалась, а утром пошла она к берегу моря, да увидела, что охотники сторожат свежую могилу.

— Чья это могила? — спрашивает Сияу, — Ведь у нас никто не умирал?

— Это Моека могила, — говорят ей охотники, — мы закон исполнили, Моека похоронили, больше не будут на нас духи предков сердиться!

Как услышала такое Сияу, бросилась могилу раскапывать, а охотники, такое увидев, побоялись ей мешать. И пришли еще мудрые старухи, которые тоже обо всем узнали. Раскопала Сияу землю, смотрит — лежат на дне ямы кости, как будто покойник уже давным-давно похоронен! Стала Сияу плакат и причитать, и никто ей мешать не стал.

А была Сияу к тому времени уже с ребеночком под самым сердцем. И должна была стать вот-вот матерью. А все думали да гадали — кто родится у Сияу — живой человек, али мертвец-утопленник? И сказала Старшая мудрая старуха, что надо того ребенка кинуть в море студеное, духам морским в требу! Иначе — быть беде…

Узнал о том колдун, и говорит своему племяннику Хрооку:

— Твое время пришло, иди, скажи Сияу, что только ты сможешь ее ребеночка спасти, если она за тебя замуж пойдет, а ты тому ребенку — отцом станешь!

Но не захотел Хроок быть отцом ребенка, от утопленника зачатого. Ничего не сказал он дяде-колдуну, а сам пошел к Сияу и сказал ей:

— Твоего ребенка, как родишь, и тебя в море бросят, духам морским в угоду! Иди за меня замуж, тогда тебя никто не тронет.

— А ребенок как же? — спрашивает Сияу.

— А ребенка твоего я сам в море утоплю, и все тебя простят, и будешь ты жить, как все!

Как услышала такое Сияу, так и схватило у ней живот. А когда отпустило чуть-чуть, бросилась она из дома и побежала к морю.

— Куда ты? Куда ты? — спрашивали ее.

— Зовет меня Моек, зовет меня Моек! — отвечала Сияу, — Не может он больше сам ко мне придти, зовет он меня и дочь мою к себе!

Бросились люди за Сияу, да поздно было. Взбежала она на высокую скалу и бросилась с нее в самое белое море. Только и видели люди, как большая волна ее накрыла…

Много лет прошло с тех пор, умер старый колдун, а на его место пришел Хроок, которого так ни одна женщина в мужья себе и не взяла. Вот однажды весной выплыли все охотники на лодках в море для обряда начала весенней охоты. И колдун с ними, как и положено, был, потому как по обряду должен был колдун с морем говорить, добычи обильной племени просить, да что б духи морские не гневались, охотников не трогали — умолять…

Как наклонился колдун над гладью морскою, с лодки свесился, приготовился волнам слово шепнуть, как вдруг из воды показались две руки, схватили колдуна за шею и в воду потянули. Упал колдун в море да утонул сразу же. А потом видят охотники — показалась из воды молодая девушка красоты невиданной, с волосами длинными, белыми, и старые охотники сразу признали, что похожа она на Сияу, и поняли, что это дочь ее…

— Он мою мать да отца сгубил, а я ему отомстила, — сказала девушка, — и всем, кто моего отца в землю сырую закопал — все умрут от моих рук!

Сказала и в море нырнула. Тут увидели все, что у нее хвост, как у рыбы. Так и появилась первая морская русалка…"

— И как, утопила она остальных охотников? — спросил Сухмат.

— Наверное… — пожал плечами Нойдак.

— А что стало с самой Сияу? — спросил Рахта, явно принявший близко к сердцу и саму сказку, и судьбу несчастной девушки.

— О том мне старухи не рассказывали, — ответил Нойдак.

Некоторое время стояло молчание. Богатырям не очень понравилось окончание сказки. Как люди действия, они предпочитали счастливые концы. И Сухмат, как бы почувствовав общее настроение, решил его исправить.

— А я слышал другую историю, — начал он, — и случилась та история с богатырем нашим, Потыком…

— Знаю я эту былину, — вздохнул Рахта.

— Нойдак не знает! — возразил Сухмат.

— Нойдак не знает! — те же слова были произнесены и Нойдаком, но совсем в другой интонации. Северянин явно хотел послушать сказку.

— А случилась история эта от того, что не проста жена была у Потыка, — начал сказывать Сухмат, — не проста жена, а дивожена…

— Что такое дивожена? — спросил Нойдак.

— Я-то знаю, — сказал Рахта, — но ему расскажи!

— Дивожены — гордячки, конечно, — как бы рассуждая сам с собой, начал объяснения Сухмат, — но и есть отчего — себе цену знают…

— А есть от чего? — переспросил Нойдак.

— Есть, конечно, отчего загордиться, — кивнул Сухмат, — если в девичестве белой лебедью в небе летаешь…

— Или белорыбицей в море плещешься? — в тон богатырю добавил Нойдак.

— Белорыбицей? — удивился Сухмат, — не слыхал о таких… А что, у вас там, на Севере, есть и такие?

— Есть, — самодовольно ответствовал Нойдак.

— И чего только на свете белом нету…

— Ты не перебивай, — сказал Рахта Нойдаку, — дай сказ дослушать!

— Ну, поскольку всем здесь уже ведомо, кто такие дивожены, расскажу, как Потык свою кралю подобрал. Было это в дальних странах, а отец ее, Вахрамей Вахрамеевич, князем был в тех краях. Не просто приходил в те края Потык, за данью, князю киевскому положенной, но да это уже другая история. А наша история такова… Как увидели Потык да Марья-девица друг друга, так и полюбили сразу и накрепко. А та Марья-девица на дела скора была, так сразу и в ножки своему батюшке и кинулась:

Да ай же ты да мой родной батюшко,

А царь ты Вахрамей Вахрамеевич!

А дал ты мне прощенья благословленьица

Летать-то мне по тихиим заводям,

А по тым по зеленыим по затресьям,

А белой лебедью три году.

А там я налеталась, нагулялася,

Еще ведь я наволеваласе

По тыим по тихиим по заводям,

А по тым по зеленыим по затресьям.

А нуньчу ведь ты да позволь-ко мне

А друго ты еще мне-ка три году

Ходить гулять-то во далечем мни во чистом поли,

А красной мне гулять еще девушкой.

На что говорил ей царь таковы слова:

Да ах же ты да Марья лебедь белая,

Ай же ты да дочка-га царская мудреная!

Когда плавала по тихиим по заводям,

По тым по зеленыим по затресьям,

А белой ты лебедушкой три году,

Ходи же ты гуляй красной девушкой

А друго-то еще три да три году,

А тожно тут я тебя замуж отдам.

Но не стала ждать Марья-девица три года, батюшкой отведенные, а бросилась любимому на шею, да умоляла в жены взять, да в Киев-град отвезти. Полюбилась Марья-красавица Потыку, посадил он ее на коня да повез в Киев… Там и свадебку сыграли, все честь да по чести, но не все просто было. Потому как боги у Марьи-красавицы свои были, да свои обычаи. Позабыл обо всем на свете Потык, слово дал по закону да обычаю предков Марьиных поступить, а обычай тот не прост был… Словом:

Как клали оны заповедь великую:

Который-то у их да наперед умрет,

Тому итти во матушку сыру землю на три году

С тыим со телом со мертвыим.

— Ой, страшно-то как! — воскликнул Нойдак.

— То-то и оно, что страшно, — кивнул Сухмат.

— Совсем Потык голову потерял…

— Любовь… — пожал плечами богатырь, лишь мельком взглянув на Рахту. Тот молчал.

— Любовь-то любовь, да нечисто дело… — заявил Нойдак.

— Может, и нечисто, ведь от любви да до ненависти один шаг, говорят, — неожиданно согласился Сухмат, — а Марья-девица не долетала белой лебедью, да не догуляла красной девицей срок положенный. За муж пошла по воле да охоте, но потом, может, и пожалела… А кто виноват получился? Известно дело — муж, кого ж еще винить?

— Так кто умер первым? — нетерпеливо перебил богатыря Нойдак.

— Знамо дело, Марья умерла. Был в то время Потык в походе дальнем, а как узнал про смерть своей суженой, все бросил, да в Киев прискакал. Но уж только мертвой Марью-красавицу и застал. Впрочем, много чего говорили, буде она и не мертвая, а заколдована была… О многом рядили, да где нам правду знать?

— И что Потык?

— Как что? Знамо дело — слово держать надобно… Построили колоду белодубову, да припасов запасли аж на три года — хлеба, соли да воды. А сам Потык сковал себе клещи железные, ибо знал он, как сгодятся они!

— Помогали Потыку его побратимы боевые, старые богатыри — Добрынюшка да Илья Муромец… Они все и устроили.

— Ты бы рассказ так, как в песне поется, — вдруг нарушил молчание Рахта, — да с самого начала…

— С самого начала?

— Или хоть с того места, как ушел Потык в новый поход…

— Хорошо, слушайте… — и Сухмат начал говорить. Удивительно, богатырь помнил стихотворный слог не хуже, чем его знали настоящие сказители. Будь Рахта таким, как раньше, до своей несчастной любви, он бы обязательно похвалил бы побратима, а может, и пошутил бы — типа — «шел бы ты в Баяны»…

Да тут затым князь тот стольне-киевской

Как сделал он задернул свой почестный пир

Для князей бояр да для киевских,

А для русийских всих могучих богатырев.

Как тут-то ведь не ясный соколы

Во чистом поли еще розлеталися,

Так русийские могучие богатыри

В одно место сьезжалися

А на тот-то на тот на почестней пир.

Каждый хвастал, кто чем. Илья, тот, который всех сильней, рассказывал о подвигах своих в поле чистом, о том, как прибавилось земли у княжества Киевского. Добрынюшка, второй богатырь русский, был далеко за синем морем, и не посрамил там чести оружия русского, побил ворогов…

Пришла пора и Потыку повыхваляться, задумался добрый молодец:

Как я, у меня нуньчу у молодца

Получена стольки есть молода жена.

Безумной-от как хвастат молодой женой,

А умной-от как хвастат старой матушкой.

Как тут-то он Михайлушка повыдумал:

Как был-то я у корбы у темный

А у тьш у грязи я у черный,

А у того царя Вахрамея Вахрамеева.

Еще-то я с царем там во другиих

Играл-то я во доски там во шахматны

А в дороги тавлеи золоченый;

Как я с его еще там повыиграл

Бессчётной-то еще-то золотой казны

А сорок-то телег я ордынскиих.

Повёз-то я казну да во Киев град,

Как отвозил я ю на чисто поле,

Как оси-ты тележный железны подломилисе,

Копал-то тут я погребы глубокий,

Спустил казну во погребы глубокий.

Как князи тут-то киевски, ecu бояра

А тот ли этот князь стольнё-киевской

Как говорит, промолвит таково слово:

Да ай же вы бояра вы мои все киевски,

Русийски всё могучий богатыри!

Когда нунь у Михайлушка казна еще

Повьшграна с царя с Вахрамея Вахрамеева,

Дак нунечку еще да топеречку

Из Киева нунь дань поспросиласе

Царю тут Вахрамею Вахрамееву,

Пошлем-то мы его да туды-ка-ва

Отдать назад бессчётна золота казна,

А за двенадцать лет за прошлый годы что за нунешний.-

Сухмат передохнул и продолжил:

— Много было всего, и в шахматы Потык с царем Вахромеем играл, и казну за двенадцать лет выиграл, да не о том сейчас речь…

На ту пору было на то времечко

А налетал тут голуб на окошечко,

Садился-то тут голуб со голубкою,

Начал по окошечку прохаживать,

А начал он затым выговаривать

А тым а тым языком человеческим:

Молодой Михаила Потык сын Иванович!

Ты играшь молодец да проклаждаешься,

А над собой незгодушки не ведаешь.

Твоя-то есть ведь молода жена,

А тая-та ведь Марья лебедь белая, преставилась.

— Что тут было, что было! Ведь любил Потык жену свою, лебедь белую, безумно. Да и об уговоре помнил…

Скочил тут как Михаила на резвы ноги,

Хватил он эту доску тут шахматню,

Как бросил эту доску о кирпичной мост

А во полаты тут да во царский.

А терема ecu тут пошаталисе,

Хрустальнии оконницы посыпались,

Да князи тут бояра все мертвы лежат,

А царь тот Вахрамей Вахрамеевич

А ходит-то ведь он роскоракою.

Как сам он говорит таково слово:

Ах молодой Михаиле Потык сын Иванович!

Оставь ты мне бояр хоть на симена,

Не стукай-ко доской ты во кирпичн и мост.

Как говорит Михаиле таково слово:

Ах же ты да царь Вахрамей Вахрамеевич был!

А скоро же ты вези-тко бессчётну золоту казну

Во стольнёй-от город да во Киев град.

Сухмат замолчал, потом продолжил:

Как скоро сам бежал на широкий двор,

Как ино ведь седлает он своего добра коня,

Седлат, сам выговариват:

Да ах же ты мой-то ведь уж добрый конь!

А нёс-то ты сюды меня три месяца,

Неси-тко нунь домой меня во три часу.

Приправливал Михайлушка добра коня,

Пошол ён, поскакал его добрый конь

Реки-ты озёра перескакивать,

А тёмной-от ведь лес промеж ног пустил,

Пришол он прискакал да во Киев град,

Пришол он прискакал ведь уж в три часу.

Позвал Потык своих братьев названных, богатырей Илью да Добрыню, и поведал им, что пора ему уговор старый исполнить — на три года в колоду белодубову с телом мертвым лечь. Попросил у братьев помощи, что б построили они колоду ту, да хлеба, соли и воды набрали на весь срок. Делать нечего, уговор есть уговор, построили богатыри для Потыка колоду, да припасов набрали. А сам Потык отправился в кузницу, да сковал там клещи себе железные, а еще прутьев себе припас. Три прута железных, три оловянных, да один медный.

Когда все было устроено, Потык зашел в колоду с телом мертвым, а Илья с Добрыней оковали ту колоду снаружи обручами железными. А потом спустили глубоко-глубоко во сыру землю, Землю-матушку, зарыли в желтые пески.

Сидит Потык в колоде, ждет, знает, кто за ним явится. Не долго ему ждать пришлось!

И пришла Змея подземная, могучая да страшная. Дернула раз колоду — тут и обручи железные все полопались. Дернула во второй — так тес и сдернула. Изготовился Потык, вскочил на ноги, схватил клещи железные. А Змея в третий раз дернула, да последний ряд белодубовый сдернула, и показались ей Потык с женой мертвой.

Да тут тая змея зрадовалася:

А буду-то я нуньчу сытая,

Сытая змея не голодная

Одно есте тело да мертвое,

Друга жива головка человеческа.

Однако ж рано радовалась Змея — схватил Потык ту змею во клещи железные, да стал бить поганую прутьями железными. Взмолилась Змея, пощады запросила. А богатырь — знай, хлещет поганую что есть сил. Обещалась змея воду живую принести, за три года достать. Не захотел Потык ждать три года, бьет и бьет змею. Пообещала Змея принести воду живую за год.

Нет, — отвечал богатырь, — мне так долго ждать!

Тут прутья железные пообломались. Схватил Потык прутья оловянные, еще больнее хлещет ту Змею без жалости. Взмолилась Змея о пощаде, да пообещала принести воду живую за месяц. Не согласился богатырь и месяца ждать. Бьет и бьет Змею. Та уж и в три дня обещала, но и трех дней не стал ждать Потык. Обломал прутья оловянные, взял медный, и — ну стигать Змею поганую. Гнется прут, не ломается. Обещает Змея принести воду живую за день.

А нет, мне, окаянна, все так долго ждать.

Как бьет-то он змею в одноконечную,

А молится змея тут, поклоняется:

Молодой Михаиле Потык сын Иванович!

Не бей больше змеи, не кровавь меня,

Принесу я ти живу воду в три часу.

Согласился Потык ждать три часа, Змею отпустил, но взял в заклад себе змеенышей. Полетела Змея по подземелью, да принесла воду живую. Взял Потык змееныша, да разорвал его надвое. Потом сложил вместе половинки, да помазал змееныша живой водой. Сросся змееныш. Помазал еще — зашевелился. В третий раз брызнул — ожил змееныш.

Отпустил богатырь Змею, не ранил, не убил… Но прежде заповедь великую с нее взял, что б не ходила больше по подземельям, не ела тел мертвых! Положила Змея заповедь…

А Потык сбрызнул Марью, лебедь белую, живой водой. Раз брызнул — вздрогнула, другой раз брызнул — села Марья, в третий раз брызнул — встала, воды испила, да слово молвила:

— А долго-то я нунечку спала-то.

Улыбнулся Потык, отвечает:

— Кабы не я, так ты ведь век бы спала-то!

Но пора выходить было Потыку. Закричал богатырь, что было сил, да так громко, что услышал тот крик народ наверху. Собрались люди, дивятся, что за чудо да диво такое — мертвый из-под земли кричит.

Приходили Илья с Добрынюшкой, думу думали — верно, братцу их названному совсем душно стало под землей с телом мертвым, задыхается… Взяли богатыри лопаты железные, да разрыли песок, вырыли колоду. И выходили из той колоды Потык с женою, белой лебедью, оба живые и здоровые…

Как тут выходил Михаила из матушки сырой земли,

Скоро он тут с братцами целовалися.

Как начал тут Михайлушка жить да быть,

Тут пошла ведь славушка великая

По всей орды, по всей земли, по всей да селенный…

/От автора. Былина о Михайле Потыке является самой большой из записанных русских былин, и — когда-то — самой популярной в народе. Событий в ней намного больше, чем в коротком пересказе героев моей повести…/

Долго молчали богатыри. Не решался нарушить тишину и Нойдак. Наконец, Рахта нарушил молчание.

— Не хотел я тебе рассказывать, Сухматьюшка, — начал он, — помнишь ту ночь, когда я с Полиной расстаться не мог?

— Помню, — коротко ответил Сухмат, явно предчувствуя недоброе.

— То ли забылся я тогда, то ли видение мне было… А, может, просто заснул, да сон приснился. Думал — простой сон, да видать — пророческий…

— И что ты привиделось? — спросил Сухмат замолчавшего было побратима.

— Вижу — явился ко мне юноше, да такой красивый да пригожий, что и не бывает таких… Сразу я смекнул, что не простой это человек. А он так печально на меня посмотрел и говорит: «Зря ты это меня попросил…». Тут понял я, что это сам Лель мне слово сказать пришел, но не испугался, ведь это — добрый бог, и спрашиваю: «Зря я о Полине просил?». «Зря» — отвечает. «Почему зря? Ведь люблю я ее больше жизни! Иль тебе не под силу помочь мне?» — совсем уж я с ним, как с равным заговорил. «Да, не умею я молнии метать да землю трясти, и всяк иной бог меня силой пересилит… Но дано мне Родом, по слову его, что могу я исполнить просьбу истинного влюбленного, какой бы она ни была. Всего раз для одного любящего сердца могу силу явить, и тут никто надо мной силы не имеет, даже Смерть сама. Ибо любовь род людской продолжает, без нее — погибнет семя, Родом посеянное. И печально мне, что попросил ты — эх, лучше бы ты чего другого возжелал…». «Но почему?» — удивился я. А он не ответил, только снова на меня так печально взглянул, глядь — и уж нет его, как будто бы и не было.

— Так что, ты думаешь, что воскресил Лель Полину твою?

— Эх, кабы воскресил! — вздохнул Рахта, — Ведь не даром он тогда так печалился… Просил ведь я его, глупая голова, не дать уйти Полинушке в мир мертвых, а про то, чтобы воскресить — глупый язык и забыл слово молвить…

— Так она теперь и уйти из мира светлого не может, но и жить — тоже человеком… — Сухмат сбился и замолчал.

Впрочем, слова были сказаны и всем, даже молчавшему, но внимательно слушавшему разговор Нойдаку стало все ясно. Не жизнь, но и не смерть. Тело гниет, а душа в нем, как в клетке. Любящая душа…

Глава 14

— Далеко от Киева мы забрались, глубоко в лес, — рассуждал Сухмат, сидя за крестьянским столом. Стол был не слишком обилен, впрочем — каша да сало, да хлеба ломоть — чего еще надо? И то — судьба послала, в таких диких краях — и такая благодать. А ведь была еще и банька до стола…

— Вот-вот, уже столько прошли-проехали, а ты Нойдака так грамоте и не поучил! — снова взялся за свое северный колдунчик.

— А ты что ж, грамоте выучиться хочешь? — удивился хозяин — бородатый оратай лет пятидесяти, с интересом разглядывающий гостей из дальних краев. Лес лесом, а рубаха на бородаче была чистая, узором расшитая, видно — ухаживала женка на совесть — любит, небось…

— Хочет он, всю дорогу хочет, — махнул рукой Сухмат, — да мне все не с руки…

— Вроде — ведун, а грамоту не разумеешь? — продолжал удивляться хозяин.

— Там, откуда Нойдак родом, грамоты не знали, — объяснил Сухмат, — все друг другу изустно передавали, все мудрости да премудрости…

— Я б тебя поучил, да сам не разумею! — признался мужичок.

— Да, здесь, в этих лесных краях, небось, грамотея и не сыщешь, — кивнул головой Сухмат.

— Отчего же? — не согласился хозяин, — Живет тут, в двух шагах, один ведун. И грамоту разумеет, и лечит, и ворожит — все как положено! Ведун известный, к нему из дальних деревень за помощью ездят. Было тут как-то, возле Дурного болота собралось нечисти немеряно, так никто управиться не мог, пока Темяту, так этого ведуна звать, так вот, пока Темяту не позвали… — мужичок сбил дыхание на слишком длинной фразе. Оно и понятно, где тут, в лесных краях, языком молоть практиковаться…

— Далеко ли он живет? — заинтересовался Нойдак.

— Да рядом — хочешь, дорогу покажу?

— Покажи…

* * *

— По здорову живешь, мудрый человек! — поклонился Нойдак хозяину. Пришел он к ведуну один, оставив друзей отдыхать у доброго хозяина.

— Здоров и ты будешь, добрый молодец! — откликнулся ведун, — Как звать-величать то тебя?

— Нойдаком кличут.

— А я Темятой зовусь, — представился мудрец, — И зачем ты, Нойдак, ко мне пришел?

— Просить тебя взять Нойдака в ученики, — сказал Нойдак, — слышал я, ты в грамоте разумеешь, и дело ведовское превзошел…

— Может и разумею, — ведун явно не был в восторге, — лучше ответь — идешь ты, как я вижу, — он оглядел Нойдака с головы до ног, — с самого Киева? Да и пожил там, после того, как из дальних краев на Русь притопал?

— Да.

— Так чего же тебя там никто учить не стал?

— Говорят, глуп Нойдак, — вздохнул северянин, — и возрастом велик…

— Правильно говорят, — кивнул ведун, — вижу и слышу я, что учить тебя долго и многотрудно будет. Да и поздно. Учить ведь когда надо? Покуда поперек лавки…

— А коли вдоль приходится — то уже поздно, — докончил уже не раз слышанную мудрость Нойдак.

— Правильно. Видать, ты еще не совсем безнадежен, хотя и дурень еще!

— Так возьмешь?

— Нет. Поумней сначала… А так тебя учить до старости придется, да так и не выучишься!

— О великий Темята! — Нойдак нова поклонился, — Научи, как поумнеть! Есть ли средство? Нойдак найдет, Нойдак всегда любой корешок в лесу отыщет…

— Не слышал я о таком снадобье, что б от него поумнеть… — усмехнулся Темята, — Много трав я знаю целебных да волшебных, но о такой, чтобы с помощью нее грамоту учить — о такой даже и слыхом не слыхивал. Так что оставь свои мечты, дурачок!

— Нет, Нойдак будет добиваться своего, Нойдак хочет стать настоящим мудрецом!

— Что ж, проси тогда богов… Иль своего бога. Ты какому богу себя посвятил?

— У Нойдака нет бога, — вздохнул северянин, — у всех — есть. У князя да богатырей — Перун воздуха сотрясатель, у волхвов — Велес многознающий, у кузнецов — Сварог, всех ремесел отец, у бабенок — Лада — любовь да отрада, даже у поляниц, и у тех Додола-Громовица есть, у всех есть боги, а у Нойдака — нет! А Нойдак — дурачок. Говорят, нет бога для дурачков…

— Нет? — ведун прищурился, — Так то оно так, да не совсем. Может и есть!

— Есть? — обрадовался Нойдак, — Скажи-покажи, где тот бог. Нойдак пойдет, требу ему принесет, просить поумнеть будет…

— Как же Дурий Бог тебя умным сделает, если себя — не может? — задал ведун вполне резонный вопрос.

— А может… — Нойдак на мгновение задумался, — Может — не хочет!

— Может и не хочет, а скорее — и не может, и не хочет! — рассмеялся Темята.

— Расскажи Нойдаку, мудрый Темята, о том боге! — попросил Нойдак.

— Бог он или не бог, я не ведаю, — покачал головой Темята, — может, и бог, только, видать, другие боги его за глупость да невежество с небес прогнали, вот он на земле и живет, да по деревенькам и таскается.

— Расскажи, расскажи!

— Много чего о нем сказывают, — начал ведун, — ничего у него нет за душой, и одарить он ничем не может. Зато — счастье тому, с кем он поведется. Переночует у оратая — уродится урожай сверх всякой меры, поцелует девчушку — вырастет красавица всем на удивление. А как у вдовы ночку проведет — так потом к той вдовушке очередь из женихов выстраивается. А боле всего дурачкам помогает. Был в одной деревне дурень, ни на что не годный, даже в подпаски не годился. Да полюбился Дурьему Богу — не пойми за что… Дурий для дурачка того дудочку вырезал, вроде простую, да стоит в нее подуть — стадо вмиг собирается, а случится поблизости волк — так сразу на утек!

