Book: Скарлетт



Скарлетт

Александра Риплей

СКАРЛЕТТ

Затерявшиеся во мгле

Глава 1

«Это скоро закончится, и тогда я могу поехать домой в Тару».

Скарлетт О'Хара Гамильтон Кеннеди Батлер одиноко стояла в нескольких шагах от остальных, горевавших на похоронах Мелани Уилкс. Шел дождь, и одетые в черное мужчины и женщины держали над головами черные зонтики. Они опирались друг на друга, женщины рыдали, разделяя кров и горе.

Скарлетт не делилась ни с кем ни своим зонтиком, ни горем. Порывы ветра задували холодные струи дождя под зонтик, на ее шею, но она этого не чувствовала, она не чувствовала ничего, онемев от утраты. Она будет горевать позже, когда будет способна выдержать эту боль. Скарлетт не подпускала к себе свои чувства, раздумья, боль, снова и снова повторяя слова, которые обещали заживить раны и дать ей силы, чтобы выжить, пока боль не прошла: «Это скоро закончится, и тогда я могу поехать домой в Тару».

«…Пепел к пеплу, пыль к пыли…» Голос священника проникал через заслон онемения, слова отпечатывались в ее сознании. Нет! Скарлетт молча плакала. Нет Мелли. Это не могила Мелли, она слишком огромна для нее, ее косточки не больше птичьих. Нет! Она не могла умереть, не могла.

Скарлетт буквально металась от горя, она не могла себя заставить смотреть на свежевырытую могилу, на голый сосновый ящик, опускаемый в нее. На нем видны были маленькие полукруглые вмятины, отметины молотков, которые заколотили крышку над нежным личиком Мелани.

«Нет! Вы не можете, вы не должны делать это, идет дождь, и вы не можете положить ее туда, чтобы дождь капал на нее. Она была так чувствительна к холоду, ее нельзя оставлять под холодным дождем. Я не могу смотреть, я не вынесу этого, я не поверю, что она ушла. Она любит меня, она мой друг, мой единственный друг. Мелли любит меня, она не может покинуть меня сейчас, когда я так нуждаюсь в ней».

Скарлетт посмотрела на людей, стоящих вокруг могилы, и горячая волна раздражения поднялась в ней. «Никого из них это так не волнует, как меня, никто из них не потерял так много, как я. Никто не знает, как сильно я ее люблю. Мелли знает, хотя, знает ли? Она знает, я должна верить, что она знает.

Хотя они в это никогда не поверят. Ни мисс Мерриуэзер, ни Миды, ни Уайтинги, ни Элсинги. Посмотрите на них, собравшихся около Индии Уилкс и Эшли, как стая мокрых ворон, в своих траурных нарядах. Они успокаивают тетю Питтипэт, хотя каждый знает, что она выплакивает свои глаза по малейшему поводу, начиная с хлебца, который подгорел. Никому не придет в голову, что я тоже нуждаюсь в поддержке, что я была ближе всех к Мелани. Они ведут себя так, как будто меня здесь вообще нет. Никто не обратил на мен» никакого внимания. Даже Эшли, хотя я была там в те два ужасных дня после смерти Мелани, когда он нуждался в моей помощи. Все они нуждались, даже Индия, блеющая, как коза: «Что нам делать с похоронами, Скарлетт? Что делать с едой для гостей? с гробом? с носильщиками? с местом на кладбище? с надписью на могиле? с заметкой в газете?» Теперь они склонились друг к другу, рыдая и причитая. Я не доставлю им удовольствия видеть меня одиноко плачущей. Я не должна плакать. Не здесь. Еще не время. Если я начну, то, может быть, я не остановлюсь никогда. Когда я доберусь до Тары, я могу плакать».

Скарлетт подняла подбородок, крепко сжала зубы, стучавшие от холода, проглотила комок в горле. «Это скоро закончится, и тогда я могу поехать домой в Тару».

Острые куски разбитой вдребезги жизни Скарлетт были повсюду вокруг нее здесь, на Оклендском кладбище Атланты. Высокий гранитный шпиль, серый камень, исполосованный серым дождем, был памятником миру, который ушел безвозвратно, беспечному миру ее юности. Это был мемориал конфедератам, символ гордой и беспечной храбрости, которая привела Юг с развевающимися яркими знаменами к разрухе. Он воздвигнут в честь стольких погибших друзей ее детства, поклонников, которые выпрашивали вальсы и поцелуи, когда у нее не было больших проблем, чем выбор бального платья. Он стоит в честь ее первого мужа, Чарльза Гамильтона, брата Мелани. Он стоит в честь сыновей, братьев, мужей, отцов всех, кто мокнул под дождем у маленького холмика, где похоронили Мелани.

Здесь были и другие могилы, другие надгробия. Фрэнк Кеннеди, второй муж Скарлетт. И маленькая, ужасно маленькая могилка с надписью: Евгения Виктория Батлер и ниже — Бонни. Ее последний и самый любимый ребенок.

Живые, как и мертвые, были здесь, но она стояла в стороне. Казалось, что там собралась половина Атланты. Толпа заполнила всю церковь, а теперь растеклась широким неровным темным кругом около скорбного разреза в сером дожде — открытой могилы, вырытой в красной глине Джорджии для Мелани Уилкс.

Первый ряд оплакивающих состоял из самых близких. Белые и черные их лица, за исключением лица Скарлетт, были мокрыми от слез. Старый кучер дядя Петер стоял с Билси и Куки, как бы образуя защитный треугольник вокруг Бо, маленького мальчика, обожаемого Мелани.

Старшее поколение Атланты было там же. Трагически мало потомков осталось у них. Миды, Уайтинги, Мерриуэзеры, Элсинги, их дочери и зятья, Хью Элсинг, единственный оставшийся в живых сын, тетушка Питтипэт Гамильтон и ее брат, дядя Генри Гамильтон, их вековая вражда позабыта в общем горе по их племяннице. Младшая, но выглядевшая так же старо, как и другие, Индия Уилкс укрылась в этой группе и наблюдала за своим братом Эшли затуманенными горем и виной глазами. Он стоял один, как Скарлетт, под дождем, с непокрытой головой, бесчувственный к холодной влаге, неспособный воспринять ни слов священника, ни медленного опускания узкого гроба в могилу.

Эшли. Высокий, худой, бесцветный, его выцветшие золотые волосы стали почти серыми, его бледное потрясенное лицо так же пусто, как и невидящие серые глаза. Он стоял прямо, как будто отдавал честь, — привычка многих лет, проведенных в серой униформе офицера. Он стоял неподвижно, ничего не чувствуя и не понимая.

Эшли. Он был центром и символом разрушенной жизни Скарлетт. Ради любви к нему она игнорировала счастье. Она не замечала любви к мужу, потому что Эшли всегда вставал у нее на пути. А теперь Ретт ушел, и единственным воспоминанием о нем были ветки тепло-золотых осенних цветов, лежащие на могиле. Она предала своего единственного друга, пренебрегла упрямой преданностью и любовью Мелани. А теперь и Мелани ушла. И даже любовь Скарлетт к Эшли прошла, так как она поняла слишком поздно, что привычка любить его уже давно вытеснила саму любовь к нему.

Она не любила его и никогда не полюбит снова. Но теперь, когда она уже не хотела его, Эшли был ее, ее наследством от Мелани. Она пообещала Мелани, что она позаботится о нем и о их ребенке.

Эшли был причиной разрушения ее жизни. И единственным, что теперь осталось у нее.

Скарлетт стояла одиноко в стороне. Было только холодное серое пространство между ней и людьми, которых она знала в Атланте, пространство, которое однажды заполнила Мелани, защищая ее от изоляции и изгнания из общества. Был только холодный и мокрый ветер, и не было Ретта, который должен был бы защитить ее своей любовью.

Она высоко подняла голову, подставив лицо порывам ветра. Все ее сознание сконцентрировалось в словах, которые были ее силой, ее надеждой:

«Это скоро закончится, и тогда я могу поехать домой в Тару».

— Посмотрите На нее, — прошептала своему соседу укрытая черной накидкой леди. — Тверда, как гвоздь. Я слышала, что она не пролила и слезинки за все время, пока устраивала похороны. Скарлетт — это только дела. Сердца у нее нет совсем.

— Вы знаете, ребята говорят, — был ответный шепот, — что у нее сердечная привязанность к Эшли. Уилксу. Думаете, они действительно…

Рядом стоящие зашикали на них, хотя сами думали… Каждый думал об этом.

Ужасный стук земли по дереву заставил Скарлетт сжать кулаки. Она хотела закрыть уши, завизжать, закричать — все, что угодно, — лишь бы прекратить этот ужасный звук закрывающейся над Мелани могилы. Она больно прикусила губу. Она не закричит, нет.

Крик, который прорезал молчание, издал Эшли.

— Мелли… Мел-ли-и-и!

Это был крик мучающейся души, страдающей от одиночества и страха.

Он подошел к глубокой скользкой яме, шатаясь, как только что пораженный слепотой человек, ища руками маленькое тихое создание, в котором заключалась вся его сила. Но ему не за что было схватиться, кроме текущих серебряных нитей холодного дождя.

Скарлетт взглянула на доктора Мида, Индию, Генри Гамильтона. Почему они ничего не делают? Почему они его не остановят? Его надо остановить!

— Мел-ли-и-и…

Во имя любви к Господу! Он же сломает себе шею, а они просто стоят там и смотрят, разинув рты, как он качается на краю могилы.

— Эшли, остановись! — закричала она. — Эшли!

Она бросилась к нему, скользя по мокрой траве. Зонтик, который она отбросила в сторону, покатился, гонимый ветром, пока не застрял в цветах. Она схватила Эшли, попыталась оттащить его от опасности. Он сопротивлялся ей.

— Эшли, не надо! — Скарлетт пыталась успокоить его. — Мелли теперь тебе не поможет.

Но голос не мог прорваться через глухое, сводящее с ума горе.

Он остановился и слабо застонал. Его тело обмякло, и Скарлетт едва успела поддержать его. Доктор Мид и Индия помогли ей поставить его на ноги.

— Ты теперь можешь идти, Скарлетт, — сказал доктор Мид. — Тебе уже больше здесь нечего разрушать.

— Ноя…

Она посмотрела на лица, окружавшие ее, на глаза, жаждущие сенсации.

Затем она повернулась и пошла под дождем. Толпа отшатнулась, как будто кончик ее платья мог запачкать их.

Они не должны знать, что это значит для нее, она не покажет им, что они могли причинить ей боль. Она вызывающе подняла подбородок, не боясь дождя. Ее спина и плечи были выпрямлены, пока она не достигла ворот кладбища и не скрылась из виду. Тогда она схватилась за железную ограду. У нее кружилась голова от изнеможения, она не могла держаться на йогах.

Ее кучер Элиас подбежал к ней, открывая зонтик над ее склоненной головой. Скарлетт направилась к своему экипажу. Внутри обитой плюшем коробки она забилась в угол и натянула шерстяную накидку. Она продрогла до костей и была испугана тем, что наделала. Как она могла так опозорить Эшли перед всеми, когда только несколько ночей назад она пообещала Мелани, что позаботится о нем, будет защищать его, как всегда делала Мелани? Но что еще она могла сделать? Допустить, чтобы он сам бросился в могилу? Она должна была остановить его.

Экипаж раскачивало, его высокие колеса тонули в глубоких колеях, заполненных глинистой грязью. Скарлетт чуть было не упала на пол. Она локтем ударилась об оконную раму, и острая боль пронзила ее руку.

Это была только физическая боль, она могла вытерпеть ее. Но была другая боль, отстраненная, та боль, которую она не могла вынести. Она должна добраться до Тары, она должна. Мамушка была там. Мамушка обняла бы ее своими коричневыми руками. Мамушка прижала бы ее к себе, положила ее голову к себе на грудь, где она выплакивала все свои детские горести. Она сможет поплакать в Мамушкиных руках, она выплачет всю боль до конца, ее голова отдохнет на Мамушкиной груди, ее раненое сердце успокоит Мамушкина любовь. Мамушка поддержит, будет любить ее, разделит ее боль и поможет перенести ее.

— Спеши, Элиас, — сказала Скарлетт. — Спеши.

— Помоги мне снять мокрые вещи, Панси, — приказала Скарлетт служанке. — Быстрее.

Ее глаза на фоне бледного лица казались более темными и пугающими.

— Поспеши, я сказала. Если ты заставишь меня опоздать на поезд, я тебя выпорю.

Панси знала, что Скарлетт не могла этого сделать. Дни рабства закончены, и она уже не собственность мисс Скарлетт, она может уволиться в любое время, стоит только захотеть. Но отчаянная, лихорадочная вспышка в зеленых глазах Скарлетт заставила Панси усомниться в этом. Скарлетт выглядела готовой на все.

— Запакуй черное мерино, будет холодать, — сказала Скарлетт.

Она посмотрела на открытый шкаф. Черная шерсть, черный шелк, черный хлопок, черная саржа, черный вельвет Она может носить траур до конца своих дней Траур по Бонни, а теперь вдобавок траур по Мелани.

«Я не буду думать об этом сейчас. Я сойду с ума, если подумаю. Я подумаю об этом, когда приеду в Тару. Там я смогу это вынести».

— Одевайся, Панси. Элиас ждет. И не забудь надеть траурную повязку на руку. Это день траура.

Улицы, которые сходились в Пяти Углах, были болотистыми. Повозки, коляски и экипажи тонули в грязи. Их кучера проклинали дождь, дороги, своих лошадей. Стоял крик, шум, щелчки бичей. Здесь все время были толпы людей куда-то спешащих, спорящих, жалующихся и смеющихся. Пять Углов бурлили жизнью, капором, энергией. Пять Углов — это была Атланта, которую так любила Скарлетт.

Но не сегодня. Сегодня Пять Углов лежали у нее на пути. Атланта ее не выпускала. «Я должна успеть на этот поезд, я умру, если опоздаю на него, я должна добраться до Тары, или я сломаюсь».

— Элиас, — закричала она, — меня не волнует, как ты доберешься до станции, даже если ты засечешь лошадей до смерти и передавишь всех до единого на улице.

Его лошади были самыми сильными, ее кучер был самым ловким, ее экипаж — самым лучшим. Она успела к поезду с запасом времени.

Прозвучал гудок паровоза. Поезд тронулся. Наконец-то она была в пути.

Все будет хорошо. Она ехала домой в Тару. Она представила себе это: солнечно и ясно, светящийся белый дом, сверкающие зеленые листья жасминовых кустов, усыпанные ароматными белыми цветами.

За окном лил сильный дождь. Но это было уже неважно. В Таре будет огонь в гостиной, потрескивающий от сосновых шишек, брошенных на бревна, и шторы будут опущены, закрывая и дождь, и темноту, и весь мир. Она положит свою голову на мягкую широкую Мамушкину грудь и расскажет ей все, что случилось. Тогда она станет способной размышлять и придумает чтонибудь…

Свист пара и визг колес разбудили задремавшую Скарлетт.

Это уже Джонсборо? Она, должно быть, задремала, и не удивительно, ведь она так устала в последние дни. Она не могла сомкнуть глаз даже успокаивая свои нервы с помощью бренди. Нет, это была станция Раф и Рэди. Еще час до Джонсборо. По крайней мере, дождь кончился, даже была полоска голубого неба впереди. Может быть, солнце светило и над Тарой. Она представила подъезд к дому, темные кедры, широкую зеленую лужайку и любимый дом на вершине небольшого холма.

Скарлетт тяжело вздохнула. Теперь хозяйкой Тары была ее сестра Сьюлин. Ха! Быть плаксой дома больше подходило ей. Все, что Сьюлин когда-либо умела делать, так это плакать, это все, что она когда-либо делала, начиная с детства. А теперь у нее есть собственные дети, плаксивые маленькие девочки, совсем такие, какой она сама была когда-то.

Дети Скарлетт тоже были в Таре. Уэйд и Элла. Она выслала их с Присей, их нянькой, когда получила известие, что Мелани умирает. Ей надо было бы, конечно, оставить их с собой на похороны. Это дало еще один повод старым кошкам в Атланте болтать о том, какая она плохая мать. Пусть говорят, что угодно. Она не пережила бы эти ужасные дни и ночи после смерти Мелли, если бы ей пришлось еще успокаивать детей.

Она не будет думать о них, вот и все. Она едет домой, в Тару, к Мамушке, и просто не будет думать о вещах, которые расстраивают ее. «Бог знает, у меня больше чем достаточно поводов для расстройств. И я так устала…» Ее голова склонилась, и глаза закрылись.

— Джонсборо, мэм, — сказал кондуктор.

Скарлетт открыла глаза.

— Спасибо.

Она осмотрела вагон в поисках Панси и чемоданов. (Я сдеру шкуру с этой девчонки, если она ускользнула в другой вагон. О, если бы только леди не требовалась компаньонка каждый раз, когда она ступает за порог своего дома. Я бы намного лучше справилась сама. Вот она».

— Панси, сними эти мешки с полки. Мы приехали.

«Теперь только пять миль до Тары. Скоро я буду дома. Дома!»

Уилл Бентин, муж Сьюлин, ждал на платформе. Увидеть Уилла было ударом. Первые несколько секунд всегда шокируют. Скарлетт искренне любила и уважала Уилла. Если бы у нее был брат, чего она всегда хотела, она желала, чтобы он был таким же, как Уилл. За исключением деревянной ноги, и, конечно, бедности. Его невозможно было принять за джентльмена, он был из низшего класса. Она забыла это, когда находилась далеко от него, и забыла через минуту после того, как встретилась с ним, потому что он был таким хорошим и добрым. Даже Мамушка хорошо относилась к нему, а Мамушка была самым, строгим судьей, когда дело касалось леди или джентльменов.

— Уилл!

Он пошел ей навстречу своей особой неуклюжей походкой. Она обвила руками его шею.

— О, Уидл, я так рада увидеть тебя, что плачу от радости.

Уилл отнесся к ее объятиям без эмоций.

— Я тоже рад тебя видеть, Скарлетт. Прошло немало времени.

— Слишком много. Это стыдно. Почти год.

— Больше похоже на два.

Скарлетт была ошеломлена. Неужели это было так долго? Неудивительно, что ее жизнь пришла в такое печальное состояние. Тара все время возрождала ее, давала новые силы, когда она нуждалась в них. Как она могла прожить так долго без нее?



Уилл сделал знак Панси и пошел в сторону повозки.

— Нам пора трогаться в путь, если мы хотим успеть до темноты, — сказал он. — Надеюсь, ты не возражаешь против жесткой езды, Скарлетт. Раз уж я ехал в город, я решил, что заодно пополню запасы.

Фургон был высоко завален мешками и посылками.

— Совсем не возражаю, — четко ответила Скарлетт.

Она ехала домой, и сошло бы все, что могло доставить ее туда.

— Забирайся на эти мешки. Панси.

Они оба молчали в течение всего долгого пути до Тары. Воздух был свеж, и дневное солнце припекало. Она правильно сделала, что приехала домой. Тара даст ей святилище, в котором она нуждалась, и вместе с Мамушкой она сможет найти выход, чтобы восстановить свой разрушенный мир. Она наклонилась вперед, улыбаясь в предвкушении увидеть знакомый подъезд.

Но когда она увидела дом, у нее вырвался крик отчаяния.

— Уилл, что случилось?

— Фасад дома был покрыт уродливыми виноградными ветками с мертвыми листьями, на четырех окнах ставни перекосились, на двух их вообще не было.

— Ничего не случилось, Скарлетт. Было лето, а я ремонтирую дом зимой, когда не надо заботиться об урожае. Я примусь за эти ставни через несколько недель. Пока еще не октябрь.

— О, Уилл, почему ты не разрешишь мне дать тебе немного денег? Ты мог бы нанять помощников. Да, через побелку уже проглядывает кирпич. Это выглядит как какой-то хлам.

Ответ Уилла был терпеливым:

— Не бывает помощи ни по любви, ни за деньги. У того, кто хочет работать, работы достаточно, а тот кто не хочет, не принесет никакой пользы. Мы справимся. Большой Сэм и я. Нет нужды в твоих деньгах.

Скарлетт прикусила губу и проглотила слова, которые хотела сказать. Она много раз сталкивалась с его гордостью и знала, что он был несгибаем. Он был прав, что урожаем надо заниматься в первую очередь. Все остальное подождет. Она посмотрела на поля, простирающиеся за домом. Они были прополоты, свежевспаханы, и от них шел резкий запах удобрения, внесенного для следующего посева. Красная земля выглядела теплой и плодородной, и Скарлетт расслабилась. Это было сердце Тары, ее душа.

— Ты прав, — сказала она Уиллу.

Дверь дома распахнулась, и крыльцо заполнилось людьми. Сьюлин стояла впереди, держа своего младшего ребенка на руках над распухшим животом. Шаль упала ей на руку. Скарлетт изобразила веселость, которой не чувствовала.