— А еще? Ты его видел?

— Да не только видел, но и потрогал, можно сказать, — усмехнулся Темята.

— Расскажи!

— Случилась у нас тут неприятность немалая. Есть тут поблизости болото одно, Дурным зовется. И жила в нем издавна нечисть разная, так что соваться в то болото простому человеку — все одно, что шею в петлю. Да было в то лето такая жара, что болото и подсохло, а нечисть, то ли со зноя, то ли от сухости, короче — все эти кикиморы да квакеры бородавчатые из болота и повылазили, да на людей кидаться стали. Собрались люди знающие, ведущие, и то, и другое пробовали, да ничего не помогало, а нечисть — еще больше наглела. То корову сожрут, то пару овец, чуть мальчонку-пастушка до смерти не защекотали — это обычай у них такой, людей сначала мучать, а потом — живьем и съедать. Даже и не поджарив… Вот и меня позвали — с перепончатыми болотными бороться. Я и Слово говорил, и Отстань-траву зажигал, и богов старых, тех, которые под половицами от старости и немощи спят, звал — да все без толку. Что было делать? Вспомнил я, что мимо нашей деревеньки тот самый Дурий Бог проходил. И решил я ему поклониться, да помощи попросить. Найти его легко оказалось — он, как обычно, в теньке под деревцем лежал, да дурака валял. Подошел я к нему — а он внимания не обращает. Обратился со всей вежливостью, все слова сказал, которые надо было, а он — как будто меня и нет. Начал ему рассказывать, и так, и этак, прошу, мол, помочь. А он — ни слова. Я его за плечо, сначала легонько, потом — сильней. Да разве бога, хотя бы и придурошного, с места сдвинешь? Как скала, а меня — вроде и не замечает. Тут я рассердился, начал его и так и этак пихать, потом ногами пинать. А он взял да на другой бок перевернулся, знай себе, глазами хлопает. Наконец, обратил на меня внимание. «Чего тебе, говорит, надо?». Я объяснил. А он мне: «Это дело ведунов — нечисть гонять. Ты ведун — ты и работай. А нам, богам, работать не пристало». «Пойдешь?» — спрашиваю. «Нет, я — ленюсь!». «А мы тебя тогда в деревне чем только ни угостим, все тебя любить будут да лелеять!». А он: «Меня и так пирогами кормят, да девки целуют!». Тут вконец я рассердился, хвать Дурьего Бога за волосы и рванул, хотел поднять да работать повезти. Но не знал я, что эти волосы золотые, если за них рвануть, не только не рвутся, а кожу, как сотни ножей, режут. Смотрю — у меня вся ладонь в крови, мясо срезано, даже кости видны…

Нойдак посмотрел на руки Темяты. Они были чистые, без шрамов.

— Он мне и говорит: «Дурак ты, а не ведун! Кто ж богов за волосы таскает?». А сам взял мне руку, да лизнул ладонь. Сплюнул. Смотрю — ран как не бывало. А он мне говорит: «В следующий раз не хватайся. А теперь — катись отсюда. Я за тебя твоим делом заниматься не намерен!». А я ему: «Ты должен мне помочь!». «С какой стати?». «А с такой!» — говорю, — «Ты как меня сейчас обозвал? Дураком? Дураком! Обозвал?» — спрашиваю. «Обозвал…» — согласился Дурий Бог. «Слово не воробей, выскочило — не поймаешь! Раз сам меня дураком признал, то теперь помогай — ты же Бог Дураков!». Он на меня так и уставился, потом все понял, покачал головой, встал и говорит: «Веди уж, раз на слове поймал!». И повел я его, сам иду спереди, он — сзади плетется, да все меня ругает, что поднял я его с насиженного местечка, да соловушку не дал дослушать…

— И как, разогнал Дурий Бог нечисть? — спросил Нойдак, ловивший каждое слово.

— Да как тебе сказать? Короче, подходим мы к тому месту у болота, где нечисть собралась. Дурий Бог плетется себе, облачка на небе разглядывает, да в носу ковыряет. Зато кикиморы да квакеры бородавчатые, едва Дурня приметив, так и бросились кто куда. Кто в болото, кто вообще вдаль бежать без оглядки. «Где же твоя нечисть?» — спрашивает Дурий Бог. «Разбежалась…» — отвечаю. «Ну и зачем для этого надо было меня сюда тащить?» — пожимает плечами Дурень.

— А что было дальше?

— Да ничего. Деревенские рады были безмерно, какими только пирогами да пряниками не наугощали Дурьего Бога, рубаху ему расшитую подарили, да девки перецеловали. Ну и меня, понятно, тоже одарили…

— А можно ли мне этого Дурьего Бога найти? — спросил Нойдак.

— Да чего трудного… — ответил Темята и начал подробно описывать, где и как отыскать это чудо-юдо, тем более, что Дурьего Бога как раз видели совсем недавно неподалеку.

* * *

Искать долго не пришлось. Вернее, все было крайне просто — надо было найти речку, возле нее — пригорочек с деревцем, а под этим самым деревцем, в тени, и лежал на травке тот, кого искал Нойдак. Бог-дурачок или Бог Дураков оказался совсем юным, нечто среднее между подростком и юношей, с румяным веснушатым лицом, кудрявыми золотистыми волосами, давно не знавшими гребня и потому всклокоченными, небольшим глупым носиком над безусой губой и удивительно глубокими небесно-голубыми глазами. Парень был одет в одну лишь рубаху, явно новую, местами — чистую, а другими местами — уже свежевыгрязненную, да и с двумя прорехами на плече и груди, через которые проглядывались совсем не махонькие мышцы на розовом теле. Бог — если, конечно, это был бог, валялся пузом кверху, мечтательно разглядывал проплывавшие пушистые облака и меланхолично пожевывал травинку. На Нойдака он внимания не обращал ровным счетом никакого…

Впрочем, его все-таки что-то отвлекало. Время от времени парень досадливо отмахивался от чего-то рукой. Мухи? Нет, это были не мухи. Дело было в том, что Нойдак услышал знакомый, обычно только ему слышимый голос Духа.

— Ну, скажи, ну скажи! — канючил Дух.

— Отстань! — равнодушно бросил Дурень.

— Не отстану, пока не скажешь! — все более наглел Дух.

Юноша сделал вдруг быстрое движение рукой и поймал что-то в воздухе. Визг! Да ведь это же Дух визжал — в первый раз в жизни Нойдак услышал от него вопли…

— Отпусти, ухо оторвешь! — вопил Дух, — А мне еще им слушать надобно будет!

— Жаль, розги нет под рукой, — зевнул Дурий, — ну да ладно, можно и так!

Последовали пара громких шлепков, Дух завизжал еще громче.

— Да больно же! Отпусти, я больше не буду!

— То-то же! — сказал Дурень и вновь улегся на бок, продолжая жевать травинку.

Послышалось обиженное нытье Духа, которое постепенно удалялось. Теперь Нойдак уверился, что перед ним действительно не меньше, чем бог. Ведь до сих пор еще никто не драл уши и не шлепал Духа по мягкому месту… Страшно, конечно, разговаривать с богами, но, вроде, не впервой!

— Нойдак пришел просить великого бога… — начал было Нойдак.

— Интересная сказка, — ответил юноша, сплюнув травинку, — а кто этот великий бог?

— Великий бог — это ты, — ответил Нойдак.

— Что, так тебе и сказали, что я — великий бог?

— Да нет… — Нойдак замялся.

— А как?

— Говорят, есть тут один бог, ни на что не годный, да глупый, ну, как Нойдак…

— А что же это за зверь такой, Нойдак? Никогда о таком не слыхивал… — засмеялся парень.

— Нойдак стоит перед тобой.

— Так это ты, что ли?

— Я — Нойдак.

— Так говори по-русски, так мол и так, я пришел, а не Нойдак.

— Нойдака… Меня учили уже так говорить, да все забывает… Забываю, — поправился на ходу Нойдак.

— А ты не забывай!

— Не получается.

— Мож помочь?

— Помоги!

— Ну, наклонись, а то вставать лень.

Ничего не подозревающий Нойдак наклонился к пареньку и… получил от него прямо в лоб, да такую затрещину, что отлетел на несколько шагов. На лбу его начала медленно наливаться шишка.

— Ты чего меня бьешь? — удивился Нойдак.

— Да это я тебе, паря, просто мозги вправлял, — усмехнулся Дурий Бог, — вишь, как вдарил, так и вправил!

— Что-то не чувствую, чтобы у меня мозги вправились, — заметил Нойдак с обидой.

— Ты не чувствуешь, зато я вижу и слышу, — юноша порядком развеселился, даже покатился по травке от удовольствия, — ты ж теперь глаголешь — «меня бьешь», а не «Нойдака бьешь»…

— А и вправду! — удивился Нойдак.

— Ну, получил свое, так и катись восвояси!

— Не затем я сюда пришел!

— А зачем?

— Просить тебя…

— Так уже ж получил…

— Нет, — Нойдак был упорен, как баран, — я тебя просить пришел. И — попрошу!

— Ну, ладно, коли так…

— Скажи только имя свое вначале, — спохватился Нойдак.

— А зови как хочешь, — махнул рукой юноша.

— Тогда скажи, как другие зовут!

— Да по разному, — паренек присел, — кто Дурием обзывает, а кто — Дурнем, некоторые — Дурашечкой, кто во что горазд.

— Да меня и самого Нойдак-дурачок кличут…

— А если ты дурачок, отчего ж у тебя рот не открыт и сопли не текут?

— А у тебя? — огрызнулся молодой ведун.

— Ну, лады! — как-то даже обрадовался словам Нойдака Дурий Бог, — Молодец, дурачок, а себе на уме! Стало быть, мой ты человечек, и помогать тебе мне придется… Мне тебе… Или тебе мне? Ладно, и так ясно!

— О великий и мудрейший Дурашечка, — начал Нойдак на полном серьезе, вызвав новый взрыв веселья у юного бога, — хочу я грамоте выучиться, да всем наукам…

— Так я тебе что, не даю, что ли — учись…

— Но все учителя одно твердят — староват я для учебы, на лавку не то что поперек, уже и вдоль не уложишь, а, мол, возьмешься тебя учить, так и не научишь, потому как кто-то от старости помрет — либо учитель, либо ученик… Глуп я, добавить бы мне такого, чтобы я выучиться успел!

— А, понятно, туго дается тебе наука?

— Не знаю.

— И сколько ты буквиц выучил?

— Одну.

— Понятно. Теперь помолчи, Дурак думать будет… — приказал Дурень и впрямь задумался, бормоча про себя, — ребенком сделать — нельзя, закон запрещает омолаживать, высечь розгой заветной — ее в земли немецкие уперли…

Бог Дураков почесал затылок сначала левой рукой, потом — правой, и, не удовлетворившись, закинул ногу и почесал башку уже и ногой, при этом Нойдаку стало явственно видно, что кроме рубахи на сем боге ничего больше нет, а волосы у него пониже пупка такие же золотистые, как и на голове…

— Придумал! — воскликнул Дурень и вскочил на ноги, — Пошли со мной!

Куда и зачем идти, Дурашка не сообщил, просто быстро зашагал по направлению к лесу. Достигнув первых деревьев, парень начал рыскать среди них. Нойдак шагал и шагал за удивительным юношей, вопросов не задавая, и лишь стараясь не отстать. Поиски продолжались долго-долго.

— Чую я, чую, где-то здесь он! — только и проронил Дурий Бог, упорно стараясь что-то отыскать на земле.

По всей видимости, искомое в данном лесу так найдено и не было, но юный бог взялся за дело туго и потащил Нойдака в следующий лесок. Нойдак сначала удивлялся — то лежал, ничего не делал, а теперь — такая прыть. Потом вспомнил пословицу — «Заставь дурака богам молиться, он и лоб себе разобьет!». Затем другую: «Носится, как дурак с писаной торбой…». «Что же это за писаная торба такая? — подумал Нойдак, — Наверное, это я…».

Наконец, он явно завидел издали то, что так долго искал и с радостным криком подбежал к какому-то странному, невиданному никогда ранее Нойдаком растению. Взялся осторожно и начал тянуть корешок. Тот вдруг начал кричать, как живой.

— И чего только этот чудак Род не навыдумывал! — хихикнул Дурий, вытащив странный корень из земли. Отряхнул, протянул Нойдаку, — Лопай! Се — корень тысячелетний, это то, что тебе надобно! Ешь его весь, и что б без остатка.

Нойдак послушно положил корень в рот, со страхом ожидая, что тот заорет, едва только в него вопьются зубы. Но — нет, пронесло, корешок больше не кричал, а Нойдак послушно сжевал его весь, без остатка, похрустывая землей и песком, которые проглотил, так и не решившись сплюнуть.

— Все слопал? Покажи рот! — Нойдак послушно открыл рот, юноша убедился, что съедено все, развернул Нойдака спиной к себе и дал ему пинка под зад, отчего бедняга улетел к ближайшему дереву и заполучил уже вторую в этот день шишку на лоб, — не плачь, еще свидимся, — добавил Дурашка, — да и не раз уж теперь…

* * *

— Какой корень ты съел, повтори! — спросил Темята, — какой?

— Тысячелетний, — ответил Нойдак, — он еще кричал, когда из земли тянули…

— И что, он так вот тебе и дал этот корень?

— Да, чтобы я сумел бы грамоту выучить, да науку ведовскую превзойти, — кивнул Нойдак.

— О Боги! — запричитал ведун, — Да за половинку такого корня любой каган али царь половину своих владений отдал бы, не задумываясь… А он — ему, что б грамоту выучил! А ты все съел, все, кусочка не оставил?

— Да нет, мудрый Дурашка еще посмотрел мне в рот, говорит, надо без остатка, все съесть…

— Ну почему так жизнь устроена? — Темята вновь схватился руками за голову, — Дураки дуракам да за так, дают то, что всю жизнь все мудрецы ищут, да найти не могут, почему так? Просто так, вот, отдал — и все…

Нойдак не очень понял причитаний ведуна. Странно, что этот немолодой уже человек так огорчается, что ему не досталось ни кусочка от того корня. Да и зачем он ему? Грамоту он уже и так разумеет, да и ведун — лучший в округе. Может, тоже чему выучиться хотел? С этими мыслями Нойдак покинул дом ведуна.

— Никому не рассказывай о том, — посоветовал на прощанье вконец расстроенные, но не озлившийся, тем не менее на весь свет Темята, — злые люди позавидуют…

Нойдак прислушался к этим словам. Раз уж этот старый мудрый человек советует помалкивать — так тому и быть. Да и зачем всем разбалтывать, в самом деле…

Глава 15

Какая ж вокруг была благодать! То самое, что на Руси называется бабьим летом — и тепло, и солнышко ласково греет, и листья на древах во все цвета изукрасились — желтые, рыжие, даже красные… Даже запах стоит вокруг какой-то приятный, хоть и нет яблонь поблизости — а все одно щедрой на плоды осенью пахнет!

* * *

— Люба ты мне, Полинушка! — в который раз, уже совсем уныло, повторил Рахта.

Между ними протекала маленькая речка, скорее даже ручеек, узенький, такой, что легко перепрыгнешь с места, без разбега дальше. Но сейчас эта речушка играла роль своего рода границы между молодыми людьми, и хотя они могли сейчас беседовать, даже не повышая голоса, полоска воды все же создавала иллюзию их разъединенности. И это чувство «переговоров через границу» с одной стороны страшно злило Рахту, который, получи лишь намек, тотчас бы перепрыгнул преграду, разделявшую его с любимой, но, с другой стороны, лишь эта условная разъединенность позволяла Полине сейчас стоять на открытом месте, не прячась, и беседовать с горячо любимым ею — увы, при жизни — человеком. Разумеется, девушка была в полном рыцарском облачении, лицо прикрывал шлем, руки — в рукавицах железных. О том, что внутри находится человек, напоминали лишь роскошные льняные волосы, ниспадавшие из-под шлема на металлическую спину — бармицу немцы, видать не носили. Да, волосы Полина не стыдилась показать — ведь они остались такими же, как и были при жизни, даже немного отрасли… Зато все остальное! Увы, чудо, сотворенное Лелем, позволило жизни остаться в мертвом теле, но не защитило само тело от обычного гниения, присущего всем мертвым телам — будь то трупы людей, животных или растений… Да, да — тело Полины продолжало гнить, не смотря на все ее старания — она не давала садиться на себя мухам, чтоб червей не насажали, ежедневно вычищала и мыла свой труп в речной воде. Но запах все равно оставался, что сводило бедную девушку с ума и заставляло в одиночестве лить бессильные слезы. Вот и сейчас она специально стала так, чтобы ветер дул на нее со стороны Рахты, а не наоборот. С одной стороны — впереди не было никаких надежд… Но и побыть возле любимого человека, не коснуться — так хоть взглянуть да голос услышать! Полина всем своим существом тянулась к Рахте. Но — нельзя!

— Я тоже тебя люблю, — повторила — в свою очередь в который раз — Полина, — но я не знаю, как мне быть…

— Как быть? Дай мне обнять тебя!

— Ты не понимаешь! — вздохнула мертвлячка, — Ты даже не представляешь, о чем говоришь! Я теперь не та, что прежде, я ме-ертва-ая! — последнее слово девушка едва ли не прокричала, причем по слогам.

— Мне все равно, я люблю и буду любить тебя такую, какая ты есть! — продолжал повторять свое Рахта.

— Нет! — крикнула Полина, испугавшись, что любимый сейчас бросится в ее объятия, — Если любишь, стой, где стоишь, и не ходи за мной…

Рахта еще долго стоял на берегу речушки и смотрел в ту сторону, куда ушла его любовь…

* * *

Разумеется, ни Сухмат, ни Нойдак не посмели бы подглядывать за Рахтой в момент свидания с Полиной. Оно и понятно! Но вот для Духа, этого наглого невидимого мальчишки — для него закон не писан. Рахта его все равно не видит и не слышит, а Полина, хоть и слышит, но тоже не видит. Так что можно и поподглядывать, надо лишь помалкивать. Но помолчав у речки, Дух не стерпел и выложил Нойдаку обо всем, что видел и слышал. А Нойдак тут же пересказал Сухмату.

— Что я и говорил, чем дальше — тем хуже! — вздыхал Сухмат, — Не к добру все это!

— Не к добру, не к добру, — повторил Нойдак, почти передразнивая, — а когда Полина Лихо изрубило — это к добру было? Сами-то, небось, к смерти приготовились? Не по силам ведь чудище оказалось? А теперь вместо спасиба — твердишь — не к добру, не к добру…

— От Лиха спасла, а теперь погубить норовит! Погубит она Рахту, ой погубит! — продолжал свое Сухмат.

— Ты богатырь, а причитаешь, как баба! — никогда раньше Нойдак не позволил бы себе такого. Может, корешок подействовал?

— Что, я баба? — взревел Сухмат и схватил Нойдака за грудки, приподнял, но сразу опомнился и бережно опустил северянина на ноги, — Да ты и прав, не пристало мужчине вздыхать. Будь что будет, а надо какое случится — поможем другу!

— Ты поможешь, и я помогу — чем смогу! — отозвался Нойдак.

— С каких это пор ты себя «якать» начал? — удивился Сухмат.

— Да, мне мозги вправили! — брякнул Нойдак.

— Это как? Скажи-покажи!

— Если я тебе покажу, ты меня долго бить будешь… — покачал головой Нойдак.

— Ну, хоть не больно было? — рассмеялся Сухмат, очевидно вспомнив популярную байку о том, как немого говорить учили.

— Средне… — совершенно серьезно ответил северянин.

— Видно, и впрямь тот Темята знатный ведун, — заключил Сухмат.

Нойдак хотел было возразить, что «вправил» ему вовсе не Темята, но вспомнив предостережения последнего, благоразумно промолчал.

* * *

Тем вечером беседа у костра явно не клеилась. Сухмат и Нойдак избегали смотреть в глаза Рахте, и, тем более уж — заводить речь о Полине. А Рахту, напротив, ничто другое, кроме Полины, и не интересовало…

— Рахта все намекал, что были у вас с ним какие-то похождения интересные в южных странах, — неожиданно нащупал нейтральную тему Нойдак.

— Были и похождения, — кивнул Сухмат.

— А правда, что есть такое жаркое место на юге, где все от жары ходят голые? — задал следующий вопрос северянин.

— Да, есть и такие страны, — самодовольно — «как же я много знаю!» — ответствовал Сухматий, не предчувствовавший подвоха.

— А если там все ходят голые, — Нойдак выдержал паузу и ляпнул, — то как же там отличают мужчин от женщин?

Сухмат на мгновение обалдел, потом до него дошло и он начал хохотать, к нему присоединился и Рахта, а забавное выражение лица у Нойдака явно показывало, что в этот раз он просто придурялся. Точнее — пошутил!

Нечто вроде хихиканья донеслось и из-за ближайших кустов. Всем было ясно, что Полина — рядом. Поняв, что надо помочь друзьям пройти трудный момент, Нойдак задал сразу же следующий вопрос…

— А что, действительно интересные там у вас Рахтой дела были?

— Интересные… — ответил Сухмат.

— Расскажи, ведь вы с Рахтой мне об этом мне никогда не рассказывали!

— Что, может и впрямь расскажем? — обратился Сухмат к Рахте.

— Действительно, расскажи, ведь и мне интересно, — донеслось из темноты. Полина поняла, что друзья уже догадались об ее присутствии и решила более не таиться.

— Я расскажу, — ответил ей Рахта, — но ты выйди на свет, сядь у костра.

— А твои друзья не испугаются?

— Я не боюсь, — сразу ответил Нойдак, — я много чего боюсь, но тех, кто меня спас от смерти — нет, не боюсь. И еще спасибо скажу!

— А я так боюсь щекотки одной, — усмехнулся Сухматий, — да и правду сказал Нойдак, мы теперь твои должники!

— Тогда плати долг, рассказывай свои сказки, да ничего не пропускай! — сказала Полина, выходя из темноты и садясь напротив Рахты у самого огня, — Особенно не пропусти, если да вдруг у Рахты темноглазая какая заводилась…

— Да что ты! — махнул рукой Сухмат, — это у меня все темноглазые были, а Рахта — он скромный, он и не глядел ни на кого…

Протест Сухмата, имевший целью защитить друга перед ревнивой возлюбленной, прозвучал несколько комично и окончательно разрядил атмосферу.

— Тогда я начну первым, — сказал Рахта, — было это два года назад, и были мы с Сухматкой в далеких землях… Впрочем, давай, Сухматий, лучше ты рассказывай…

/Сказ о греческом подарке./

— Все знают, что бабенки меня любят да жалуют, — начал сказывать свою сказку Сухмат, — и не токмо в Киеве, и не только по всей Руси, но и в Царьграде, и в Хазарии, и турчанки, и сарацинки…

Здесь мы позволим себе поверить словам Сухматия. В чем, в чем, а в этом деле он частенько блистал. И неизвестно еще, насколько ошибаться придется будущим ханам да султанам, предков в своих родословных перебиравши… Им ведь и невдомек, что подлинный папаша-то их вот этот молодой киянин. А как узнать? Ну, увидите наследничка лицом пригожего, да в плечах куда пошире сверстников — так сразу и начинайте отсчитывать — сначала возраст мальчугана, потом еще девять месяцев, ну, а уж потом попытайтесь прознать, не бывали ли в том граде проездом богатыри русские, а среди них — Сухмата, или, как его на востоке окликали — Сухмана-пехлевана? Да не среди воинов поспрашивайте, а среди старух-сводниц, уж они-то запомнили наверняка — ведь было же, чего запомнить, это уж точно! Ну, пока мы тут обсуждали эту тему, Сухмат успел перейти к описанию героини своей повести, хотя она, судя по справедливости, и не имела в той сказке большого значения. Тем не менее, был повод поговорить о бабенциях…

— Ну, женщина, скажу я вам, под стать киянкам, хоть и не русского рода-племени, — не торопясь, с явным удовольствием, как бы переживая все заново, рассказывал Сухмат, — статью — мечта настоящего мужчины, все торчало и оттопыривалось, — богатырь проводил руками в воздухе, очерчивая плавные линии, — было и за что подержаться, и что…

Сухмат явно вошел во вкус, начал углубляться в разные там подробности особого плана, суть которых можно было понять как по замаслившимся глазам рассказчика, так и по раскрасневшемуся и не находящему себе место Нойдаку…

— Да хватит тебе, ты к сути переходи! — одернул побратима Рахта, — А то я сам, за место тебя, рассказывать начну!

Суть была в том, что нежданно-негаданно сведенный с богатой гречанкой, Сухмат настолько влюбился — а он влюблялся во всех, с кем потом играл в эту восхитительнейшую из игр, настолько постарался, что вызвал совершеннейший восторг и ответную любовь — если только бывает любовь у аристократки, меняющей красавцев-полюбовников почти ежедневно… Короче, они понравились друг другу настолько, что дело не ограничилось одной страстной ночью. Была и вторая, и третья… Пришло время, когда Сухмату уже пора было уезжать, а их взаимная страсть даже и не начинала угасать. Но — такова жизнь, расставания неизбежны. И вот богатая, избалованная гречанка сделала то, что почти никогда до этого не делала. А именно — самым натуральным образом разрыдалась, начала умолять Сухмата не уезжать, а потом, когда поняла, что это не поможет — попросила вернуться, даже слово взяла. Но велика ли цена такому слову? Дело известное!