— Боже, Уилл, неужели у Сьюлин будет еще один ребенок? Тебе придется достроить еще несколько комнат.

Уилл хихикнул:

— Мы все еще пытаемся сделать мальчика.

Он поднял руку, приветствуя свою жену и дочек.

Скарлетт помахала тоже, сожалея, что не подумала купить игрушек для детей.

О, Господи, посмотри на них всех! Сьюлин хмурилась. Глаза Скарлетт пробежали по другим лицам, отыскивая черные… Присей была здесь, Уэйд и Элла прятались за ее юбку… и жена Большого Сэма, Далила, с ложкой, которой — она, должно быть, только что что-то помешивала… Здесь была — как же ее имя? — о, да. Люти, мамка детей в Таре. Но где же Мамушка?

Скарлетт обратилась к своим детям:

— Привет, милые, мама приехала.

Затем она повернулась обратно к Уиллу, положила руку ему на плечо.

— Где Мамушка, Уилл? Она не так стара, чтобы не выйти встретить меня.

Страх сдавил слова в горле Скарлетт.

— Она лежит в постели больная, Скарлетт.

Скарлетт спрыгнула с еще двигавшейся повозки, оступилась, выпрямилась и побежала к дому.

— Где Мамушка? — спросила она Смолин, оставаясь глухой к шумным приветствиям детей.

— Хорошее приветствие, Скарлетт, но не хуже, чем я ожидала от тебя.

О чем ты думала, когда посылала Присей и своих детей сюда, когда у меня руки и так заняты?

Скарлетт подняла руку, готовая ударить сестру.

— Сьюлин, если ты не скажешь мне, где находится Мамушка, то я закричу.

Присей потянула за рукав Скарлетт.

— Я знает, где Мамушка есть, мисс Скарлетт, я знает: Она мощно больна, так что мы прибрали маленькую комнату рядом с кухней для нес, ту, где раньше все окорока висели, когда было полно окороков. Там мило и тепло, рядом с камином. Она была уже там, когда я приходить; так что я не могу точно сказать, что мы приготовили комнату все вместе, но я приносила туда стул, так, чтобы было где ей посидеть, если она захотела бы подняться с постели или если бы посетитель…

Присей разговаривала с пустотой. Скарлетт стояла уже у двери Мамушки, держась за дверной косяк для поддержки.

Эта… эта вещь в постели не была ее Мамушкой. Мамушка была большой женщиной, сильной и толстой, с тепло-коричневой кожей. Прошло едва ли больше шести месяцев, как Мамушка уехала из Атланты, не так много, чтобы вот так измениться. Этого не могло быть. Скарлетт не могла вынести этого. Это была не Мамушка, в это невозможно поверить. Это было серое высохшее создание, которое было едва заметно под выцветшим лоскутным покрывалом, согнутые пальцы ее слабо водили по складкам одеяла, у Скарлетт побежали мурашки по коже.

Потом она услышала голос Мамушки. Тонкий и запинающийся, но Мамушкин, любящий голос.

— Разве я не говорила вам не ступать из дому без шляпки и зонтика от солнца… Говорила вам, говорила вам…

— Мамушка!

Скарлетт упала на колени рядом с кроватью.

— Мамушка, это Скарлетт. Твоя Скарлетт. Пожалуйста, не болей. Мамушка, я не вынесу этого.

Она положила голову рядом с тонкими плечиками и по-детски разрыдалась.

Легкая рука погладила склоненную голову.

— Не плачь, дитя. Не так все плохо, чтобы ничего нельзя было поправить.

— Все, — рыдала Скарлетт. — Все идет не так, как надо, Мамушка.

— Тише, это только одна чашка, а у тебя еще есть другой чайный сервиз, такой же красивый. Ты еще почаевничаешь, как Мамушка обещала тебе.

Скарлетт откинулась назад, ужаснувшись. Она уставилась на лицо Мамушки и увидела светящуюся любовь в потонувших глазах, которые, казалось, не видели ее.

— Нет, — прошептала она.

Она не могла этого вынести. Сначала Мелани, потом Ретт, а теперь Мамушка, все, кого она любила, покинули ее. Это было слишком жестоко. Этого не могло быть.

— Мамушка, — громче сказала она, — Мамушка, послушай меня. Это Скарлетт! — Она схватила край матраса и попыталась встряхнуть его. — Посмотри на меня, — рыдала она, — на меня, на мое лицо. Ты должна узнать меня. Мамушка. Это я, Скарлетт.

Большие руки Уилла замкнулись у ее запястий.

— Ты не должна делать этого, — сказал он.

Его голос был мягким, но хватка железной.

— Она счастлива, когда она в таком состоянии, Скарлетт. Она в прошлом, в Саванне, ухаживает за твоей матерью, когда та еще была маленькой девочкой. Это были счастливые времена для нее. Она была молода, сильна, ей не было больно. Оставь ее.

Скарлетт сопротивлялась, пытаясь высвободиться.

— Но я хочу, чтобы она узнала меня, Уилл. Я никогда не говорила ей, как много она для меня значит.

— Она знает также, что умирает. А сейчас пойдем со мной. Все ждут тебя. Далила будет прислушиваться к Мамушке из кухни.

Скарлетт позволила Уиллу помочь ей подняться на ноги. Она вся онемела, онемело ее сердце. Она молча проследовала за ним в гостиную. Сьюлин тотчас принялась ее бранить, начиная с жалоб, которыми встретила ее на крыльце, но Уилл шикнул на нее.

— Скарлетт пережила несчастье, Сью, оставь ее в покое.

Он налил виски в стакан Скарлетт.

Виски помогло. Оно прожгло знакомую дорожку по всему телу, притупляя боль. Она протянула пустой стакан Уиллу, и тот налил еще.

— Привет, любимые, — сказала она своим детям, — идите обнимите свою маму.

Скарлетт услышала свой голос, он звучал, как чужой, но, по крайней мере, он говорил правильные вещи.

Она проводила все время в Мамушкиной комнате. Все ее надежды были связаны с Мамушкиной поддержкой, но сейчас именно сильные молодые руки держали умирающую черную старушку. Скарлетт купала Мамушку, меняла ей белье, помогала Мамушке, когда ей становилось совсем тяжело дышать, уговаривала ее выпить несколько ложек бульона. Она пела колыбельные песенки, которые Мамушка так часто пела ей, и когда Мамушка разговаривала в бреду с умершей матерью Скарлетт, Скарлетт отвечала словами, которые, как ей казалось, могла сказать ее мать.

Иногда слезящиеся глаза Мамушки узнавали ее, и потрескавшиеся губы старушки улыбались при виде своей любимицы. Затем ее дрожащий голос распекал Скарлетт, как она распекала ее в детстве.

— Твои волосы в полном беспорядке, мисс Скарлетт, а теперь ты пойдешь и причешешься сто раз, как учила тебя Мамушка. У тебя нет причины носить такое измятое платье. Иди надень что-нибудь свеженькое, пока ребята не увидели тебя.

Или:

— Ты бледна, как привидение, мисс Скарлетт. Ты посыпаешь лицо порошком? Иди умойся сию минуту.

Что бы Мамушка ни приказала, Скарлетт обещала сделать, но никогда не хватало времени выполнить обещанное до того, как Мамушка снова теряла сознание.

Днем и вечером Сьюлин Люти или даже Уилл помогали Скарлетт в комнате больной, и тогда она могла поспать полчаса, свернувшись на перекошенном стуле. Но ночью Скарлетт стойко не отходила от постели больной. Она уменьшала огонь в масляной лампе, брала Мамушкину тоненькую сухую ручку в свою. Когда весь дом спал и Мамушка спала, Скарлетт могла, наконец, плакать, и слезы ее разбитого сердца облегчили немного боль.

Однажды в тихий предрассветный час Мамушка проснулась.

— Из-за чего ты плачешь, милая? — прошептала она. — Старая Мамушка готова сложить свою ношу и отдохнуть в объятиях Господа. Нет причины воспринимать все это так.

Ее рука дрогнула в руках Скарлетт, освободилась, шлепнула склоненную голову Скарлетт:

— Тише теперь. Не все так плохо, как ты думаешь.

— Прости, — рыдала она. — Я просто не могу не плакать.

Согнутые пальцы Мамушки пытались убрать запутанные волосы Скарлетт от ее лица.

— Скажи старой Мамушке, что беспокоит ее овечку.

Скарлетт посмотрела в старые, мудрые, любящие глаза и почувствовала такую глубокую боль, какой никогда не знала до этого.

— Я все сделала неправильно. Мамушка. Не знаю, как я могла наделать так много ошибок. Я не понимаю.

— Мисс Скарлетт, ты сделала то, что должна была сделать. Никто не может сделать больше этого. Господь послал тебе тяжелое бремя, и ты его несла. Нет смысла спрашивать, почему это было предназначено именно тебе и чего тебе стоило нести его. Что сделано, то сделано. Не мучай себя сейчас.

Мамушкины тяжелые ресницы закрыли слезы, которые сверкали в тусклом свете, и ее тяжелое дыхание замедлилось во сне.

«Как я могу не раздражаться? — хотелось закричать Скарлетт. — Моя жизнь разрушена, и я не знаю, что мне делать. Мне нужен Ретт, но он ушел. Мне нужна ты, но и ты покидаешь меня».

Она подняла голову, вытерла рукавом слезы и выпрямилась. Угли в печке сгорели, а ведро пусто. Ей надо его наполнить, ей надо поддерживать огонь. Комната начинала охлаждаться, а Мамушка должна быть в тепле. Скарлетт натянула лоскутное покрывало на хрупкое тело Мамушки, затем вынесла ведро в холодную темень двора. Она поспешила в сторону угольного склада, сожалея, что не накинула шаль.

Луны не было видно, только серебряный полумесяц затерялся в облаке.

Воздух был тяжелый от ночной влаги, и несколько не спрятанных облаками звезд казались очень далекими и холодными, как лед. Скарлетт продрогла.

Чернота вокруг казалась бесформенной, бесконечной. Она торопливо отправилась в центр двора, ничего не видя перед собой, и теперь не могла воспроизвести знакомые очертания печного домика и конюшни, которые должны быть рядом. Она огляделась в панике, ища белый силуэт дома, который только что покинула. Но он тоже был бесформенным и темным. Свет не горел нигде. Казалось, она затерялась в молчаливом и неизвестном мире. Ничто не шевелилось в ночи: ни листочек на дереве, ни перо с птичьего крыла. Ужас пробежал по ее натянутым нервам, и ей захотелось броситься куда-нибудь. Но куда? Везде была враждебная темнота.

Скарлетт сжала зубы. «Что за глупости? Я дома, в Таре, и темный холод исчезнет, как только взойдет солнце». Она выдавила смешок, и неестественный звук заставил ее подпрыгнуть.

«Правильно говорят, что перед рассветом всегда темнее, — подумала она. — Я просто пала духом, вот и все. Я не поддамся этому, надо топить плиту». Она протянула руку в темноту перед собой и пошла по направлению к угольной куче, вдруг оступилась и упала. Ведро громко звякнуло и покатилось.

Каждая частичка ее тела кричала, что она должна сдаться, оставаться там, где она есть, пока не настанет день, и она сможет видеть. Но Мамушке нужно тепло и приветливый желтый огонек за слюдяным окошком в печке.

Скарлетт встала на колени и ощупала землю вокруг себя в поисках угольного ведерка. Несомненно, еще не было такой непроглядной темноты в мире. Или такого влажного, холодного ночного воздуха. Где же ведро? Где рассвет?

Ее пальцы наткнулись на холодный металл. Скарлетт подползла на коленях поближе, и ее рука почувствовала ребристые края ведерка для угля. Она отчаянно прижала его к своей груди.

«О, Боже, я теперь даже не знаю, в какой стороне находится дом, тем более угольный склад. Я потерялась в ночи». Она посмотрела наверх, надеясь увидеть хоть какой-то свет, но небо было черным. Даже холодные далекие звезды исчезли.

На мгновение ей захотелось закричать и кричать до тех пор, пока кто-нибудь не проснется, не зажжет фонарь и не проводит ее домой.

Но гордость запрещает ей это. Потеряться на своем собственном дворе, всего в нескольких шагах от двери кухни? Она не сможет жить с таким позором.

Она надела ведро себе на руку и стала неловко ползать на четвереньках по темной земле. Рано или поздно она наткнется на что-нибудь — дом, стопку дров, конюшню, колодец — и определит свое местонахождение. Будет быстрее, если она встанет и пойдет. И не будет чувствовать себя дурой. Но она может опять упасть и подвернуть ногу. И тогда она будет беспомощна, пока кто-нибудь не найдет ее. Все равно, что, но что-то надо было делать, это лучше, чем лежать одинокой, беспомощной и потерявшейся.

Где была стена? Здесь где-то должна быть она, ей казалось, будто она проползла полпути в Джонсборо. Ей стало страшно. Казалось, темнота никогда не спадет, а она все будет ползать и ползать.

«Перестань! — сказала она себе, — перестань сейчас же!

Она задыхалась.

С трудом она встала на ноги и заставила себя дышать спокойнее. «Я — Скарлетт О'Хара, — сказала она себе. — Я в Таре и знаю каждый фут этого места лучше, чем свои пять пальцев. Ну и что, если я не могу видеть дальше четырех дюймов впереди себя? Я знаю, что там находится, надо только найти это. И сделаю я это на ногах, а не на четвереньках, как какая-то малышка или собака». Она подняла подбородок и выпрямила свои тоненькие плечики. Слава Богу, никто не видел ее распростертой в грязи или ползающей по кругу.

Никогда еще в своей жизни она не была побита: ни старой армией Шермана, ни худшими из «саквояжников». Никто, ничто не побьет ее, если она не позволит этого сделать. Что за мысль: испугаться темноты, как какаянибудь плакса, трусиха!

«Я, кажется, начинаю ныть, — подумала она с отвращением. — Я не позволю этому случиться. Как только спустишься вниз до конца, дорога может вести только вверх. Если я привела в беспорядок жизнь, я и разберу ее. И в этом я не солгу».

Держа угольное ведерко прямо перед собой, Скарлетт пошла вперед твердыми шагами. Почти сразу же металлическое ведерко стукнулось обо что-то. Она громко засмеялась, когда почувствовала резкий хвойный запах свежесрубленной сосны. Она была у дровяного склада с кучей угля рядом с ним. Это было точно то место, куда она шла.

Железная дверца печки захлопнулась с громким стуком. Мамушка заворочалась в постели. Скарлетт поспешила снова натянуть на нее — покрывало. В комнате было холодно.

Превозмогая боль. Мамушка посмотрела на Скарлетт.

— У тебя грязное лицо и руки, — проворчала она слабым голосом.

— Я знаю, — сказала Скарлетт. — Я помою их сию минуту.

Прежде чем старушка унесется обратно, Скарлетт поцеловала ее в лоб. — Я люблю тебя. Мамушка.

— Нет надобности говорить мне то, что я уже знаю.

Мамушка снова провалилась в забытье.

— Есть необходимость, — сказала ей Скарлетт.

Она понимала, что Мамушка не могла ее слышать, но все равно продолжала говорить, уже для себя.

— Есть много необходимостей. Я не говорила ничего Мелани и Ретту до тех пор, пока не стало поздно. У меня не было времени, чтобы понять, что я их люблю, и тебя тоже. По крайней мере, с тобой я не совершу ошибки, которую допустила с ними.

Скарлетт взглянула на лицо умирающей старухи.

— Я люблю тебя. Мамушка, — прошептала она. — Что случится со мной, когда тебя не будет?

Глава 2

Голова Присей просунулась в притворенную дверь комнаты больной.

— Мисс Скарлетт, мистер Уилл просил меня посидеть с Мамушкой, пока вы будете завтракать. Далила говорит, что вы измотаете себя ухаживанием за больной, и она приготовила вам большой кусок ветчины с подливкой.

— Где мясной бульон для Мамушки? — спешно спросила Скарлетт. — Далила знает, что утром она должна приносить теплый бульон.

— Он у меня в руке. — Присей открыла дверь локтем, держа поднос перед собой. — Но Мамушка спит, мисс Скарлетт. Вы хотите ее разбудить, чтобы накормить бульоном?



— Оставь его закрытым и держи поднос около печки. Я покормлю ее, когда приду обратно.

Скарлетт почувствовала себя голодной. Аромат горячего бульона заставил ее желудок сжаться.

Она спешно вымыла лицо и руки на кухне. Ее платье тоже было грязным, но с этим придется смириться. Она наденет чистое после «еды.

Уилл как раз поднимался из-за стола, когда Скарлетт вошла в столовую. Фермеры не могут тратить время зря, особенно в такой светлый и теплый день, какой обещало раннее золотое солнце за окном.

— Я могу помочь вам, дядя Уилл? — спросил с надеждой Уэйд.

Он вскочил, чуть не уронив стул. Затем он увидел мать, и его лицо побледнело. Ему придется остаться за столом и демонстрировать свои лучшие манеры, или она рассердится. Он подошел отодвинуть стул для Скарлетт.

— Какие милые манеры у тебя, Уэйд, — проворковала Сьюлин. — Доброе утро, Скарлетт. Гордишься ли ты своим юным джентльменом?

Скарлетт озадаченно посмотрела на Сьюлин, затем на Уэйда. Он был совсем еще ребенком, но что заставило Сьюлин быть столь слащаво притворной? Она вела себя так, как будто Уэйд был ее партнером по танцу, с которым она собиралась пофлиртовать.

Это был очень симпатичный мальчик, с удивлением обнаружила Скарлетт. Большой для своего возраста, он выглядел тринадцатилетним, хотя ему еще не исполнилось двенадцати.

«Боже, что я буду делать с одеждой для Уэйда? Об этом всегда заботился Ретт. Я даже не знаю, что носят мальчики, что где покупать. Его руки торчат из рукавов, ему необходима одежда большего размера. Надо поторопиться. Скоро начинаются школьные занятия, если уже не начались, я даже не знаю, какое сегодня число».

Скарлетт тяжело опустилась на стул, который придерживал Уэйд. Она надеялась, что он сможет рассказать, что ей нужно было знать. Но сначала она позавтракает. У нее уже слюнки текут.

— Спасибо, Уэйд Хэмптон, — рассеянно сказала она.

Ветчина выглядела безупречно: розовая и сочная, с хрустящей коричневой корочкой жира, окаймлявшей кусок. Она бросила салфетку на колени, даже не разворачивая ее, и схватила вилку с ножом.

— Мама? — сказал осторожно Уэйд.

— А? — Скарлетт с удовольствием взялась за ветчину.

— Могу ли я пойти в поле помогать дяде Уиллу, пожалуйста? Скарлетт нарушила основное правило поведения за столом и стала разговаривать с полным ртом. Ветчина была великолепна.

— Да, да иди.

Она уже отрезала другой кусок.

— Я тоже, — подала голосок Элла.

— Я тоже, — вторила ей эхом Сюсси.

— Вас не приглашают, — сказал Уэйд. — Поле — это мужское дело. Девочки остаются дома.

Сюсси разревелась.

— Взгляни, что ты наделала? — сказала Сьюлин.

— Я? Это шумит не мой ребенок.

Скарлетт всегда старалась избегать ссор с Сьюлин, когда приезжала в Тару, но привычка была сильней. Они начали ссориться еще малышками и никогда этого не прекращали.

«Я не дам испортить ей мой завтрак», — и Скарлетт сконцентрировала свое внимание на размазывании масла. Она даже не подняла глаза, когда Уэйд вышел вместе с Уиллом, и рев Эллы присоединился к реву Сюсси.

— Тише, вы обе, — громко сказала Сьюлин.

Скарлетт полила подливкой свою овсянку, наложила горку каши на кусок ветчины, поддерживая все это ножом.

— Дядя Ретт отпустил бы меня, — рыдала Элла.

«Я не буду слушать, — подумала Скарлетт, — я заткну себе уши и буду наслаждаться завтраком». Она положила ветчину с овсянкой себе в рот.

— Мама… Мама, когда дядя Ретт приедет в Тару?

Голос Эллы был резким, сверлящим. Скарлетт услышала эти слова, несмотря на свое решение не слушать. Что она может сказать? Как бы она ответила на вопрос Эллы? «Никогда». Она не могла бы поверить в это даже сама. Она с неохотой взглянула на красное личико своей дочери. Элла все испортила. «Не могла бы она меня оставить в покое хотя бы на время завтрака?»

У Эллы были рыжие курчавые волосы ее отца, Фрэнка Кеннеди. Они прилипали к ее заплаканному личику, как ржавые нити проволоки, все время выбиваясь из плотно завязанных Присей кос, как бы она ни смачивала их водой. Тело Эллы тоже было похоже на проволоку — одна кожа и кости. Она была старше Сюсси на полгода, но Сюсси уже была на полголовы выше и намного тяжелее, так что могла безнаказанно задирать Эллу.

«Ничего странного, — подумала Скарлетт, — что Элла хочет, чтобы Ретт приехал. Он действительно заботился о ней, а я нет. Она действует мне на нервы точно так же, как и Фрэнк, и как бы я ни старалась, я все равно не могу полюбить ее».

— Мама, когда дядя Ретт приедет? — снова спросила Элла.

Скарлетт резко отодвинула свой стул и встала из-за стола.

— Это дело взрослых, — сказала она. — Я пойду присмотреть за Мамушкой.

Она не могла думать о Ретте сейчас, она подумает о нем позже, когда не будет так расстроена. Было более важно — гораздо более важно — уговорить Мамушку выпить немного бульона.

— Еще одну маленькую ложечку. Мамушка, дорогая, это сделает меня счастливой.

Старушка отвернулась от ложки.

— Устала, — выдохнула она.

— Я знаю, — сказала Скарлетт, — я знаю. Тогда спи, я не буду больше тебе докучать.

Она посмотрела на почти полную тарелку. Мамушка с каждым днем ела все меньше и меньше.

— Мисс Эллин… — слабо позвала Мамушка.

— Я здесь. Мамушка, — ответила Скарлетт.

Ей все время причиняло боль, когда Мамушка не узнавала ее, когда она думала, что это руки матери Скарлетт так любяще ласкали ее. «Это не должно меня тревожить, — постоянно повторяла себе Скарлетт. — Ведь это мама все время ухаживала за больными, а не я. Мама была добра ко всем, она была ангелом, она была безупречной леди. Я должна гордиться тем, что меня принимают за нее. Кажется, я попаду в ад, ревнуя, что Мамушка любила ее сильнее… только я не особенно верю в ад… или небеса».

— Мисс Эллин…

— Я здесь. Мамушка.

Старые глаза полуоткрылись.

— Ты не мисс Эллин.

— Мамушка, это Скарлетт — твоя Скарлетт.

— Мисс Скарлетт… мне нужен мистер Ретт. Что-то сказать…

Скарлетт прикусила губу. «Он мне тоже нужен, — она молча плакала. — Очень нужен. Но он ушел. Мамушка. Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь».

Она увидела, что Мамушка опять провалилась в беспамятство, и была теперь даже рада этому. По крайней мере, Мамушка не чувствовала боли. Ее собственное сердце ныло, как будто оно было истыкано ножами. Ей так не хватало Ретта, особенно сейчас, когда Мамушка все быстрее и быстрее скатывалась к смерти: «Если бы он просто мог быть здесь, рядом со мной, переживая ту же боль, что и я, поскольку Ретт любил Мамушку, и Мамушка любила его. Он никогда не старался, чтобы заработать чье-либо расположение так, как Мамушкино. У него разобьется сердце, когда он узнает, что Мамушка умерла. Он будет так сожалеть, что не смог проститься с ней…»

Скарлетт подняла голову, ее глаза расширились. Конечно, какой же дурой она была. Она взглянула на высохшую старушку.

— Мамушка, дорогая, благодарю тебя, — вздохнула она. — Я пришла к тебе за помощью, чтобы ты все снова исправила, и ты это сделаешь, как ты все время делала.

Она нашла Уилла в конюшне, вытирающего лошадь.

— Уилл, я так рада, что нашла тебя, — сказала Скарлетт.

Ее зеленые глаза сверкали, щеки покрылись настоящим румянцем.

— Можно мне взять лошадь и багти? Мне надо съездить в Джонсборо. — Ты ведь не планировал поехать в Джонсборо сам?

Она затаила дыхание, пока ждала ответа.

Уилл спокойно посмотрел на нее. Он понимал Скарлетт лучше, чем она ожидала.

— Я могу что-нибудь сделать для тебя?

— Уилл, ты такой милый, хороший. Я бы с удовольствием осталась с Мамушкой, но мне очень надо оповестить Ретта об этом. Она спрашивает о нем, и он ее так любил, что никогда не простит себе, если не попрощается с ней.

Она потрепала гриву лошади.

— Он в Чарльстоне по семейным делам, его мамочка не может даже вздохнуть, не спросив его совета.

Скарлетт подняла глаза, увидела ничего не выражающее лицо Уилла, затем отвернулась. Она стала заплетать гриву, тщательно выполняя свою работу, как будто от нее зависела ее жизнь.

— Я дам тебе его адрес, чтобы ты послал телеграмму. И лучше бы ты послал ее от своего имени, Уилл. Ретт знает, как я обожаю Мамушку. Он может подумать, что я сильно преувеличиваю серьезность ее болезни. Он подумает, что я соображаю не больше, чем майский жук.

Уилл знал, что это была откровенная ложь.

— Я думаю, ты права, — сказал он медленно, — Ретт должен приехать как можно скорее. Я тотчас же отправлюсь в путь, верхом будет быстрее, чем в упряжке.

— Спасибо, адрес у меня в кармане.

— Я приеду обратно к обеду, — сказал Уилл.

Он снял с крючка седло. Скарлетт ему помогала. Ее переполняла энергия. Она была уверена, что Ретт приедет. Он сможет быть в Таре через два дня, если отправится из Чарльстона, как только получит извещение.

Но Ретт не приехал через два дня. И через четыре, и через пять. Скарлетт перестала прислушиваться к шуму колес и стуку копыт на подъезде к дому. Она вымотала себя, напрягая слух. Теперь ее вниманием завладел ужасный хрипящий шум, тщетные попытки Мамушки дышать. Казалось невозможным, что это обессилевшее, чахнущее тело находило силы, чтобы вбирать в легкие воздух, а затем выдыхать его. Но она дышала раз за разом, сосуды на ее иссохшейся шее пульсировали.

Сьюлин присоединилась к дежурствам Скарлетт.

— Она и моя Мамушка, Скарлетт.

Вся ревность и жестокость, продолжавшиеся между ними всю жизнь, были позабыты в совместном усилии помочь старой негритянке. Они снесли вниз все подушки, чтобы выпрямить ее, держали задний котел постоянно под паром. Они мазали маслом ее потрескавшиеся губы, поили с ложечки водой.

Но ничто не облегчало страданий Мамушки. Она с сожалением смотрела на них:

— Не выматывайте себя, вы мне ничем не поможете.

Скарлетт приложила руку к ее губам.

— Тише, — попросила она, — побереги силы.

«Почему, — молча взывала она к Богу, — почему Ты не дашь ей умереть спокойно и легко, когда она блуждает по своему прошлому? Почему Ты будишь ее и заставляешь страдать? Она была хорошей всю свою жизнь, все время заботилась о других, никогда о себе. Она заслуживает лучшего. Я никогда не склоню свою голову перед тобой, пока я живу».

Она громко читала Мамушке потрепанную старую Библию. Она читала псалмы, и ее голос не выдавал боли и нечестивого раздражения в сердце. Когда опустилась ночь, Сьюлин зажгла лампу и сменила Скарлетт, потом она вновь заняла свое место, потом опять Сьюлин, пока Уилл не отослал ее немного отдохнуть.

— Ты тоже, Скарлетт, — сказал он. — Я посижу с Мамушкой. Читать я плохо умею, но зато многое из Библии знаю наизусть.

— Тогда рассказывай. Но я не оставлю Мамушку. Я не могу.

Она села на пол и прислонилась к стенке, прислушиваясь к ужасающим звукам смерти.

Когда первый тонкий луч света осветил окна, звуки неожиданно изменились: каждый вздох стал более шумным, промежутки между ними увеличились. Скарлетт вскочила на ноги. Уилл поднялся со стула.

— Я позову Сьюлин, — сказал он.

Скарлетт заняла его место у постели.

— Ты хочешь, чтобы я подержала твою руку. Мамушка? Дай я ее подержу.

От усилия на лбу Мамушки появились складки.

— Так… устала.

— Я знаю, знаю. — Не утомляй себя еще больше разговором.

— Хотела… дождаться до… мистера Ретта.

Скарлетт проглотила слезы. Она не может плакать «сейчас.

— Мамушка. Отдыхай. Он не может приехать.

Она услышала спешащие шаги на кухне.

— Идет Сьюлин. И мистер Уилл. Мы будем с тобой, дорогая. Мы все любим тебя.

Тень упала на кровать, и Мамушка улыбнулась.

— Она ждала меня, — сказал Ретт.

Скарлетт посмотрела на него, не веря своим глазам.

— Подвинься, — мягко сказал он. — Дай мне подойти поближе к Мамушке.

Скарлетт поднялась, чувствуя его близость, его силу, мужественность, и ее колени ослабли. Ретт подвинул Скарлетт и опустился на колени около Мамушки.

Он пришел. Все будет в порядке. Скарлетт склонилась рядом с ним, плечом касаясь его руки, и она была счастлива, в то время как ее сердце разрывалось по Мамушке. Он приехал, Ретт рядом. «Какой же дурой я была, когда потеряла всякую надежду на это».

— Я хочу, чтобы ты сделал одну вещь для меня, — заговорила Мамушка.

Ее голос окреп, как будто она берегла силы для этого момента. Ее дыхание стало легче и чаще.

— Все, что угодно. Мамушка, — ответил Ретт. — Я сделаю все, что ты хочешь.

— Похорони меня в моей шелковой красной нижней юбке, которую ты подарил мне. Проследи за этим. Я знаю, что Люти положила глаз на нее.

Ретт засмеялся. Скарлетт была шокирована. Смех у постели умирающей. Затем она поняла, что Мамушка тоже беззвучно смеялась.

Ретт положил руку к себе на сердце.

— Я клянусь тебе, что Люти даже не увидит ее. Я позабочусь, чтобы ты забрала ее с собой на небеса.

Мамушка протянула руку к нему, делая знак придвинуться поближе к ней.

— Не оставляй мисс Скарлетт, — сказала она. — Ей нужна забота, а я уже больше не могу заботиться о ней.

У Скарлетт перехватило дыхание.

— Я позабочусь. Мамушка, — сказал Ретт.

— Поклянись в этом, — голос ее звучал слабо, но твердо.

— Я клянусь, — ответит Ретт.

Мамушка тихо вздохнула.

Скарлетт выдохнула с рыданием.

— Дорогая Мамушка, благодарю, — плакала она. — Мамушка…

— Она не слышит тебя, Скарлетт, она умерла.

Он провел своей большой рукой по лицу Мамушки, закрывая ей глаза.

— Целый мир ушел, целая эра закончилась, — сказал он мягко. — Пусть она покоится в мире.

— Аминь, — сказал Уилл от дверей.

Ретт повернулся.

— Привет, Уилл, Сьюлин.

— Ее последняя мысль была о тебе, Скарлетт, — плакала Сьюлин. — Ты все время была ее любимицей.

Она стала громко рыдать. Уилл обнял ее, давая своей жене выплакаться.

Скарлетт подбежала к Ретту, протягивая руки, чтобы обнять его.

— Я так скучала по тебе, — сказала она.

Ретт поймал запястья ее рук и удержал их.

— Не надо, Скарлетт, — сказал он. — Ничего не изменилось.

Скарлетт не могла сдержать себя.

— Что ты имеешь в виду? — громко заплакала она.

Ретт вздрогнул.

— Не заставляй меня повторять это снова, Скарлетт. Ты отлично знаешь, о чем я говорю.

— Я не знаю. Я не верю тебе. Ты не сможешь покинуть меня, когда я тебя люблю и нуждаюсь в тебе. О, Ретт, не смотри на меня так. Почему ты не обнимешь меня и не утешишь? Ты обещал Мамушке.

Ретт покачал головой, слабо улыбнувшись.

— Ты такой ребенок, Скарлетт. Ты знала меня все эти годы, но, если тебе захочется, ты можешь забыть все, что выучила за это время. Я солгал. Я лгал, чтобы осчастливить последние мгновения старушки. Помни, моя милая, я негодяй, а не джентльмен.

Он пошел к двери.

— Не уходи, Ретт, пожалуйста, — рыдала Скарлетт.

Потомона закрыла обеими руками рот, чтобы остановить себя. Она перестанет уважать себя, если попросит его еще раз. Она резко отвернулась, не желая видеть его выходящим. Она увидела триумф в глазах Сьюлин и сожаление в глазах Уилла.

— Он вернется, — сказал она, высоко держа голову. — Он все время возвращается.

«Если я буду повторять это достаточно часто, — подумала она, — то я поверю в это. Может быть, это будет правдой».

— Постоянно, — сказала она, глубоко вздохнув. — Где Мамушкина нижняя юбка, Сьюлин? Я должна проследить, чтобы Мамушку похоронили в ней.

Скарлетт контролировала себя, пока не закончилась процедура омовения и одевания тела Мамушки. Но когда Уилл внес гроб, она стала трястись. Не говоря ни слова, она вышла.

Она налила полстакана виски из графина в столовой и выпила его тремя обжигающими глотками. Тепло разлилось по ее измотанному телу, она перестала дрожать.

«Мне нужен воздух, — подумала она. — Мне нужно выбраться из этого дома, подальше от них всех». Она слышала испуганные голоса детей на кухне. Ее нервы не выдержали. Она подхватила юбки и побежала.

На улице утренний воздух был свежим и прохладным. Скарлетт глубоко дышала, наслаждаясь свежестью. Легкий бриз подхватил прилипающие к ее шее волосы. Когда она расчесывалась в последнее время? Она не могла вспомнить. Мамушка бы очень рассердилась. Она прикусила правую руку, чтобы сдержать свое горе, и пошла по высокой траве пастбища вниз, к окаймлявшему реку лесу. Огромные сосны сладко пахли, в тени лежал мягкий покров выцветших игл, опадавших уже сотни лет. Под их укрытием Скарлетт осталась одна. Она устало опустилась на мягкую землю, затем уселась, опираясь спиной на ствол дерева. Ей надо было подумать, должен же быть выход, чтобы спасти свою жизнь из руин.

Но она не могла собраться с мыслями. Она так запуталась, так устала.

Она уставала и раньше. Даже больше, чем сейчас. Когда ей надо было добраться до Тары из Атланты через войска янки, она не позволила усталости остановить ее. Когда ей приходилось рыскать в поисках еды по всей округе, она не сдалась. Когда она собирала хлопок, пока ее руки не одеревенели, когда она впрягала себя в плуг, как будто была мулом, когда ей нужно было найти силу, чтобы выжить, несмотря ни на что, она не сдалась. Она не собиралась сдаваться и сейчас. Поражение было не в ее натуре.

Она глядела вперед, встречаясь лицом к лицу со всеми своими горестями. Смерть Мелани… Мамушки… Ретт, покидающий ее…

Это было хуже всего. Ретт, покидающий ее… Вот что ей придется выдержать. Она слышала его голос: «Ничего не изменилось».

Это не могло быть правдой! Но это была правда.

Ей надо придумать способ вернуть его. Она всегда знала, как заполучить любого нужного ей мужчину, а Ретт был таким же мужчиной, как и все, не так ли?

Нет, он был не такой, как все, и поэтому она хотела его. Она вздрогнула, внезапно испугавшись. Что, если в этот раз она не победит? Она все время выигрывала, тем или иным способом. Она все время получала то, что хотела. До сих пор.

Над ее головой хрипло прокричала голубая сойка. Скарлетт взглянула наверх, послышался второй насмешливый крик.

— Оставь меня в покое, — сказала она.

Птичка улетела.

«Надо подумать, вспомнить, что сказал Ретт. Не этим утром или прошлой ночью, когда умирала Мамушка. Что он сказал у нас дома, когда уезжал из Атланты? Он говорил и говорил. Он был так спокоен, так ужасно терпелив».

Она вспомнила одно почти забытое выражение, и ее усталость как рукой сняло. Она нашла то, что ей нужно было. Да, да, она помнила это отчетливо. Ретт предложил ей развод. Затем, после ее яростного отказа, он произнес это. Скарлетт закрыла глаза, слушая его голос опять: «Я буду приезжать достаточно часто, чтобы не было сплетен».

Она улыбнулась. Она еще не выиграла, но у нее был шанс. Хотя бы для начала. Она поднялась, стряхнула сосновые иголки с платья и волос. Наверное, она выглядит растрепанной.

Грязно-желтая рука Флинт медленно текла под уступом, на котором возвышались сосны. Скарлетт посмотрела вниз и бросила в реку горсть сосновых иголок. Их подхватил водоворот течения.

— Все время в движении, — пробормотала она. — Прямо как я. Никогда не смотреть назад. Что сделано, то сделано. Пошевеливайся.

Она взглянула на яркое небо. Полоска ослепительно белых облаков быстро пересекла небосвод. «Будет холодать, — подумала она. — Нужно одеться потеплее на похороны». Она повернула к дому. Ей надо добраться домой и привести себя в порядок. Она обязана выглядеть опрятно. Мамушка всегда сердилась, когда она не следила за собой.

Глава 3

Скарлетт пошатывалась. Она, должно быть, так же устала, как уже когда-то уставала в своей жизни, но она не могла вспомнить, когда. Она слишком устала, чтобы вспомнить.

«Я устала от похорон, я устала от смерти, я устала от распада моей жизни».

Кладбище в Таре было не очень большим. «Могила Мамушки отличалась от Мединой своими размерами, — подумала Скарлетт, — но Мамушка так высохла, что ей не нужна была такая большая могила».

Дул резкий ветер. Хотя небо было ясным, и день стоял солнечный, пожелтевшие листья носились по небу, гонимые ветром. «Приближается осень, — подумала она. — Раньше мне нравилась осень в деревне, прогулки в лесах на лошади. Земля выглядела так, как будто ее осыпали золотом, и воздух был вкуса сидра. Так давно это было. После смерти Па в Таре больше не катались по-настоящему на лошадях».

Она посмотрела на надгробия. Джералд О'Хара, родился в графстве Миг, Ирландия. Эллин Робийяр О'Хара, родилась в Саванне, Джорджия. Джералд О'Хара, младший. Три маленьких камня, один похож на другой. Братья, но которых она никогда не увидит. Мамушку похоронили здесь же, рядом с мисс Элети, ее первой любовью, а не на кладбище для слуг. «Сьюлин орала до небес, но я выиграла эту битву, как только Уилл принял мою сторону. Если Уилл что-то решил, то это остается непререкаемым. Плохо, что он такой несгибаемый и не разрешает мне дать ему денег. Дом выглядит ужасно. И кладбище тоже. Сорняки повсюду, все это откровенно постарело. Эти похороны тоже откровенно никудышные. Мамушке бы они не понравились. Этот черный проповедник все говорил и говорил, а он даже не знал ее. Мамушка бы не потратила на него ни минутки, она была романской католичкой, как все в доме Робийяров, за исключением дедушки. Нам надо было бы позвать священника, но ближайший был в Атланте, и это заняло бы несколько дней. Бедная Мамушка. Бедная мама тоже умерла и была похоронена без священника. Па тоже, ко вряд ли его это так беспокоило. Он все время дремал во время молитвы по вечерам».

Скарлетт посмотрела на неухоженное кладбище, затем на обшарпанный фасад дома. «Я рада, что мама не увидит все это, — подумала она с неожиданной болью и раздражением. — Это разбило бы ей сердце». Скарлетт увидела на мгновение высокую, стройную фигуру матери так отчетливо, как будто Эллин О'Хара была среди пришедших на похороны. Всегда опрятная, с белыми руками, занятыми шитьем или одетыми в перчатки для поездки по делам милосердия, с мягким голосом, постоянно занятая наведением порядка, который при ней соответствовал жизни Тары. Как она это делала? Скарлетт молча плакала. «Как она делала мир удивительным все время, пока была здесь? Мы все были так счастливы тогда. Что бы ни случилось, мама всегда могла это исправить. Как бы я хотела, чтобы она была здесь! Она бы прижала меня к себе, и все мои несчастья исчезли бы.

Нет, нет, я не хочу, чтобы она была здесь, ее бы так огорчило, если бы она увидела, что стало с Тарой, что стало со мной. Она бы разочаровалась во мне, и я бы не вынесла этого. Что угодно, только не это. Я не буду думать об этом, я не должна. Я подумаю о чем-нибудь другом — интересно, сообразила ли Далила приготовить что-нибудь поесть для людей после похорон. Сьюлин не подумала бы об этом, да и не решилась бы потратить деньги на закуску.