А подарку? Подарок скрепляет, это — точно. Обмен подарками — так и тем более, упадет взор на вещь заветную, дареную — и вспомнится образ нежный… Вот они с Сухматом и решили друг дружке чего такое ценное подарить. Было у Сухмата колечко, да не простое, а с янтарем, что в холодных морях северных к берегу прибивает. Да не прост был тот желтый камень, а был он с начинкою, да не с простой какой — не с жучком-паучком, а с самым что ни на есть настоящим джинном внутри!

Как туда тот джинн попал — неведомо никому было. Разве что у него самого расспросить — да для того, чтобы выспросить, надо тот камешек еще разбить. А потом — упустишь джинна, али непослушный какой попадется, или злобный совсем. Так никто джинна и не выпускал, предпочитали хранить — на самый крайний случай, вестимо! Вот так Сухмат колечко и подарил, да откуда взял — а был то трофей персидский — рассказал. Достала гречанка стекло зажигательное, да начала джинна того рассматривать — как он там в камне кувыркается, рожи строит да сказать чего-то такое пытается — обещает, небось, с три короба… Понравился бабенке подарок, решила отдариться равнозначно, повела Сухмата в сокровищницу свою, не побоялась, поняла уже, что не из тех богатырь ее, кто продать может…

Да, не сказал я, была та гречанка не простою богачкою, а колдуньей-ведуньей, да не простой, а наследственной, и роду ее ведуньему уж не одна тысяча лет была. Говаривали, что пра-прабабка ее что такое эдакое самому Лександру-завоевателю предсказала… Но дела колдовские новую знакомицу Сухматову мало интересовали, больше — мужи статные, а поскольку гречанка на редкость хороша собою была — то и волшба ей была пока что без надобности…

Показала гречанка кубок волшебный, что вино простое в трехлетнее превращает, да еще с разными другими штуками волшебными… Воздержался Сухмат от такого подарка — еще князь заревнует к кубку, лучше чего другое… То — история отдельная про кубок княжеский!

Предложила красотка другое — ковер-самолет настоящий. Правда, давненько на нем никто не летал, но и так видно было, что доподлинный! И во второй раз не принял подарка Сухмат, хорошо он помнил тот случай недавний, когда уселись они с Рахтою на ковер самолет вот такой же — обветшалый малек, слова нужные сказали, да только коврик взлетел, как «пр-р-т!» и прорвался посередине. Попадали богатыри на землю, бока порасшибли, да зареклись впредь на ковриках восточных, на тщедушных персов сотканных, летать пробовать! Ведь коня какого богатырю подбирают? Богатырского! Стало быть, и коврик богатырю только богатырский сгодится, а таковые пока не попадались!

Тогда третий подарок предложила гречанка — шкурку овечью, да не простую, а золотую. Рассказала, что приносит та шкурка богатство великое. Да ей она и не нужна — пришла та шкура к ней, когда богата уж была, известное дело — деньги к деньгам… Может, Сухмату, по воле богов, чего даст, в делах каких счастья подкинет?

Пожал богатырь плечами, отказываться не стал — не с чего было… Накинул Сухмат ту шкуру златую на плечи, да и распрощался с гречанкою своею. Другие богатыри только посмеялись, вот, мол, нашел, что на память из Царьграда забрать. Но неведомо им было, что не так все это просто, с шкурой с этой! Пока на земле грецкой они пребывали — ну, и ничего и не случалось, а вот как отплыли к родным берегам, так и началось…

Да, не знали богатыри, не ведали тогда, да, впрочем, и потом так и не узнали, какие страсти разыгрались тогда среди магов греческих и иных земель… Бывает, дерутся за реликвию столетиями, тысячелетиями, и она, эта реликвия — все это время у всех на устах. Чаши там разные граалистые, да зубы сакьямунистые… А бывает — вроде и знатная реликвия, и могуществом от нее веет немалым, но лежит она себе спокойненько одну тысячу лет за другой, да и забывают о ней, как будто бы ее никогда и не было! Особенно в тех случаях, когда от такой реликвии никакого толка себе не получишь, всей стране — это еще может быть. Войско чужеземное ей не побьешь, злата не накачаешь, красоток не привадишь! Так и забываешь о великом волшебстве, даже силе божественной, если лежит она, никому не нужная…

— Что же за шкура эта такая? — спросил Нойдак, — Какого такого зверя волшебного?

— Не зверя, а овна заветного, златого, а на ней, на шкуре этой, письмена древними богами, что нашим богам дедами приходились, написаны… Письмена те счастье и богатство приносят, да не одному ее обладателю, а всей земле, где шкура та хранится, — объяснил Сухмат.

— Письмена? — Нойдак живо заинтересовался, — А на каком языке, какой грамоты? Латинской? Греческой? Али рунической? — Хоть Нойдак читать-писать так и не научился, уж чего-чего, а названий от Черного Прынца он понахватался!

— Руны там, верно, потому как и называли эту шкурку Златым Руном, — подсказал Рахта.

— Истории той больше двух тысяч лет уже, — настроился на новую сказку Сухмат, — собрались как-то богатыри земли греческой… Трудно, конечно, поверить, что среди греков богатыри водятся, хлипкие они сейчас, это верно…

— Ничего, ты, кажись, им породу подправил, — усмехнулся Рахта.

— Но те богатыри греческие древние были родом своим русы, и только еще в землю грецкую пришли, и породы еще не спортили, — как бы оправдываясь за «греческих богатырей», пояснил Сухмат.

— А я так слышал, что «богатырями не рождаются», — встрял Нойдак.

— Это не в том смысле, в котором… — Сухмат сбился, — Это говорят, когда хотят сказать, что воином, ну, воякой таким опытным, умелым не рождаются, это все научиться надо… А в смысле силы — тут и дело врожденное зело важно!

— Да, я слышал немало сказов про то, как в детстве богатыри уже сильными бывали. Черный Прынц сказывал историю про одного богатыря заморского, так он в детстве…

— Что тебе богатыри заморские, вот Рахта рядом сидит! — насмешливо перебил ведуна Сухматий.

— А что Рахта?

— А тебе что, ни разу не рассказывали, как Рахту дитем в печку саживали?

— Нет, этой сказки я не слышал, — удивился Нойдак.

— То не сказка — ложь да кривда, то святая правда!

— Слушай, братишка, — перебил в свою очередь Сухмата Рахта, — зачем это все всем рассказывать?

— Мне тоже интересно, — сказала Полинушка, — расскажи, что за история с тобой такая дитем была!

— Не, я не хочу рассказывать, — помотал головой богатырь, — а Сухмат возьмется — так приврет!

— Я никогда не вру! И не выдумываю! — рассердился Сухмат, потом хитро усмехнулся, — Разве что приукрашиваю…

— Ну и приукрась! — разрешила Полина.

— Пока дите малое, оно дите еще, даже и без имени настоящего, — начал рассказ Сухмат, — а потом, когда дите подрастает, пора ему имя получить, да человеком стать приходит. Вот и пришла такая пора для маленького мальчонки, которого сейчас все Рахтой зовут. Годами-то он мал был, но на голову выше своих сверстников, а руки да ноги — ну, как у взрослого, если не толще… Так, по крайней мере, сказывали!

— Это кто ж тебе такое сказывал? — ехидно осведомился Рахта.

— Знающие люди! — парировал Сухмат и продолжил, — У разных племен посвящение по разному проходит, вот Илья-богатырь, к примеру сказывал…

— Ты про Рахту давай, — напомнила Полина.

— В том роду-племени, откель Рахта к нам появился-заявился, обычай был не прост, испытание — немалое… Бывало, и не возвращались дети обратно. Что же — судьба!

— Как не возвращались? — удивился Нойдак, — У моего племени, кто испытания кровавого не выдерживал, от боли кричал, того еще на год ребенком считали, а следующей весной — повторяли. И не бывало, чтобы второй раз кто опозорился!

— Боль вытерпеть, не закричать — дело не хитрое, — сказал Рахта, — разве ж это испытание?

— Да ты продолжай, продолжай…

— Так вот, пришел маленькому Рахте срок, — начал сказывать Сухмат, — говорят ему отец с матерью:

— Иди в лес густой, по тропинке, прямо и прямо, потом увидишь дуб большой, одинокий, а от него тропинку влево идущую, слабую, не протоптанную… Иди по ней вперед, пока не увидишь избушку престранную. Чего не увидишь, ничего не бойся! А в избушке той поклонись старой женщине. Спросит баушка, зачем пришел. Ответь — за именем! А потом делай все, что тебе старая женщина велит, во всем слушайся!

Пошел маленький Рахта в лес, идет, идет, вот и места незнакомые начались, сплошная чаща, да и тропинка все уже и уже… А вот и полянка. Вот и дуб посередине. А у дуба того столетнего дорожка раздваивается, направо — тропинка как тропинка, а налево, куда идти наказали — слабенькая совсем, почти и не протоптанная. Пошел мальчик налево, идет себе и идет, тихо в лесу, даже птицы петь перестали. Вдруг навстречу Рахте старичок-лесовичок.

— Куды, мальчик, идешь? — спрашивает.

— В избушку — к старушке, — отвечает Рахта.

— Ой, не ходи в избушку, — говорит ему лесовичок, — то не простая старушка, то — Баба-Яга, съест она тебя!

— Мне отец с матерью наказывали ничего не бояться, — отвечает Рахта, — и я им послушен. Никто меня не съест, а то родители бы меня и не послали…

— Глупый мальчик! — говорит старичок, — Не знают твои отец с матерью, что может Баба-Яга тебя съесть, а может и отпустить, имя давши! Будь ты тощеньким-щупленьким да худеньким-бледненьким, не стала бы есть тебя Баба-Яга, а ты мясистенький такой, аппетитный, съест она тебя, точно съест!

— А вот и не съест! — рассердился мальчик-Рахта, — И пугать меня нечего! Я иду взрослым становиться, прочь с моей дороги!

— Ну, иди, иди, глупый мальчик, еще припомнишь мои слова! — проворчал вслед маленькому Рахте старичок-лесовичок.

Пошел Рахта дальше, идет себе, идет, посвистывает, не боится ничего… Видит, лежит у самой тропинки мертвая голова волчья. И говорит та черепушка голосом человечьим…

— А вот этого не было! — перебил побратима Рахта.

— Ладно, это я и впрямь придумал, — согласился Сухмат и продолжил…


Видит мальчик — впереди избушка, а вокруг забор-частокол, да на каждом колу — череп человеческий. Дунет ветерок — черепа стучат! Не испугался мальчик-Рахта, идет прямо в избу. А там его старуха поджидает. Смотрит Рахта — а это и впрямь Баба-Яга Костяная Нога! Страшная-престрашная, зубы изо рта наружу торчат, нос крючком, волосы — торчком!

— Зачем явился — не запылился? — спрашивает малыша Баба-Яга.

— За именем пришел! — отвечает ей Рахта.

— Имя дать — дело не простое, — говорит ему бабка, а сама зубы свои скалит, — сначала ты испытание должен пройтить!

— Испытывай! — говорит мальчик-Рахта.

— Садись, мальчик на лопату, буду тебя в печь саживать!

— Не хочу в печь, ты меня там изжаришь и съешь потом! — отвечает Рахта.

— Тебе что мать с отцом родные наказывали?

— Слушаться…

— Так и слушайся! — говорит Баба-Яга строго, скидывай рубаху да садись на лопату.

Послушался мальчик-Рахта, снял рубаху, а бабка как его голеньким увидала, какие у него руки да ноги мясистые, у ней аж и слюнки потекли. А наш-то, маленький дурачок, этого не заметил, сел на лопатку, его старуха в печь и запихала. И то, пролез еле-еле. Сразу заслонку закрыла, да принялась дровишек подкладывать…

— Как, не холодно тебе там, мальчик? — спрашивает, — А то я еще дровишек подложу!

— Эй, бабка, да здесь уж совсем горячо!

— Ничего, ничего, терпи, дитятко, хотел имя получить — так и поджариться вытерпи!

Терпел Рахта, терпел, да уж и невмоготу стало. Куда там баня какая! И кричит он снова…

— Эй, Баба-Яга, выпусти меня, а то я изжарюсь здесь!

— А изжаришься, буде такова твоя судьба, — смеется старуха, — съем я тебя, мясом налакомлюсь, на травке покатаюся-поваляюся!

— Ну-ка, выпусти меня сейчас же! — говорит Рахта, — А не то вылезу сам, хуже будет!

— Ну, вылазь, коли смогешь! — совсем уж рассмеялась Баба-Яга.

Рахта был мальчик послушный, разрешили вылезти, если сможет — он и решил смочь! Ножками да ручками в раскаленную печь уперся, да как потянулся изо всей своей детской мочи — пошла печь трещинами… Как ударил ногой раз, другой — повыбивал кирпичи!

— Эй, ты чего мне избушку-то рушишь? — испугалась Баба-Яга, — Я ж пошутила, я тебя и так выпущу…

Да зря кричала, Рахта ее уже и не слушал. Уперся лобиком, да станом потянулся — и рассыпалась печь, а сам малыш из-под обломков выбрался, грязный весь, обожженный, в крови и ушибах, злой-презлой! Схватил разъяренный Рахта бабку и ну ее мутузить. Уж на что сильна была Баба-Яга, да где ей с маленьким богатырем было справиться. Хотела слова заветные сказать, да в челюсть получила, рот набок и съехал… Бил ее мальчик-Рахта, бил, да призадумался — что ему еще сделать. Видит — ступа стоит, в которой та Баба-Яга по небу летала. Взял Рахта ступу да одел старухе на голову, и сверху постучал, да так, что вся Баба-Яга в ней и оказалась. А потом выбросил ступу вместе с бабкой из дверей, да ногой поддал. А ступа-то была не простая, а волшебная. Как взлетела она от пинка маленького богатыря нашего, так и прочь полетела — все выше и выше, все дальше и дальше. Только за верхушки деревьев и задевает — бум, бум! А Баба-Яга визжит в ней, да ничего сделать не может — только ногами, из ступы высунутыми, сучит — и все тут… И куда она потом улетела — никто не знает, больше ту Бабу-Ягу в тех краях и не видывали!

— Ну, ты насочинял! — засмеялся Рахта.

— Да нет, я, может, и не всю правду сказал, — хитро прищурился Сухмат.

— А какие еще подвиги Рахта тогда понаделал? — заинтересовался Нойдак, слушавший сказ с открытым ртом.

— Разное говорят, сам-то Рахта мне не рассказывал, а вот знающие люди говорят…

— Что говорят?

— Да разное толкуют. Говорят, так тогда малыш разъярился, что аж от ярости да теплой печки и мужчиной стал сразу же. А потом, со всей злости…

— Что?

— А откуда, как ты разумеешь, Василисы Прекрасные потом берутся?

— Что? — взревел Рахта и набросился с кулаками на Сухмата. Завязалась потасовка, в которой наш сказочник лишь отбивался, не переставая смеяться. В конце концов развеселился и Рахта, бросил мутузить побратима, но, тем не менее, заявил, что все это наветы и ничего подобного тогда с ним, вернее, с Бабой-Ягой не было!

— А чем же все-таки дело кончилось? — спросила Полина, — Как же ты имя получил, я так и не услышала…

— Как вернулся я к родителям, — решил сам все рассказать Рахта, — ругали они меня сильно, узнав, что имени я так и не получил. А потом, когда узнали, что я и Бабу-Ягу прогнал… Словом, собралась вся деревня, все были на меня злы — ведь только Баба-Яга всем детям имена и давала. А кто теперь им имя давать будет? Я им и отвечаю — воспитайте, мол, Бабу-Ягу в своей деревне! Но не простили меня, сказали, чтобы я вон шел, и без имени даже…

— Так и выгнали, без имени, да без порток?

— Портки детям не положены, а раз имени нет — значит, дитем и остался!

— Ну и как, потом, добыл себе имя да порты?

— Добыл! — усмехнулся в усы Рахта, — Но это уже другой сказ!

— А про шкуру, про шкуру, золотыми рунами вышитую, забыли! — напомнил Нойдак, — Мне сейчас мой Дух во все ухи наорал…

— Спать пора! — заявил Рахта, — Про шкурку — в следующий раз!

— Только не забудь! — попросил Нойдак.

— Не забуду, — махнул рукой Рахта и… забыл!

Глава 16

— Не по-людски это, не по обычаям! — Сухмат долго крепился, но, наконец, решил высказать побратиму все, что он думает.

— Сие — не твое дело! — ответил Рахта. Его лицо начало медленно наливаться кровью.

— Пойми, не было такого в обычаях, а люди осудят, и боги не простят! — продолжал стоять на своем Сухмат, — Да, были времена, старики рассказывали, когда погибшим молодцам, тем, кто женщин не успели познать, в спутницы в ладью погребальную девушку отправляли…

— Так то робу!

— Бывало, и свободных, — сказал Сухмат, — бывало, и сами за любимым шли. Но смерть принять — это не то, что ты хочешь, этого — нельзя.

— Можно, нельзя… — угрюмо молвил Рахта, — Все меняется, теперь просто к покойнику подкладывают девицу ненадолго, или еще проще делают, сам знаешь!

Сухмат знавал и такое. Как-то, год назад, были они с Рахтой на тризне по юному отроку Каяве, сыну княжескому. А огонь под костром погребальным никак не хотел разгораться. И все знали почему — был тот отрок нетронутый. Лишь после того, как старый Вослав скатал из теста некое подобие женского места срамного, да проделал мертвому юноше так, как будто был он с женщиной, лишь после этого костер разгорелся по настоящему и принял тело, а душа улетела в Вирий…

— Нет, все это не то! И ты не отрок нетронутый…

— Зато она — не тронута! — сказал Рахта и стало очевидно, что возразить нечего.

— Нельзя, побратимушка, нельзя этого, — Сухмат чуть ли не умолял, — ну, хоть ты, Нойдак, скажи!

Но Нойдак не хотел быть судьей в таком деле и молчал, скорее даже испуганно. Именно тот случай, когда он все понял и не хотел сказать ничего… Да, он мог, конечно, порассказать кое-что из того, что знал, а знал он хоть и не много, но все-таки. Скажем, о некоторых обрядах, творимых колдунами наедине с мертвецами… Но все это — не для ушей Рахты и Сухмата!

— Слушай, Рахта! — решил сказать свое слово в последний раз Сухмат, — Нет человека в мире дороже мне и любимей чем ты, после моей матери, конечно, — сразу оговорился богатырь, иначе — кто ж такому поверит? — и вот прошу я тебя, брата названного…

— Ты мне тоже дорог, Сухмат, но сие — только мое дело, и ты сюда — не лезь!

Рахта ушел, а Сухмат остался наедине с Нойдаком и своими тяжелыми предчувствиями. А недалекий северянин еще и подлил масла в огонь…

— Полина цветов душистых собрала, — сообщил зачем-то он, — и себе тело натирала, и внутрь поклала, и еще медом мазала…

Ничего не ответил Сухмат, но побледнел еще более.

* * *

— Хочу я, чтоб ты рядом села, как раньше бывало!

— Нет, не надо, милый мой, — ответила Полина. Молодые люди сидели на этот раз в двух шагах друг от друга и их больше не разделяла ни речка, ни что-либо другое. Только — боязнь поляницы приблизиться к любимому человеку. Причем — боязнь и за свою любовь, любовь — иль призрак которой, казалось, можно враз потерять, и страх за Рахту, ведь девушка сознавала, что он не должен с ней разговаривать, садиться близко, а тем паче — прикасаться.

— Ну, так я сам сяду! — решился богатырь и подсел к девушке, положив руку на ее покрытое железом плечо. Полина вздрогнула всем телом, — Не бойся, я ничего плохого не сделаю!

— Уже делаешь, — девушка вся сжалась под металлическим панцирем, но снимать руки Рахты со своего плеча не стала, — а боюсь я за тебя, мне то самой уже бояться нечего!

— А чего за меня бояться?

— Вот вспомнит обо мне Владыка мира мертвых, разверзнется земля, да упаду я в даль бездонную, да и ты со мной…

— Я с тобой пойду везде, хоть и в Мертвый мир, — признался Рахта, — ведь люба ты мне, а без тебя и Светлый мир мне не мил…

— Не говори так! — в голосе девушки звучал настоящий страх.

— Говорил и буду говорить, люба ты мне и живая была, и такая, как сейчас, не живая и не мертвая!

— Мертвая я… — печально произнесла Полина.

— Бедная ты моя!

Послышалось всхлипывание под металлическим шлемом. Рахта, казалось, решился. Шлем был снят.

— Не надо, не надо… — тихо повторяла Полина, но Рахта гладил и гладил ее по длинным и прекрасным, совсем не изменившимся волосам. Наконец, окончательно разревевшись, мертвая девушка уткнулась лицом в грудь любимого…

* * *

— Нельзя тебе с Полиной… так близко, — сказал Сухмат.

— Это мое дело!

— Но я твой друг, твой побратим, я люблю тебя! — не успокаивался Сухматий, — Ради нашей дружбы и братства, держись от нее чуть подалече!

— То не твое дело, — повторил, в который раз, Рахта.

— А боги? Ты можешь нарушить законы их! Есть запрещенное…

— Уже нарушил, уймись! — Рахта был в ярости, — И боги мне не указ, когда любовь у нас!

Сухмат молчал и смотрел на побратима с откровенным ужасом, до него уже дошло, что все его слова бесполезны, и только начало доходить, что Рахта сделал невозможное…

— Я об одном колдовстве знаю, — несмело начал молчавший до сих пор Нойдак, — его меня Мудрые женщины обучили, но применять зарекли…

— Что еще-то? — Рахта уже сидел, закрыв горящее лицо руками и пытался успокоиться после разговора с побратимом.

— Есть такое Слово тайное, и обряд трудный, который может от тяги к женщине освободить, так вот, если того пожелаешь, я все сделаю!

— Что, вокруг меня с бубном попрыгаешь, да на ушко пошепчешь, и разлюблю я Полинушку, что ли?

— Не знаю, разлюбишь ли, но знаю — многим помогало!

— Не верю я тебе, не справиться ведуну с любовью настоящей! Даже боги сторонятся супротив любви идти, всем то известно. И не хочу я с любовью своей расставаться, нем мне без нее жизни!

— Так ведь сгинешь ты, вместе с любовью твоей! — снова не выдержал Сухмат.


— Ну и пусть сгину, лишь бы с Полиной не расставаться!

* * *

Молодые люди были одни, и они знали, что никто не будет за ними наблюдать. И Сухмат, и Нойдак поклялись не ходить за Рахтой, а кого можно встретить в этом лесном краю — одинокого охотника? Все может быть…

Полина была на этот раз без железного панциря. Рахта сидел рядышком и смотрел с тоской на страшно изменившееся, становившееся все более отталкивающим тело любимой.

— Не смотри, — сказала мертвая девушка.

— Ты не понимаешь! — Рахта посмотрел ласково в глаза Полине, — Все это — внешняя оболочка, она — ничто для меня.

— А для меня — очень даже что… — не согласилась девушка.

— Эх, достать бы воды Мертвой да Живой, — мечтал Рахта, — Мертвой водой полить — и тело снова гладким бы стало, и рана твоя закрылась бы, потом Живой водой полили бы…

— Не достать нам тех вод, ни Мертвой, ни Живой, — вздохнула Полина, — но ведь можно найти ведуна иль ворожею, которая смогла бы сделать кожу мою молодой, чистой да гладкой… Или просто чудо какое!

— Слышал я, такое случается, если оживший мертвый живой крови человеческой напивается, — сказал Рахта, вспомнив те страшные детские сказки, что рассказывали мальчишки друг другу перед сном.

— Нет, этого я делать не буду… — сразу насторожилась Полина, — и, потом, кровь…

— Крови я тебе дам своей, сколько ни потребуешь! — Рахта засучил рукав рубахи, достал нож, но разрезать кожу не успел.

— Нет, не надо, не хочу! — Полина схватила его за руку и держала удивительно крепко, — Опомнись, ведь сначала надо мне заколдованной крови попробовать…

Рахта начал вспоминать старые сказки, перебирал одно поверье за другим… Ничего не подходило!

— Я выпью твоей, а ты — моей, — решил, наконец, он.

— Нет!

— Да! — и Рахта, широко разрезав себе предплечье, почти насильно приложил губы Полинушки к своей руке.

Девушка, решив — пусть будет, что будет — разрезала руку и себе. Кровь не пошла. Рахта приложил губы, попытался высосать, добился всего одной капельки черной горькой жидкости, которую, не раздумывая, проглотил…

Потом они долго сидели рядышком и ждали. Рахта ежеминутно с надеждой вглядывался в несчастный лик возлюбленной, но — увы — ничего не менялось. Полина по лицу возлюбленного уже давно поняла, что ритуал не подействовал, но продолжала надеяться. Мало того, что от выпитой крови не было толку, даже кровь из раны Рахты никак не останавливалась, пришлось перевязать руку. Вот они поверья — все это враки, что упыри останавливают кровь и закрывают раны своей слюной… Хотя, впрочем, ведь Полинушка — не упырь, так чего же ждать чудес? Уже то, что она, погибнув, продолжает вроде бы жить — уже это чудо, так не достаточно ли?

— Я все равно найду источник Живой и Мертвой воды! — решил, наконец, хоть как-то успокоить любимую Рахта.

— И тот источник, я слыхала, в Мире мертвых из черной земли бьет, и знает туда дорогу лишь один только черный ворон…

— И если у того ворона воронят найти да головы им оторвать, — кивнул Рахта, вспоминая поверье, — то ворон принесет в клюве своем Мертвой воды, плеснет — и головы на место прирастут, а потом ворон принесет воды Живой, плеснет, и воронята оживут, крыльями захлопают и полетят в гнездо себе…

— Ой, боюсь, воронята того ворона давно старые дедушки, — вздохнула Полина, — да и того, что ворон в клюве принесет, мне едва на нос хватит…

— И что же, остановиться? Нет!

— Давай, милый, просто поищем ведунью! — девушка, даже мертвая, все-таки практичнее в делах бытовых любого здорового и живого богатыря. Рахта это почувствовал и согласился:

— Пусть будет по твоему, поищем пока колдунью, а там видно будет!

* * *

Полина уже который день ночевала совсем близко от Нойдака и Сухмата, почти не таясь от них. Вечером подсаживалась к костру, слушала, но ничего не говорила. Впрочем, у нее нашелся новый собеседник — Дух. Мертвая девушка была третьим осязаемым существом, после Нойдака и Дурня, которое было способно слышать то, что говорил своим странным голосом Дух. Поляница надеялась поначалу, что Дух расскажет ей что-нибудь полезное, например — как найти Живую и Мертвую воду, или еще чего-то такое. Но, увы, Дух болтал много, но толку было от его болтовни совсем мало. Часто его рассказы живо напоминали ту самую песню, что пел Нойдак в начале путешествия. Другими словами — Дух действительно летал в другие миры, но его рассказы находились на уровне — да, травка там зеленее, а солнышко краснее. А вот мухи… И следовал рассказ про тамошних мух, длинный и подробный! Видел ли роднички? Сколько угодно! А Живую и Мертвую воду? Может и видел, да кто ее знает, которая Живая или Мертвая…

Прошли деревеньку. Местные вятичи приняли богатырей неплохо, как, впрочем, и везде. Накормили, напоили, в баньке попарили, да женщин предложили. Впрочем, молодухи и так глазами готовы уже были съесть красавца-богатыря Сухмата, дай им волю — передрались бы! Не остался без внимания и Нойдак, нашлась и для него толстушка. Впрочем, по сравнению с той, из Киева, эта почти ничего не умела, что, однако ж, совсем не огорчило северянина, совсем неплохо показавшего себя — с голодухи, оно и понятно — в ту ночь. Рахта переночевал в лесу рядом с любимой, которая и вовсе не показывалась в деревне — мало ли что!

А на утро деревенские показали дорогу аж сразу к двум ведьмам, живших совсем неподалеку — ну, это по лесным масштабам неподалеку, всего-то ничего, пару дней конного пути…

Первая ведунья, едва завидев Полину, отказалась пускать ее в дом. Девушка, нарушая все обычаи, попыталась войти без приглашения. В ответ ведунья попросту сбежала, да еще по направлению к болоту, а ходить за ней, не зная местных кочек, было бы самоубийством…

Вторая ведьма была покладистей. Даже осмотрела Полину, поговорила с Рахтой… И сразу предложила тому отворотного зелья. Мол, могу избавить от этой, что тебя так приворожила. Короче, повторилось то же, что ранее с Нойдаком, и ответ Рахты был все тем же, только в этот раз богатырь объяснять ничего не стал. Только попросил ведунью сделать что-нибудь для Полинушки. Знахарка была женщиной доброй, повздыхала, поворчала и замесила какую-то мазь на травах душистых, в горшочек поклала и велела каждый день мазаться. И еще успокоила — мол, зима скоро, а на морозе гниение остановится, только спать бедняжке лучше на улице…

* * *

— Мы за лешим едем или не за лешим? — вспомнил, неожиданно, Рахта.

— Да, вроде за ним, родимым, собралися… — усмехнулся Сухмат, — а чего это ты вдруг?

— Может леший знает, где мне вод заветных источник найти? Ведь всегда так и говорят: «А леший его знает!».

— Так говорят, когда сказать хотят, что никто не знает, — откликнулся Нойдак, все дальше вникавший в тонкости русского языка.

— А может, и знает? — у Рахты появилась новая надежда, и он не спешил с нею расставаться.

— Может и знает, да нам не скажет! — парировал Сухмат.

— А если по хорошему? — предположил Рахта.

— Так мы его ловить едем, или «по хорошему»? — напомнил побратим.

— Там видно будет! — решил Рахта, — Мы с дороги-то не сбились?

— Сейчас — напрямки пойдем, до верховий Москвы-реки всего дней семь пути, не больше!

— А ты точно знаешь, где мы сейчас?

— Знаю, само собой… — Сухмат всегда знал, где находится. Если был, само собой, на родной земле. У него, как у птицы, было то таинственное зрение, которое позволяло ему всегда найти дорогу туда, куда было надобно.

В свое время и Рахта, и Сухмат видели у волхвов большое Руси изображение. Сделано оно было в незапамятные времена на особо выделанной коже, типа той, на который книги писали. Только был там рисунок подробный, а на нем — все реки, леса и горы, и даже моря-окияны, их землю окружающие. Рисунок тот был тайной великой, никому чужим его не показывали, даже то, что он есть — было тайной сокровенной, а уж где хранится — то никому и ведомо не было. Только князья да волхвы, воеводы большие да богатыри признанные тот рисунок видеть могли. И то — богатырям его только раз в жизни показывали, кто запомнил — тот и молодец! Сухмат запомнил в подробностях, и не токмо очертания, но и все названия. Да, странное дело, названия рек частенько не совпадали с теми, какое им теперь тамошние жители давали, вернее похожи были, но не совсем… Однако ж, поговорив с местными. Обычно можно было догадаться!

Москва-река находилась в самой середочке Русской земли. Богатыри знали древнее предсказание, что в этом центре, на семи холмах, город великий выстроен будет, и станет тот град столицей всего вселенной. И будет наречен тот град по имени реки Москвою, и будет стоять он три тысячи лет, до самого конца света. Но о том молчать надо было до времени, а времени, как предсказано, еще много оставалося…

Чего же удивительного было, что лешие именно здесь и проживали, ведь нет чуда-юда более русского, чем леший, а потому и жить ему положено в самой земли середочке. Пусть эта середочка пока, вроде и не земля Киевская, она ведь — русская. Один язык, один народ!

* * *

Старого ведуна встретили прямо на лесной дорожке. Седая борода, посох и ясный взгляд — такое они уже не раз встречали. Разговорились. У ведуна не было дома, он скитался по лесу от деревни к деревне, ну а лес — он и был для него родными домом. Известное дело — ведунов звери дикие не трогают, им даже ведьмедики дорогу уступают, а волки — не то что напасть, наоборот, зимой согреть собой, рядом улягшись, норовят…

Много интересного рассказал колдун. Но про лешего, едва узнав, за чем богатыри направляются, рассказывать ничего путного не стал. Наши витязи и не настаивали — кто его знает, может друг он тому лешему, или уважает просто. С Полиной старик тоже парой слов перемолвился, только головой покачал. Зато много всего другого порассказал.

— А еще есть на нашей земле место проклятое, — рассказывал старый лесной ведун, — и, слышал я, есть там источник Мертвой воды…

— А Живой? — заинтересовался Рахта.

— Про то мне неизвестно, да и вряд ли там может быть Живая вода, зато та, что Мертвая, та все живое убивает, — старик задумался, покачал седой головой, — лишь одна брызгинка попадет на человека — и смерть ему. Если только тот человек не Чернобогу посвящен. А волхв тот Черного бога в том источнике даже искупаться может. Как окунется он в воду ту черную, впитываются в него силы злые, и сам он от этого черным становится. Лишь взглянет волхв на доброго человека черным взглядом — и пропал человек. Если хорош был, добр сердцем — то сразу и умрет, а коли зол — так злее прежнего становится, а там видно уж будет…

— Это как?

— Коль вороват был по мелочи — татем станет, коль воином был — убивать всех — своих и чужих начинает, а коли князем был — несчастье той стороне, где он княжил. А чего еще от роба Чернобогова ждать?

— А далеко ли тот источник с Мертвой водой? — Рахту интересовал именно этот вопрос — вдруг да и поможет чем Полинушке…

— Да, пройти еще немало в сторону ту, откуда Солнце ясное восходит, и там, где великая река всех наших предков, Ра называемая, широкая такая, что берега от берега не видно, там горы у той реки есть невысокие, — начал свое размеренное повествование старик, — говорят мудрецы, что выросли те горы после того, как пало с неба зло, с небес изгнанное, в Землю-матушку глубоко погрузилося и там затаилося. Лишь родник там бьет с водой Мертвой, да кругом с тех гор зло, как от Солнца лучами исходит…

— А еще есть в тех горах пещера, а в ней ладья преогромная, доверху золотом да камнями самоцветными нагруженная, а спрятал ее там сам великий тать Ратиль, — перебил старца молчавшей до сей поры Сухмат. Глаза у богатыря даже разгорелись, видно давненько подумывал он и о таком походе, за ладьей той…

— Не Ратиль, а Атиль, — возразил Рахта, — и не тать, а воин знатный, Рум победивший! И в лодке той…

— Не возвращался Атиль на родину, нет, — заспорил Сухмат, — а ладья та разбойничья! И золото там отобранное у шаха всех шахов, еще до Лександрова похода…

— Да, но все не так! Стережет ту пещеру злой карлик-колдун, его и золото…

— Нет, не карлик, а тать!

— Рассуди нас, мудрый старик, — обратился Рахта к седому ведуну, — есть ли в тех злых горах пещера с ладьей золотой?

— И чего вас так на злато тянет, — рассердился старик, — я вам, несмышленышам про дела великие, до появления племени людского на земле рассказываю, про то, откуда зло пришло и где затаилось, а вы — все золото, золото… Не хотите слушать, так и не надо. А пещера там есть, и злата в ней навалом, ибо злато и зло — с одного корня пошли, порождение одной силы Чернобоговой. Коли нужно вам злато — поезжайте, поклонитесь Черному богу, будет вам и злато, даст и силу — слабых обирать, больных — убивать, да детишек пожирать…

Замолчал старик. Богатыри, устыдившись, молчали. Никому из разумных людей никогда и в голову не приходило кланяться Чернобогу. Более того, даже имя его простые люди никогда не упоминали. Мало ли что…

— Много зла в вас, много! — продолжал старец сурово, — И девушку ты свою мертвую любишь, но для себя любишь, да не думаешь, какое зло другим творишь, ведь ты весь порядок, Родом для людей установленный, сейчас разрушаешь, в самой реальности трещину создаешь!

— А что такое реальность?

— Есть сон, есть реальность, а есть то, что могло бы быть, — попытался объяснить ведун, но, заметив, как вытягиваются лица слушателей, оборвал сам себя, — да что вам объяснять, вы не корня знаний ищите, вы сделать что-то хотите. Все равно, хорошее иль дурное — лишь бы делать!

— Так на то и человек, чтобы что-то менять, — первый раз открыл рот Нойдак.

— А ты помолчи, недоучка! — лесной ведун рассвирепел окончательно, — Услышал где-то одну мудрость и думаешь, что мудрецом стал? Вижу я, вижу, каков из тебя мудрец…

Нойдак оказался уже достаточно умным для того, чтобы смолчать. С чего бы это? Дело было в том, что в рассуждениях старца был явный прокол. Нойдак нигде никогда не слышал про то, для чего предназначен человек, это пришло ему в голову само собой. Между тем, его собственную мысль оценили как мудрость — пусть это и было повторением уже кем-то сказанного, но ведь северянин додумался до этого сам! И, таким образом, его практически назвали мудрецом — уже не в насмешку, а серьезно, хотя старик об этом и не подозревал. А — известное дело, называй человека каждый день глупцом — он и вести себя начнет по дурацки. А коли прослывешь умником — так и не заметишь, как действительно поумнеешь — ведь приходится, хочешь не хочешь, говорить умное, да по умному делать…

— А нет ведаешь ли ты о другом источнике Мертвой воды? — Рахта опять взялся за свое, — Поближе, и что б без Черного бога…

— Есть тут недалече одно место проклятое, — ведун зло сверкнул глазами, — коли есть охота туда пройтись, то пусть будет что будет! Ведь должна же быть для дырявой бочки затычка… Судьба — она распорядится! Но — опасно то место для живых…

— Я один туда схожу, — сказал Рахта.

— Размечтался… — заметил Сухмат, было ясно, что никуда одного он побратима не отпустит, — Рассказывай, мудрец, где то место?

— Идти вам на север, строго по Северной звезде, идти день, не меньше, пока не увидите странного леса, — седой ведун переводил взгляд с одного богатыря на другого, как бы в последний раз испытывая их, — нет в том лесу ни берез, ни осин, даже на опушке нет. Одни старые ели. И птицы там не поют. Как пойдете в тот лес, да почуете, что земля под уклон идет, так под тот уклон и путь держите. Хоть и будете вниз идти, болот все равно не будет, все по сухому, и даже мхов там нет, одни лишайники. А потом, еще ниже, будут стоять деревья уж мертвые, а потом и лишайников не станет, одни голые стволы… А вы еще пройдете, нет, дальше пусть только те, кому очень нужно пойдут — так вот, у самого того места будут деревья уже окаменелые, и будет потом яма преогромная, черная и опасная. Опасная потому, что вся она черным стеклом покрыта, ровна и поката, да не за что уцепиться, поскользнешься — и соскользнешь, да прямо в ту черную воду, что родником в центре ямы пробивается. То — и есть Мертвая вода…


Размеренная торжественная речь привела богатырей в какое-то странное состояние, близкое к оцепенению. На Нойдака это не очень подействовало, но он был занят своими мыслями и тоже, как и богатыри, не заметил, как и куда ушел старик. Вроде был — и не стало. Но исчез не с громким хлопком, как исчезали могущественные маги, переносясь в другие места. И не бесстыдно растаял в воздухе, как никого не боящееся божество. Нет, вроде просто ушел, но и следов не оставил…

* * *

— Строго на север, всего один день пути, — богатыри держали совет…

— Не надо ходить к тому лесу, — начал вдруг возражать Нойдак, — слышал я о таких местах, опасные они. Там где деревья стоят голые, да птицы не поют, там смерть живет-обитает! Уходят туда, да не возвращаются, а те, кто не доходит до конца, испугавшись, тот потом о грудах костей рассказывает… И еще, потом волосы у тех, кто до конца не дошел, выпадают, да на коже язвы получаются…

— Может, послушать нашего Нойдака? — задумался Сухмат, — Уже ведь бывало…

— Может, и прав он, — согласился Рахта, — может, и смерть впереди… Но у меня другой дороги нет! А тебе, Сухмат, гибнуть не за чем, да и Нойдаку в лес тот соваться не стоит. А я пойду!

— А, может, я одна схожу? — спросила Полина, — Искупаюсь и вернусь? Я же все равно мертвая, мертвее не стану, а там, глядишь, и дорогу к Живой воде узнаю…

— Нет, мы пойдем вместе, а вам, Сухмат, с Нойдаком лучше здесь подождать! — заявил Рахта, и голос его был тверд.

— Я пойду с тобой, я твой побратим, — столь же твердо ответил Сухмат, — дойдем до опушки того леса, а там — Нойдак скажет, сколь опасность великая нас ждет. Ведь ты пойдешь с нами, Нойдак?

— Да, конечно, я — куда и все, — почти отмахнулся Нойдак, — я вот чего думаю… Может, упрошу Духа все разведать, слетать в то место мертвое…

— Сие — дело! — согласились богатыри почти хором.

* * *

На странный лес наткнулись менее чем через сутки, утрецом. Может, и не обратили бы сами внимания, не зная, что ищут. Кажется, старик немного преувеличил — на опушке тянулись к свету побеги молоденьких березок, да и птички, вроде, почирикивали. Но вот то, что среди старых стволов были одни хвойные — то правда. Богатыри остановились и решили действовать дальше, как уговаривались. А именно — Нойдак уже давно договорился со своим Духом, и теперь его невидимый приятель отправился на разведку.

Дух есть Дух — что тут поделаешь, полетел по делу, да застрял. Нойдак особенно не волновался, вряд ли его странному приятелю могло что-то серьезно угрожать. Тем более, что он хорошо знал повадки Духа — увидит что-нибудь интересное, птичку там пеструю, или лягушку изумрудную какую — и будет часами наблюдать да любоваться, забыв, зачем полетел…

Короче, вернулся Дух только к вечеру, а потому богатыри решили не рисковать соваться в лес на ночь глядя, да и утро вечера мудренее. Зато можно было послушать, о чем разведал Дух, да обсудить, не спеша, у костра…

Что рассказал Дух? Да все нормальненько, все так, как и сказывал старый ведун — и про деревья, и про яму черную, и про воду, на дне ямы этой ключом бьющей. Даже обрадовал Дух немного — добросовестно обыскал лес, не нашел ни то что злодеев каких или чудес — ни единой живой души, даже зверя ни одного. Это ведь даже и хорошо — когда опасность известна — на дне ямы она — но, слава Роду, — других опасных сюрпризов в том лесу нет, никто сзади в спину нож не всадит, ядовитым зубом в ногу не вцепится…

Попытался Дух и дальше проникнуть, в самую яму — что ему, бестелесному, сделается? Не получилось, вроде мешает что-то, не пускает! Как ни пытался Дух, не получилось у него в ту яму под черную воду залететь…

Утром решали, кто пойдет и до куда… Решили — идем все вместе, потом оставляем Нойдака у начала мертвых деревьев, он на последнюю живую ель заберется и смотреть будет, потом, не доходя до леса окаменелого — Сухмат сторожить останется, да с высокого дерева смотреть будет, как Рахта с Полиной к роднику с Мертвой водой подойдут, да если надо будет — с дерева сойдет и подможет…

Шли по лесу осторожно. Все было почти так, как и говорил седовласый старик. Птиц вскоре не стало слышно, потом пропали мхи, остались одни лишайники.

— Что, похоже на то место, о котором ты рассказывал? — допытывался Сухмат у Нойдака, — Где кости лежали, а у тех, кто возвратился, волосы повыпадали?

— Нет, не похоже, — ответил Нойдак, — там деревья поваленные должны быть, все кронами в одну сторону, а корнями вывороченными — к месту гиблому… А здесь деревья стоймя стоят!

— Значит, не гиблое здесь место?

— Может, и гиблое, да по другому, — изрек Нойдак.

Вот и мертвые деревья впереди. Как-то незаметно их стало все больше и больше, потом оказалось, что путешественники идут уже по мертвому лесу, одни голые стволы, не то что без лишайников, даже и без коры… Нойдаку велено было вернуться к живым деревьям, он, было, запротестовал, но Рахта просто объяснил ему, что — если чего вдруг с ними случится — на него последняя надежда будет, глядишь — вытащит! Нойдак послушался, полез на живое дерево, а Духа отослал наблюдать.

Попалось первое дерево окаменелое. Сухмат постучал о него палицей — гулкий звук, как будто пусто там, внутри. И неприятно на душе как-то. Пришлось уговор соблюдать — остаться здесь сторожить. Полез богатырь на дерево мертвое, но не окаменелое — как уговаривались, да не получается, соскальзывает, как крепко ни сжимает он голени. Нет коры, а сучья ломкие. Подсаживал, подсаживал его Рахта, на вытянутых руках, как скоморох, друга за ноги держа, поднял… Уцепился Сухмат за ветви — ломаются одна за одной! Нашлась, которая не сломалась, подтянулся, потом еще отыскались покрепче. Залез почти на верхушку и кричит, что ему теперь сверху видно все, и яма черная — тоже, совсем недалече она…

Действительно, яма оказалась совсем рядом. Но Рахта не торопился — не зря же его предупреждал старый ведун. Обвязался, как поясом, веревкой надежной, ту веревку вокруг самого толстого дерева каменного провел, тройным узлом завязал. И Полину привязал веревкой толстой, крепкой — к своему поясу, да понадежней. И пошли они, осторожненько, вперед. Вот Рахта остановился, кончилась свободная веревка у него. А Полинушка чуть было в яму и не соскользнула, да веревка не дала! А вода черная совсем рядышком, немного не хватает. Привязала Полина бечевочкой фляжечку, да закинула в воду Мертвую, потом выудила. Рахта любимую свою обратно подтянул, вытянул. Взяла Полина фляжечку, да и полила Мертвой водой себе на рученьку, стала та рученька белой да гладкой, хоть и без жизни, но красивой да пригожей, как и раньше была! А туда, куда на Землю-матушку та водица черная с ручек девушки скатилася, почернела там землица, задымилася…

— Я вся искупаюсь! Вся свежая да пригожая буду! — обрадовалась девушка и стала сбрасывать с себя одежду. Забылась, скинула веревку тоже, и, радостная, бросилась к черной воде.

— Постой, постой, а веревка! — закричал Рахта, да поздно было!

Полина оглянулась было, хотела приостановиться, да поскользнулась, руками взмахнула, нога подвернулась, девушка упала, да вниз, под клон и покатилась. Плюх! Полина погрузилась в Мертвую воду с головой, вынырнула — радостная, счастливая.

— У меня вся кожа снова гладкая и на цвет красивая! — закричала она.

— То хорошо, а как я тебя теперь вытягивать буду? — отозвался ее любимый.

— Бросай веревку!

— Так не достанет…

— Так ты себя не за пояс, а за ногу привяжи, да сам — на землю ложись!

Так Рахта и сделал. Бросил веревку раз, другой, третий — Полина веревку, в конце концов, поймала, уцепилась, начала перехватывать, подтягиваться… Хорошо — когда твоя девушка богатырка! Не всегда, конечно, но сейчас — очень даже сгодилось…

Вдруг не стало никакой черной воды, да и сама яма обратилась в провал бездонный, и повисла Полина, держась за веревку, а под ней затягивающая мгла сгустилася…

— Сейчас, сейчас, я тебя вытяну! — закричал Рахта и начал тянуть веревку, перехватывая ее и подтягивая на себя. Но каждый перехват оказывался все тяжелее, как будто навалился на девушку груз стопудовый…

— Мертвое к мертвому, а живое, если хочет живым остаться, к живому, — услышал богатырь возле головы глухой голос. Оглянулся. То мертвая голова смотрела на него пустыми глазницами, а безгубый рот те слова говорил-выговаривал. Откуда она взялась, эта череп-голова? Как будто из земли выросла, как качан капусты торчит, только страшный такой кочан, зловещий.

— Что ты хочешь сказать-приказать, Виев посланец? — зло спросил Рахта, — коли мертвое к мертвому, так и отправляйся, откель пришел!

— Отправлюсь, отправлюсь, голубчик, — прошипела голова, — вот только свое с собой заберу, и отправлюсь! И на Леля не надейся больше, да и Лада твоей невесте не подмога, ей живым влюбленным помогать бы управиться… Отпусти веревку, отдай мертвое мертвому!

— Нет, не отдам мою ладушку мертвой голове на потеху! — закричал Рахта и рванул веревку что есть мочи. И Полина на себя потянула, да забросила ножку уже на край пропасти, рывком встала, еще шагнуть собирается, вот и за руку Рахту ухватила…

Но тут из провала того, мертвецким холодом тянущего, как бы рука огромная образовалася, как бы мрак вдруг сгустился и осязаемым стал, и схватил тот мрак-рука Полину, и потянул он ее обратно. Но крепко держит Рахта руку возлюбленной своей, не выпускает…

— Не управиться силе богатырской супротив силы божеской, — засмеялась мертвая голова, — последний раз говорю — отпусти по-хорошему! Мне живых нахлебников в моем царстве не надобно, мне моих мертвых уж достаточно…

— Иль любимую спасу, иль самому мне не жить! — воскликнул Рахта, да пересилил руку страшную, притянул любимую к себе, обнял да поцеловал…

— Что ж, сам себе судьбу избрал, я порядок не сломал, — вздохнул череп. Ничего он не сделал при этом, ни слова заветного не сказал, ни глазом ужасном не моргнул, просто сделалось тут и все… Не стало под ногами у Рахты Земли-матушки, исчезла земля, и полетел он вниз, лишь любимую свою обнимая. Но не все еще — чувствует, не упал еще, а держит его побратим, держит, удерживает, вот и подтягивать стал, наклонился, руку перехватить хочет, а Рахтушка медлит, он ведь руками Полинушку держит, хоть и понимает, что сама удержится, да боязно выпустить…

— Сухматушка, спасай! — крикнул Рахта, — На тебя вся надежа!

— Ну вот, еще один! — зашипел голый череп, — Куда мне столько? Хватит, довольно…

Тут почуял Сухматушка, что в земле он весь, и нет кругом ничего, окромя земли. Похоронен заживо… И дышать-то тут, под землею нечем, чувствует — задыхается, да и двинуться даже не может, ручкой пошевелить и то — некуда. А ножкой — вроде шевелит, да что толку? И настала Сухмату чернота в глазах…

Нет, опомнился Сухмат. Лежит на земле, дышит — живой, стало быть… Рядом — Нойдак хлопочет. Привстал Сухматий, смотрит — близ него — яма в земле. Догадался — вовремя поспел ведунишка их драгоценный, а уж как тщедушный Нойдак его за ноги вытянул — уж и не знает. Может, и вправду говорят, когда очень надо — сила великая появляется…

Потом долго сидели они на том месте, ждали невесть чего, ждали, да так ничего и не дождались. Не было больше никакой ямы с Мертвой водой, просто ровная земля — и все! Нойдак рассказал, что его Дух сразу на подмогу позвал, как только земля под Рахтой провалилася. Он спешил-бежал, да не успел. Только Сухмата и выручил… А Духа своего Нойдак сразу же вослед Рахте послал, улетел он, да не возвращается!

Так и не дождались Сухмат с Нойдаком ничего. Дух как бы и пропал. Сидели они, сидели, а потом — слышат — птички над головой зачирикали. Значит — нет больше здесь места проклятого, все! Будет здесь обычный лес, и ждать боле нечего.