Это вряд ли сказалось бы на ее бюджете — здесь почти никого нет. Только этот черный проповедник выглядит способным есть за двадцать человек. Если он не перестанет говорить об успокоении на груди Абрама и пересечении реки Иордан, то я закричу. Эти три тощие женщины, которых он называет хором, здесь единственные люди, которые не дергаются от смущения. Ничего себе хор! Тамбурины и духовые! Мамушке нужно что-нибудь торжественное на латыни, а не «Поднимаясь на лестницу Якова». Хорошо хотя бы, что здесь почти никого нету, только Сьюлин, Уилл и я, да еще дети и слуги. По крайней мере, мы все любили Мамушку и переживаем ее смерть. Глаза Большого Сэма покраснели от слез. Посмотрите на бедного старого Порка, также выплакавшего свои глаза. Его волосы почти что белые, я никогда не думала, что он так стар. Дилси не выглядит на свои годы, она не изменилась ни капельки с того момента, как приехала в Тару…»

Истощенное, блуждающее сознание Скарлетт неожиданно обострилось. Что делают здесь Порк и Дилси? Они не работали в Таре уже много лет. С тех пор, как Порк стал слугою Ретта, а Дилси, жена Порка, переехала в дом Мелани в качестве Мамушки Бо. Как они очутились здесь, в Таре? Они никак не могли узнать о смерти Мамушки. Если только Ретт не сказал им.

Скарлетт посмотрела через плечо. Вернулся ли Ретт? Ничто не говорило о его присутствии.

Как только кончилась служба, Скарлетт сделала знак Порку. Пусть Уилл и Сьюлин общаются с проповедником.

— Это печальный день, мисс Скарлетт, — из глаз Порка все еще струились слезы.

— Да, Порк, — сказала она. Не надо торопить его, иначе она никогда не узнает то, что ее интересовало.

Скарлетт пошла рядом со старым черным слугой, слушая его воспоминания о мистере Джералде, Мамушке и о первых днях Тары. Она ведь забыла, что Порк так долго был рядом с ее отцом. Он приехал в Тару вместе с Джералдом, когда здесь еще ничего не было, кроме сожженного строения и полей, поросших кустарником. Да, Порку, должно быть, ухе семьдесят или больше.

Понемногу она выжала информацию, которая была нужна ей. Ретт уехал жить в Чарльстон. Порк упаковал все вещи Ретта и отвез их на станцию для отправки. Это было его последней обязанностью в качестве слуги Ретта, он ушел на пенсию с премией, достаточной для приобретения собственного очага.

— Я тоже помогу своей семье, — гордо заявил Порк. — Дилси не надо будет больше работать, а у Присей будет приданое. Присей не красавица, мисс Скарлетт, и ей скоро двадцать пять, но с ожидающим ее наследством она так же легко поймает себе жениха, — как и симпатичная девчонка, у которой нет денег.

Скарлетт все улыбалась и согласилась с Порком, что мистер Ретт был отличным джентльменом. Внутри же ее раздирала ярость. Щедрость этого замечательного джентльмена смешивала все ее планы. Кто будет заботиться об Уайде и Элле, когда уйдет Присей? И как она найдет хорошую няньку для Бо? Он только что потерял свою мать, а его отец полусумасшедший от горя, и теперь единственный человек в доме, который был в здравом уме, уезжает. Ей бы хотелось тоже вот так собраться и уехать, оставив все и всех позади себя. «Матерь божья! Я приехала в Тару, чтобы отдохнуть, выправить свою жизнь, а все, что я здесь нашла, — это проблемы, которые мне придется решать — Найду ли я когда-нибудь спокойствие?»

Уилл тихо и спокойно Предоставил Скарлетт передышку. Он отправил ее спать и наказал всем, чтобы ее не беспокоили. Она проспала почти восемнадцать часов и проснулась, уже зная, с чего ей начинать.

— Я надеюсь, ты хорошо поспала? — спросила Сьюлин, когда Скарлетт спустилась вниз к завтраку. Ее голос был отвратительно слащавым. — Ты, должно быть, ужасно устала после всего, что перенесла.

Скарлетт поняла, что со смертью Мамушки перемирие закончилось. Глаза ее опасно засверкали. Она знала, что Сьюлин помнила об отвратительной сцене, которую она устроила, упрашивая Ретта не покидать ее. Но отвечала она такими же приторными словами.

— Я едва успела почувствовать прикосновение головы к подушке, как сразу же провалилась в сон. Деревенский воздух освежает и успокаивает.

«Ты, тварь противная», — добавила она про себя. Спальня теперь принадлежала Сюсси, старшему ребенку Сьюлин, и Скарлетт чувствовала себя посторонней. Сьюлин также знала это, Скарлетт была уверена. Но это неважно. Ей надо сохранить хорошие отношения со Сьюлин, если она собирается выполнить свой план. Она улыбнулась сестре.

— Что смешного, Скарлетт? У меня пятно на носу или еще что-то? Голос Сьюлин заставил Скарлетт заскрипеть зубами, но она продолжала улыбаться.

— Прости, Сьюлин. Я просто вспомнила вчерашний глупый сон. Мне снилось, что мы были опять детьми, и Мамушка стегала меня прутиком персикового дерева. Помнишь эти прутики?

Сьюлин засмеялась.

— Конечно, помню. Люти тоже стегает ими девочек. Я постоянно чувствую, как будто меня жалят, когда она их наказывает.

Скарлетт наблюдала за лицом сестры.

— Я удивлена, что у меня не осталось миллиона рубцов, — сказала она. — Я была такой ужасной девчонкой, не знаю, как вы с Кэррин меня терпели.

Она намазывала маслом печенье так, как будто только это ее занимало.

Сьюлин выглядела подозрительной.

— Ты действительно мучила нас, Скарлетт. Каким-то образом ты умудрялась сваливать всю вину за драки на нас.

— Я знаю. Я была ужасной. Даже, когда мы повзрослели. Я гоняла вас, как мулов, когда надо было собирать хлопок после того, как янки обокрали нас.

— Ты едва не убила нас. Еле живых после брюшного тифа, ты вытащила нас из постелей под жаркое солнце…

Сьюлин стала живей и эмоциональней, когда повторяла свои обиды, вынашиваемые многие годы.

Скарлетт кивнула вдохновляюще, издавая сокрушающиеся вздохи. Она подумала о том, как Сьюлин любит жаловаться. Это ее хлеб и мясо. Она подождала, пока Сьюлин не выговорится.

— Я так ужасно себя чувствую, и нет ничего, чем бы я могла возместить те неприятности, который я вам доставляла. Я думаю, Уилл не прав, не принимая от меня денег для вас всех. В конце концов, это ведь для Тары. Мужчины такие упрямые.

О, Сьюлин, я что-то придумала. Скажи «да», это будет такой радостью для меня. И Уилл не сможет придраться к этому. Что если я оставлю Эллу и Уэйда здесь и буду посылать деньги на их содержание? Они так зачахли в городе, что деревенский воздух будет им очень полезен.

— Я не знаю, Скарлетт. У нас и так будет много народу, когда родится еще один.

Сьюлин обуревала жадность, но она все еще проявляла осторожность.

— Я знаю, — с сочувствием произнесла Скарлетт. — Уэйд Хэмптон к тому же ест, как лошадь. Но это им так необходимо, бедным городским созданиям. Я думаю, будет уходить около сотни в месяц, чтобы их обуть и накормить.

Она сомневалась, что Уилл за год напряженной работы в Таре зарабатывал сто долларов наличными. «Сьюлин потеряла дар речи», — отметила с удовлетворением Скарлетт. Она была уверена, что к моменту ответа голос сестры вернется. «Я выпишу чек после завтрака», — подумала она.

— Это лучшее печенье из того, что я когда-либо пробовала, — сказала Скарлетт. — Можно, я возьму еще одно?

Она начинала себя чувствовать намного лучше, хорошо выспавшись, хорошо поев и пристроив своих детей. Она знала, что ей придется возвращаться в Атланту, — надо будет что-нибудь придумать насчет Бо Эшли, она пообещала Мелани. Но она подумает об этом позже. Она приехала в Тару ради деревенского спокойствия и тишины и собиралась насладиться этим, прежде чем снова уедет.

После завтрака Сьюлин вышла в кухню. «Наверняка, чтобы пожаловаться на что-то», — немилосердно подумала Скарлетт. Неважно. У нее есть шанс побыть одной…

«Дом такой тихий. Дети, наверное, завтракают на кухне, и, конечно, Уилл уже давно ушел в поле с Уэйдом, таскающимся за ним. Уэйд будет здесь намного счастливее, чем в Атланте, особенно, когда Ретт уехал. Нет, я не буду думать об этом сейчас, я сойду с ума, если начну. Я просто буду наслаждаться тишиной и спокойствием, ради которых и приехала сюда».

Она налила себе еще чашку кофе, не обращая внимания, что он был чуть теплым. Проникший через окно солнечный луч осветил картину на противоположной стене, над изрубцованной доской. Уилл проделал, большую восстановительную работу, чиня мебель, которую разбили янки, но даже он не мог стереть ни глубокие зарубины от их сабель, ни штыковую рану на портрете бабушки Робийяр.

«Солдат, который проткнул ее, очевидно, был пьян», — решила Скарлетт, так как он промазал и не попал в надменное, почти презрительное бабушкино лицо или в ее грудь, которая округло выступала из низкого выреза платья. Он только сделал прорез там, где была ее левая серьга, и сейчас она выглядела даже более интересной с одной сережкой.

Мать ее матери была единственным предком, который интересовал Скарлетт, и ее очень раздражало, что никто не рассказывал о ее бабушке. Была замужем трижды. Это все, что она узнала от своей матери, и никаких подробностей. Мамушка все время прерывала рассказы на самых интересных местах. Из-за бабушки происходили дуэли, а мода ее дней была скандальна, женщины намеренно увлажняли свои тонкие муслиновые платья, чтобы они прилипали к их ногам. И остальное тоже, судя по портрету.

Скарлетт посмотрела через плечо на портрет, когда выходила из комнаты. Интересно, какая она была на самом деле?

Общая комната носила на себе признаки бедности и постоянного пребывания детей. Скарлетт с трудом узнала обтянутый вельветом диван, где она мило усаживалась, когда появлялся очередной щеголь. Все было переставлено. Они признавала за Сьюлин право переделывать в доме все по своему вкусу, но это все же терзало ее. Это была не настоящая Тара.

Переходя из комнаты в комнату, она становилась все более унылой. Ничего не осталось по-прежнему. Каждый раз, приезжая домой, она находила все новые перемены и все большее одряхление. О, почему Уилл был таким упрямым?! Вся мебель нуждалась в новых чехлах, шторы превратились в тряпки, и можно было увидеть пол сквозь ковры. Она бы достала новые вещи для Тары, если бы Уилл разрешил ей. Тогда бы у нее не щемило сердце при виде так безжалостно истрепанных родных вещей.

«Она должна бы быть моею! Я бы лучше управилась здесь. Па всегда говорил, что оставит Тару мне. Но он не оставил завещания. В этом он весь, он никогда не думал о завтрашнем дне». Скарлетт бранилась, но не могла понастоящему сердиться на своего отца. Никто никогда не держал злобы на Джералда О'Хара: он был, как маленький непослушный ребенок, даже когда ему было шестьдесят.

«На кого я еще сержусь, так это на Кэррин. Маленькая сестричка не права, сделала то, что сделала, и я никогда не прощу ее, никогда. Она была упряма, как мул, когда решила пойти в монастырь, и я согласилась. Но она ни разу не сказала мне, что собирается третью часть Тары отдать в Качестве вступительного взноса в монастырь.

Она должна была сказать мне! Как-нибудь я бы нашла деньги. Тогда бы я обладала двумя из трех частей владения. Это, конечно, не полное владение, как должно было бы быть, но хотя бы четкий контроль. Тогда бы у меня было право голоса. А вместо этого я должна прикусывать язык и наблюдать, как все скатывается вниз, и позволять Сьюлин быть королевой. Это нечестно. Это я спасла Тару от янки и саквояжников. Она моя, неважно, что гласит закон, и она будет когда-нибудь принадлежать Уэйду, я прослежу за этим, чего бы это ни стоило».

Она положила голову на старую софу, покрытую потрескавшейся кожей, в маленькой комнате, из которой Эллин О'Хара тихо управляла плантацией. Здесь, казалось, сохранился застоявшийся запах маминой лимонно-вербеновой туалетной воды. Это и есть спокойствие, за которым она приехала. И несмотря на изменения и запущенность. Тара все еще была Тарой, все еще ее домом. И сердце ее было здесь, в комнате Эллин О'Хара.

Стук двери нарушил тишину.

Скарлетт услышала Эллу и Сюсси, идущих по коридору и болтающих о чем-то. Ей надо выбраться отсюда, она не выдержит шума и Конфликтов. Она поспешила на улицу. Ей все равно хотелось осмотреть поля. Они все были в рубцах пашни, плодородные и красные, как всегда.

Она быстро пересекла поросшую сорняком лужайку и прошла мимо хлева. Она никогда не справится с отвращением к коровам, даже если доживет до ста лет. Противные рогатые создания. На краю первого поля она облокотилась на ограду и вдохнула насыщенный аммиачный запах свежевспаханной земли.

«Уилл, безусловно, хороший фермер. Чтобы я ни делала, мы бы никогда не справились, если бы он не остановился здесь по дороге во Флориду и не решил остаться здесь. Он влюбился в эту землю, как другие мужчины влюбляются в женщин. А он даже не ирландец! Пока Уилл не появился, я все время думала, что только провинциальный ирландец, вроде Па, может так работать на земле».

На дальней стороне поля Скарлетт увидела Уэйда, помогающего Уиллу и Большому Сэму поправить покосившийся участок ограды. «Это полезные уроки для него, — подумала она. — Это его наследство». Она понаблюдала несколько минут за работающими. «Пора возвращаться в дом, — решила она. — Я забыла выписать чек для Сьюлин».

В подписи на чеке был весь характер Скарлетт. Четкая и неприукрашенная, без пятен и волнистых линий, как у начинающих писателей, она была деловая и прямая. Она посмотрела мгновение, прежде чем промокнуть ее, затем взглянула еще раз.

«Скарлетт О'Хара Батлер».

Когда она писала личные записки или приглашения, то следовала моде и добавляла сложные завитки к заглавным буквам, заканчивая послания замысловатыми вензелями под своим именем. Она сделала то же самое сейчас на обрывке оберточной бумаги. Затем взглянула еще раз на только что выписанный ею чек. На нем стояла дата. Ей пришлось спросить об этом Сьюлин, и она была шокирована ответом — 11 октября 1873 года. Более трех недель со дня смерти Мелли. Она пробыла в Таре уже двадцать четыре дня, ухаживая за Мамушкой.

Дата имела и другое значение. Бонни умерла более шести месяцев назад. Скарлетт может оставить глубокий траур, она может принимать приглашения, созывать к себе гостей. Она может вернуться в свет.

«Я хочу домой в Атланту. Мне нужно веселье. У меня было слишком много горя, слишком много смертей. Мне нужна жизнь».

Она сложила чек для Сьюлин.

«Я скучаю по магазину. Счетовые книги скорее всего в страшном беспорядке. И Ретт будет приезжать в Атланту, „чтобы не было сплетен“. Я должна быть там».

Единственным доносившимся до нее звуком был стук часов за закрытой дверью. Тишина, которой она так долго хотела, внезапно стала сводить ее с ума. Она резко вскочила на ноги.

«Я отдам чек Сьюлин после обеда, как только Уилл уйдет снова в поле.

Затем вечером упакуюсь и уеду завтра утром с утренним поездом.

Домой в Атланту. Тара уже больше не дом для меня, как бы я ни любила ее. Пора уезжать».

Дорога в Фэрхил заросла сорняком и корнями. Скарлетт помнила время, когда ее каждую неделю чистили и поливали, чтобы прибить пыль. «Было время, — с грустью думала она, — когда здесь в округе было по крайней мере десять плантаций, и люди постоянно приезжали и уезжали. А теперь осталась только Тара, и Тарлтоны с Фонтейнами. Все остальное — это обгоревшие камины и обсыпавшиеся стены. Мне действительно надо перебираться в город. Все в округе наводит меня на грустные размышления. Старая лошадь и рессоры багги были так же плохи, как и дорога». Она подумала о своем обитом тканью экипаже и объезженной упряжке. Ей необходимо поехать домой в Атланту.

Шумные приветствия в Фэрхиле рассеяли ее грусть. Как обычно, Беатриса Тарлтон была полна рассказами о своих лошадях и не интересовалась больше ничем. «Конюшням, — заметила Скарлетт, — поменяли крышу. Крыша же дома была в свежих заплатах. Джим Тарлтон выглядел стариком с посветлевшими волосами, но он собрал вместе с одноруким зятем, мужем Хетти, хороший урожай хлопка. Остальные три девушки откровенно были похожи на старых дев».

— Конечно, мы переживаем это несчастье день и ночь, — сказала Миранда, и все засмеялись.

Скарлетт их совсем не поняла. Тарлтоны могут смеяться по любому поводу. Может, это было как-то связано с рыжими волосами.

Не был новым для нее укол зависти. Она всегда желала быть членом такой любящей и веселой семьи, как Тарлтоны. Но она задушила зависть. Это было предательством по отношению к матери. Она пробыла у них довольно долго. А завтра придется поехать к Фонтейнам.

Было почти совсем темно, когда она приехала в Тару. Она услышала завывание младшей дочки Сьюлин еще до того, как открыла дверь. Определенно, пора ехать в Атланту.

Но услышанная новость мгновенно изменила ее планы. Когда Скарлетт вошла, Сьюлин подхватила вопящего ребенка и стала успокаивать его. Несмотря на засаленные волосы и бесформенное тело, Сьюлин выглядела более милой, чем когда была ребенком.

— Ох, Скарлетт, — воскликнула она, — у нас такая волнующая новость, ты никогда не догадаешься… Тише, сладкая, тебе дадут на ужин хорошую косточку, ты избавишься от этого своего дрянного старого зуба и тебе больше не будет больно.

«Если новый зуб — это и есть волнующая новость, я даже не хочу этого слышать», — собиралась сказать Скарлетт. Но Сьюлин не дала ей это сказать.

— Тони дома! — опередила Сьюлин. — Салли Фонтейн приезжала к нам, чтобы сказать это. Тони вернулся. Жив и здоров. Мы едем к Фонтейнам завтра на ужин, как только Уилл управится с коровами. Ох, как это замечательно, Скарлетт!

Сьюлин сияла. Округ опять наполняется людьми.

Скарлетт захотелось обнять сестру. Такого желания она раньше не испытывала. Сьюлин права. Это замечательно, что Тони вернулся. Она боялась, что больше никто никогда не увидит его. Теперь это ужасное воспоминание последней встречи с ним может быть забыто навсегда. Он был так измотан, промок до костей, дрожал. Кто бы не замерз и не испугался? Янки шли по пятам за ним, он спасал свою жизнь после убийства чернокожего, который избивал Салли, и скалливага, которые подговорили черного дурака напасть на белую женщину.

Тони вернулся домой! Она едва дождалась следующего вечера. Округ возвращался к жизни.

Глава 4

Плантация Фонтейнов называлась Мимозой из-за рощицы деревьев, что окружали выцветший желтый домик. Нежно-розовые цветы деревьев опадали в конце лета, но листья были еще ярко-зеленого цвета. Они качались, словно танцоры, подхваченные легким ветерком, отбрасывая дрожащие узоры теней на пестрые стены похожего на масло дома. Он выглядел теплым и гостеприимным в косых лучах заходящего солнца.

«Ох, я надеюсь. Тони не очень изменился, — нервозно подумала Скарлетт. — Семь лет — это такое долгое время». Она еле тащила ноги, когда Уилл снял ее с багги. А если Тони выглядит старым, усталым и разбитым, как Эшли? Ей будет тяжело это вынести. Она поплелась позади Уилла и Сьюлин по дорожке к дому.

Дверь с шумом распахнулась, и все ее опасения исчезли.

— Кто это тут прогуливается, будто идет в церковь? Вы не додумались поспешить и поприветствовать героя, который вернулся домой?

Смех наполнял голос Тони так же, как это было всегда, его волосы и глаза были такими черными, как раньше, его широкая улыбка такая же яркая и озорная.

— Тони! — закричала Скарлетт. — Ты все такой же.

— Это ты, Скарлетт? Иди сюда и поцелуй меня. Ты тоже, Сьюлин: Ты не была щедра на поцелуи, как твоя сестра в старые времена, но Уилл наверняка научил тебя некоторым вещам после того, как вы поженились. Я намереваюсь расцеловать каждую особу женского пола старше шести во всем штате Джорджия.

Сьюлин нервно хихикнула и посмотрела на Уилла. Легкая улыбка на его спокойном лице означала разрешение, но Тони даже не затруднил себя дождаться этого. Он обхватил ее за растолстевшую талию и запечатлел поцелуй у нее на губах. Она покраснела от смущения и удовольствия, когда он отпустил ее. Франтоватые братья Фонтейн уделяли мало внимания Сьюлин в довоенное время щеголей и красавиц. Уилл положил ей на плечо свою твердую и теплую руку.

— Скарлетт, милая, — закричал Тони, раскрыв объятия.

Скарлетт шагнула к нему, крепко обвила шею руками. Ты подрос в Техасе, — воскликнула она.