— Понял я, что старик тот говорил, — сказал Нойдак, вставая, — что была дыра в Мертвый мир, а заткнуть ту дыру можно было только тем мертвецом, из-за которого эта дыра и образовалася… Ох, не пожалел злой старик, не пожалел…


Глава 17

Друзья ехали молча, у обоих было просто отвратительно на душе… Друзья? Да, теперь это можно было сказать со всей определенностью. Это раньше Сухмат был побратимом Рахты, а Рахта — другом Нойдака… Теперь же были поставлены все точки в их отношениях. Дело было так. Нойдак, поняв, что Рахту уже не вернуть, просто сказал Сухмату, что теперь их пути могут — если то того пожелает — разойтись. Ведь Сухмат, кажется, потерял с гибелью побратима, интерес не только к цели их похода, но и к жизни вообще. И Нойдак дал понять, что они могут разъехаться — раз уж их больше ничего не связывает…

— Не морочь голову, — отозвался Сухмат угрюмо, — вместе выехали, вместе и дело сделаем, вместе и вернемся. И, вообще, запомни, парень! Ты — единственное, что мне осталось на память о Рахте. Так что считай меня другом, если ты не против, конечно…

— Ты — мне друг! — подтвердил Нойдак и замолчал.

Так они молча и ехали всю дорогу. Не было и Духа. Куда запропастился снова этот мальчишка? Неизвестно… Но Нойдак на этот раз серьезно опасался за него. Ведь Дух собирался, кажется, отыскать Рахту. И если богатырь попал, вслед за возлюбленной, в Мир Мертвых, то соваться туда даже такому независимому созданию, каким был Дух, было не безопасно. Это для людей он был невидим и неощутим. А как насчет богов? Ну, как разгневается Повелитель мертвых? Нойдак хорошо помнил, как Дурий бог не только поймал Духа за ухо, но и отшлепал мальчугана по мягкому месту. Но Ванек был божеством, в целом, добрым, чего нельзя было ожидать от Вия. Да и как Повелитель Мертвого Мира может быть добрым? Нет, разумеется нет. И потому Нойдак сильно беспокоился за своего невидимого дружка.

Был и еще один момент, связанный с тем, что Дух до сих пор не появился. Сразу после гибели Рахты Сухмат предложил Нойдаку справить хотя бы малую тризну — хоть и не так, как большая, а все ж — мертвому в помощь. Ты какой-никакой, а все ж — ведун. Своих-то собратьев в мир мертвый провожал?

— Провожал…

— Ну, и обычаи русские повидал ведь?

— Повидал…

— Так все рано окромя тебя нет у меня волхва! — заключил Сухматий.

— Ты так уверен, что Рахта умер? — неожиданно усомнился Нойдак, — Где его мертвое тело, в таком случае?

— Сгинуло в пропасти бездонной…

— Может, сгинуло, а может, и нет, — продолжал надеяться неизвестно на что Нойдак.

— А чего гадать?

— То-то и оно, что гадать нечего, надо Духа дождаться, вернется — расскажет, жив ли Рахта, али предстал…

— Может, ты и прав… — неожиданно согласился богатырь, — Подождем!

* * *

Как видно, и внешний вид, и отношение других людей к тебе очень зависит от того, каков ты внутри. Вот Сухмат, кляня себя за гибель побратима, тащится на коняге с понурой головой, за ним, столь же невесело — Нойдак. Совсем не тот вид, что парой дюжин дней раньше! И к чему это приводит? Да к тому, что встречные, ну скажем, лихие люди, уже не воспримут Сухмата как богатыря русского, непобедимого…

Да, когда что-то должно случиться, оно непременно случается. Наши путники и оглянуться не успели, как были окружены целой дюжиной разбойничков. Те, дурачье, думали, что им легкая добыча попала в ручонки…

Нойдак только успел вытащить меч — но куда там! Воспользоваться им так и не пришлось. Зато Сухмат был буквально ненасытен. Для разбойников неожиданное превращение Сухматия из понурого путника в неистового бойца явилось настоящим потрясением. Богатырь рубил и рубил мечом налево и направо, разил свободной рукой, не давая пощады. Шестеро скрылись в лесу, другие шестеро не успели… А Сухмат продолжал в неистовстве превращать уже истекающих кровью разбойников в некое подобие того, во что превращают бабенки капусту перед тем, как уложить ее в бочки для закваски. Забыв обо всем, он вымещал и вымещал на них всю ту злость, что накопилась в нем за последние дни…

* * *

— Неправильно это, — сказал Сухмат то ли Нойдаку, то ли самому себе, то ли неведомому божеству, — неправильно живому в Мир мертвых попадать. Не по закону это!

— А мертвой среди живых бродить — по закону? — одернул друга Нойдак.

— Не простят Рахте боги, что по мольбе его Полина мертвой средь живых обитала? — продолжал раздумывать вслух Сухмат.

— Они не простят ему того, что он любил ее, мертвую, — напомнил Нойдак, — сие, я знаю, запрещено. И по законам моего рода, и по русским обычаям…

— То верно, — согласился Сухмат, — и страшно мне за Рахту, даже за мертвого! Эх, кабы знать, как в Навь попасть, я б к нему…

— Но оттуда никто еще не возвращался! — сказал Нойдак.

— А Полина?

— Она туда попасть не успела, она мертвая среди живых задержалась…

— Может, и есть оттуда дорога, — продолжал перебирать в голове страшные варианты Сухмат, — если б знать дорогу туда, я бы…

— Я знаю одну из дорог, — сказал Нойдак, — но это далеко, очень далеко… И давно, может и нет уже этой дороги!

— Как это давно? — не понял Сухмат.

— Я же рассказывал, что долго спал, — напомнил ведун, — а вход в Мир мертвых был посреди озера лесного, там, где водоворот. Но давно это было, даже звезды поменялись с тех пор, может, нет уже того озера, да и не найду я его, потому как лесов тех, уж точно, нет. Или другие они…

— Ты говоришь, звезды поменялись? — удивился Сухмат, — попадали что ли?

— Кто их знает, я тайн ведуньих не познал, никто учить не стал, — вспомнил старые обиды Нойдак.

— Значит, не найдешь ту дорогу?

— Нет!

— Может, и найдешь, да не хочешь, — вздохнул Сухмат, — не хочешь, чтобы и я сгинул?

— И это тоже, — честно признался Нойдак.

И двое продолжали неспешный путь. А дело шло к осени. К утру на одежде уже откладывался белый иней, но снега еще не бывало ни разу. Осень была суховата. А это — не к добру, проморозит землю, не будет урожаю…

* * *

— А, Морозко долбанный, всю землю проморозил! — ругался Дурий.

Сухмату и Нойдаку, только что выехавшим из лесной чащи на полянку, представилась картина не совсем обычная. Мало того, что на поляне лежали огромные каменные глыбы, невесть какой силой сюда занесенные. В самом центре поляны веснушчатый молодец в расшитой рубахе копал лопатой землю и при этом непристойно ругался. Рядом лежал меч огромадных размеров. Такой весь из себя сияющий, богатырский взгляд привлекающий… Сухмат хотел было что-то сказать, но Нойдак остановил его, подняв кверху палец и покрутив головой.

— По здорову живешь, Дурашечка? — спросил ведун, спрыгнув с лошади и поклонившись.

— А что мне сделается? — отвечал ему Дурий, — Да, и тебе тоже, кстати…

— Это друг мой, сильный богатырь Сухмат свет Сухматьевич! — представил друга Нойдак.

— И ты здоров будь, сильный богатырь! — приветливо улыбнулся Сухмату Дурень.

— А и ты здоров будь, добрый молодец! — ответил «сильный богатырь». Дурень, кажется, понравился ему, хотя Сухмат, понятное дело, и не подозревал, кто стоит сейчас перед ним, — А что это за меч у тебя такой?

Ну, разумеется! Чтобы Сухмат, даже в самом сквернейшем настроении, и не заинтересовался бы прекрасным оружием? А тут такое этакое чудо! Да этот меч был даже и покрасивее того, что в степном кургане закрыт был…

— Меч как меч, — отозвался Дурий несколько сварливо, — что, ни разу меча-кладенца не видал, что ли?

— Меч-кладенец… — повторил враз поверивший юноше Сухмат. Эти слова звучали для него, как прекраснейшая музыка, они манили его больше, чем нежнейшая из девушек…

— Да, меч-кладенец, мало ли их таких…

— А ты его что, сейчас здесь откопал? Тебе клад открылся? Как? — забросал Сухмат Дурия вопросами.

— Да нет, — покачал головой веснушатый, — я его наоборот, того, закапываю. Видишь — скала заветная, она над ним стоять будет… Потом переставлю… Сам виноват, все ленился да ленился, а как яму копать — землица и замерзла, — пожаловался сам на свою лень Дурий Бог.

— Как закапываешь? — не понял Сухмат, — ведь меч-кладенец искать-находить положено, раскапывать, слово заветное зная… А кто же его закапывает?

— Как кто? Я! — в свою очередь удивился Дурень, — Ну, посуди сам, глупая твоя голова, если мечи заветные кто-то откапывает, значит их перед этим закопали! Откуда же им в противном случае взяться? — и Дурий развел руками.

— Так ты его закапываешь? — Сухмат, окончательно обалдев, поверил и этому, тем более, что Дурень на его глазах уложил меч на дно ямы и начал забрасывать его землей, — Но почему ты? — вопрос был глуп, но надо же было чего-то сказать.


— Если не я, то кто? — ответ, кажется, стоил вопроса.

— И что, ты все мечи заветные закапываешь? — Сухматий, кажется, уже не знал, что и сказать…

— Если бы все! — голос Дурия стал сварлив, — с некоторыми еще как повозиться приходится! Вот давеча, лет всего… — он что-то посчитал на пальцах, — да совсем недавно пришлось один меч в камень запихать — да еще по самую рукоять! Вот возни было!

— А зачем… в камень? — удивился богатырь.

— Да поверье у них такое, кто его из камня вытащит, тот великим каганом станет… А, может, ханом… Как у них там, в этой… Британи, князья называются? Забыл… Может шахами?

— Ну и как, вытащил кто этот меч из камня? — заинтересовался Сухмат, которого мало интересовали самоназвания туземных князьков.

— А кто его знает… — пожал плечами Дурий бог, — Да и не все ли равно?!

— А я бы попробовал! — мечтательно сказал Сухмат.

— Бодливой корове Род рогов не дал! — заметил Дурий сварливо и вдруг переключился на Нойдака, — Я, между прочим, работал-трудился, землю копал-перекопал! И теперь голодный-преголодный! Я ведь кто? Твой бог, сам ведь признал! А богу положены требы, про между прочим…

— Какие требы? — растерялся Нойдак. Понятно, что слово «треба» не вызывала у него особого энтузиазма…

— А что есть в котомке вкусного, того и пожертвуй! — Дурий внимательно взглянул на походную сумку Нойдака, — Да не скупись, не говори: «На тебе боже, что нам не гоже!» Я-то все вижу! И зайца печеного, и каравай вчерашний, но вроде еще мягкий, и сало…

— Ну, раз ты такой всевидящий, — поклонился Сухмат, до которого, наконец, дошло, кто перед ним, — то милости прошу присоединиться к нашему скромному пирку!

— Вот, хорошего человека сразу видать! — резюмировал Дурень.

Пока все ели, Сухмат продолжал, слегка прибалдев, смотреть в рот Дурию. За свою жизнь он с кем только не едал — и с богатырями, и с князьями, и с ханами, и с ведунами, и с магами… Но вот нямнямкать в компании со всамделишным богом ему еще не приходилось. Хотелось что-то спросить такое умное, да ничто не приходило в голову.

— Слышал я, — наконец, решился Сухмат, — что немцы да греки поклоняются богу, Крестом называемому… Или Христом, но на кресте…

— Ну и что? — лениво отозвался Дурий, которого эта тема совсем не занимала, другое дело — печеная зайчатина…

— Видел я, как Перун силу являет, люди верные рассказывали, как Вия видывали, моему побратиму Лель являлся…

— Этот неженка? — Дурий сплюнул, — Неплохой, конечно, парень, этот Лель, но уж и пальцем его не тронь… Впрочем, ты, кажись, о другом?

— Да, вот хотел спросить, а есть ли этот самый Христ на самом деле? Или враки?

— Не знаю, есть ли, но что был — это точно! — Дурашка разлегся на травке, не обращая внимание на то, что было уже далеко не лето — впрочем, чего с него возьмешь — мало того, что бог, еще и дурень! — Было дело, говорит мне как-то одна подруга, Артюшка, бой-девка, про между прочим, вот и говорит она мне: пошли, мол, посмотрим, там нового бога делать будут. Ну я ей — лень, мол, а она — пошли да пошли, одной мне, мол, скучно, а я тебя пирожком угощу сладким, все равно там уже все наши собрались! И, действительно, все там наши были. Перун, как сейчас помню, таким отвратным иудеем перекинулся, с такими сальными пейсами, как его… раввином, и все кричал: «Распни его, распни!». Правда, его тогда не Перуном звали…

— А как?

— Как? Забыл, что-то такое, с харей связанное, ну бывает оное на роже…

— Родинки?

— Нет!

— Может, бородавки?

— Да нет же, это так со ртом бывает… Ну, да не все ли равно, как его тогда звали. Короче, кричал громче всех, но другие, все остальные — тоже кричали. Там много разных было, даже какой-то Кецалькоа… или Коцакеоатль… ну, не важно, главное, из-за моря-окияна прилетел посмотреть… Тоже глотку драл! Да Артюшка тут начала за ним увиваться, он-то думал, что как за мужиком, наивный… Да все знают, что Артюшу любовное дело не интересует, ей все равно, она мужчин не жалует, просто углядела, что у бога заморского крылья под одеждой спрятаны, да за дичь приняла и поохотиться размечталась… Она-то на охоте сдвинутая, известное дело. Интересная потом история была!

— Ну, а этого, Христа, что? Распяли?

— Да, что-то там делали… Ну, да мне все равно из-за спин ничего видно не было! Я и не думал, что нашего брата на свете так много поразвелось…

— Ну, и чем кончилось?

— А кто его знает… Я не досмотрел, пирожки сладкие доел да и смотался, — пожал плечами Дурень, — с пирожками Артюша не обманула, и с яблоками медовыми были, и с малиной… Эх, пирожка бы сейчас сладенького!

— А потом встречал этого… Христа?

— Не, не встречал… Может, не получился из него бог…

Кажется, тема была исчерпана и собеседники замолчали. Дурень прикрыл глаза. «Еще соснет!» — подумал Сухмат.

— А еще слышал я, бывает, с неба камни падают, — нашел он новую тему.

— Бывает… — зевнул Дурий.

— Вот и было дело, упал с неба камень, не простой, а железный, и была за тот камень драчка малая…

— Чего это? Вроде руда не перевелась? — бросил равнодушно Дурень.

— Потому что это железо не простое, а божеское, из самого вирия! Так Белоян сказал! А ты, Дурень, в вирии был?

— Был.

— Кока-колу пил?

— Пил.

— Тьфу… — и Дурий сплюнул.

/Ну, общибся автор, не про кока-колу Сухмат Дурня спрашивал, про что-то другое, аналогичное, богами в вирии распиваемом…/

— Так вот, добыли тот камень, в бою добыли, и были в том бою не только воевода Претич, но и сам князь, да что князь — сам волхв волхвов Белоян, — неизвестно почему, но Сухмат настолько проникся доверием к божественному придурку, что начал рассказывать даже то, что чужим знать и не следовало, — и сковал Людота из того камня железного меч для князя…

— Что, ваш князь тыщу лет жить собирается? — лениво осведомился Дурень.

— При чем здесь жить тыщу лет? — осекся богатырь.

— А чего тогда такие хлопоты? — пожал плечами Дурий бог, — То железо, что с неба падает, тыщу лет не ржавеет, то всем ведомо! Вот я и подумал, что князь у вас — долгожитель…

— Не ржавеет, это знатно! — Сухмат впервые такое услышал, — Но и сила ведь в том камне божественная должна быть, коли он из вирия? — и тут богатырь заметил сам за собой, что говорит как-то неуверенно, что-то нарушилось в привычной для него схеме представлений о божественном и чудесном.

— С чего это? — удивился Дурий бог, — Что ж ты думаешь, ежели скажем, Скотского бога, который, на земле будучи, вдруг животом пронесет, так тот навоз его лучше землю удобрит, чем от простого быка, что ли? Али губы теми каками намазамши, великие истины речь будешь?

Сухмат был обескуражен. Если бы такое говорил, скажем, волхв, он бы и поверил в божественную силу дерьма, богом оставленного, но вслушиваясь в насмешливый тон, с которым говорил свои речи Дурий бог, он начал понимать некие истины. Типа: дерьмо оно всегда дерьмо…

Странно, почему его называют Дурнем? Ведь сейчас этот паренек в испачканной рубахе казался Сухмату почти мудрецом. Может, просто это Дурень среди богов? Нет, зря не скажут, если сказали — Дурень, значит, так оно и есть!


«Да что это я все не о том? — оборвал рассуждения Сухмат, — попался тебе бог, с которым поговорить можно по человечески, так и спрашивай то, что тебе более всего надобно!». Богатырь одернул себя как раз вовремя. Тем более, что Дурень уже начал посапывать носом.

— Ты, вроде, говорил, что надо еще и скалу на место поставить? — напомнил он своему новому знакомому богу.

— А, потом поставлю, — лениво протянул Дурий, — только подремлю маленько!

— Слушай, Дурень, есть у меня один вопрос, для меня важный!

— Валяй… — Дурень и не думал открывать глаз.

— Не укажешь ли ты, где ход-проход в Мир мертвых? Очень мне это нужно!

— А зачем?

— Хочу туда попасть, там мой друг и побратим…

— Ну ты и дурак! — молвил Дурий, но все-таки открыл глаза — посмотреть на еще одного дурня…

— Пусть дурак, но скажи-покажи!

— Да полно этих проходов, — веснушатый бог привстал, — и тут, и там, да хоть вот за той скалой!

— Которую ты передвинуть должен был?

— Вот настырный! — вздохнул Дурень, — Ладно, поставлю скалу, как надо. А вход в Мир мертвых совсем за другой глыбой, вот за этой, смотри, это — Алатырь-камень… — Дурий встал, почесался, прошел десяток шагов, повздыхал и легко, как пушинку, сдвинул огромную — в три человеческих роста — каменную глыбу в сторону.

И, действительно, из открывшегося прохода на Сухмата дохнуло ледяной сыростью мертвого мира. Хотя скала и сдвинулась легко, Дурень, кажется, самую малость не рассчитал сил, и каменная глыба упала на него самого, придавив самым нелепым образом. Из под глыбы торчали голые пятки Дурьего бога, которые смешно дрыгались. Похоже, не смотря ни на силу, ни на бессмертие, этот бог пока что не мог понять, как ему, собственно, выбраться из такого глупого положения…

— Сюда, скорее, вот выход! — услышал Нойдак доносившийся из разверзшегося отверстия знакомый голос Духа. И как-то, неизвестно каким чувством ощутил, что его невидимый дружок уже здесь.

Ну, а дальше… Дальше произошло то, чего Сухмат не мог представить даже в самых радужных мечтах. Из темноты вылез — довольно резво при этом — живой и невредимый Рахта, мало того, что вылез, он протянул руку в темноту, и — о чудо! — из темноты показалась сначала женская рука, а потом — и вся Полинушка, причем живая, да при этом именно такая, какой была когда-то, без единой царапинки. Оба были в длинных рубахах.

Кажется, кто-то из читателей уже иронизирует? Да автор и сам могет! Действительно, этот момент живо напоминает окончание детской сказки о злом волке, съевшем и бабушку, и внученьку… А потом волка охотнички убили , живот разрезали, и вышли оттудова бабушка с внученькой, живые и невредимые… Вот и сейчас Рахта с Полиной — ну точь-в-точь! Впрочем, погодь смеяться — впереди еще и почти что сказка про репку!

— Рахта! Братишка! — Сухмат бросился к побратиму.

— Быстрей отсюда! За нами погоня! — вскричал Рахта, но было поздно.

— Ага, вот они! — донеслось из зияющей черной дыры, и земля задрожала от этого низкого, мрачного голоса, — Попались, голубчики!

Черные тени вырвались из прорехи в Светлом мире, эти же тени метнулись веером, и сразу стало ясно, как только встали они, эти чудища, по краям поляны, всю ее окружив. Теперь и до Сухмата с Нойдаком дошло, что попали они в новую историю. Ибо стояли вокруг чуда-юда страшенные, все видом разные, один другого уродливее да страшнее. Были и псы окаянные с мордами оскаленными, да злые велеты, от которых мраком могильным тянуло… И круг чудищ вокруг наших героев начал сужаться. Сухмат выхватил свой меч, а Рахта — перехватил меч Нойдака — понятное дело, богатырю он был сподручнее! Но черная толпа навалилась вся разом, и напрасно били мечи мертвые тени, вреда не нанося…

— Поймали, поймали! — закричали чудища наперебой, — они в наших руках, государь.

Тяжелые шаги, содрогается земля, меркнет Солнце ясное… Вот он, Владыка мира мертвого, вот он судья беспощадный! Сухмат впервые видел Вия, но сразу догадался, кто перед ним. Как не узнать? Будто весь из земли, плечи шире, чем сам высотой, в одежде из иссохшей коры, да с железным лицом… Даже Нойдак догадался, ведь он слышал не раз про страшного владыку с веками, которые поднимают его слуги — велеты. «Лучше ему в глаза не смотреть! — подумал Нойдак, когда веки Владыки были подняты услужливыми слугами — чудищами».

— Что, добегались? — зарокотал Вий, — И придется вам не сладко, ужо позабочусь! Чего ждете? — прикрикнул он на слуг, — Волоките их…

— Но мы живые, нас то за что? — удивился Нойдак.

— За компанию!

— Но ты должен нам загадки задать… — Сухмат знал все поверья, да Вию разве укажешь?

— Были уже загадки, задавал, хватит с вас!

— Нет такого закона! — возразил Сухмат.

— Я — закон! — донеслось изо рта Вия и Владыка устремил страшный взор на богатыря, — Уж не будешь ли ты противиться моей воле, смертный?

— Солнце ясное, помоги! — взмолился богатырь.

— Как же, поможет оно тебе… — кажется, Вий смеялся, хотя это и трудно было назвать смехом, — а тучи, по твоему, на что?

— Отпусти меня и моих друзей! — крикнул Сухмат

— Отпусти нас, чудище, — попросил Нойдак, но кругом только захохотали, тогда северянин вдруг озверев, крикнул на Вия, — ты, урод, отпусти нас сейчас же!

— А то старшего братца позовешь? — Вий, как оказалось, умел и потешаться. Но в этот раз — мимо!

— Слышь, чего тебе сказали, пень трухлявый? — донеслось со стороны дырки в Светлом мире. Это был голос Дурня, выбравшегося, наконец, из-под упавшей на него скалы, — Ты моего молодца не замай! Отпусти сейчас же моего парня, пока я тебе твои тяжелые не оторвал!

И Дурий, не на шутку рассерженный, бросился вперед. Путь ему попытался преградить какой-то молодой и потому глупый велет, который был отброшен пинком — походя — в сторону, улетемши с жалобным визгом, как кутенок… Мгновение, и Дурень стоял уже рядом с Вием да держал его за грудки.

Богатыри почувствовали, что ситуация как-то изменилась. Чуда-юда как-то бочком, бочком начали отходить поближе к той дырке, той, откуда повылазили. Хватка велетов, державших богатырей за руки, заметно ослабла. Да и сам Вий чувствовал себя несколько неуверенно, особенно после того, как Дурень приподнял его, оторвав от земли, да начал трясти.

— Если это твой молодец, то и забирай его, — массивные веки глупо болтались, закрывая Владыке Мира мертвых глаза, а на землю осыпалась то ли кора, то ли прелая листва — ведь было непонятно с самого начала — была ли то одежда Вия, или его кожа…

Велеты, державшие до этого момента Нойдака, сразу, и как показалось, с явным облегчением выпустили Нойдака и поспешили удрать подальше. Нойдак дурак не дурак, а сразу смекнул!

— Пусть отпустит моих друзей! — заявил северянин.

— Ну-ка, скажи, чтоб отпустили друзей моего добра молодца! — Дурень поставил уже Вия на ноги, но продолжал крепко держать его.

— Будь он неладен, этот Род, нашел, кому силу давать, — выругался Владыка, — сам дурак видать, раз дурака приветил!

— Ха, был бы умен, не стал бы и людей творить, да богов, вроде тебя, сотворил бы себе речку, лесок, да сладкий пирожок, да и жил бы припеваючи! — засмеялся Дурень, — И не тебе судить, ты своими мертвыми занимайся, а этих — отпусти!

— Ладно, твоя взяла, придурок… Забирай того молодца, который живой был, — и Сухмата тут же отпустили, — но мертвые — мои, это по закону!

— А сам только что говорил, что закон — это ты? — сказал свое слово теперь уже Сухмат, — Раз сам не по закону, то чего от других хочешь?

— Если я закон Рода нарушаю, то моя вина, а нарушишь ты, — Вий обращался к Дурню, — то твоя вина будет!

Дурашка, кажется, призадумался. Вия из рук выпустил, но что делать — решить не мог. Не хотел он, видно, чтобы Вий парня с девушкой к себе уволок, но и поперек Родова уложенья становиться не желал. Богатыри поняли, что пора действовать самим. Рахта, сделав мощное движение плечами, отряхнул насевших на него чуд-юд, которые, кажется, особенно и не стремились его удержать. Сухмат в этот момент помогал освободиться Полинушке.

— Я заберу обратно тех, кто сбежал из моего мира! — Вий наседал на Дурня, а тот стоял, не понимая, что делать.

В самом деле, что делать? Дурень он и есть дурень… Сказали Дурашке, что он не прав, что не по закону, а он чувствует, что прав, но и как ответить — не знает, вдруг да действительно не так сделает? Да, заморочил ему голову Вий, заморочил!

По другому рассуждал Сухмат. Его не волновало, кто прав, и что по закону. Ему друзей бы спасти! Но как управиться с Вием? Сражаться? Бесполезно — Владыка непобедим, ну, почти непобедим… Сухмат оглядывался по сторонам, ища решения. Чудища временно им не мешали… Как быть? Взгляд богатыря остановился на Алатырь-камень, закрывавший до того проход. Вот оно! На место поставить — и все тут! Как с той дырой между мирами, в лесу мертвом — заткнулась, и — готово! А сейчас дыра от сдвинутого Алатырь-камня. Задвинуть обратно — и уберутся чудища потусторонние, им в Светлом мире делать нечего! Но скала, кто же может сдвинуть с места целую скалу? Лишь богу такое посильно, но от Дурня толку мало…

«Если не я, то кто?» — повторил Сухмат сам себе услышанные недавно слова. И побежал к скале.

В этот момент богатырь уже не думал, что передвинуть каменную громаду не то что простому человеку, а самому сильнейшему из богатырей уж точно не под силу! Но в Сухмате в самые решающие моменты жизни просыпалась великая сила, размешанная на ярости, и эта смесь делала молодого богатыря в бою равным самым что ни на есть прославленным героям. Было дело, однажды, после боя жаркого, где горстка русов сражалась с целым полчищем налетевших кочевников, да, вот после того боя, Рахта, краем глаза наблюдавший за побратимом — ну, понятное дело, в основном он занимался врагами, так вот, Рахта потом удивлялся… «Да у тебя такая сила! — сказал он побратиму, — и как только я когда-то тебя поборол? Не пойму…» На что Сухмат ответил просто: «Сила эта пробуждается, только когда я зол, когда против врага смертного в сече кровавой, а с тобой бился, боролся — смерти твоей не хотел, не враг ты мне был, хоть и могли мы с тобой друг дружку убить…».

И вот, не думая уже о невозможном, Сухмат схватил скалу руками за край и… приподнял ее. Кажется, он и сам отвердел в тот момент, как камень. И почувствовал, что это — все, больше нету сил…

— Рахта, помоги же, … — и Сухмат добавил слова, непроизносимые, которые никогда не употреблял по отношению к побратиму.

Рахта был уже рядом. Вместе уперлись и сдвинули скалу, перекрывая ею дыру в Мир мертвых. Чуть ли не наполовину.

— Я здесь, — услышали они голос Полины. Поляница упиралась из всех своих сил, вот и скала подвинулась еще немного, но, задрожав, замерла на месте…

— Еще бы чуть-чуть силенок!

— Чуть-чуть у меня есть! — и Нойдак решился, наконец, добавить свою малость в общее дело. И, о чудо! Огромная глыба, заколебавшись, почти загородила проклятую — но ведь совсем недавно и спасительную для Рахты и Полины — дыру.

Велеты уже давно поняли, что рискуют остаться в чужом для себя мире навсегда, а там и Солнце Ясное придет, да их мертвецкий мрак припечет да рассеет… Впрочем, первыми в дыру сбежали быстроногие псы Вия, за ними — чуда-юда всевозможные. Кажется, все — теперь и Вию пора убираться восвояси, но, вот незадача — сколько ни упирались други, глыба только вздрагивала и не двигалась дальше. Но помочь было больше некому…

— Эх, еще бы нам богатыря!

Но, увы, Дурень был занят спором с Вием, ему и в голову не приходило подмочь смертным, похоже он вообще не понимал, чем они занимаются… А кто же еще? Казалось, достаточно было силы малого мышонка, да не было того мышонка.

— И я с Вами! — услышали богатыри детский голос. И, о чудо, скала сдвинулась с места и пошла вперед, окончательно задвигая проход.

— Ну, вместе, ухнем! — воскликнул Рахта, — раз, два, взяли!

И, наши герои, взявшись вместе, напряглись последний раз и — задвинули заветную скалу на место. Теперь можно было и оглянуться. Ага, вот и нежданный помощник. У края скалы стоял незнакомый отрок лет тринадцати, совершенно голый, зато улыбающийся во весь рот.

— Дух? — удивился Нойдак.

— Да, я стал человеком, — сказал мальчик.

— Так вот ты какой, Дух! — удивился Сухмат, — Но как тебе удалось превратиться?

— Да мне Дурий бог сразу сказал, что надо просто очень захотеть, а я тогда не понял и просил объяснить, — ответил мальчик.

— А он заместо объяснений тебя отшлепал? — вспомнил Нойдак.

— Ага!

— И ты попробовать решил?

— Нет, я сразу стал пробовать, говорил себе: «Хочу стать настоящим, хочу стать настоящим», да ничего не получалось, — признался мальчик, — а тут такая кутерьма была, понял я, что скалу надо лишь немного подтолкнуть, совсем малость, вот и решился, и все как-то само собой получилось!

— Смотрите, а Вий-то сгинул! — воскликнул Рахта.

Действительно, Вия не было видно, а Дурень направлялся не спеша, к ним. Кажется, он продолжал размышлять о странностях законов жизни.

— Вий сгинул? — спросил Сухмат подошедшего бога.

— Да, убрался, но обещал еще вернуться и разобраться, — кивнул Дурий, провел взглядом по тяжело еще дышащим богатырям и богатырше, удовлетворенно кивнул, углядев поставленную на место скалу, похвалил, — Молодцы, на место поставили, а то я мог и позабыть… — потом его взгляд упал на Духа.

— Я теперь человек! — похвастался мальчик.

— Вижу, — улыбнулся Дурень, — но ты больше не будешь летать, не сможешь бывать в других мирах…

— Это мы еще посмотрим! Вот вырасту, стану богатырем…

— Вырастешь, если не умерзнешь, — перебил его Дурень, — ты уже весь дрожишь… На вот, оденься, согрейся!

И Дурень, скинув с себя рубаху, нахлобучил ее на Духа. Мальчишка забарахтался, просовывая рукава. Выглядело забавно. Рубаха оказалась слишком длинной, и Дурень, не раздумывая, оборвал ее подол, немного укоротив. Рахта и Полина были заняты друг другом, зато Нойдак и Сухмат с удовольствием наблюдали за действиями Дурня, справедливо полагая, что мешать сейчас влюбленным разговорами да посторонним вниманием просто ни к чему. Оно ведь тоже не каждый день бывает — чтобы можно было вот так, вблизи, рассматривать настоящего бога, причем, ну — совершенно голого. Подарил, что называется, последнюю рубашку!

— А как же ты теперь сам будешь, не холодно? — поинтересовался Сухмат участливо.

— Рубаха? — Дурень передернул плечами, — Мне новую подарят, чего там… Кстати, чего вы тут торчите, шли бы своей дорогой, у меня тут еще делов уйма. Давайте, давайте отсюда, пока пинков не надавал!

— А имя? — воскликнул Дух.

— Какое имя? — удивился Дурень.

— Раз я через твои советы человеком стал, да ты меня одел в первую рубаху, то и наречь меня должен именем человеческим, я ведь больше не Дух!

— Кто много хочет, тот мало получит! — заявил Дурень, — Ну ладно, иди сюды, на ушко шепну.

Дух не заставил повторять, подпрыгнул к веснушатому божеству, запутался в длинной рубахе и упал прямо в подставленные руки Дурня. Тот взял мальчика и шепнул ему что-то на ушко.

— И только-то? — чуть ли не обиделся Дух.

— Я же тебе сказал, кто много хочет, тот короткое имя получает! — засмеялся Дурень, — Никому своего подлинного имени не говори, его только ты знать должен! А для других мы тебе иное имя дадим. Хочешь Духариком зваться?

— Нет!

— А как хочешь?

— Во как он! — и Дух указал на Нойдака.

— Точно так же?

— Нет, но похоже, — ответил мальчуган довольно бойко.

— Ничего не приходит в голову, — признался Дурень.

— Тогда просто — Нойки, или Нёйки, — предложил Нойдак, — да хоть Лёкки…

— Как? Лёкки? Вот то да! — расхохотался Дурий, — Да хитрозадый северянин уписается и укакается, когда услышит такое!

— А что это за северянин такой? — спросил Нойдак почти ревниво — ведь последнее время северянином называли только его самого.

— Какая разница! — отмахнулся Дурень от Нойдакова любопытства, и заключил, обращаясь к бывшему Духу, — Будь по твоему, мальчишка, пусть будешь ты Лёкки зваться. А теперь — пора вам всем в путь дорожку!

Богатыри не стали ждать третьего напоминания. Чего это Дурень их прогонял — неизвестно. Может, не хотел, чтобы знали, где меч-кладенец закопан — коли не про них был. А, может, вдруг наготы своей, наконец, застыдился — да это навряд ли, конечно… Ну, раз прогоняет — надо идти! Не дожидаться же, пока под зад пинком — ведь этот могет!

Нойдак шел рядом с мальчишкой и о чем-то разговаривал, Полина и Рахта шли молча, взявшись за руки и сияя глазами. Сухмат несколько раз, как бы ненароком, прикасался к побратиму, все еще не веря, что тот снова стал живым человеком.

— Да живой я, и настоящий, и здоровый! — сказал Рахта побратиму, — Настолько живой и здоровый… Вы, добры молодцы, подождите нас маленько, мы скоро прийдем!

Сухмат остановился, задержал Нойдака с мальчишкой.

— Привал, будем костер разводить! — скомандовал он.

— А Рахта? Полина? — голос Нойдака был озабочен.

— У них есть одно… дело… — сказал Сухмат, — Они скоро придут. Или к утру…

— А я знаю, чем они будут заниматься! — хихикнул Лёкки и получил первую, в своей человеческой жизни, оплеуху…

Глава 18

Вот теперь и выяснилось, сколь хороши некие странности у людей, скажем, у Сухмата. Казалось бы, зачем ему было хранить и тащить с собой все вооружение погибшего Рахты? Ну, меч, ладно, но все остальное — булаву, ножи, кольчугу и брони. Тем не менее, Сухмат не бросил ничего. Вот и пригодилось — теперь Рахта был снова при всех своих доспехах. Хуже дело обстояло с Полиной. Железная одежда чужеземного крестолюбца была брошена, Сухмат даже и не думал прикасаться к ней, а не то что — сохранять. Нойдак предложил было свою кольчугу, девушка едва не начала говорить спасибо — да как примерять стала, так и расстроилась. Кольчужка то была как раз на худенького Нойдака, а Полина — даром что девица — просто в нее не влезала! Зато меч Нойдаков пришелся ей как раз по душе. А лук — чего тут мудрить, лук был изготовлен в момент. Хотя умелый северянин — а он, как мы знаем, был знатный резчик, — хотя Нойдак и порывался сделать ей лук, Рахта занялся этим делом сам, справедливо полагая, что у богатыря лук должен быть богатырский, а изготовить такой лук может — само собой — только богатырь! Тем более, что Нойдак, делая лук для Лёкки, особо не мудрил, вырезав его из одного куска упругого ракитника. Да и со стрелами особо не мучился, оставив наконечники деревянными, лишь хорошо их заострив. Ведь отроку предстояло еще многому учиться — будучи духом, он, само собой, никогда из лука не стрелял. Впрочем, Лёкки вообще ничего не умел, даже таких вещей, которые обычному человеку и в голову не приходят, ну да ладно, и так все сами поймете…

Лук, сделанный Рахтой, был прекрасен. Может, ему просто повезло с теми двумя ветвями, из которых он и сложил свое творение — ветви имели идеальный изгиб и именно ту толщину, что было нужно. Сочленение Рахта долго подбирал по руке Полины, не семь — десять раз примерял, перед тем, как отрезать лишнее. Ну, и еще, разумеется, Рахта изготовил для любимой отличные лапоточки, и на этот раз десяток раз примеряя. Впрочем, неизвестно, было ли эти примерки нужны, или просто он использовал предлог, чтобы лишний раз прикоснуться к любимой ножке…


Так что вскоре все молодцы и девицы были экипированы и вооружены. Луки были опробованы в тот же день. Первая же стрела, пущенная Полиной, сбила на лету утку. Почин был неплох, при том количестве живности, что водилась в окружающих лесах и болотах, умереть с голоду было просто невозможно! Несколько хуже дела обстояли у Лёкки, который так ни во что и не попал. Впрочем, учитель из Нойдака был никудышный, в том стойбище, откуда родом был Нойдак, луками на охоте не пользовались, там был мир дротиков да гарпунов, ну, и копий, разумеется. Поэтому сам северянин мог скорее сбить лебедушку умело брошенной дубинкой, чем стрелой из лука. Так что в результате этой охоты Нойдак был отстранен от обучения Лёкки, и отроком вплотную занялся Сухмат, пообещав, что научит его через недельку — другую не попадать тетивой по пальцам. Это была шутка, разумеется, уже на второй день обучения отрок попадал с десяти шагов в дерево и больше не калечил пальцев.

В тот вечер компания собралась у костра, и Рахта с Полиной не спешили, как в предыдущие вечера, «пойти спать — поздно уже». Да и пора уже было Сухмату с Нойдаком услышать о тех удивительных событиях, которые произошли с влюбленными после того, как они попали в Мир мертвых. Сухмат не торопил побратима с этим рассказом, мало ли — может, вспоминать неприятно, а может — и нельзя чего говорить? Но Рахта сам пообещал рассказать — вот только немного успокоится. Прошли дни — успокоился… Пришло время рассказывать!

— Как я там оказался — не помню, помню лишь огонь и сильную боль во всем теле, — начал свой рассказ Рахта, — а потом боль прошла и остался лишь огонь повсюду. Я не видел Полинушки, но чувствовал ее руку…

— Мы держались за руки, — подтвердила поляница, — а боли я не чувствовала с самого начала, я вообще ее не ощущала с того момента, как умерла…

Итак, вокруг влюбленных клубился лишь белый туман. Ничего дальше собственного носа видно не было. Через некоторое время туман начал рассеиваться. То, что увидели Рахта и Полина перед собой их мало вдохновило.

— Тебе, добрый молодец, направо, а тебе, девица — налево! — рявкнул огромный, в рост человека, страшный пес, из пасти которого капала слюна, а глаза горели красным пламенем, — ну, чего сцепились, как клещи? Сказано — тебе направо, а тебе — налево!

Но молодые люди продолжали стоять, сжавшись за руки.

— Плохо же вы начинаете новую жизнь в Кощном мире, — заметил насмешливо огромный велет, — коли слушать не изволите, так хуже будет!

— Мы — в Мире мертвых? — спросила Полина. Странно, в ее голосе не было страха. Может — уже притерпелась.

— Ну да, в Мире мертвых, в Кощном царстве, и будет вам суд скоро, — подтвердил велет, — только тебе, парень, свой суд, а тебе, дева — свой.

— Мы не расстанемся! — заявил Рахта, и добавил, увидев, что слуга Виев направляется к нему, — Даже и не думай!

— Где ж твой меч, богатырь? — засмеялся велет, — Ты ж теперь бестелесный, пока Сварог тебе новое тело не подарит, так что нечего руками махать, не поможет…

И чудовище протянуло длинную костистую лапу, намереваясь разорвать руки влюбленных. Рахта держал руку Полины в своей левой ладони, правая рука была свободна — так почему бы и нет? Удар вроде у него всегда был поставлен…

Велет не удержался на ногах, получив удар в уродливую челюсть, мелко засеменил назад и грохнулся о камень. Видимо, его давненько не били, то-то же он посидел некоторое время, крутя головой и ничего не говоря. Пес тоже промолчал, вроде это его и не касалось, вот только богатырь заметил, что хвост у чудовища переместился из стоячего положения ближе к ногам!

— Ты чего, живой что ли? — догадался, наконец, велет.

— Стало быть, живым я в Навье царство попал, — тут и Рахта понял, что не все так уж просто.

— Ну, это легко исправить, — прорычал пес.

— А разве было такое в обычае, чтобы в Мире мертвых кого убивать? — вступилась за любимого Полинушка.

— Молчи, женщина! — окончательно озверел велет.

— И не подумаю молчать, — заявила девушка, — и Судье нажалуюсь.

— Ничего, у нас Вий — судья, — засмеялось чудовище.

— Вот Вию тогда перед Родом и отвечать…

— За что? — удивился велет, — Ведь Вий здесь всех выше!

— Выше всех обычай, — заявила девушка.

— Глупость глаголешь! — заявил велет, но на пса взглянул строго — мол, потерпи, а то еще отвечать придется…

— Если на Суд, то веди, — сказал Рахта, — но пойдем вместе, взявшись за руки!

Путь до Суда был не долог. Правда, дорога вихляла между огромных глыб, похожих как две капли воды на Алатырь-камень, но стоявших на каждом шагу. Рахта несколько раз посмотрел вверх. Ни Солнца ясного, ни неба голубого… Просто светло и темно — одновременно. Слепящая мгла…

— А вот и Полина долгожданная пожаловала, — сказал Вий, не открывая рта. Кстати, и глаза у него были прикрыты длинными веками, спускавшимися аж до самой земли. Столь же длинны были и его крючковатые руки и волосы, больше похожие на гнилое сено, и седая борода — все это спускалось до самой земли, — И сам виновник беспорядка тут же. Что же, каждый когда-нибудь получает по заслугам, таков закон. А тот, кто не слушается доброго совета — получает вдвойне! Говорил я тебе, отпусти руку…

— Я с любимой моей не расстанусь! — сказал Рахта.

— Что же, твое право, только без обид тогда — обоим воздастся по худшему… — Вий помолчал, — И глуп ты, человек, борешься с силами божескими, а они ведь не только силой могут… Думаешь, мучать тебя станут? Можно и пошутить ведь. Станешь ты в новой жизни сам женщиной…

— Я все равно ее любить буду!

— Это как? — насмешливо осведомился Вий. Рахте было ответить явно нечего…

— Тебе судить нас по обычаю надо, а не пугать, — напомнила Полина.

— Вот так раз, явилась баба на суд, да судье указывает! — осведомился Владыка, — А потом и палачу указывать станешь? Знаем мы вас, бабское отродье. Многое тебе бы простил, и то, что мертвая среди живых ходила, и то, что живого любила — все бы простил! Но вот то, что ты мне тещу мою сердечную обратно сюда спровадила — этого вовек не прощу! Только чуть передохнул без нее… — в этот момент Вий даже смутился немного — ведь негоже такое перед смертными говорить, да слабость свою показывать!

— Так что же за суд? — осведомился Рахта, — В чем суд-то?

— Я тебе поначалу все твои делишки расскажу, да Полины твоей — что не по обычаю людскому было! Ведь было?

— Было, — согласился Рахта и даже опустил голову, но потом поднял и взглянул на Вия, туда, где за прикрытыми веками должны были располагаться ясновидящие глаза божества, — но я любил и люблю ее!

— Любовь всего выше? — насмешливо осведомился Вий, — Только оказался ты в результате в царстве Навьем, Кощном! А сжег бы любимую по обычаю, поднялась бы она легким дымом в самую Сваргу, в Вирий, да ждала бы там тебя, пришел бы твой черед в бою голову сложить, справили бы и по тебе тризну, и отправился бы к ней на небеса…

Рахта молчал. Все было верно — сам он первым обычай и нарушил. Себе будущность испортил, и любимую погубил… А теперь — неизвестно, чему быть!

Между тем Вий начал рассказывать все, что Рахта и так знал. И как принес он труп любимой, не позволив обряд совершить, как обнимал да молил Леля. И как ласкался-миловался с ожившей мертвлячкой, все законы человеческие порушив. Потом и Полине досталось — как смела она, мертвой будучи, за живым ухлестывать, свою любовь показывать? Да в дела живых вмешиваться? Раз послали Лихо к людям живым, так и должно оно было там оставаться, пока не найдется герой какой, али бог еще какой-нибудь не утихомирит бабу злющую, бессмертную…

— За все эти ваши шалости быть вам в Кощном царстве, да готовиться к новой жизни наверху! — заключил Вий, — А вот на каких полях, да сколько вам отрабатывать, это мы сейчас по обычаю решим. Сколько ответов на мои загадки будет — столько и шагов сделать сможете. Но о Золотом поле и не мечтайте, разве что все загадки отгадаете… Да и до Серебряного вам не добраться, разве что до Медного поля, где вам Велеса не видать, как своих ушей, будете бездну времени новой жизни ждать…

— Ты не пугай, ты загадки говори! — Полина уже давно ничего больше не боялась!

— Хорошо, вот тебе загадка первая, простенькая, — усмехнулся Владыка, — Кто утром ходят на четырех, днем — на двух…

— … А вечером на трех? — перебил Вия Рахта, — Известно кто…

— Так, начитался, стало быть историй древних…

— Скорее наслушался, — поправила Полина, и добавила — нежно, — он у меня сказки слушать любит!

— Тогда получай вторую загадку! — Вий был явно в предвкушении удовольствия, видно было, что загадки он для Рахты заготовил загодя, а теперь — наслаждался с ним, как кот с мышем, — На свете что иль кто всего прекраснее?

Рахта хотел было ответить, имя любимой так и вертелось у него на языке, он бросил взгляд на Полину, как бы убеждаясь в своей правоте. Девушка едва заметно качнула головой — поняла, верно, о чем подумал богатырь. Надо было подумать…

— Я нашел! — услышал вдруг какой-то тихий писк у себя под ухом Рахта, — Я нашел Живую воду и Мертвую… Третья дверь не заперта!

"Живую и мертвую воду… — повторил про себя Рахта, — Да это же Дух Нойдаков! Теперь и я его слышу. Значит, есть тут Живая вода, надо только удрать… Третья дверь… Какая дверь, где? Живая вода! Живая!!! Всего сейчас дороже… Всего прекраснее!

— Так что же всего прекраснее? — переспросил Вий насмешливо, — Долго думать будем?

— Жизнь! — воскликнул Рахта, — Жизнь всего прекраснее!

— Догадался, а ведь чуть не обшибся, — зарокотал Вий, — видно, подсказала тебе твоя зазнобы, да я не углядел. Ну, да ладно — не пойман — не вор! Слушай мою третью загадку! Что у меня в кулаке сейчас зажато? — и Вий поднял длиннющую руку-лапу со сжатым кулаком.

«Вот так загадка… — растерялся Рахта, — здесь умом не возьмешь. Разве угадать… Да что угодно там может быть, что угодно…»

— Это не честно! — заявила Полина, — Такая загадка не по правилам!

— Отчего ж? — притворно удивился Вий, — Кто ж такое спросить запрещает? Я же не виноват, что ответить трудновато…

«Корова у него там, корова! — услышал Рахта писк над самым ухом».

«Корова? Что за глупость?! — Рахта даже рассердился, — Да как корова может быть в кулаке? Но зачем Духу морочить мне голову? Я все рано не догадаюсь, что там у него в кулаке… А — была не была! Корова так корова!»

— Ну, молодец ты мой ясновидящий, — молвил Вий, — Так что у меня в кулаке?


— Корова! — брякнул Рахта.

— Что?! — Полина вздрогнула, как будто ее ударили, ей показалось, что Рахта упускает последний шанс, просто дерзит…

— Корова? — переспросил Вий насмешливо, но потом спохватился, — Откуда ты об этом прознать мог? Ты об этот никак знать не мог! — божество раскрыло ладонь — там действительно лежала небольшая костяная корова с дырочкой для ношении на шее — амулет бога Велеса, неизвестно кем здесь оброненный… — Что-то здесь не так! — вскричал Вий, — Эй, слуги, поднимите мне веки, я должен видеть!

— Сейчас вперед между камней направо, мимо озера с кровицей, там двери дубовые, третья справа… — повторил Дух, и вовремя повторил, потому как дальше началась такая кутерьма!

— Вот он! — воскликнул Вий, указывая куда-то повыше Рахты, — Вот он, чужак, да ловите же его, улетит! Эй, вороны заветные, хватайте этот дух дикий, хватайте, псы — не пускайте его, бросайтесь!

Узловатая ладонь с длинным пальцем показывала то в одну, то в другую сторону, видимо, Дух быстро летал из стороны в сторону. Слуги Виевы бросались туда, куда указывал им их вещий хозяин, но было ясно, что сами они Духа не видят…

О подсудимых явно забыли. Рахта тихими, крадущимися шагами двинулся вправо в тот момент, когда вся груда чудищ бросилась влево. Дух явно играл с ними, заманивая в сторону и помогая своим друзьям незаметно смыться. Чем Рахта и воспользовался, увлекая за собой Полину. Вперед, между Алатырь-камней направо, теперь — бегом, все равно уже не видят… Вий со своей камарильей слишком увлекся ловлей Духа, и наши влюбленные выиграли несколько важных мгновений.

Мимо озерца с водой кровавой — это просто, такое — не перепутаешь… А вот и двери! Ну и двери! Двери высоченные, резные, дубовые — стоят себе просто без всяких там стен, а что за ними? Дух сказал — третья справа. Рахта толкнул дверь — не подалась, навалился изо всей силы — без толку. Неужели Дух обманул? Ошибся?

— Да ты не толкай, а на себя тяни! — сказала Полина.