Тони смеялся, целуя подставленные губы. Затем он поднял свою ногу, чтобы показать всем сапоги на высоких каблуках.

— Если бы каждый вырос в Техасе, — сказал он, — я бы не удивился.

Алекс Фонтейн улыбался из-за плеча Тони.

— Вы услышите о Техасе больше, чем надо знать, — протянул он, — только если, конечно. Тони впустит вас в дом. Он забыл о таких вещах. В Техасе они все живут около лагерных костров, под звездами, вместо стен и крыши.

Алекс светился от счастья. «Он, кажется, сам не против обнять и расцеловать Тони, — подумала Скарлетт, — а почему бы и нет? Они росли вместе, как два пальца на руке. Алекс, наверное, скучал по нему ужасно». Неожиданно слезы брызнули у нее из глаз. Шумное возвращение Тони домой было первым радостным событием в округе после того, как войска Шермана опустошили все вокруг. Она едва ли знала, как реагировать на такой приход счастья.

Жена Алекса, Салли, взяла ее за руку, когда они вошли в потертую гостиную.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Скарлетт, — прошептала она. — Мы почти забыли, что такое веселье. Сегодня в доме было больше смеха, чем за последние десять лет вместе взятых. Мы заставим стропила звенеть сегодня.

Глаза Салли были тоже полны слез.

Затем стропила начали звенеть. Приехали Тарлтоны.

— Благодарение небесам, ты вернулся целым, мой мальчик, — Беатриса Тарлтон приветствовала Тони. — Ты можешь выбрать любую из моих трех девочек. У меня только один внук, а я не становлюсь моложе.

— Ох, Ма! — простонали хором Хетти, Камилла и Миранда Тарлтоны.

Затем засмеялись. Увлечение их матери племенными лошадьми и людьми было известно всей округе, чтобы они могли разыгрывать смущение. Но Тони покрылся ярким румянцем.

Пока не стемнело Беатриса Тарлтон настояла на том, чтобы Тони показал ей лошадей, которых пригнал с собой из Техаса, и спор о превосходстве восточных чистокровок над западными мустангами продолжался, пока все остальные не взмолились о перемирии.

— К столу! — пригласил Алекс. — Я даже нашел немного настоящего виски для празднества.

Скарлетт пожалела — не в первый раз — что крепкие напитки были тем удовольствием, в котором женщинам автоматически отказывали. Она бы выпила немного. Более того, ей бы доставило удовольствие поговорить с мужчинами вместо ссылки на другой конец комнаты к женским сплетням и разговорам о детях и домашнем хозяйстве. Она никогда не понимала и не принимала традиционное разделение полов. Но так был устроен мир, и она должна была следовать предписанному. По крайней мере, она могла развлекать себя наблюдением за дочками Тарлтонов, которые старались показать, что совсем не думали о том же самом, что и их мама: если бы только Тони посмотрел в их сторону!

— Маленький Джо, должно быть, до смерти рад, что его дядя приехал домой, — говорила Салли Хетти Тарлтон.

Хетти могла позволить себе игнорировать мужчин. У нее был уже толстый однорукий муженек.

Салли подробнейшим образом рассказывала о своем маленьком мальчике, наскучив Скарлетт. Она стала спрашивать себя, когда будет ужин. Он не должен быть поздно: ведь мужчины были фермерами, завтра им надо будет вставать на рассвете. Это означало ранний конец вечерним празднествам.

Она была права насчет раннего ужина, мужчины объявили, что они готовы к нему, после первой же рюмки. Но вечеринка все равно затянулась. Всем она слишком нравилась, чтобы закончить ее так скоро. Тони восхищал всех рассказами о своих приключениях.

— Прошло меньше недели, прежде чем я пристал к техасским рейнджерам, — сказал он. — Штат был под военным управлением янки, как и любое другое место на Юге, но, черт, — мои извинения, леди, — эти голубые шинели не имели ни малейшего представления о том, что делать с индейцами. Рейнджеры все время схватывались с ними, и единственная надежда у людей была, что рейнджеры станут и дальше защищать их. Чем они и занимались. Я с самого начала понял, что нашел парней моего склада, и присоединился к ним. Это было славно! Ни униформы, ни маршей с пустым желудком, куда тебя пошлет дурак-генерал, ни строевой подготовки! Прыгаешь в седло и отправляешься с такими же парнями на поиски стычек.

Черные глаза Тони сверкали от возбуждения. Алекс не сводил с него глаз. Фонтейны всегда любили хорошую драку. И ненавидели дисциплину.

— Как выглядят индейцы? — спросила одна из Тарлтонских девиц. — Они вправду пытают людей?

— Тебе не стоит об этом знать, — сказал Тони, и его смеющиеся глаза погрустнели. Затем он улыбнулся. — Они умны, как черти, когда дело доходит до драки. Рейнджеры сразу поняли, если они хотят побить красных дьяволов, им придется приспосабливаться к ним. Да, мы можем обнаружить человека или животное по следам на голой скале лучше, чем любая охотничья собака. Никто не сравнится с техасским рейнджером, и никто не ускользнет от него.

— Покажи всем свои шестизарядки. Тони, — не вытерпел Алекс.

— О, не сейчас. Завтра, может быть, или послезавтра. Салли не хочет, чтобы я продырявил ей стены.

— Я не прошу тебя палить из них, я сказал, покажи их, — Алекс ухмыльнулся своим друзьям. — У них рукоятки из резной слоновой кости, — похвастался он, — и вы только дождитесь, когда мой маленький братец приедет к вам верхом в большом седле в западном стиле. На нем столько серебра, что вы ослепнете от его блеска…

Скарлетт улыбнулась. Она должна была знать: Тони с Алексом всегда были первыми дэнди во всей Северной Джорджии. Тони явно не изменился ни капельки. Сапоги на высоких каблуках и серебряное седло. Она могла поспорить, что он вернулся с такими же пустыми карманами, как и во время бегства от виселицы. Было большой глупостью — обзаводиться серебряными седлами, когда дом в Мимозе нуждается в крыше. Но для Тони это так и должно быть. Это значило, что он все еще был Тони. И Алекс был так же горд, как если бы он вернулся домой с полным вагоном золота. Как она любит их обоих! Они могли остаться ни с чем, только с фермой, на которой надо вкалывать, но янки не сломили Фонтейнов.

— Господи, как бы мальчики хотели скакать и полировать серебро своими задами, — сказала Беатриса Тарлтон. — Я прямо вижу близнецов сейчас.

У Скарлетт замерло дыхание. Зачем надо миссис Тарлтон все испортить таким образом? Зачем портить такое счастливое время, вспоминая, что почти все их старые друзья умерли?

Но настроение не испортилось.

— Они бы не удержали своих седел и недели, мисс Беатриса, вы знаете это, — ответил Алекс. — Они их или проиграли бы в покер, или бы продали, чтобы купить шампанское в конце вечеринки. Помните, когда Брент продал всю мебель из своей комнаты в университете и купил всем ребятам, которые не пробовали курить, долларовые сигары?

— А когда Стюарт проиграл свой костюм в карты, и ему пришлось покинуть вечеринку, завернувшись в коврик? — добавил Тони.

— Помните, когда они заложили все книжки Бонда по законодательству? — сказал Джим Тарлтон. — Я думал, что вы с них живых сдерете шкуру, Беатриса.

— Она у них всегда опять отрастала, — сказала миссис Тарлтон, улыбаясь. — Я попыталась переломать им ноги, когда они подожгли ледник, но они бегали слишком быстро, я не могла поймать их.

— Это было время, когда они пришли в Лавджой и спрятались в сарае, — сказала Салли. — Коровы на целую неделю остались без молока, когда они попытались сами надоить себе ведро.

У каждого была своя история о близнецах Тарлтона, и эти истории напомнили о других их друзьях и братьях — всех ребятах, которые не вернулись домой. Рассказы эти были проникнуты любовью, и темные уголки комнаты постепенно наполнялись ожившей улыбающейся молодостью тех, кто умер, но о них вспоминали с любовью, а не с отчаянной горечью.

Старшее поколение также не было забыто. У всех, кто собрался вокруг стола, были богатые воспоминания о старой мисс Фонтейн, острой на язычок бабушке Алекса и Тони. И об их матери, прозванной Молодой Мисс, пока она не умерла в свой шестидесятый день рождения. Скарлетт обнаружила, что может добродушно подсмеиваться над привычкой своего отца напевать песни ирландского восстания, когда он, как он говорил, «принял каплю или две», и даже слушать, как говорят о маминой доброте, без замирания сердца, что было раньше мгновенной реакцией на упоминание имени Эллин О'Хара.

Тарелки давно опустели, огонь в камине догорал, а разговор все продолжался, и выжившие вернули к жизни всех любимых, кто не мог уже быть здесь, чтобы приветствовать Тони. Это было счастливое время, когда заживали душевные раны. Тусклый мерцающий огонек масляных ламп не освещал шрамов и рубцов, оставленных армией Шермана в прокуренной комнате. На лицах собравшихся у стола не было морщин, на их одежде не было заплат. В эти короткие мгновения казалось, что Мимоза была перенесена в безвременное место, где не было боли, и не было войны.

Много лет назад Скарлетт поклялась себе, что никогда не будет оглядываться назад. Воспоминания довоенных лет, тоска по ним только причинят ей боль и ослабят ее, а ей нужна была вся ее сила и целеустремленность, чтобы выжить и защитить свою семью. Но общие воспоминания в столовой Мимозы не были источником слабости. Они придали ей силы, они были доказательством, что хорошие люди могут пережить любые потери и сохранить способность любить и смеяться. Она гордилась, что была в их числе, гордилась, что могла назвать их своими друзьями, гордилась, что они были теми, кто они есть.

Домой Уилл шел впереди багги, неся сосновый факел в руке и освещая дорогу лошади. Ночь была темной, и было очень поздно. В безоблачном небе звезды светились так ярко, что месяц казался почти прозрачным, бледным. В тишине раздавалось цоканье копыт.

Сьюлин дремала, но Скарлетт не поддавалась сонливости. Она хотела, чтобы вечер не заканчивался, чтобы его теплота и счастье продолжались вечно. Каким сильным выглядел Тони! И каким полным жизни, довольным своими смешными сапогами, самим собою, всем. Тарлтонские девицы вели себя, как рыжие вредненькие котята перед миской сливок. Интересно, какая из них заполучит его? Беатриса Тарлтон, безусловно, проследит, чтобы одна из них поймала его!

Заухала сова в придорожном лесу. Скарлетт хихикнула про себя.

Они еще не проехали и половины пути до Тары, когда Скарлетт вспомнила, что не думала о Ретте уже много часов. Меланхолия и беспокойство сразу свалились на нее, как свинцовый груз, и она заметила вдруг, что ночной воздух был холодным и она замерзла. Скарлетт поглубже завернулась в свою шаль.

Я не хочу думать ни о чем сегодня. Я не хочу испортить это хорошее состояние. Спеши, Уилл, здесь холодно и темно».

На следующее утро Скарлетт и Сьюлин повезли детей в Мимозу. У Уэйда засветились глаза, когда Тони вытащил свои шестизарядки. Даже Скарлетт была восхищена, когда Тони прокрутил их вокруг своих пальцев и одновременно подбросил вертящимися в воздух, затем поймал и загнал в кобуры, которые висели у него на бедрах на модном, отделанном серебром, кожаном ремне.

— Они и стреляют? — спросил Уэйд.

— Да, сэр, стреляют. И когда ты немного подрастешь, я научу тебя пользоваться ими.

— Крутить так же как ты?

— Ну да, обязательно. Нет смысла иметь шестизарядки, если ты не можешь проделывать с ними такие штуки, — Тони потрепал волосы Уэйда грубой мужской рукой. — Я научу тебя ездить по-западному, Уэйд Хэмптон. Я полагаю, ты будешь единственным парнем в этих краях, который знает, каким должно быть настоящее седло. Но мы не можем начать сегодня. Мой брат собирается преподать мне уроки фермерства. Посмотрю, что это — каждый должен постоянно чему-то учиться.

Тони быстро поцеловал Сьюлин и Скарлетт в щечки, маленьких девочек в — макушки и распрощался.

— Алекс ожидает меня внизу у речки. Почему бы вам не найти Салли? Я думаю, она развешивает белье за домом.

Салли, казалось, была рада их видеть, но Сьюлин отказалась зайти вылить по чашечке кофе.

— Мне надо ехать домой и делать то же, что и ты, Салли, мы не можем задерживаться. Мы просто не хотели уезжать, не поздоровавшись.

И она поторопила Скарлетт к повозке.

— Я не понимаю, почему ты была так груба с Салли, Сьюлин. Твоя стирка обождала бы, если бы мы выпили по чашечке кофе и поговорили о вечеринке.

— Скарлетт, ты ничего не знаешь о хозяйстве на ферме. Если бы Салли запоздала со стиркой, все остальное она бы сделала тоже с опозданием. Мы не можем нанять здесь слуг, как вы делаете в Атланте. Нам приходится делать очень многое самим.

Скарлетт сдержалась, чтобы не отреагировать на ее тон.

— Я, может, поеду в Атланту сегодня днем.

— Так будет для всех нас намного легче, — ответила Сьюлин. — Ты доставляешь много хлопот, и мне нужна спальня для Сюсси и Эллы.

Скарлетт было открыла рот, чтобы возразить. Если бы Тони не приехал домой, она бы уже сейчас была там. Люди будут рады увидеть ее. У нее было много друзей в Атланте, у которых достаточно времени и для кофе, и для партии в вист, и для вечеринки. Она выдавила улыбку детям, отворачиваясь от Сьюлин.

— Уэйд Хэмптон, Элла, мама должна поехать в Атланту. Я хочу, чтобы вы обещали, что будете послушными и не причините тете Сьюлин никаких хлопот.

Скарлетт ожидала возражений и слез. Но дети были слишком, увлечены обсуждением шестизарядок Тони, чтобы обратить на нее какое-нибудь внимание. Когда они приехали в Тару, Скарлетт распорядилась, чтоб Панси собрала ее багаж. Только тогда Элла заплакала.

— Присей уехала, а я не знаю здесь никого, кто бы заплетал мне волосы, — рыдала она.

Скарлетт превозмогла порыв отшлепать свою маленькую девочку. Она не может оставаться в Таре, раз уже настроилась ехать, она сойдет с ума, ничего не делая и не разговаривая ни с кем. Но она не может уехать без Панси, это было неслыханно, чтобы леди путешествовала одна. Что она будет делать? Элла хотела, чтоб Панси осталась с ней. Может пройти много дней, пока Элла не привыкнет к Люти, мамушке маленькой Сюсси. А если Элла будет продолжать в том же духе день и ночь, Сьюлин может передумать насчет пребывания ее детей в Таре.

— Ну ладно, хорошо, — резко сказала Скарлетт, — прекрати этот отвратительный шум, Элла. Я оставлю Панси здесь до конца недели. Она научит Люти ухаживать за твоими волосами.

«Мне придется присоединиться к какой-нибудь женщине на станции в Джонсборо. Там наверняка должен быть кто-то респектабельный, с кем я смогу разделить дорогу. Я еду дневным поездом, и точка. Уилл может отвезти меня на станцию и успеть вечером подоить своих противных старых коров».

На полпути к Джонсборо Скарлетт прекратила легкую болтовню о возвращении Тони Фонтейна. Она помолчала немного, затем выпалила то, что было у нее на уме.

— Уилл, насчет Ретта. О том, что он уехал так быстро, я имею в виду, я надеюсь, что Сьюлин не будет болтать об этом по всей округе.

Уилл взглянул на нее своими бледно-голубыми глазами.

— Скарлетт, ты это лучше знаешь. Семья не чернит себя. Я все время считал, это очень грустно, что ты не видела ничего хорошего в Сьюлин. Оно в ней, но оно как-то не проявляется, когда ты находишься рядом. Ты должна поверить мне на слово. Не обращай внимания на то, как ты к ней относишься. Сьюлин никогда никому не расскажет о твоих личных неприятностях. Она не больше тебя хочет, чтобы трепали языками о семействе ОаХара.

Скарлетт немного расслабилась. Она безоговорочно доверяла Уиллу. Его слово было более надежным, чем деньги в банке. И он был рассудительным. Она ни разу не видела, чтобы Уилл ошибался в чем-то, за исключением, может быть, Сьюлин.

— Ты ведь веришь, что он вернется, не правда ли, Уилл? Уиллу не надо было спрашивать, кого она имела в виду. Он услышал беспокойство в ее словах. Он тихо покручивал соломинку в углу рта, пока раздумывал над ответом. Наконец он медленно произнес:

— Я не могу сказать, что верю. Скарлетт, но я не тот, кто может знать. Я его видел не больше четырех-пяти раз.

Ей казалось, будто он ее ударил.

— Ты просто вообще ничего не понимаешь, Уилл Бентйн! Ретт расстроен сейчас, но он это переборет. Он никогда не поступит так низко, чтобы уехать и оставить жену в затруднительном положении.

Уилл кивнул. Скарлетт могла принять это за согласие, если б захотела. Но он не забыл, как язвительно описывал Ретт сам себя: Он был негодяем. Согласно тому, что говорили ребята, он всегда им был, и похоже, им останется.

Скарлетт уставилась на знакомую красную глинистую дорогу впереди. Ее зубы были сжаты, мозг яростно работал. Ретт придет обратно. Он должен, потому что она хочет этого, а она все время получала то, что хотела. Ей надо только настроиться на это.

Глава 5

Шум и суматоха в Пяти Углах воздействовали как тоник, на состояние духа Скарлетт. Точно так же подействовал на нее и беспорядок на ее столе дома. Ей не хватало жизни и действий после оцепеняющей последовательности смертей. Ей также не хватало работы.

Здесь были груды непрочитанных газет, кипы ежедневных деловых счетов из ее торговой лавки. Скарлетт вздохнула и подвинула стул ближе к столу.

Она проверила свежесть чернил и запасы перьев. Затем зажгла лампу. Стемнеет намного раньше, чем она покончит со всем этим, может, даже она сегодня поужинает прямо во время работы.

Она с нетерпением потянулась за счетами из магазина, затем ее руки застыли в воздухе, когда она заметила огромный квадратный конверт на пачке газет. Он был просто подписан «Скарлетт», это был почерк Ретта.

«Я не буду его читать сейчас, — моментально подумала она, — он отвлечет меня от работы. Меня не волнует, что в нем, ни капельки, я оставлю его на десерт». И она занялась счетной книгой.

Но она теряла нить подсчетов, которые она производила в уме, и, наконец, отбросила счета. Ее пальцы вскрыли запечатанный конверт.

«Поверь мне, — начиналось письмо Ретта, — когда я говорю, что глубоко переживаю твою тяжелую утрату. Смерть Мамушки — огромная потеря. Я признателен, что ты известила меня вовремя, чтобы я успел приехать до ее ухода в мир иной».

Скарлетт в ярости оторвалась от жирного почерка и заговорила вслух.

«Признателен, держите меня! Так ты мог налгать и ей, и мне, ты, шалопай!»

Она желала бы сжечь это письмо и бросить пепел Ретту в лицо, выкрикивая ему эти слова. О, она отомстит за посрамление перед Сьюлин и Уиллом. Неважно, сколько ей придется ждать этого, она найдет способ. У него нет никаких прав так относиться к ней, так относиться к Мамушке, жульничая даже с ее последней волей.

«Я сожгу его прямо сейчас, я даже не дочитаю остальное!» Ее рука протянулась за коробком спичек, но она сразу же выронила его. «Я умру от желания узнать, что же было в нем», — призналась она себе и опять наклонила голову над письмом.

В ее жизни не будет изменений, заявлял Ретт. Счета по домашнему хозяйству будут оплачиваться его адвокатами, договоренности, которые были достигнуты много лет назад, и все деньги, снятые Скарлетт со счета, будут возмещаться автоматически. Она может сообщить в любые магазины, где открыла кредиты, о процедуре оплаты покупки: присылать счета прямо к его адвокатам. Либо она может расплачиваться чеками, а деньги на ее счету будут возмещаться самим банком.

Скарлетт прочитала это с восхищением. Все, что относилось к деньгам, всегда интересовало ее, особенно с тех пор, когда она узнала, что такое нищета. Деньги — это спокойствие, верила она. Она копила деньги, которые зарабатывала сама, и сейчас, видя щедрость Ретта, была в недоумении.

«Какой же он дурак, я бы могла ограбить его, если бы хотела. Наверняка, его адвокаты занимались этими счетовыми книгами долгое время.

Но Ретт, должно быть, очень богат, если может тратить деньги, не интересуясь, куда они уходят. Я знала, что он богат. Но не до такой степени. Интересно, сколько у него денег?

Очевидно, он все еще любит меня, это служит доказательством. Никакой мужчина не баловал бы так женщину, как Ретт баловал меня все эти годы, если бы он не любил до безрассудства, и он собирается продолжать давать мне все, что я захочу. Он должен испытывать те же чувства, иначе бы он держал меня в узде. Ох, я знала это! Он не имел в виду то, что тогда говорил. Он просто не поверил мне, когда я сказала, что люблю его».

Скарлетт прижала письмо Ретта к щеке, как будто это была рука, которая писала его. Она докажет ему это, докажет, что любила его всем сердцем, и тогда они будут так счастливы, они будут самыми счастливыми людьми во всем мире!

Она покрыла письмо поцелуями, прежде чем положить его в ящичек. Затем с энтузиазмом принялась за работу. Занятие делом укрепило ее. Когда служанка постучала в дверь и робко спросила об ужине, Скарлетт едва взглянула на нее.

— Принеси мне что-нибудь на подносе, — сказала она, — и зажги огонь в камине.

К вечеру заметно похолодало, и она была голодна, как волк.

Она спала очень хорошо этой ночью. Лавка нормально работала в ее отсутствие» и ужин был очень сытным. Хорошо быть дома, особенно когда письмо Ретта лежит под подушкой.

Она проснулась и с удовольствием потянулась. Хруст бумаги под подушкой заставил ее улыбнуться. Она позвонила, чтобы ей принесли завтрак на подносе, и стала планировать свой день. Первым делом магазин. В нем, наверное, кончаются запасы. Кершоу достаточно хорошо справлялся с бухгалтерией, но у него не было даже куриных мозгов. У него закончатся мука и сахар, прежде чем он подумает о пополнении бочонков, и он, наверное, не заказал керосин, хотя с каждым днем становилось холоднее.

Она не добралась до газет прошлой ночью, и поездка в магазин освободит ее от этого скучного чтения. О событиях в Атланте она узнает у Кершоу и клерков. Нет ничего лучше торговой лавки для сбора всех новостей» округе. Люди любят говорить, ожидая, когда завернут их покупки. Да, в половине случаев она заранее знала, что будет на первой странице газеты, которая еще даже не прочитана. Она может выкинуть всю пачку газет, что лежит у нее на столе, и не пропустит ни одной новости.

Улыбка исчезла с лица Скарлетт. Нет, она не должна выкидывать. Там будет заметка о похоронах Мелани, а она хотела увидеть ее.

Мелани…

Эшли…

Магазину придется подождать. На первом месте у нее другие обязанности.

«Что только дернуло меня пообещать Мелли, что я присмотрю за Эшли? Но я обещала. И лучше отправиться сначала туда. Неплохо бы захватить с собой Панси, чтобы все выглядело, как надо. Злые языки, должно быть, болтают по всему городу об этой сцене на кладбище. Нет смысла разжигать сплетни». — Скарлетт быстро пересекла по толстому ковру комнату, направляясь к вышитому звонку, потянула и дернула его раздраженно. Где же завтрак?

Нет, Панси была в Таре. Ей придется взять еще кого-то из слуг, эта новенькая девочка, Ребекка, ее устроит. Она поможет ей одеться, не нарушая заведенный порядок. Ей нужно было отправиться в путь и покончить с ее долгом.

Когда ее экипаж остановился перед крохотным домиком Эшли и Мелани на Айви-стрит, Скарлетт увидела, что траурная лента снята с двери, а ставни закрыты.

«Индия, — тотчас же подумала она. — Конечно. Она взяла Эшли и Бо жить в дом тетушки Питтипэт. Она, должно быть, очень довольна собою».

Сестра Эшли, Индия, всегда была непримиримым врагом Скарлетт.

Скарлетт прикусила губу и задумалась над дилеммой. Она была уверена, что Эшли переехал к тетке Питтипэт вместе с Бо, это было самое разумное, что он мог сделать. Без Мелани, а теперь и без Дилси не было никого, кто присматривал бы за его домом и нянчил его сына. У тетушки было комфортно, безупречный порядок в домашнем хозяйстве и постоянная любовь к маленькому мальчику от женщин, которые все время ласкали его.

«Две старые девы, — презрительно подумала Скарлетт. — Они готовы преклоняться перед любыми штанами, даже если это короткие штанишки.

Если бы только Индия не жила с тетушкой Питтипэт!» Скарлетт справилась бы с тетушкой Питти. Застенчивая старая леди, не способная обидеть даже котенка, оставила бы ее в покое.

Но сестра Эшли другое дело. Индия так и желает сцепиться, наговорить обидных слов своим холодным голосом, указать Скарлетт на дверь.

Если бы только она не пообещала Мелани, но она это сделала.

— Отвези меня к мисс Питтипэт Гамильтон, — приказала она Элиасу. — Ребекка, отправляйся домой, пойдешь пешком.

Индия открыла на ее стук. Она посмотрела на модный, отделанный мехом траурный наряд Скарлетт, и улыбка удовлетворения появилась у нее на губах.

«Улыбайся сколько хочешь, старая ворона», — подумала Скарлетт. Траурное платье Индии было из монотонного черного крепа, не украшенное даже пуговкой.

— Я пришла навестить Эшли, — сказала она.

— Тебя здесь никто не ждет, — ответила Индия и стала закрывать дверь.

Скарлетт уперлась.

— Индия Уилкс, не вздумай хлопать дверью перед моим носом. Я пообещала Мелли и сдержу слово, даже если придется убить тебя для этого.

Ответом Индии послужило более сильное нажатие на дверь. Настойчивое сражение продолжалось несколько секунд. Затем Скарлетт услышала голос Эшли:

— Это Скарлетт, Индия? Я бы хотел поговорить с ней.

Дверь распахнулась, и Скарлетт последовала внутрь, с удовлетворением замечая, что лицо Индии покрылось от злости красными пятнами.

Эшли вышел в коридор, чтобы поприветствовать ее. Он выглядел больным. Темные круги вокруг бледных глаз, глубокие морщины, идущие к уголкам рта. Его одежда казалась слишком большой для него, куртка свисала на его покосившейся фигуре, как сломанные крылья черной птицы.

У Скарлетт перевернулось сердце. Она больше не любила Эшли так, как все эти годы, но он все еще оставался частичкой ее жизни. У них было так много общих воспоминаний. Она не могла спокойно вынести его вида.

— Милый Эшли, — нежно сказала она, — иди сядь сюда. Ты выглядишь усталым.

Они сели на диванчик в тетушкиной маленькой гостиной. Скарлетт говорила мало. Она слушала, пока Эшли рассказывал, повторяясь и прерывая — себя в сбивчивом зигзаге воспоминаний. Он рассказывал о доброте его умершей жены, ее сердечности, благородстве, любви к Скарлетт, Бо и к нему. Его голос был тихим, лишенным эмоций, обесцвеченным горем и безнадежностью. Его рука слепо нащупала руку Скарлетт и сжала ее с такой отчаянной силой, что у нее заломило кости. Она сжала губы, но не выдернула руку.

Индия стояла в дверях — темный, неподвижный наблюдатель.

Наконец Эшли прервал самого себя и повернул голову, как ослепший и потерявшийся человек.

— Скарлетт, я не могу жить без нее, — застонал он, — я не могу.

Скарлетт освободила свою руку. Она должна пробиться через заслон отчаяния, окружающий его, или это погубит его, она была уверена. Она встала и наклонилась к нему.

— Послушай меня, Эшли Уилкс, я выслушала тебя, а теперь ты послушай меня. Ты думаешь, что ты единственный человек, который любил Мелли и зависел от нее? Я тоже любила, даже больше, чем думала. Я надеюсь, что и другие сильно любили Мелли. Но мы не собираемся зачахнуть и умереть от этого, как ты. И я стыжусь за тебя. Мелли тоже, если она смотрит на нас с небес. Представляешь ли» что она пережила, чтобы родить Бо? Да, я знаю, как она страдала, и я говорю тебе, что это убило бы сильнейшего мужчину, когда либо созданного Богом. Теперь ты — все, что у него осталось. Так ты хочешь, чтобы Мелли это видела? Что ее мальчик сам по себе, практически сирота, потому что его отец слишком жалеет себя, чтобы заботиться о нем? Ты хочешь разбить его сердце, Эшли Уилкс? Именно это ты и делаешь.

Она поймала его подбородок своей рукой и заставила взглянуть на нее.

— Соберись, ты слышишь меня, Эшли? Ты пойдешь на кухню и закажешь повару горячую еду для себя. И ты съешь ее. Если тебя вырвет, ты съешь еще раз. Ты найдешь своего мальчика, возьмешь его на руки и скажешь ему, что его отец позаботится о нем. Подумай о ком-нибудь, кроме самого себя.

Скарлетт вытерла свою руку об юбку, будто Эшли ее испачкал. Затем она вышла из комнаты, оттолкнув Индию.

— Мой бедный, дорогой Эшли. Не обращай внимания на ужасные вещи» которые говорила Скарлетт. Она чудовище.

Скарлетт остановилась, развернувшись. Она вытащила визитную карточку из своей сумочки и бросила ее на стол.

— Я оставлю свою карточку вам, тетушка Питти, — прокричала она, — раз вы боитесь встретиться со мной лично.

Она вышла, хлопнув дверью.

— Поезжай, Элиас, — сказала она кучеру, — куда угодно.

Она не могла выдержать ни одной минуты больше в этом доме. Что она будет делать? Прорвалась ли она к Эшли? Она вела себя нехорошо, хотя она должна была так действовать. Эшли обожал своего сына, и может, он соберется ради Бо. «Может» ее не устраивало. Он должен, она заставит его это делать.

— Отвези меня к мистеру Генри Гамильтону, в адвокатскую контору, — сказала она Элиасу.

Дядюшки Генри боялись почти все женщины, но не Скарлетт. Она понимала, что воспитание вместе с тетушкой Питтипэт сделало его женоненавистником. И она знала, что нравилась ему. Он говорил, что она не такая глупая, как остальные женщины. Он был ее адвокатом и знал, какой проницательной она была в деловых вопросах.

Она вошла в его офис, не дожидаясь, когда о ней доложат, он отложил в сторону письмо и усмехнулся.

— Входи, Скарлетт, — сказал он, поднимаясь. — Ты спешишь подать в суд на кого-нибудь?

Она ходила взад и вперед, не замечая стул около его стола.

— Я бы хотела пристрелить кое-кого, но не знаю, поможет ли это. Действительно ли, что после смерти Чарли оставил мне всю свою собственность?

— Ты знаешь, что это так. Перестань суетиться и сядь. Он оставил склады около станции, которые сожгли янки. Оставил часть фермы недалеко от города, которая очень скоро станет его территорией, судя по темпам роста Атланты.

Скарлетт примостилась на уголке стула, заглядывая ему в глаза.

— И половину дома тетушки Питтипэт на Пич-стрит. Разве он не оставил мне и это?

— Боже мой, Скарлетт, уж не собираешься ли ты вселиться туда?

— Конечно, нет. Но я хочу, чтобы Эшли уехал оттуда. Индия и тетушка Питти сведут его в могилу своим сочувствием. Он может вернуться в свой дом. Я найду ему домохозяйку.

Генри Гамильтон посмотрел на нее невыразительными, изучающими глазами.

— Ты именно потому хочешь, чтобы он вернулся в свой дом, что он страдает от обилия сочувствия?

Скарлетт воскликнула:

— Боже, дядя Генри! Неужели на старости лет ты становишься сплетником?

— Не показывай свои зубки, юная леди. Усаживайся и послушай меня.

Когда речь идет о делах, у тебя лучшая голова, которую я когда-либо встречал, но во всем остальном ты так же тупа, как и деревенский идиот.

Скарлетт нахмурилась.

— Теперь о доме Эшли, — медленно произнес старый адвокат, — его уже продали. Я составил документы вчера.

Он поднял руку, чтобы остановить Скарлетт до того, как она заговорит.

— Я посоветовал ему переехать в дом тетушки Питти и продать свой. Не из-за болезненных ассоциаций и горестных воспоминаний, связанных с этим домом, и не потому, что меня беспокоило, кто будет присматривать за ним и за мальчиком, хотя все это веские причины. Я посоветовал ему переехать, потому что он нуждался в деньгах, чтобы спасти свой лесопильный бизнес от краха.

— Что ты имеешь в виду? Эшли ничего не понимает в деньгах, но он не может разориться. Строителям постоянно нужны доски.

— Если они что-нибудь строят. Слезь со своего конька на минутку и послушай, Скарлетт. Я знаю, что тебя ничего не интересует в мире, если это не касается тебя лично, но несколько недель назад в Нью-Йорке произошел крупный финансовый скандал. Делец по имени Джей Куке обсчитался и разорился. Он потянул за собой железную дорогу. Северную Тихоокеанскую ветку, прихватил и группу таких же дельцов, как он, которые участвовали в его железнодорожном бизнесе и других сделках. Они в свою очередь потащили многие предприятия, в которых участвовали отдельно от Куке. Затем разорились парни, которые были в их предприятиях. Прямо как карточный домик. В Нью-Йорке это называется паникой. Она уже распространяется. Я думаю, что она охватит всю страну.

Скарлетт почувствовала, что ее охватывает ужас.

— Что с моей лавкой? — вскричала она. — И моими деньгами? Банки надежны?

— Те, где у тебя деньги, да. У меня там тоже есть вклады, так что я проверил. Атланту это вряд ли заденет. Мы не так велики, чтобы участвовать в больших сделках. Но бизнес везде замер, выжидая. Люди боятся вкладывать деньги, в том числе и в строительство. А если никто не строится, значит никому не нужен лес.

Скарлетт вспылила.

— Значит Эшли не будет получать денег с лесопилок. Я могу понять это. Но если никто не вкладывает деньги, то почему его дом так быстро купили? Мне кажется, что если везде паника, то цены на недвижимость должны снижаться первыми.

Дядя Генри усмехнулся.

— Как скала. Ты умница, Скарлетт. Именно поэтому я посоветовал Эшли продать его. Атланта еще не почувствовала панику, но она скоро доберется сюда: У нас был бум в последние восемь лет, но ты не можешь развиваться без денег.

Он громко рассмеялся.

Скарлетт смеялась вместе с ним, хотя не думала, что было что-то смешное в экономической катастрофе. Но она знала, что мужчины любят, когда их оценивают по достоинству.

Смех дяди Генри резко прекратился.

— Итак, теперь Эшли в доме своей сестры и тети. По моему совету. И это не устраивает тебя.

— Да, сэр, меня это совсем не устраивает. Он выглядит ужасно. Он, как ходячий труп. Я дала ему хорошую встряску, хотела вывести его из состояния, в котором он находится. Но я не знаю, подействовало ли это. Знаю, что даже если и подействовало, то ненадолго, пока он находится в этом доме.

Она посмотрела на скептическое выражение дяди Генри. От раздражения она покраснела.

— Меня не волнует, что ты слышал или что ты думаешь, дядя Генри. Мне не нужен Эшли. Я пообещала у постели умирающей Мелани, что позабочусь о нем и о Бо. Я не хотела бы этого делать, но я пообещала.

Она поставила Генри в неловкое положение. Он не любил эмоций, особенно у женщин.

— Если ты хочешь плакать, Скарлетт, то я тебя выведу.

— Я не собираюсь плакать. Я здесь. Мне необходимо что-то предпринять, а ты не можешь мне помочь.

Генри Гамильтон откинулся на спинку стула. Он сложил кончики пальцев у себя на животе. Это была его адвокатская поза, почти судейская.

— Ты самый последний человек сейчас, Скарлетт, кто бы мог помочь Эшли. Я открою тебе неприятную правду. Правда или нет — меня это не волнует, — но о тебе и Эшли одно время много болтали. Мисс Медли заступилась за тебя, и все остальные последовали ее примеру из-за любви к ней, заметь, а не потому что ты им нравилась. Индия подумала самое плохое, рассказывала об этом, многие ей верили. Это продолжится и после смерти Мелли. А тебе надо было еще устроить спектакль у самой могилы Мелли. Обнять ее мужа, оттаскивать его от умершей жены, которую многие люди считали святой.

Он поднял руку.

— Я знаю, что ты собираешься сказать, так что не затрудняй себя, Скарлетт.

Кончики его пальцев снова сомкнулись.

— Эшли почти бросился в могилу, мог сломать себе шею. Я был там, я видел все. Но это не важно. Такой умной девочке, как ты, можно было бы получше разбираться в людях. Если бы Эшли бросился на гроб, все бы назвали это «трогательным». Если бы он убил себя, они бы очень сожалели. Но есть, есть некоторые правила выражения печали. Обществу нужны правила, Скарлетт, чтобы не распадаться. То, что ты сделала, нарушало все правила. Ты устроила публичную сцену. Ты обняла мужчину, который не был твоим мужем. Публично. Ты подняла шумиху, которая прервала похороны, правила которых знает каждый. Ты нарушила священный обряд. Теперь все до единой женщины на стороне Индии. Значит, против тебя, У тебя здесь нет ни одного друга, Скарлетт. И если ты как-то покажешь свое отношение к Эшли, ты превратишь его в такого же изгоя, как ты. Женщины настроены против тебя. Господь тебе поможет, Скарлетт. Когда леди отворачиваются от тебя, нечего надеяться на их христианское милосердие и прощение. В них этого нет. И они это не позволят никому другому, особенно своим мужьям. Они владеют телом и душой своих мужей. Вот почему я все время держался в стороне от «слабого пола». Я желаю тебе добра, Скарлетт. Ты знаешь, что ты мне всегда нравилась. Хорошие пожелания — вот все, что я могу предложить тебе.

Старый адвокат поднялся.

— Оставь Эшли в покое. Какая-нибудь сладкоголосая маленькая леди появится в один прекрасный день и ободрит его. Затем она позаботится о нем. Оставь дом Питтипэт в покое, включая твою половину. И не прекращай посылать деньги через меня для уплаты счетов на ее содержание, как ты все время делала. Так ты выполнишь обещание Мелани. Пойдем, я провожу тебя до экипажа.

Скарлетт оперлась на его руку и кротко пошла рядом с ним. У нее внутри все кипело. Она должна была знать, что не получит никакой помощи от дяди Генри.

Ей надо будет самой узнать, правда ли то, что рассказал дядя Генри о финансовой панике, и в первую очередь узнать, в сохранности ли ее деньги.

Глава 6

«Паника», как называл это Генри Гамильтон, финансовый кризис, начавшийся в Нью-Йорке на Уолл-стрит, распространялся по всей Америке. Скарлетт боялась, что она может потерять заработанные ею деньги. Изофиса старого адвоката она прямиком отправилась в свой банк. Она вся дрожала, когда входила в кабинет управляющего.

— Я ценю вашу заботу, миссис Батлер, — сказал он.

Но Скарлетт видела, что он не ценил ни капельки. Он выдержал ее расспросы о надежности банка. Чем дальше он говорил, тем меньше ему верила Скарлетт.

Затем он нечаянно рассеял все ее страхи.

— Да, мы не только будем выплачивать наши обычные дивиденды владельцам акций, но в действительности они будут даже больше, чем всегда.

Он посмотрел на нее краешком глаза.

— Я получил эту информацию только сегодня утром и хотел бы знать, на каких основаниях ваш муж решил увеличить вклады, еще месяц назад.

Скарлетт почувствовала огромное облегчение. Если Ретт покупает банковские акции, это самый надежный банк в Америке. Он все время делал деньги, когда остальной мир распадался на кусочки. Она не знала, как он выяснил положение банка, ее это не касалось. Ей достаточно было, что Ретт верил в него.

— У него есть этот маленький милый кристальный шарик, — сказала она, легкомысленно хихикнув, чем разъярила управляющего.

Она чувствовала себя немного опьяневшей. Но не настолько, чтобы забыть поменять наличные в персональном ящичке на золото. У нее все еще стояли перед глазами красиво надписанные обесцененные облигации конфедератов, от которых зависел ее отец. У нее не было веры в бумагу.

Выходя из банка, она остановилась на ступеньках, чтобы насладиться теплым осенним солнцем и суматохой делового района. Посмотрите на этих парней, спешащих вокруг, они торопятся делать деньги и не боятся ничего. Дядя Генри сумасшедший простак. Нет никакой паники.

Следующей остановкой был ее магазин. «Универмаг Кеннеди» — гласила золотыми буквами вывеска. Это было ее наследство после короткого замужества с Фрэнком Кеннеди. Это и Элла. Ее удовлетворение от магазина переживало разочарование в ребенке. Витрина, с набором выставленных товаров, была ослепительно красива. Все, начиная с сияющих осей для повозок до сияющих булавок. Ей придется, правда, убрать оттуда ткани. Они мгновенно выгорят на солнце, и ей надо будет снижать цену. Скарлетт ворвалась в лавку, готовая спустить шкуру с Вилли Кершоу, старшего клерка.

Но оказалось, было мало причин, обвинять его. Выставленные ткани пострадали от воды во время перевозки. Производитель уже согласился снизить цену на две трети из-за брака. Кершоу также сделал заказы для пополнения складов, а в квадратном железном сейфе, в подсобке, лежали аккуратно перевязанные и сложенные пачки и стопки заработанных монет и зеленых банкнот, многочисленные чеки.