Рахта хлопнул себя ладонью по лбу — и надо же быть таким дураком, хорошо, подруга рядом… Дверь подалась легко. Богатырь и богатырша скользнули за дверь и аккуратно прикрыли ее за собой — теперь их найти будет не так легко. Сразу же утих шум за спиной — там ведь все продолжали ловить Духа…

Вот и вода черная, Мертвая, а за ней, на другом берегу — вода светлая, Живая… Только не перейти к Живой воде посуху, надо через воду Мертвую, вброд! Первой пошла Полина — не впервой ей было в воду черную окунаться. А Рахта? Эх, где наше не пропадало! Богатырь с разбегу бросился в черные воды…

Боль во всем теле, чувство — что все! Конец… Вот она, Смерть, какова! Понял тут Рахта, что теперь уж умер по настоящему, ни рукой, ни ногой пошевелить не может, даже и не чует ничего. Понятно, почему тот велет такой смелый был, если все сюда такими беспомощными попадают. Известное дело — молодец против овец, а против молодца — им сам овца! Теперь же Рахта стал той самой овцой, с которой можно было делать все, что вздумается. Но — счастье, любимая рядом, да не простая любимая — поляница!

Полина легко подняла любимого, взяла на ручки и понесла к источнику Живой воды. Бульк! О радость жизни!

— У меня сердце снова бьется! Бьется! — закричала девушка в восторге, — я снова живая!

— Любимая моя! Лада моя ненаглядная! — Рахта обнял девушка. Теперь жизнь клокотала и в нем, да так, как никогда. Влюбленные были не в силах расстаться друг с другом, и тут же, не выходя из источника Живой воды, они начали ласкать друг друга все более страстно, забывая обо всем на свете.

— Я люблю тебя! — шептала Полина, — Люблю, как никогда! Люби меня, люби…


— Так, так, — услышал Рахта возле себя знакомый мальчишеский голос, — вот вы тут чем занимаетесь!

Неизвестно, сколько времени наблюдал за ними Дух, но, по всей видимости, Нойдак уже успел обучить своего приятеля не мешать людям в самый разгар любовного дела, вот невидимый мальчик и дождался окончания сокровенной игры. А, может быть, ему было просто интересно смотреть?

— Когда я стану человеком, — заявил Дух, — я это непременно попробую!

— Ладно, попробуешь, — улыбнулся Рахта в пустоту. Странно, он снова был живым, но Духа слышать продолжал, — Но куда нам теперь? Отсюда есть выход?

— Для тех, кто имеет тело, я выхода пока не нашел, — ответил Дух, — выход под Алатырь-камнем, но его должны открыть сверху… И его надо еще найти…

— И привести туда Сухмата, — продолжил за Духа Рахта.

— А пока вам надо хорошенько спрятаться! Ведь вас будут искать…

И Дух улетел на разведку. Через какое-то время — а время здесь измерять было нечем, было всегда одинаково светло — ни дня не было, ни ночи — так вот, через какое-то время Дух вернулся и сказал, что нашел дорогу дальше. Куда дальше? Неизвестно, но подальше от Вия и его слуг. И Рахта пошел вперед, туда, куда подсказывал ему Дух. Начались времена скитаний по Миру мертвых, оказавшемуся столь же немеряно обширным, как и Мир Живых…

Два раза их чуть было не схватили. Собственно, поначалу казалось, что Вий даже увлекся новым для себя занятием, но ему скоро наскучило и он начал злиться. Дух все время летал подсматривать за врагом и потом не без удовольствия рассказывал, как теперь теща пилит Владыку — мол, и какой он недотепа — в собственном царстве пару смертных изловить не может. И так над ним измывается, и сяк! А Вий уже и не знает, беглецов ли ему ловить, али думу думать — как снова любимую тещу сбагрить куда подальше?

Дух как-то похвастал, что нашел Алатырь-камень в Верхнем мире. Рахта, подумав, решил отправиться к этому камню и посмотреть. Путь был неблизкий. Камень действительно был необычный. Он как бы уходил куда-то в никуда одной частью и был вполне в этом, Кощном мире — другой…

— Там, за ним — Живой мир, — сказал Дух.

— Эх, сдвинуть бы его! — и Рахта попытался. Да где уж было смертному, пусть даже богатырю, подвинуть эту громаду даже на волосок…

— Попробуй позвать Нойдака и Сухмата к этому камню снаружи! — сказал Рахта Духу. Но было уже поздно. Послышался шум. Их нашли, а бежать было некуда…

— Эх, попались, — махнул рукой Рахта, — как глупо…

— И не на что надеяться? — спросила Полина, совершенно не готовая к такому повороту событий. Она уже надеялась, что будет снова жить…

— Надеяться? Разве что на случай дурацкий, больше не на что… — вздохнул богатырь.

Как говорится, накликал! Именно в этот момент Дурьему богу вздумалось показать новым знакомым вход в Мир мертвых. Рахта увидел только, как Алатырь-камень вздрогнул и подался в сторону. А потом увидел небо чистое, голубое с облачками белыми. И бросились Рахта с Полиной туда, вперед, прыгнул, подтянулся, да любимую за собой поднял… А что дальше было — то известно уже!

Глава 19

— Послушай, Полинушка, я давно хотел тебя спросить, — молвил Рахта, — было однажды у нас приключеньице малое да странное. Кто-то на христьянском кладбище на помощь позвал, мы туда прискакали, кой-каких упырей побили, да кто звал — так и не узнали, не нашли…

— Зато нашли там побоище немалое, — добавил Сухмат, — кто-то до нас там поработал неплохо, трупоедов побил силою, верно, богатырскою.

— И еще прядь волос нашли, рука упыриная оторванная ее держала, — сказал Рахта, доставая запрятанную куда-то далеко в одежды прядь волос, — вот, смотри, не узнаешь?

— Ах, помнится мне, — вскипела Полина, — как этот мертвляк мне в волосы вцепился, поганый, а я ему руку его грязную оторвала, да так рванула, что собственных волос не пожалела, не подумавши…

— Стало быть, ты там была?

— Я.

— А чего же не показалась?

— Я и думать не думала тогда вам показываться… — Полина горько вздохнула, — И не знала я, не ведала, что и делать мне, как быть. Влекло меня сердце человеческое, живое, вслед за Рахтой, но и показаться можно ль было?

Наступило молчание, которое нарушил Сухмат, найдя, что сказать.

— А ты расскажи, что там, на кладбище христьянском было! Кого побила? И видела ль старика высокого, как дым клубящегося?

— Да, расскажи, расскажи!

— Я как-то сразу поняла, что мне надо прятаться от любых глаз. Поэтому первые дни я шла только ночами, а днем пряталась в укромных местах. Потом осмелела — путешествовала и при дневном свете. Но как было идти и не сбиться с пути? По дороге? Но там много людей. Оставалось — идти вдоль дороги, но не некотором отдалении. В первое время я неопытна еще была, ну, встретилось на дороге кладбище, я и пошла сквозь него. Упыри поначалу не показывались, да и вправду сказать, верила я, что они только по ночам шастают, а время хоть и было позднее, да закат еще светом солнечным одарял. Слышала я, что боятся упыри Солнца. Так то, иль не так, может, действительно спали, и лишь на шум сбежались.

— А отчего шум-то был?

— Да все из-за того старика и было, — пояснила Полина, — только что то был за старик, так до сих пор и не знаю, больше ни его, ни подобного ему не встречала.

— А вот Нойдак, кажись, знает, — вспомнил Рахта, — обещался рассказать, да позабыл верно? Ну-ка, колдун, отвечай, что за старик такой по кладбищу шастал? Ты его, помнится, Пожирателем призраков обозвал?

— Ежели человек умирает, а тело его не сжигают, а в землю, по обычаю народов некоторых закапывают, — начал Нойдак с видом умным, ученым, потом сбился и продолжил уже по-свойски, — то Нойдаку ведун один рассказал… От человека тело остается мертвое, ежели оживет — упырем станет. И дух-душа остается, она в другие миры отлетает, у кого — куда, может, в Кощное царство, может — в Вирий, а может — и сразу в новорожденном младенце поселиться. Бывает и по другому, мудрец сказал — по вере его, я не очень понял.

— Так ты про старика рассказывай!

— Погодь, Нойдак все расскажет! От мертвого человека тело остается, то, которое черви съедят, да душа — которая дальше жить улетит, а что было с ней в этой жизни — забудет, но еще и призрак остается, не всегда, но бывает…

— Когда бывает? — заинтересовался Сухмат.

— Когда у человека дело какое остается, не сделанное, но важное… Когда любовь безответная, или месть затаенная… И от злых людей — остается! Могут такие призраки долго жить, очень долго, а могут — и быстро сгинуть. Коли дело сделает — так и рассеивается. А так — живут. Коли сам утоп, скажем — то близ омута, коль отца убил — так на том месте, где кровь родную пролил, там и живет… А от кого просто призрак остался — те на кладбище обитают, их по ночам увидеть можно у могил — светятся!

— А этот Пожиратель, он их — того?

— Кабы таких не было, то с тех времен, как устроен мир, все бы давно призраками заполнилось! Тела мертвые звери хищные да воронье поедает, а что остается — червяки доедают. А коли призраки от людей живых, в мир иной ушедших, остались, их тоже — свой зверь поедает, так уж все в нашем мире устроено!

— А призракам что, все равно, когда их поедают? — продолжал выспрашивать Сухмат.

— Вот и не все равно! — воскликнула Полина, — С того и началось, что услышала я, как этот… Пожиратель — светлого призрака схватил, а тот закричал, больно ему было, видать, вот — на помощь позвал, я и…

— Защитить хотела?

— Думала, что душу человеческую мучат…

— Призрак не душа!

— Я не знала! Да и все одно — жалко…

— Ладно, ты расскажи, как было, больше перебивать не станем! — пообещал за всех Сухмат. Рахта уже давно не вмешивался в разговор, только смотрел на любимую и молчал. Но рассказывать Полина начала явно для него, по крайней мере, обратив на него свои очи ясные…

— Слышу я крик, думать не подумала, на крик побежала… Вижу — огромный такой старик с бородой, держит в руках старушку такую, оба — как из дыма, иль тумана, короче — просвечивают. Но старушка-то светла, а старик — темен! А он еще и пасть раскрыл, новоровит старушку загрызть… Я ему и говорю, этому злыдню темному — оставь старую в покое, а не то, мол, я тебе устрою баню! Старик удивился, говорит — а это еще что такое объявилось — человек — не человек, упырь не упырь, призрак — не призрак? А я ему — сейчас узнаешь! И — хвать его за бороду. Рука как сквозь дым, но, вроде, немного уцепила, да башкой его — о плиту могильную! Он как-то извернулся, вроде и не особо больно ему было, но старушку прозрачную выпустил. А она — дура — нет, чтобы сбежать, села на камешек да заплакала…

Полина замолчала. Богатыри, помня уговор, молчали. Поляница собралась с воспоминаниями и продолжила.

— Драка у нас с ним получилось, но странная какая-то. Вроде и бьем друг друга, но руки по большей части насквозь проходят, но не совсем. Кабы я его схватить могла по-хозяйски, так в момент бы уломала, силы в нем ни на столечко… Но вертится, выскальзывает. Тут я вспомнила, что как-никак, а об плиту каменную он ушибся! Начала я хватать камни могильные, да в него швырять…

— Ну, ты… богатырша! — не удержался от восхищенного возгласа Сухмат.

— Да я и сама не знаю, откуда такая сила во мне тогда взялась… Повыворачивала камней уйму, некоторые в него, злыдня, даже попали, да не убили… Потом схватила одну плиту да его так отходила, так отходила… Короче, он вдруг взял да утек. Оглянулась — а вокруг по всем плитам упыри сидят, выжидают — чем дело кончится?

— Ну и как, дождались?

— Еще как! — Полина аж раскраснелась, — Сами виноваты, не я первая начала… Как утек тот длинный выродок, они все скопом на меня и набросились. У двоих палки в руках были, у одного — клинок какой-то заржавелый, да я не растерялась — как дала ногой одному коротышке про меж ног, да так, что он аж вверх взлетел… Я его на лету за ногу поймала, да начала им, как булавой, других мертвяков охаживать. Он даже голос подал, закричал что-то вроде «Помогите!»…

— Так это упырь на помощь звал? — до Сухмата, наконец, дошло.

— А что, вы слышали? — удивилась поляница.

— Не токмо услышали, но и на помощь прискакали, — давясь от смеха, произнес Рахта.

— Вот только спасти бедняжечку не успели, — зло усмехнулась Полина, — от него после полдюжины ударов одни ошметки остались, я еще его ногой, в руках оставшейся, из кого-то кашу сделала. Потом ногу выбросила, схватила плиту могильную, да развернулась-повернулась. Как упыри вокруг меня собрались, так все по мордасам плитой и заполучили. Один еще железякой старой замахнулся, я его сверху той плитой и ошарашила, да так в землю могильную и вбила!

— Ай да Полина, ай да богатырша! — закричали богатыри в восхищении.

— Станешь тут воительницей, коли тебя съесть заживо задумали, — продолжила поляница, — а там еще один, хитрый такой, в шею сзади зубами вцепился!

— Да, помнится, мне в бармицу так вцепился, еле сняли, вон, — Рахта указал пальцем на Нойдака, — колдун на глаза черепушке давил, только тогда челюсти и разжала!

— На глаза давить? — подивилась Полина, — Еще чего!?

— А как же ты от того клеща избавилась? — заинтересовался Сухмат.

— Дело нехитрое — взяла да оторвала ему челюсть! Вот и все дела, как ему дальше кусать? А той челюстью оторванной еще другому по башке дала. Совсем эти мертвяки ничего не соображали, все лезли и лезли. Так я бы их всех и перебила, да тут вы их спугнули, вернее, они живых почуяв, меня бросили, да на вас полезли…

— Вообще-то их еще много оставалось, — заметил Сухмат, — может, всех и не перебила бы…

— Еще как перебила бы! — голос Полины звучал уверено, — Кабы вы их не спугнули…

— А нас видела?

— Видела.

— Отчего ж не показалась?

Полина промолчала. Верно, вопрос был глупый по ее разумению. Впрочем, верно, глупый, по любому разумению…

— И чего их столько там собралось? — перевел на другую тему разговор Сухмат.

— А где ж им еще собираться? — пожал плечами Рахта.

— Нет, для одного кладбища слишком много, — настаивал богатырь.

— Может и так, — согласился Рахта, — правду сказать, и где такой ораве на том кладбище прокормиться было бы?

— Может у них там… Вече было? — предположил Нойдак.

— Что? Вече? — воскликнул Рахта.

— Вече?! — Сухмат схватился за живот, хохоча во весь рот, — Ну, уморил… Вече упыриное, князя, червями траченного, за стол Упырьградский звать решали…


— Видела я, как вы с упырями управляетесь, видела… — молвила Полина, — Кабы был у меня меч булатный, я бы не хуже вас, мужей, поработала бы! Да еще и трое. Вот ты, Сухматий, вконец обленился тогда, сам только половину работы делал, а остальное — Нойдаку оставлял, так что — не перетрудился!

— А што? — заявил Сухмат самодовольно, — Я — мастер, а колдун у меня — за подмастерья, пущай работает…

— Погодь, погодь, — вдруг обиделся Нойдак, — вот волшбе Нойдак научится, будешь просить чего — сам за подмастерье встанешь!

— Вот уж чему учиться не собираюсь, — махнул рукой Сухмат, — не богатырское это дело! Да мы перебили тебя, Полинушка, ты расскажи, что дальше было!

— А дальше — ничего и не было, — вздохнула Полина, — смотрела я, смотрела на Рахту моего милого из-за плиты каменной, насмотреться не могла! Как он ручками своими богатырскими мечом помахивал, ворогов бил-побивал, красовался! Ну как тут не залюбуешься? Так бы и смотрела, и смотрела, жаль — быстро враги кончились… И дальше за вами тихонько прокралась, все наблюдала. А когда ту руку нашли, с моими волосами девичьими, поняла я, что уходить надобно.

— И ушла? Так просто? — спросил Рахта.

— А как же еще? — ответила вопросом на вопрос Полина.

— Все-таки страшно так, после смерти, упырем стать, — задумался Сухмат.

— Упыри только из плохих людей получаются, да из утопленников, да детоубийц, ну, и… — Рахта весело подмигнул Нойдаку, — Из колдунов, само собой, тоже!

— Нойдак после смерти не станет упырем, — заявил молодой колдун серьезно.

— А кем станет?

— Нельзя говорить!

— А тебе что, известно?

— Я знаю.

На этом разговор закончился. Было уже поздно, давно пора было спать…

* * *

Вот и еще один вечер. Богатыри, поужинав, не торопились уходить спать. Расселись вокруг костра да повели неспешный разговор. Вспомянули рассказанные вчера приключения Полины, вновь похвалили поляницу за смелость да отвагу…

— То не самое опасное для меня было, — призналась Полина, — было и пострашней!

— А что пострашней? Может, разбойники? — спросил Нойдак.

— Разбойники? — Полина махнула рукой, — Что разбойники… Пока ночами без доспехов шла, никто и не позарился. Однажды, было дело, пробираюсь близ дороги, кругом — бурелом, а в проходе меж стволов поваленных — душегубы в засаде устроились. Мне чего-то лень стало обходить, через гущу ветвей пробираясь, да и все равно было, что ни случится… Пошла прямо, а был еще вечер ранний, видно все. Подхожу, руки подняла, пальцы скрючила и как завою: «У-у-у». Разбойнички и поразбежались все, нет, почти все. Один с испугу замер и на меня уставился. Прохожу мимо, разобрала меня то ли злость, то ухарство какое-то. Поворачиваю к нему лицо свое мертвое и молвлю: «Дай, добрый молодец, тебя поцеловать!». Тот задрожал дрожью крупной, да смотрю — течет у него из парток…

— Да, представляю! — засмеялся Сухмат, и тут же был поддержан товарищами в своем начинании. Правда, по лицу Рахты было видно, что шутка пришлась ему не совсем по вкусу…

— Так, стало быть, с разбойниками просто было?

— Не всегда, — призналась Полина, — уже позже так было… Я уже в одеждах железных была, что от кролевича мне в награду достались. Еду я, проезжаю меж деревьев, а из шлема этого ничего не видно, тут-то меня и достали. Аркан накинули, да с седла сдернули. А потом начали дубинами дубасить. Я в тех железах ничего и не почуяла, разве только когда по голове стучали — громко было страсть! Били они били, потом устали да решили, видать, что забили совсем. Сняли с меня шелом — ведро это с дырками, да увидали лицо мое, давно умертвленное. А я им еще и молвлю: «Чего зря стараться, мертвое убивать?». Побледнели разбойнички, переглянулись, не сказали ничего, но стали так тихонечко пятиться, осторожными такими шажками. А потом — врассыпную!

— Ну, а ты?

— А что я? — рассердилась Полина, — В бронях этих, иноземных-немецких, за молодцами не угонишься, им-то что — рубаха да портки, а у меня шаг сделать — полдня железками скрипеть!

— А стоило им накостылять!

— Ничего, еще повстречаются… — не в шутку пригрозила Полина, потом, помолчав, продолжила, — Было один раз, когда и не знала, выберусь ли из переделки… Люди-то меня боятся, нечисть не знает что делать, да вот встретился зверь — не волшебный, не разумный, зато большой и все пожирающий!

— Жряк, что ли?

— Да, он.

— Вот и мы с ним повстречались, — вспомнил Рахта.

— И не убили?

— Нет, не убили…

— А зря! — Полина уже готова была ругать богатырей за такую недоделку — как так, жряка не добили… — Он меня чуть не сожрал!

— Так ты ж… Мертвая была!

— А ему все единое, что живое, что мертвое — все в рот, да заглот!

— Но тебя ж не съел?

— Мог… — поляница собралась с мыслями и начала рассказ, — Собственно, по настоящему только жряк меня и мог слопать. Остальные — так. Жряк мне на второй переправе попался, а на первой меня тоже, вроде, слопать хотели…

— Кто же?

— Перебираться через реки мне, на самом деле, просто. Но это сейчас я такая умная, знаю, что утонуть уж не смогу, хоть море-окиян по дну переходи — ничего не сделается. А тогда… Когда я впервые увидела на своем пути большую реку, я долго не знала, как быть. Селяне перевозили путников в лодках, те — платили, а как мне быть, кто меня перевезти решится. Так и просидела в укромном месте целый день, дождалась ночи, вылезла да и пошла к берегу, там где лодки привязаны были. Ночь была светлая, звездная, с полным месяцем. Смотрю — сидит в лодке парень, ждет работу, видать. Подхожу. Он на меня не смотрит, взгляд куда-то в сторону устремлен. Спрашиваю — перевезешь? Он — садись, мол. Сам не меня не смотрит, о цене ни слова. Полезла я в лодку, отплыли. Парень все на меня не смотрит, молча загребает. Вот на середине реки, остановился, бросил весла, харю поднял, на луну уставился да завыл голосом не человечьим, а волчьим. Смотрю — клыки изо рта у него расти начали, шерсть ото всюду торчком, когти кривые на руках волосатых повылазили. Ну, думаю, придется повозиться, кабы медвежий оборотень был, так все просто — сказала бы ему, кто я. Медведь зверь чистый, мертвечину не ест. А волк и на падаль позарится… Приготовилась я к схватке, привстала, ногу отвела, вся напружинилась. Тут оборотень на меня и кинулся. Я — как с собакой — в живот ногой с размаху хрясть! Оборотень взвыл, за ногу зубами схватился — волки быстры, где человеку за ним… А я его за шкирку приподняла да трясти начала, что б почувствовал, кто здесь старший. Зарычал было оборотень, потом ногу мою выпустил. И заскулил. Я его мордой в реку — смотрю, обратно в человеческий вид возвращается. Ну, я ему — греби мол, дальше. Погреб… Да чего вспоминать, легко справилась…

Полина перевела дух, затем продолжила свой рассказ.

— Перейти мне речку малую предстояло, долго я место выбирала. Где узко — там глубоко, да и течение сильно. Где пошире — там помельче, вроде, ну я и решила, где помельче. Дело ночью было, само собой, а тут еще, как назло, тучки месяц ясный прикрыли, темень стоит… Пошла я поперек реки, куда иду — не вижу. Попала ногой в яму подводную, с головой окунулась, потом вылезла да подальше побрела. Чувствую, рядом рыбы снуют, но — не кусаются, за ноги не хватают! Видать, пошла-то я поначалу прямо, а потом направление потеряла, пошла чуть ли не вдоль. Иду, иду, а река все не кончается, даже глубже, вроде, стала. Вдруг слышу впереди — звук какой-то странный, как будто в воде кто чавкает. Вот чудеса, кому в воде по ночам чавкать? Рыбы, даже самые большие — безмолвны, кракордилы — тоже… Не медведь — точно, я знаю, как медведь рыбку ловит, как купается-плескается. А тут — как кабан какой-то в омуте. Про омут — это к тому, что, чую, вода стоит, не движется. Забрела, стало быть, в заводь какую-то в темноте. И еще чую — зверь неведомый чавкать перестал, да в мою сторону по воде зашлепал. Тут, на мое счастье, месяц ясный на небе из-под туч выбрался, да заводь осветил. Смотрю — берега вокруг высокие, отвесные, а прямо на меня плывет он… Жряк! Чую — на меня смотрит глазками своими злющими, а сам водоросли какие-то дожевывает. Челюсти — одна так, другая — так! А у меня даже в руках ничего…

— А жряк мертвечину ест? — спросил Нойдак.

— Все он ест, и что движется, и не движется, — поведал Сухмат.

— Так что дольше? — спросил Рахта, — Как убереглась?

— Я под воду нырнула, чуть вправо взяла, выждала да вынырнула, акурат сбоку от морды длинной. Жряк разворачиваться, а я ему пальцем — в глаз! Чуть палец не сломался, но, видно, обжоре тоже больно стало — забил он хвостом, да вдруг как вынырнет, да всем телом — на меня, да придавил. Мелководье, а он сам — большой. Лежу я под телом этим смирненько, ничего не вижу, а сама пошевелиться или рукой поискать — побаиваюсь. Враз огрела меня лапа — а я ничего, камнем прикинулась. Потом съехал с меня этот водяной хряк, сквозь воду слышу — хлюп, хлюп — начал по дну мордой рыскать. Я не выныривая, на полусогнутых ногах — вперед. Позади меня — хлюп, хлюп, я быстрее прочь! Вынырнула — смотрю — посреди реки! Я-то надеялась, что к берегу, а вышло наоборот…

— Ну, на берегу жряк от тебя не отстал бы…

— Тут повезло мне малость — плывет по реке бревно, я к нему, жряк — за мной… Я на бревно вскарабкалась, а морда уже рядом, пасть разинул, я — прыг в сторону, тут торец бревна в акурат возле той пасти оказался, я и подтолкнула. Жряк не понял сначала, сам в дерево зубами вцепился, потом, поняв, что то не мясо, а дерево, пасть снова раскрыл. Я, не будь дурой, моментом воспользовалась, да бревно подальше в пасть и затолкала. Забил жряк по воду плавниками, а лапами передними — ко рту, пытается деревяшку изо рта вытащить, да не получается. Тогда начал жряк бревно жевать. Вот, думаю, дело себе нашел, а я пока — своими займусь! И быстренько к берегу. Пробежала по суху шагов сто, да на дуб высокий взобралась, сижу, жду рассвета. Жряк бревно перекусил, на берег выбрался, меня ищет…

— И не нашел?

— Нет, таскался, таскался, кусты попереломал, но не нашел…

— Жряк чудище водяное, нюха у него на суше нет, — заметил Сухмат.

— Знамо дело, нет, — согласился Рахта, — да и вверх смотреть не умеет…

— А потом что было? — спросил Нойдак.