— Я заплатил помощникам клерка, миссис Батлер, — нервно сказал Кершоу. — Надеюсь, что это ничего. Отметка в субботней ведомости. Мальчики сказали, что не обойдутся недельным заработком. Я не взял своей платы, не зная, как бы вы хотели, чтобы я сделал, но я был бы очень признателен, если вы четко определитесь.

— Конечно, Вилли, — любезно сказала Скарлетт, — как только я сверю деньги со счетовыми книгами.

Кершоу справился намного лучше, чем ожидала Скарлетт, но это не значит, что он может держать ее за дурочку. Когда все сошлось до цента, она отсчитала его двенадцать долларов семьдесят пять центов — плату за три недели. Она добавит лишний доллар завтра, когда будет платил» за эту неделю, решила она. Он заслужил поощрение за хорошее руководство в ее отсутствие.

Она также планировала прибавить ему обязанностей.

— Вилли, — сказала она ему наедине, — я хочу, чтобы ты открыл кредит.

Выпуклые глаза Кершоу полезли на лоб. В магазине не открывался кредит после того, как Скарлетт стала управлять им. Он внимательно выслушал ее инструкции. Когда она заставила его поклясться, что он не расскажет ни одной живущей душе об этом, он положил руку себе на сердце и произнес клятву. Он был убежден, что у Скарлетт были глаза на затылке и она могла читать мысли.

Потом Скарлетт Поехала домой пообедать. Вымыв лицо и руки, она взялась за пачку газет. Заметка о похоронах Мелани была такой, как она и ожидала — минимум слов, имя Мелани, дата рождения и дата смерти. Имя леди может появляться в новостях только три раза: при рождении, свадьбе и смерти. И не должно быть никаких подробностей. Скарлетт сама написала, заметку и добавила вполне достойную, на ее взгляд строчку о том, как трагично для Мелани умереть такой молодой и как не будет хватать ее горюющей семье и друзьям в Атланте. «Индия, наверное, ее вырезала», — раздраженно подумала Скарлетт. Если бы только домашнее хозяйство было в чьих-либо других руках, жизнь была бы намного проще.

Следующий же номер газеты заставил ладошки Скарлетт увлажниться, от страха. Следующая, и следующая, и следующая — она перелистывала страницы с возрастающей тревогой. Когда служанка объявила, что обед готов, она сказала, чтобы его оставили на столе. Куриная грудка затвердела в застывшей подливке, когда она села за стол, но это не имело значения. Она была слишком расстроена. Дядя Генри был прав. Действительно, была паника. Деловой мир переживал отчаянную неразбериху, даже катастрофу. Рынок ценных бумаг в Нью-Йорке был закрыт уже десять дней со дня, прозванного репортерами «черной пятницей», когда цены на акции резко полетели вниз, потому что все продавали, но никто не покупал. В главных городах Америки банки закрывались, так как их клиенты хотели вернуть деньги, а эти деньги было вложены банками в «надежные» акции, которые почти совсем обесценились. В промышленных районах фабрики закрывались со скоростью одного предприятия в день, оставляя тысячи людей безработными и без денег.

Дядя Генри сказал, что это не случится в Атланте, повторяла себе Скарлетт много раз. Но ей пришлось сдержать себя, чтобы не сходить в банк и принести домой свой ящик с золотом. Она бы так и сделала, если бы Ретт не купил акции банка.

Она вспомнила о деле, которое запланировала на сегодня, лихорадочно пожалела, что такая идея пришла ей в голову, но решила, что это все же необходимо сделать, когда страна в панике, и именно поэтому.

Может, ей стоит выпить маленькую рюмочку коньяка, чтобы успокоить брожение в желудке. Графин был рядом, на боковом столике. Это бы сдержало ее нервы… Нет — запах будет заметен при дыхании, даже если она заест листьями мяты и петрушки. Она глубоко вздохнула и встала из-за стола.

— Беги в гараж и скажи Элиасу, что пора ехать, — сказала она служанке.

Никто не отвечал на ее звонок в доме Питтипэт. Скарлетт была уверена, что видела дернувшуюся штору в маленькой гостиной. Она крутанула звонок еще раз. Был слышен звук колокольчика за дверью и приглушенный звук какого-то движения. Скарлетт позвонила снова. Когда стих звон, везде восстановилась тишина. Она посчитала до двадцати. Лошадь и багги проехали по улице позади нее.

«Если кто-нибудь видел меня здесь, стоящую перед закрытой дверью, я никогда не смогу смотреть ему в лицо, не сгорая от стыда», — подумала она. Она чувствовала, как ее щеки горели. Дядя Генри был прав во всем. Ее не принимали. Всю свою жизнь она слышала истории о скандальных людях, которых не принимали в приличных домах, но даже в самой дикой фантазии она никогда не думала, что это когда-либо может случиться с ней.

«Я пришла сюда с добром», — подумала она в болезненном смущении. На глаза навернулись слезы. Затем, как это часто случалось, ее захватил прилив злости и ярости. Черт побери, половина этого дома принадлежит ей! Как они смели запереть дверь перед ней?

Она стала ломиться в дверь, но она была надежно заперта.

— Я знаю, что ты там, Индия Уилкс, — прокричала Скарлетт в замочную скважину.

«Вот! Надеюсь, она прислушивалась у двери и теперь оглохнет».

— Я пришла поговорить с тобой. Индия, и я не уйду, пока не сделаю этого. Я буду сидеть на крыльце, пока ты не откроешь дверь или пока Эшли не придет домой со своим ключом, выбирай.

Скарлетт повернулась и подобрала свои юбки. Она услышала звук поворачиваемого засова позади нее, затем скрип петель.

— Ради всего святого, войди внутрь, — хрипло прошептала Индия. — О нас будет болтать весь район.

Скарлетт холодно осмотрела Индию из-за плеча.

— Может, ты выйдешь и посидишь на ступеньках вместе со мною. Может, слепой бродяга задержится здесь и женится на тебе в обмен на кров и пищу.

Как только это было сказано, она пожалела, что не придержала свой язык. Она пришла сюда не для стычек с Индией. Но сестра Эшли всегда была для нее вроде занозы под седлом, а сейчас ее терзало еще и унижение стоять перед закрытой дверью.

Индия толкнула дверь. Скарлетт повернулась и бросилась, чтобы помешать ее закрыть.

— Я извиняюсь, — сказала она сквозь зубы.

Наконец, Индия отступила назад.

«Как бы Ретту это понравилось!» — внезапно подумала она. В счастливые времена их женитьбы она постоянно рассказывала ему о своих победах в бизнесе и в обществе. Это его долго веселило, и он называл ее «неиссыхающим источником восхищения». Может быть, он снова бы рассмеялся после ее рассказа об Индии, сопящей, как дракон.

— Чего ты хочешь? — сказала Индия ледяным голосом, хотя вся дрожала внутри от ярости.

— Это очень любезно с твоей стороны пригласить меня на чашку чая, — ответила Скарлетт в ее лучшей манере. — Но я только пообедала.

В действительности она проголодалась. Пыл битвы вытеснил панику. Она надеялась, что ее желудок не заурчит, хотя он был пуст, как высохший колодец.

Индия встала перед дверью в гостиную.

— Тетя Питти отдыхает.

«Скорее, выпускает пары», — сказала себе Скарлетт, но на этот раз сдержала свой язык. Она не злилась на Питтипэт. Кроме того, ей лучше бы покончить с тем, зачем она сюда пришла. Она хотела уйти до того, как вернется Эшли.

— Не знаю, догадываешься ли ты, Индия, но Мелли попросила меня поклясться у постели умирающей, что я присмотрю за Эшли и Бо.

Индия передернулась, будто в нее попала пуля.

— Не говори ни слова, — предупредила Скарлетт, — так как все, что ты скажешь, не сравнится с практически последними словами Мелли.

— Ты запятнаешь имя Эшли точно так же, как и свое. Я не позволю тебе здесь сшиваться рядом с ним, позоря всех нас.

— Меньше всего на этой зеленой планете, Индия Уилкс, я бы хотела пробыть хоть одну лишнюю минуту в этом доме. Я приехала сказать тебе, что я устроила так, что ты сможешь получать все необходимые тебе вещи в моем магазине.

— Уилксам не нужна благотворительность, Скарлетт.

— Простушка, я не говорю о благотворительности, я говорю о моем обещании Мелани. Ты совсем не представляешь, как быстро мальчик вроде Бо вырастет из штанишек и ботинок. Или сколько они стоят. Ты хочешь повесить эти мелкие заботы на Эшли, когда у него разбито сердце? Или ты хочешь сделать Бо посмешищем в школе? Я знаю, каков доход у тетушки, я ведь же здесь, помнишь? Хватит, чтобы только содержать дядю Петера и экипаж, накрывагь скромный стол и оплачивать ее нюхательные соли. К тому же существует такая вещь, как паника. Половина предприятий в стране закрывается. Похоже, Эшли будет получать меньше денег в этом году, чем когда-либо до этого. Если я могу проглотить свою гордость и стучать в дверь, как сумасшедшая, то ты сможешь проглотить свою и принять то, что я даю. И не тебе отвергать мое предложение, ведь если бы было дело только в тебе, я, не моргнув, оставила бы тебя голодать. Я говорю о Бо и Эшли. И Мелли, так как я пообещала ей. Позаботься об Эшли, но не говори ему об этом. Без твоей помощи, Индия, я не смогу скрыть это от него.

— Откуда я знаю, что она сказала именно это?

— Потому что я так говорю, а мое слово стоит золота. Что бы ты ни думала обо мне, ты никогда не найдешь того, кто скажет, что я не сдержала своего слова или пошла на попятную.

Индия засомневалась, и Скарлетт поняла, что она выигрывает.

— Тебе не надо ходить в лавку самой, можешь присылать перечень с кемнибудь еще.

Индия глубоко вздохнула.

— Только ради школьной одежды для Бо, — неохотно согласилась она.

Скарлетт удержалась от улыбки. Раз увидев, как приятно получать вещи бесплатно, она станет делать больше заказов. Скарлетт была уверена в этом.

— Тогда всего хорошего, Индия. Мистер Кершоу, старший клерк, — единственный, кто знает об этом, и он не проговорится никому. Поставь его имя наверху твоего списка, и он все устроит.

Как только он уселась в экипаж, ее желудок громко дал знать о себе. Скарлетт улыбнулась до ушей. Слава Богу, он потерпел.

Дома она приказала повару разогреть обед и подать его. Пока она ждала, чтобы ее позвали за стол, она посмотрела остальные страницы газеты, избегая материалов о «панике». Она обнаружила колонку, которую никогда раньше не замечала, но которая приятно удивила ее сейчас, она содержала новости и сплетни из Чарльстона. Там мог бы быть упомянут Ретт, или его родственники.

О них не сообщалось, но она и не особенно надеялась. Если в Чарльстоне произойдет что-нибудь интересное, она узнает об этом от Ретта, когда он приедет домой. Заинтересованность в людях и местах, где он вырос, будет доказательством, что она любит его, что бы он ни говорил. Интересно, как часто будет его «достаточно часто, чтобы не было сплетен?»

Скарлетт не смогла заснуть этой ночью. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела широкую парадную дверь дома тетушки Питти, запертую от нее на засовы. «Это проделки Индии», — подумала она. Дядя Генри не мог быть прав, утверждая, что любая дверь в Атланте будет закрыта для нее.

Но она не думала, что он был прав и насчет паники, пока не прочитала газеты и не обнаружила, что положение даже хуже, чем он описывал.

У нее была бессонница, она знала, что немного бренди успокоит ее нервы и поможет заснуть. Она молча прошлепала вниз в столовую к стенному бару. Ребристый графин радужно сверкал в лучах ее лампы.

На следующее утро она проспала дольше, чем обычно. Не из-за бренди, а потому, что даже с его помощью смогла заснуть только перед рассветом.

По дороге в магазин она заехала в пекарню миссис Мерриуэаер. Клерк за стойкой посмотрел через нее и повернулся к ней глухим ухом.

«Он отнесся ко мне, будто меня не существовало», — поняла она потом с ужасом. Когда она пересекала дорожку между магазином и экипажем, она увидела приближающихся пешком миссис Элсинг и ее дочь. Скарлетт приостановилась, готовая улыбнуться. Но Элсинги остановились как вкопанные. Когда заметили ее, затем, не произнеся ни слова, развернулись и пошли прочь. На мгновение Скарлетт была парализована. Затем она поспешно села в экипаж и спряталась в темный угол. В какой-то момент ей показалось, что ее вырвет.

Когда Элиас остановился перед лавкой, Скарлетт осталась в убежище экипажа. Она послала Элиаса в магазин с конвертами с зарплатой для клерков. Если она выйдет, то она может наткнуться на кого-либо из знакомых. Было невыносимо даже думать об этом.

«Это все исходило от Индии. И это после того, как я была так щедра с нею! Я это так ей не прощу, нет. Никто безнаказанно не может обращаться так со мною».

— Поезжай к лесному складу, — приказала она Элиасу, когда тот вернулся.

Она расскажет Эшли. Он что-нибудь сделает. Эшли не потерпит, он заставит Индию и всех друзей вести себя прилично.

Ее бедное сердце наполнилось еще большей горечью, когда она увидела лесной склад. Он был переполнен. Штабеля сосновых досок отливали золотом и терпко пахли смолой на осеннем солнце. Не было видно ни одной повозки. Никто не покупал древесину.

Скарлетт хотелось плакать. «Дядя Генри говорил, что это случится, но я никогда не думала, что будет так ужасно». Она глубоко вздохнула. Запах свежесрубленной сосны был сладчайшими духами в мире. Ох, как она скучает по лесопильному бизнесу, она никогда не поймет, каким образом Ретт уговорил ее продать его Эшли. Если бы она еще занималась мм, такого бы не случилось никогда. Она бы пристроила лес как-нибудь. Паника подступила к ней, но она ее отогнала прочь. Все было ужасно, но она не должна ругать Эшли.

— Склад выглядит замечательно! — легко сказала она. — У тебя, наверное, лесопилка работает день и ночь, чтобы поддержать такой запас на складе.

Он оторвался от счетовых книг за своим столом, и Скарлетт поняла, что любые ее слова ободрения расходуются даром. Он выглядел не лучше, чем когда она давала ему встряску.

Он поднялся, стараясь улыбнуться ей. Его врожденная вежливость была сильней, чем изнеможение, но его отчаяние больше их обоих.

«Я не могу ему сказать что-нибудь об Индии, — подумала Скарлетт, — или о лесопильном бизнесе. На него сейчас все навалилось сразу. Кажется, что он не рассыпается только из-за одежды на нем».

— Скарлетт, дорогая, как мило с твоей стороны заехать. Присаживайся!

«Мило, черта с два! Эшли звучит, как заведенная музыкальная шкатулка, начиненная вежливыми словами. Нет, не так. Он звучит так, будто не знает, что слетает у него с языка, и я считаю это ближе к истине. Почему его должно касаться, что я рискую остатками своей репутации, приезжая сюда? Он не заботится о себе — любой дурак это видит, — почему же я должна волновать его? Я не могу сесть и поддерживать вежливый разговор, я этого нет выношу. Но я должна».

— Спасибо, Эшли, — сказала она, садясь на подставленный им стул.

Она заставит себя остаться здесь на пятнадцать минут и сделать несколько пустых замечаний о погоде, рассказать о своей поездке в Тару. Она не сможет ему сказать о смерти Мамушки, это так его расстроит. А вот приезд Тони — хорошая новость. Скарлетт приготовилась говорить.

— Я была в Таре.

— Зачем ты меня остановила, Скарлетт? — спросил Эшли пустым безжизненным голосом. Скарлетт не нашлась, что ответить.

— Зачем ты меня остановила? — спросил он снова, но в этот раз с болью, раздражением в голосе. — Я хотел быть в могиле. В любой, необязательно в могиле Мелли. Это единственное, на что я гожусь… Нет, не говори, что ты хотела сказать, Скарлетт. Мне сочувствовали и меня успокаивали так много доброжелательных людей, что я все это слышал сотни раз. Я ожидаю большего от тебя, чем простые банальности. Я буду признателен, если ты скажешь все, что думаешь. Что лесопильный бизнес, твой бизнес, в который ты вложила все свое сердце, умирает. Я несчастный неудачник, Скарлетт. Ты знаешь это. Я знаю это. Весь свет знает это. Зачем вести себя, как будто это не так? Вини меня. Ты не найдешь более жестоких слов, чем те, которыми я себя обзываю, ты не можешь «ранить мои чувства». Боже, как я ненавижу эту фразу! Как будто у меня остались какие-то чувства, которые можно ранить. Как будто я вообще могу что-либо чувствовать сейчас.

Эшли покачал головой. Он был похож на смертельно раненное животное, затравленное шайкой хищников. Из его горла вырвалось рыдание, и он отвернулся.

— Прости меня, Скарлетт, я прошу тебя. У меня нет никаких прав взваливать на тебя мои беды. Будь милосердна, моя дорогая, оставь меня в покое. Я будут признателен, если ты уедешь сейчас.

Скарлетт исчезла, не сказав ни слова.

Позже она села за свой стол, заваленный различными бумагами. Будет много труднее сдержать обещание перед Мелли. Одежда и товары для дома — этого еще не достаточно.

Эшли не пошевелит и пальцем, чтобы помочь себе. Она сделает его удачливым, она пообещала Мелани.

И она не могла вынести вида бизнеса, который она начинала, идущего на убыль.

Скарлетт составила список своего имущества.

Магазин, строение и торговля. Это приносило почти сотню дохода а месяц, но это снизится, когда паника доберется до Атланты, и у людей не будет денег, чтобы тратить их в магазине. Она сделала пометки о покупке более дешевых вещей.

Салун на участке ее земли рядом со станцией. Она не владела им в действительности, а сдавала в аренду и землю, и здание на ней за тридцать долларов в месяц. Люди, похоже, станут больше выпивать, чем раньше. Может быть, надо повысить арендную плату. Ей нужны настоящие деньги.

Золото в ее ящичке. У нее настоящие деньги, более двадцати пяти тысяч долларов настоящих денег. Она была состоятельной женщиной в представлении большинства людей, но не в ее собственном. Она еще не чувствовала себя в безопасности.

«Я могу выкупить бизнес у Эшли обратно», — подумала она, и на мгновение ее ум заработал в возбуждении. Но затем она вздохнула. Это не решит проблему. Эшли такой дурак, что настоит на получении только того, что ему предложили бы при открытых торгах, а это почти ничего. Потом, когда бизнес у нее начнет преуспевать, он почувствует себя еще большим неудачником. Нет, как бы ей ни хотелось заполучить лесопилки со складом в свои руки, она должна сделать Эшли преуспевающим здесь.

«Я просто не верю, что нет рынка для леса. Паника или не паника, люди должны же строить что-нибудь, даже если это только навес для коров или лошадей».

Скарлетт просмотрела свои книги и бумаги. У нее появилась идея.

Вот частица фермерской земли, которую ей оставил Чарльз Гамильтон. Фермы почти не приносили никакого дохода. Какая польза от пары корзин кукурузы и одного тюка хлопка? Ее сотня акров находилась прямо на краю Атланты. Если бы ей найти хорошего строителя, она может поставить там сотню или две легких домиков. Всем, кто будет терять свои деньги, придется выезжать из больших домов и искать что-нибудь поскромнее.

«Я не заработаю на этом денег, но, по крайней мере, ничего не потеряю. И я прослежу, чтобы строитель использовал лес, купленный у Эшли. Он будет зарабатывать деньги — не состояние, но стабильный доход — и никогда не узнает, что это пришло от меня. Все, что мне нужно, — это хороший строитель, который не будет болтать языком и не будет много воровать».

На следующий день Скарлетт известила фермеров о необходимости освободить земли.

Глава 7

— Да, миссис Батлер, мне нужна работа, — сказал Джо Коллтон.

Это был низкий худой мужчина лет сорока. Он выглядел немного старше, так как его пышные волосы были белы, как снег, а лицо задубело от ветра и солнца. Он хмурился, и большие складки на бровях затеняли его темные глаза.

— Мне нужна работа, но не в такой степени, чтобы я принял ее от вас.

Скарлетт почти уже повернулась, чтобы уходить; она не собиралась проглатывать обиды от какого-то выскочки. Но ей нужен был Коллтон. Он был единственным честным строителем в Атланте, она узнала это, когда поставляла им всем лес в годы строительного бума после войны. Ей хотелось топнуть ножкой. Это все вина Мелли. Если бы не это глупое условие, что Эшли не должен знать, что она помогает ему, она могла бы прибегнуть к услугам любого строителя, потому что она бы следила за ним, как ястреб. Как бы ей хотелось этим заняться!