— Потом был рассвет, до полудня жряк еще по бережку таскался, а потом в свою заводь подался, да больше я его и не видела, — закончила свой рассказ Полина.

* * *

Вот и еще один вечер, и вновь воспоминания. Только Полинушка что-то, как красавица снежная, под взглядами людей близких растаяла, и в страхах своих великих призналась…

— Да, страшно мне было, особенно поначалу, — начала она свой рассказ, — и весь мир светлый ко мне темной стороной обернулся. Как шла я, куда — за любимым, коему и показаться-то нельзя было, иль судьбе навстречу — и не ведала! Вот о жряке рассказала, о старике злом с могильника, об упырях безмозглых… Но не то самое страшное было. Не могла я человеку живому не то что слова молвить, подойти близко нельзя было. Что звери лесные? Медведь обнюхал, мертвечину почуял, да отвернулся! Но ведь человек один не может, ему другие люди нужны. А я чувствовала себя живой, но мертва была. И к людям хода нет, и в Кощный мир не попала…

— Но теперь все позади! — напомнил полянице Рахта.

— Позади-то позади, да все это при мне на всю жизнь останется, такое не забыть-позабыть, помнить буду до дня последнего, а может — и дале…

— Да, — только и протянул богатырь.

— Все и всё против меня были, и люди, и чудища, и мир сам Навий на меня как на чужую смотрел, я это кожей чуяла! И поддержать, опереться не на кого было…

— А я? — удивился Рахта.

— Коли б я сразу тебе такой мертвой показалась, ты б меня принял…

— Нет, принял бы и такую!

— Нет, так не бывает…

— Принял бы, принял, — вдруг вмешался Сухмат, — он так потом бегал, искал тебя, когда ты в лесу пропала… — и богатырь умолк, запоздало поняв, что это разговор между влюбленными, а третий здесь лишний.

— Я тогда, очнувшись, сразу поняла, что мертва, — голос Полины был глуховат, — поняла, что среди живых мне не место… И ушла! Куда глаза глядят…

— Воцарилось молчание. Которое было нарушено неожиданным вопросом Сухмата.


— А как ты вдруг вся в железе оказалась? Это ведь с того витязя иноземного?

— Да, расскажи, — попросили все.

— Я все думала и думала, как быть? Ведь нельзя же было показаться никому из людей в том страшном облике… Душа звала меня вслед за любимым, но если скакать лишь ночью, когда не видно твоего лица, то немудрено и потерять след. А остаться на месте, не видеть, не чувствовать Рахту, пусть издали, но каждый день — это было хуже смерти. Скрыть лицо? А руки? А ноги? Но счастье, если только можно это назвать счастьем, чуть улыбнулось мне. Едва я увидела того странного мертвого витязя с далеких земель, мертвое тело которого было с ног до головы покрыто железом — так сразу поняла — вот решение!

— А тебе не было страшно? — спросил Нойдак, — Ведь рыцарь был заколдован!

— Да, точно, мы сами видали! — кивнул Сухмат.

— Чего ж мне-то бояться? — горько усмехнулась мертвая девушка, — Хотя, по правде говоря, я до сих пор ощущаю себя живой!

— Да, ощутить себя мертвой сложно, — согласился Сухмат. Рахта в разговор не вмешивался, лишь несколько тревожно переводил взгляд с побратима на любимую.


— Я быстро изгнала свой страх, — продолжила рассказ поляница, — и попыталась снять странные доспехи с погибшего. Начала с шелома. Странный шлем, как ведро какое-то…

— Вот-вот, — подхватил мысль Сухмат, — у всех нормальных воинов шелом покатый, сделан так, чтобы меч али секира с него бы соскальзывал, а этот — глупый шелом — все удары его будут!

— Зато такой шелом проще сделать, — не выдержал молчания Рахта. Тема вооружения могла завести наших богатырей даже в таких случаях…

— Ковали, стало быть, плохие в тех краях, — заключил Сухмат.

— Ковали, быть может, и плохие, зато колдуны там отменные! — перебила мужчин Полина.

— Так витязь был заколдован?

— И еще как! — воскликнула поляница, даже руками взмахнув, — Счастье селян, что не трогали того мертвого юношу!

— Мудрая старуха подсказала! — подал голос Нойдак. Как ни странно, а он был в курсе, впрочем, что тут странного — его дело ведунье…

— Юноша? А я думал — муж… — удивился Сухмат.

— Так усов не было, — напомнил Рахта.

— Я, признаться, не приглядывался, — пожал плечами Сухмат, — да и не все ли равно.

— Тебе, богатырь, мож и все равно, — рассердилась девушка, — а мне того добра молодца до сих пор жалко, да после того, как все про несчастную его судьбинушку прознала…

— Расскажи, расскажи!

— Все по порядку, — покачала головой Полина, — коли слушать хотите, то не перебивайте!

Богатыри и Нойдак, как сговорившись, чинно расселись вокруг Полины, а Сухмат даже шутливо «запер» свой рот на «замок» из пальцев. Удивительно, наши герои уже практически забыли, что перед ними сидит ожившая мертвлячка, существо, которым можно испугать не только малых детушек! А они сидели, слушали и переживали…

— Как только стащила я шелом с головы той мертвой, как начали бить в руки мои, когда-то белые, молнии злые, черные, смертоносные. Но дважды не умереть! Даже и не больно мне было, мертвенькой… Как кончились все молнии, затихло вроде все, начала я брони с тела снимать. Застежки незнакомые, хитрые, но я разобралась, как и что…

Только нагрудные железа рассупонились, вдруг слетает из-под них чудище невиданное. Я о таких даже и в сказках не слыхивала! Тело как у ящерицы, длинно да чешуйчато, да крылья за спиной, а морда здорова да зубаста. Глаза кровью багровой налиты, так и горят… Бросилось на меня чудо-юдо, норовит в горло зубами кривыми вцепиться! Этак, думаю, так и последние остатки красоты девичьей растеряешь, коли личико мне покусает! Ну, я кулаком ему по мордасам, по мордасам! Видать, так его еще никто не бивал, народ, видать, хлипкий в тех далеких краях… Повыбивала я тому зубастому-крыластому зубья многие, а он — еще и когтями царапаться надумал! Вот уж чего ненавижу… Я и кошек от того не люблю, что царапаются, а тут — выродок иноземный вконец обнаглел, младую деву оцарапал. Сгребла я того крыластого, да шею ему и свернула! Как хрустнула шейка его хлипкая, так и царапаться перестал, сдох, стало быть, уродина! Так, что б другим неповадно было! Отшвырнула я от себя выродка, смотрю — а хвост-то его, длинный-предлинный, оказывается, вокруг горла у мертвого витязя обвивается. Задушил, стало быть, его хвостом-то! Разорвала я те путы, из хвоста чудища получившиеся, да горло мертвому молодцу стягивавшие. А мертвец-то тут возьми да вздохни. Потом глаза открыл, на меня посмотрел, начал слова какие-то лепетать, да видно — немец он был, не славянского корня, ничего я так и не поняла. Потом посмотрел мертвец на руки свои сгнившие, увидел отражение в доспехах лика своего неживого, да вдруг — горько расплакался! Ну, я ему и говорю, что же ты, мол, такой большой, а плачешь, как дитя малое. Сначала не понял он, а потом догадался, что я его стыжу, слезы с лица утер да горделивый вид принял, мужу подобающий… А потом — снова сник, да мне в глаза взглянул этак робко. И тут поняла я, что можем мы с ним так вот, взглядами, переговариваться. И рассказала я ему первая, кто да откуда, да как умерла, да почему в Навий мир не сошла… Смотрю — пожалел он меня, снова слезы на глазах у недоросля этого появились. Ну, я ему говорю — взглядом, само собой… Расскажи, мол, как попал в такую переделку? Он и рассказал…

Поляница перевела дух и начала новый сказ.

— Был тот юноша княжич, по ихнему — кролевич, там, в землях далеких, князей кролями называют. Да, видать, не особо много у них там земли. Говорит — что б королевство наше проехать, целый день скакать надобно! А я думаю — это ж что за княжество — за день проскакать можно?! Но не о том речь. Был он в семье младшим сыном, а был еще и старший брат, была и сестра. А обычаи у них были другие, чем наши, русские. Князем рожденный мог только за отцовский стол потом сесть, а в других землях — он вроде и не князь… Так парень этот, его Самуэлем, кстати, звали, и был — вроде и княжич, а вроде — и просто так! Да и обычай там был — как новый князь приходит, своих братьев меньших — казнит али ослепляет. И, вообще, с обычаями там туго было. По их верам исконным княжий стол переходил через дочь к мужу ее, да не когда старый король умрет, а сразу, по свадьбе. Потому не хотели князья у них в старину отдавать дочерей за муж. Но по новым обычаям, что с верой в крест пришли, княжество сын наследовал, первородный. По большей части по новому обычаю наследовали, но бывало — и по старому. Все силой решалось, да хитростью.

Пришла пора жениться братьям. Отправились они на поиски невест в земли ближние и дальние, у них это поисками какого-то Грааля называлося. Грааль — это чашка такая, ихнее божество крестовое то ли пило оттуда чего, то ли само наливало… Потеряли давным-давно тот Грааль, а теперь — ищут. Ну, поищут, поищут, чашки не найдут, зато с невестами возвращаются.

Пока братья граалили, сестра их, Агнесса, сама себе мужа отыскали, князя молодого из стороны соседней — воина сильного да смелого. А была сестра Самуэля хоть и молода, да уже колдунья. Мало того, что влюбился в нее соседний князь, околдовала она его, разума лишила вовсе. Отец-то их стар уже был, дочь за муж отдал, как попросили, испытаний будущему зятю устраивать не стал… Сыграли свадьбу, и привел на ту свадьбу соседний князь аж всю свою дружину. Всю то ночь первую брачную шептала колдунья слова хитрые на ухо молодому мужу. И про то, что по обычаям исконным власть теперь в княжестве ее отца должны к нему перейти, а земли обоих княжеств вместе соединятся и станет царствие великое да сильное, а муж ее — знатным кролем будет, и все его убоятся! Шептала, шептала — мол, отец ее слаб, а братья — в отъезде; отца — в темницу, возвратятся братья — туда же, ослепив да покалечив для верности.

Так наутро молодой муж и сделал. Дружинники его перебили верных гридней старого кроля, а самого схватили, да в темницу бросили, что под домом их большим каменном вырыта была, на хлеб один да воду. Дочь — не дочь, ей все мало, шепчет мужу молодому — ты, мол, лучше старика придушить вели, так надежней, мало ли что… Но не послушал ее новый кроль, не было такого в обычае. Да и сам перепугался, думает — ежели она отца родного, в темницу брошенного, не то что пожалеть — придушить мечтает, то что же мне учинит, коль не мил стану? Мало того, что не послушался, а начал потихоньку везде во дворце своих людей расставлять, а самых верных слуг молодой колдуньи велел поубивать по одному. Поняла колдунья, что нет у нее власти над мужем, заперлась в башне да ворожить начала. И наколдовала, что б брат ее со странствий далеких возвратился.

А брат ее, Людвиг, в боях отличился, за ним теперь другие витязи с разных земель шли, как за князем. И как прослышал наследник, что отца в темницу бросили, так сразу и домой направился, да и воинство с собой прихватил. Конечно, ворожба тут подыграла, но и просто кровь в молодце взыграла. Возвращается — люди сказывают: старый король в темнице, сестра в башне заперта, а на троне — чужеземец. Вступил в бой Людвиг, его витязи, в дальних странствиях закаленные, да в поединках выученные, легко перебили бойцов чужака. А самого кроля соседнего Людвиг в поединке зарубил. Молодая колдунья с башни спустилась, вся в слезах — да на шею брату кинулась, про мучения свои рассказывает! Выпустили и старого кроля из темницы сырой, пока сидел он там, так и ослеп. А колдунья еще и приговаривает — мол, только я и спасла отцу жизнь, не дала злому мужу жизни лишить, за то и впала в немилость!

Слепому кролю по обычаям той стороны князем сидеть не положено было. Стал кролем Людвиг, а колдунью при своем дворе оставил, потому как верил ей. И было все тихо да спокойно, сестрица Людвигу советы давала, братец слушался-прислушивался, а старик-отец и вовсе в дела не лез. Но задумал Людвиг жениться. А невеста ему была предназначена из княжества соседнего, он ее до свадьбы и не видел даже, а как увидел — так и влюбился, ибо была она раскрасавица. И умна, и добра, и даже грамоте разумела, что для кролей тех земель престранно было! Ну, понятное дело, поняла сестра-колдунья, что ей с молодой княгиней не ужиться, что умна она, все поймет да мужа быстро от советов сестриных отвадит. Думала, думала колдунья, да придумала, сварила зелье в большом котле, да не просто отворотное, а такое, о каких еще никто и не слыхивал.

Пришла и говорит брату: «Твоя молодая жена — и не молодая совсем, и не красивая, она лишь морок в глаза всем наводит, а сама — колдунья старая, столетняя…». Не поверил Людвиг, но засомневался. А сестра ему и молвит — у меня есть зелье волшебное, оно морок снимает, глаза на правду открывает, вот, потри глаза, да на жену молодую сам взгляни! Пришел Людвиг к молодой жене, протер глаза зельем сестриным, и привиделось ему, что не красавица его суженая, а старуха безобразная. Тут же позвал кроль стражу, да велел жену в темницу кинуть. А по обычаям их крестовым полагалась ведьму старую, молодой перекинувшейся и людей морочившую, на костре сжечь, да не просто сжечь, а заживо!

Собрались жрецы крестовые, учинили суд над кролевной да приговорили — быть по закону и обычаю! Собрались люди смотреть, как младую красавицу на костре заживо сжигают, слушали люди — простые и знатные — как кричала она, что ни в чем не виновна, да муж ее, Людвиг, непреклонен был, только дров подкладывать поболе велел!

Но и этого мало было Агнессе. Поняла колдунья-кролевна, что Людвиг, потому как мужчина, все одно — и еще раз женится, а два раза один обман не получается. И решила сестра братца извести. Да Людвиг уж подозрительный стал, ничего из чужих рук не брал, а наперед всю пищу слуги его пробовали. И придумала колдунья вот что. Был у кролевны, на костре сожженной, слуга верный, в нее тайно влюбленный. Склонил голову тогда слуга перед судом жрецов крестовых, не возразил, не взбунтовался. Но темное в душе затаил! Вот колдунья молодая и начала тому слуге глазки строить, да и влюбила в себя, постель с ним разделила. А когда две головы на одной подушке… Словом, нашептала Агнесса полюбовнику, что ни в чем не виновата была кролевна сожженная, просто муж ее невзлюбил, да по лжи извел! А теперь и ее, Агнессу, на костре сжечь собирается. И нет никакого спасения… Плакала, плакала Агнесса на плече у полюбовника, тот думал, думал, потом воскликнул: «Есть спасение», да за меч схватился. Агнесса его удержала, а потом как и до братца добраться подсказала…

Не все вышло в этот раз так, как колдунья задумывала. Убить-то Людвига полюбовник убил, стража его схватила, но убивать сразу не стала, ибо умен был старший гридень, решил все выпытать, кто послал, да почему… Не выдержал пытки убивец, рассказал, что да как было, да как Агнесса его подговаривала. Колдунья, тем временем, сама себя кролевой провозгласила, и подчинились ей люди простые и знатные, как дочери кроля старого. А об Самюэле она еще раньше слух пустила, что сгинул он в краях далеких…

Первым делом велела Агнесса старшего гридня, да всех, кто тайну знал, поубивать втихую. Но поздно было — успели поведать те родным да друзьям, что полюбовник Агнессин под пыткой сказал, да поползли слухи по княжеству всему. Все проклинали колдунью, но ведь другой наследницы не было…

Но не сгинул Самюэль в краях далеких. Только странствовал один-одинешенек, скитался по лесам да пустыням, все чего-то чудного искал. И нашел такого расчудесного не мало, но поведал лишь об одном. Нашел он как-то в землях дальних, пустынных, сосуд диковинный, медный, с горлышком узким да длинным. Пить хотелось Самюэлю, понадеялся, что в сосуде вино али еще какое питие, наклонил он сосуд, да ничего не вылилось. Поболтал в руках — что-то есть внутри. Глядь — надпись на сосуде какая-та диковинная, да от долгих лет вся затерлась. А Самюэля грамоте, латынью называвшейся, учили — стало ему интересно, что там такое? Взял он горсть песка, да — ну, тереть, где написано. Тут повалил из горлышка дым, да вылезло невесть чего с зубами и хвостом. Но на Самюэля не напало, а стоит смирненько, да как раб на витязя смотрит. Стал княжич у чудища выспрашивать — что да как? Оказалось, кто сосуд сей потрет, три раза наказ отдать чудищу может — снести куда вздумается, хоть за тридевять земель… Ну, как первые два желания Самюэль использовал, куда летал, про то не рассказывал. Осталось лишь одно, последнее. Тут и встретил Самюэль гридня отцовского, от Агнессы сбежать ухитрившегося. Тот все и рассказал — и про то, как старого кроля в подземелье посадили, и как Людвига извели, и все прочее. Взмолился гридень — возвращайся, говорит, Самюэль, домой, сядь на отцовский трон, да злую колдунью прогони! Вспыхнул Самюэль, вызвал чудище да велел ему немедля нести во дворец отцовский — самого да гридня, за компанию…

Перенес их крылатый чудик прямо во дворец, в палаты, под самый нос злой колдуньи высадил. Увидела Агнесса брата младшего, да гридня отцова с ним, поняла, что Самюэлю все известно. Стала улыбаться, показывать, как братцу рада. И о том, что старого гридня за воровство выгнала, а тот теперь всем небылицы про нее сказывает — добавила…

Может, и поверил бы Самюэль сестрицы, да вот беда — застал он ее в тот самый момент, когда зелье чародейское в чане варила. «Что это ты, сестрица, варишь?» — спрашивает Самюэль. «Да зелье приворотное, влюбилась я в кролевича иноземного, а он ко мне холоден…» — оправдывается сестрица. Не поверил братец, сунул меч в чан, да вытащил оттуда руку человечью. Мало того, что знал Самюэль, в ведовстве чуть сведущий, знал — в зелье приворотное рук человечьих не кладут… Мало того — узнал Самюэль руку ту полусваренную по шраму длинному, кривому — сам же он в детстве, с мечами балуясь, старшему брату, Людвигу, ту рану нанес! Понял Самюэль, что врет сестрица, что погубила она и отца, и брата… Схватил кролевич меч да снес сестре-колдунье голову с плеч. Покатилась голова, в крови горя, да в чан и завалилась. А было то зелье ох какое не простое! Всплыла голова отрубленная, глаза открыла, да слово молвит: «Лишил ты меня жизни, а я тебя за это — души лишу!». Потом обратила голова отрубленная взор мертвый на чудище крылатое-зубастое, и спрашивает: «Любишь ли ты, демонище, тех, кто приказы тебе раздает, а потом на твоем горбу по свету белому катается?». «Ненавижу,» — отвечает чудище, — «Да заклятие на мне, слушать их». «А знаешь ли ты, что создатель твой от тебя в тайне сокрыл?». «Не знаю,» — отвечает крылатый. «А то сокрыл, что можешь ты хозяина своего, после трех желаний исполнения, самого унести далеко-далеко, за тридевять земель, и пока ты будешь с ним, живым ли, мертвым — никто больше тебе приказа не задаст! Только шею ему скрути, что б дух в мир иной не утек, а в мертвом теле, как в клетке, остался…».

Сказала те слова мертвая голова, да в чане и утонула. А чудище, не долго думая, бросилось на Самюэля. Лапы протянуло, кролевич по лапам тем — клинком острым. Чудище лапы убрало, Самюэля перелетело, тот повернуться не успел — оно его и зажало — лапами-то… Но были на витязе одежды железные, сколько ни жмет чудище, смертельно зажать — не может. Вырвался было кролевич, чуть не отсек крылатому голову забастую, да опять не поспел. Схватил тут витязь чудище за шею, под себя подмял, да душить начал. Подскочил гридень старый, поднес нож острый, только изготовились чудищу главу срезать — тут худшее и случилось. Был у крылатого хвост длинный-предлинный, на конце — тонкий-претонкий… Извивался тот хвост, все старался дырку в бронях железных у Самюэля отыскать. Искал-выискал — и отыскал, внутрь пролез и вокруг шеи витязя обмотался. Как почуял кролевич, что душат его, бросил шею чудища, да за свою схватился — а сделать ничего не может, ибо так брони те устроены, что и сам рукой под них не пролезешь. Сколько не махал руками кролевич — все напрасно, задушило его чудище, как куренка, потом лапами своими когтистыми схватило, да унесло далеко-далеко, в тридевятое царство — акурат к нам!

— А что дальше было?

— Как что? — удивилась Полина, — Я ведь дух-то кролевича освободила, он из тела мертвого вылетел, да куда их духам иноземным лететь положено и отлетел. А тело тут же в прах рассыпалось. Ну, а я в железа те обрядилась, да по свету в них и пошла…

Глава 20

— Помнится мне, рассказывал ты, Нойдак, как тебя из родной деревни варяги какие-то силой увезли, да по каменному делу работать заставили, — припомнил Сухмат.

Разговор происходил очередным вечером, как всегда — у горящего костра. Настроение у наших богатырей было хорошее, все ведь живы и здоровы, сыты и довольны жизнью. Самое время сказки рассказывать…

— Да, было дело, — согласился Нойдак.

— Но тогда Дух уже был у тебя в товарищах, ведь так?

— Да, мы уже были дружны.

— А как вы с ним подружились? — спросил Сухмат, — Расскажи!

— Да, добрый молодец, — поддержал Рахта побратима, — ты уж поведай нам, и где этого мальчишку откопал, и — вообще…

— Что вообще? — спросил Нойдак недовольно.

— Какое такое вообще? — ощетинился и Лёкки, решивший, что его друга вздумали забижать.

— Вообще — это о жизни своей, о родителях, о племени, о детстве… — пояснила Полинушка.

— И как тебя колдуном стать угораздило, тоже расскажи! — добавил Сухматий.


— А… Да, я все расскажу! — пообещал Нойдак, — Из родителей помню я только мать…

И Нойдак начал свою неторопливую повесть:

Стойбище, где родился Нойдак, не имело своего названия, как не имел самоназвания и его род. Какой смысл называть стойбище, если рядом нет других стойбищ, какой смысл в названии рода, если не встречаешься с другими народами. Хотя люди племени Нойдака и знали, что есть другие люди, другие стойбища, но знания эти были на уровне легенд — им и верили, и не верили…

Стояло то стойбище недалече от берега бескрайнего белого моря, почти что в устье большой реки, в него, это море, впадающей. А еще рядом были леса, и все деревья в этих лесах были хвойные…

Сородичи Нойдака ничего не сажали, не сеяли. Да и толку там, на севере, что-то сажать? Не было и домашнего скота, ну, если, конечно, собак не считать домашними животными… Собаки были. Люди эти не знали металла, они не только не умели делать ножи и топоры из железа или, даже, меди, они их никогда и в глаза не видывали!

Нельзя сказать, чтобы соплеменники Нойдака совсем уж не умели ничего делать руками. Их женщины шили отличную, теплую да еще и красивую одежду из шкур и лепили глиняную посуду — уж чего-чего, а горшков Нойдак помнит в своем детстве множество — ведь надо было делать запасы на зиму, а запасы северян — это, прежде всего, животное сало, жирное мясо… Надо сказать, что северяне ели намного больше всевозможного жира, гораздо больше, чем, скажем, русы. Может, такая пища позволяла им не мерзнуть.

Откуда бралась пища? Ну, разумеется, прежде всего — охота. Причем двух типов — лесная и морская. Последняя, при удаче, могла дать за раз гораздо больше мяса, чем давала охота лесная, но была и опаснее. Нет, лодки, которыми пользовались соплеменники Нойдака, были совсем не плохи. Нойдак бы и сейчас охотнее воспользовался бы лодкой из своей прежней жизни, большой и легкой, вмещавшей пять — семь охотников, устойчивой на большой волне. Уж куда надежнее, чем те лодчонки, которыми пользуются русы на своих озерах и реках. Хотя, конечно, до ладьи такой лодке далеко, но ведь кто говорит о ладьях?

Лесная охота была неплоха, но зверя в северных лесах было все же поменьше, чем здесь, на Руси Залесской, намного меньше… Была и птица — но только в теплое время года. Зимой большая часть пернатых отлетала в теплые края, на зависть не имевших крыльев людям. И рыбы в реке было немало, особенно, когда шла та рыба на нерест, поднимаясь в верховья реки, к морю…

Когда Нойдак родился, ему было дано детское имя Ятык. Так уж было заведено — взрослое имя люди получали, лишь проходя Обряд Посвящения…

С раннего детства Ятык знал, что будет колдуном. Так было предсказано еще до его рождения. Впрочем, так повелось издавна — и Старшая Мать, и Колдун всегда точно знали, когда родится их замена. Да они вообще все знали, правда, не всегда говорили. Зачем, в самом деле, предсказывать счастливой матери, дождавшейся долгожданного первенца, что ее малыш не переживет и первой зимы? Или будет разорван диким зверем? Поэтому Мудрые и не говорили людям о судьбе их детей, кроме тех случаев, когда эта судьба была важна для всего племени. Как с Ятыком, например. Коли Духи Предков распорядились быть ему новым Колдуном, так надобно его учить, не так ли? Когда вырастет — поздно будет, надо начинать пораньше. Тем более, что старый Колдун знал, что не доживет до совершеннолетия Ятыка. А мужами мальчики становил