Но нельзя, чтобы видали, что она принимает в этом участие. А она не могла никому доверять, за исключением Коллтона. Он должен согласиться взяться за эту работу, она заставит его согласиться. Она прикоснулась своей маленькой ручкой к его руке. Она выглядела крошечной в тугой детской перчатке.

— Мистер Коллтон, если вы мне откажете, это разобьет мое сердце. Мне нужен особенный человек…

Она посмотрела на него с взывающей беспомощностью. Очень плохо, что он не такой высокий. Трудно быть маленькой хрупкой леди с человеком твоего роста. Зато, нередко эти задиристые маленькие мужчины были лучшими заступниками за женщин.

— Я не знаю, что я сделаю, если вы мне откажете.

Рука Коллтона напряглась.

— Миссис Батлер, вы однажды продали мне сырой лес, уверив меня, что он просушен. Я не связываюсь дважды с теми, кто обманывает меня.

— Это должно быть была ошибка, мистер Коллтон. Я сама только училась лесопильному делу. Вы вспомните, каково было в те дни. Янки сидели на нашей шее. Я все время боялась до смерти.

Ее глаза заполнились слезами, а слегка накрашенные губки задрожали. Она била маленьким, заброшенным человеком.

— Мой муж — мистер Кеннеди, — был убит.

Его прямой, знающий взгляд обескураживал. Его глаза находились на уровне ее глаз, и они были тверды, как мрамор. Скарлетт убрала руку с его рукава. Что она будет делать? Она не может проиграть. Он должен согласиться на эту работу.

— Я пообещала у постели умирающей, моей лучшей подруги. — Ее слезы не были запланированы. — Миссис Уилкс просила меня помочь, а теперь я прошу вас.

Она рассказала всю историю, как Мелани все время защищала Эшли… нерасторопность Эшли в делах… его попытку похоронить себя в могиле жены… штабеля непроданного леса… необходимость секретности.

Коллтон поднял руку, чтобы остановить ее.

— Ладно, миссис Батлер. Ради миссис Уилкс я возьму эту работу. Вы получите отлично построенные дома из лучших материалов.

Скарлетт вложила свою руку в его.

— Спасибо, — сказала она. Она почувствовала, что одержала победу.

Только несколько часов спустя она осознала, что эти несчастные дома обойдутся ей в целое состояние из ее собственных денег. Она не заработает даже хорошего отношения к себе, помогая Эшли. Все так и будут захлопывать двери перед ее носом.

Конечно, не все. У нее полно собственных друзей, и они намного веселее этих старомодных стариков.

Она отложила эскизы, которые принес ей для изучения Джо Коллтон. Она куда более была бы заинтересована, если бы он принес ей цифры своих приблизительных подсчетов, какая разница, как будут выглядеть дома, или где будет расположена лестница.

Она вытащила из ящика свою обтянутую вельветом книжку гостей и стала составлять список. Она собиралась задать вечеринку. Большую, с музыкантами, с рекой шампанского и горой лучшей, самой дорогой еды. Теперь, когда у нее закончился глубокий траур, настало время известить друзей о том, что ее можно приглашать на вечеринки, и лучший способ сделать это — пригласить их к себе.

Она быстро пробежала фамилии старинных семейств Атланты. Все думают, что я должна быть в глубоком трауре по Мелли, нет смысла звать их. И также нет необходимости укутываться в черное. Она не была моей сестрой, только свояченица, и в этом я даже не уверена, ведь Чарльз Гамильтон был моим первым мужем, а после него у меня было еще два.

Плечи Скарлетт тяжело опустились. Чарльз Гамильтон тут ни при чем, как и черная одежда. Она по-настоящему горевала по Мелани. Она была одинока. Скарлетт приехала из деревни только два дня назад, но уже познала достаточно одиночества, чтобы в ее сердце зародился страх.

Она могла бы рассказать Мелани о том, что Ретт уходит, Мелани была единственным человеком на земле, кому бы она доверила такую ужасную весть. Мелли сказала бы ей то, что ей хотелось услышать: «Конечно, он вернется назад, дорогая, он любит тебя так сильно». Именно эти слова произнесла она перед смертью: «Будь умницей с капитаном Батлером, он так тебя любит».

Даже мысль о словах Мелани заставила Скарлетт почувствовать себя лучше. Если Мелли сказала, что Ретт любит ее, значит, он действительно любит. Скарлетт стряхнула с себя тоску, выпрямила спину. Ей необязательно быть одинокой. И не важно, если «старая гвардия» Атланты больше никогда не будет с ней разговаривать. У нее полно друзей. Список приглашенных уже занимал две страницы, а она дошла только до буквы «л».

Друзья, которых Скарлетт собиралась развлекать, были самыми удачливыми из ватаги разгребателей грязи, высадившейся в Джорджии во времена правительства Реконструкции. Многие уехали после смены правительства в 1871 году, но большинство осталось, наслаждаясь большими домами и огромными состояниями, накопленными ими. У них не было стремления уехать «домой». Их происхождение было преспокойно забыто.

Ретт презирал их. Он называл их «отбросами» и уезжал из дома, когда Скарлетт устраивала свои щедрые вечеринки. Скарлетт думала, что он вел себя глупо, и говорила ему это.

— Богатые намного веселее бедных. Их одежды, экипажи, драгоценности намного прекраснее, и они угощают тебя вкусными обедами, когда ты заезжаешь к ним в гости.

Но приемы, которые устраивала Скарлетт, были самыми шикарными, а этот, она была абсолютно уверена, будет самым лучшим из них. Она начала новую страничку списка, озаглавленного «не забыть», с заметки заказать дичь, десять ящиков шампанского и новое платье. Ей придется поехать к портнихе сразу после того, как она завезет приглашения переписчику.

Она в восхищении тряхнула головкой, любуясь белыми хрустящими складками шляпки в стиле Марии Стюарт. Шляпка подчеркивала черные дуги ее бровей и светящиеся зеленые глаза. Ее шелковые волосы выбивались из-под складок. Кто бы подумал, что траурный наряд может так идти ей.

Она поворачивалась в разные стороны, разглядывая свое отображение в зеркале. Струйки бисера и кисточки поблескивали.

«Обычный» траур был не таким ужасным, как «глубокий», при котором вы не могли показать ослепительно белую кожу в глубоком вырезе черного платья.

Она быстро подошла к трюмо и слегка надушила шею и плечи. Нужно поспешить, гости вот-вот придут. Она слышала, как музыканты настраивают инструменты. Скарлетт взглянула на белые карточки, брошенные в беспорядке среди ее расчесок и ручных зеркал. Приглашения стали поступать, как только друзья узнали, что она возвращается в водоворот жизни. Она будет занята многие недели. А затем последуют другие приглашения, и она устроит очередную вечеринку, а может, танцы в сезон Рождества. Да, все будет просто замечательно. Она волновалась так же, как молоденькая девочка, впервые пришедшая на праздник. Но это и не удивительно. Уже больше семи месяцев она не появлялась в свете. За исключением поездки к Фонтейнам после возвращения Тони домой. Она улыбнулась, вспоминая Тони. Она бы хотела, чтобы он был у нее сегодня. У всех бы глаза полезли на лоб, если бы он показал им свой трюк с шестизарядками!

Ей надо идти — музыканты уже играют.

Скарлетт спешно спустилась по покрытым красным ковром ступенькам, с удовольствием вдыхая запах цветов, в огромных вазах расставленных в каждой комнате. Ее глаза светились радостью, когда она ходила из комнаты в комнату, убеждаясь, что все готово. Все было безупречно. Слава небесам! Панси вернулась из Тары, а она очень хорошо умела заставлять работать других слуг.

Раздался звонок. Она ослепительно улыбнулась и пошла в коридор встречать гостей.

Дом заполнялся шумом голосов, запахом духов, яркими цветами шелков и сатина, рубинов и сапфиров.

Скарлетт двигалась через толпу, улыбаясь, слегка заигрывая с мужчинами, принимая неискренние комплименты женщин. Они были так счастливы увидеть ее снова, они так скучали по ней, никакие другие вечеринки не были так хороши, как ее, ничей дом не был так красив, ничье платье не было так модно, ничьи волосы так не блестели, ничья фигура не была такой юной.

«Я прекрасно провожу время, это великолепная вечеринка».

Она взглянула поверх серебряных блюд и Подносов на длинном полированном столе: пополняют ли их слуги. Количество еды было очень важно для нее, так как она никогда не забудет, что значит голодать. Ее подруга Мамми Барт уловила этот взгляд и улыбнулась. Полоска жирного соуса капнула из уголка ее рта на бриллиантовое ожерелье. Скарлетт в отвращении отвернулась. «Мамми станет однажды такой же здоровой, как слониха. Слава Богу, я могу есть все, что мне захочется, и не пополнеть ни на грамм».

Взрывы смеха привлекли ее внимание, и она направилась в сторону веселящейся троицы. Ей бы очень хотелось услышать что-нибудь смешное, даже если это одна из шуток, которые было не положено понимать леди.

— …и я говорю себе: «Билл, паника одного человека приносит выгоду другому, и я знаю, кем из этих людей будет старина Билл».

Скарлетт отвернулась. Она хотела хорошо провести время, а разговоры о панике не входили в ее представление о веселье. Хотя, может быть, она узнает что-то. Она была умнее даже в полудреме, чем Билл Уэллер в свои лучшие дни, она была твердо уверена в этом. Если он делал деньги на панике, она хотела бы знать, как он это делал. Она бесшумно подошла поближе.

— …эти тупые южане, они были проблемой для меня с того момента, как я приехал сюда, — признавался Билл. — Ты просто ничего не поделаешь с человеком, у которого нет природной человеческой жадности, так что все облигации и сертификаты, умножающие деньги втрое, которые я высыпал им, легли на дно без дела. Они работали больше, чем когда-либо работали даже негры, и откладывали каждую заработанную ими монетку на черный день. Оказалось, что многие из них имели полные коробки облигаций, выданных правительством Конфедерации. — Смех Билла заглушал смех остальных.

Скарлетт кипела. «Тупые южане» — действительно! У ее дорогого Па была коробка, полная облигаций Конфедератов. И у других в округе Клейтон. Она попыталась уйти, но была задержана группой людей, которых тоже привлек смех собравшихся вокруг Билла Уэллера.

— Я скоро просек, что к чему, — продолжал Уэллер. — Они просто больше не верили в бумажки. И ни во что другое. Сказать вам, мальчики, это ранило мою гордость.

Он сделал печальное лицо, затем широко усмехнулся, показывая три золотых зуба.

— Я не буду вам говорить, что мне не пришлось бы нуждаться ни в чем, даже если бы я ничего не придумал. В старые добрые времена, когда республиканцы держали Джорджию в руках, я нахватал достаточно на железнодорожных контрактах, так что мы бы могли жить припеваючи на заграбастанное, даже если б я был полнейшим дураком, чтобы строить эти железные дороги. Но Люла стала раздражаться от того, что я шатался по дому без дела. Потом — слава ей — настала паника, и все республиканцы забрали свои сбережения из банков и положили деньги под матрасы. Каждый дом, даже лачуга стали золотым шансом, который я не мог упустить.

— Перестань нести чепуху, Билл. Я не могу дождаться, когда ты перейдешь к главному. — Амос Барт выразил свое нетерпение плевком, который не долетел до плевательницы.

Скарлетт тоже испытывала нетерпение, ей не терпелось выбраться оттуда.

— Обожди, Амос, я подхожу к этому. Каким же способом можно было пробраться к этим матрасам? Проповедники — это не мой тип, я люблю сидеть за своим столом, пока мои служащие быстро действуют. Именно этим я и занимался, сидя на кожаном вращающемся стуле, и, выглянув из окна, увидел похоронную процессию. Это было как озарение. Нет ни одной крыши в Джорджии, где бы не горевали по своим ушедшим любимым.

Скарлетт с ужасом уставилась на Билла Уэллера, разглагольствующего о своих мошенничествах.

— Легче всего с матерями и вдовами. Они, не моргнув глазом, достают свои денежки из матрасов, когда мои мальчики рассказывают им, что ветераны конфедератов возводят мемориал на полях сражения, ради того, чтобы имя их мальчиков тоже было высечено там.

— Ты — хитрый старый лис, Билл, это просто гениально! — воскликнул Амос, а мужчины рассмеялись еще громче.

Скарлетт почувствовала себя тяжело больной. Несуществующие железные дороги и золотые прииски ее не интересовали, но матери и вдовы, которых обманывал Билл Уэллер, были ее близкие. Он мог послать своих парней прямо к Беатрисе Тарлтон, Кэтлин Калверт, Димити Манро или к любым другим женщинам в округе Клейтон, которые потеряли своих сыновей или мужей.

Ее голос, словно нож, разрезал смех мужчин, окружавших Билла:

— Это самая низкая, грязная история, которую я когда-либо слышала. Ты противен мне, Билл Уэллер. Все вы противны мне. Что вы знаете о южанах? Вам в голову ни разу в жизни не приходила ни одна разумная мысль, вы не сделали ни одной приличной вещи за всю свою жизнь!

Она протолкнулась сквозь пораженных мужчин и женщин, вытирая руки об юбку от омерзения прикосновения к ним.

Столовая с изысканными блюдами на сверкающих серебряных подносах была прямо перед ней, пресыщение выросло в Скарлетт при виде и запахе жирных подливок и заплеванных плевательниц. Она представила освещенный лампами стол Фонтейнов, простую еду — по-домашнему приготовленную ветчину, кукурузный хлеб и выращенную дома зелень. Она принадлежала им, они были ее народом, они, а не эти вульгарные, грязные, жирные женщины и мужчины.

Скарлетт повернулась лицом к Уэллеру и его группе.

— Отбросы! — прокричала она. — Вот кто вы такие. Отбросы! Убирайтесь вон из моего дома, с глаз долой, меня тошнит от вас!

Мамми Барт совершила ошибку, попытавшись ее успокоить.

— Перестань, милая, — сказала она, протягивая свою руку, всю в драгоценностях.

Скарлетт отшатнулась, прежде чем до нее успели дотронуться.

— Убирайтесь! В особенности ты, жирная свиноматка.

— Ладно, я никогда, — голос Мамми Барт дрожал, — никогда, черт, я не стерплю такого разговора. Я бы не осталась, даже если бы ты упрашивала меня на коленях, Скарлетт Батлер.

Началось поспешное бегство гостей, и менее чем через десять минут комнаты были пусты. Скарлетт прошла мимо опрокинутой еды, пролитого шампанского, разбитых тарелок и бокалов. Она должна держать голову высоко, как учила ее мама. В мыслях она перенеслась назад в Тару и представила себя поднимающейся по лестнице с балансирующим на голове тяжелым томом романов — прямая, как деревце. Как леди. Так учила ее мать. У нее в голове поплыло, ноги тряслись, но она поднималась, не останавливаясь. Леди никогда не показывает, что устала или расстроена.

— Вовремя она это сделала, — сказал кларнетист.

Оркестр играл на многих приемах Скарлетт.

Один из скрипачей аккуратно сплюнул в горшок с пальмой.

— Слишком поздно, я бы сказал. Поспишь с собаками, наберешься вшей.

Над их головами на застеленной шелком кровати лежала Скарлетт и рыдала, у нее разрывалось сердце. Она так надеялась хорошо провести время.

Ночью Скарлетт спустилась вниз за спиртным, чтобы избавиться от бессонницы. Все свидетельства вечеринки исчезли, за исключением изысканных букетов цветов и наполовину сгоревших свечей в канделябре на обеденном столе.

Скарлетт зажгла свечи и задула свою лампу. Почему она должна красться в полутьме, как какой-то воришка? Это был ее дом, ее бренди, и здесь она может делать все, что ей нравится.

Она выбрала рюмку, поставила ее рядом с графином, уселась в кресле во главе стола.

После бренди по телу разлилось приятное тепло. Скарлетт вздохнула.

Слава Богу! «Еще одна рюмка, и мои нервы перестанут дергаться». Она наполнила рюмку снова и быстро выпила ее. «Не надо спешить, — подумала она, снова наливая. — Это не по-женски». Мелкими глотками она выпила третью рюмку. «Как мило горят свечи». Золотые огоньки отражались на полированной поверхности стола. Грани пустой рюмки радужно сверкали, когда она поворачивала ее в руке.

Было тихо, как в могиле. Звон стекла, когда она наливала бренди, заставил ее вздрогнуть.

Свечи догорели, графин постепенно опустел, и Скарлетт теряла контроль над собой. С этой комнаты все начиналось. Стол был также пуст, на нем стояли только свечи и серебряный поднос с графином и рюмками. Ретт был пьян. Она никогда не видела его таким пьяным, он воздерживался от спиртных напитков. Он был пьян в ту ночь, несмотря на это, и жесток. Он говорил ей ранящие ее слова, и он больно повернул ее руку так, что она вскрикнула от боли.

Но затем… затем он отнес ее наверх в комнату и овладел ею. Скарлетт ожила после его прикосновения к ней, когда он целовал ее губы, ее шею и тело. Она вся горела, когда он прикасался к ней, она кричала: «Еще…»

Ни одна леди не почувствовала бы такого дикого желания, которое чувствовала она. Скарлетт попыталась не думать об этом, но ей это не удавалось, так как она слишком много выпила.

«Это случилось, — кричало ее сердце, — это действительно было. Я не придумала это».

Мать приучила ее думать, что у леди не может быть животных порывов, но мозг не смог контролировать страстные потребности тела.

Она уронила руки на стол, голову на руки и застонала. Желание и боль заставили ее корчиться, кричать в пустоту, освещенную свечами:

— Ретт, ох, Ретт, ты нужен мне.

Глава 8

Приближалась зима, и Скарлетт с каждым днем становилась все более неистовой. Джо Коллтон выкопал яму для подвала первого дома, но частые дожди помешали заливке фундамента.

— Мистер Уилкс пронюхает, в чем дело, если я куплю у него лес, прежде чем подготовлюсь к строительству, — разумно сказал он, и Скарлетт знала, что он прав.

Может быть, вся идея была ошибкой. День за днем газета рассказывала о катастрофах в деловом мире. Появились хлебные очереди в крупных городах Америки, потому что каждую неделю тысячи людей теряли рабочие места. Зачем она рисковала своими деньгами именно сейчас, в самое плохое время? Зачем она дала Мелли это дурацкое обещание? Если бы только холодный дождь перестал… И дни прекратили бы уменьшаться. Днем она занимала себя работой, но темнота закрывала ее в пустом доме наедине с мыслями. А она не хотела думать, так как не могла найти ответов ни на один вопрос. Как она докатилась до такого? Она ничего не натворила такого, чтобы люди отвернулись от нее. Почему они все так ненавидят ее? Почему Ретт так долго не приезжает домой? Что она может сделать, чтобы поправить положение? Должно же быть что-то, не может же она вечно слоняться из комнаты в комнату по пустому дому, как горошина, гремящая в пустой раковине.

Она была бы рада, если бы Уэйд и Элла приехали к ней, но Сьюлин написала, что они на карантине после ветрянки.

Она могла бы сойтись снова с Бартами и их друзьями. Неважно, что она обозвала Мамми свиньей, она была толстокожей. Одной из причин ее дружбы с «отбросами» было то, что она всегда могла развязывать свой острый язычок при них, и в любой момент, если бы захотела, они бы приковыляли к ней. «Слава богу, я еще не опустилась на такой уровень. Я не поползу теперь к низким созданиям. Просто темнеет очень рано, и ночи такие длинные, и я не могу спать. Все изменится к лучшему, когда прекратятся дожди… когда кончится зима… когда Ретт приедет домой…

Наконец, погода изменилась, установились светлые морозные деньки. Коллтон выкачал воду из ямы для фундамента, и резкий ветер высушил красную глину Джорджии до твердости кирпича. Тогда он заказал цемент и доски для форм, чтобы заливать фундамент.

Скарлетт с радостью покупала подарки. Был канун Рождества. Она купила кукол Элле и всем дочкам Сьюлин. Маленьких куколок, набитых мягкими опилками и с круглощекими личиками, для младших, Сюсси с Эллой получили почти одинаковые куклы с прелестными чемоданчиками, полными красивых платьев. Проблема была с Уэйдом. Скарлетт никогда не знала, что ему дарить. Она вспомнила обещание Тони Фонтейна научить его крутить шестизарядками и купила Уайду собственную пару, с его инициалами, выгравированными на отделанных слоновой костью рукоятках. Со Сьюлин было проще — круглый шелковый ридикюль, который был слишком шикарным, чтобы пользоваться им в деревне, с двадцатидолларовым кусочком золота внутри — хорош для любого случая. Уилл был невозможен. Скарлетт искала и там и сям, прежде чем сдаться и купить ему еще одну кожаную куртку, такую же, как в прошлом году и в позапрошлом. «Главное — внимание», — подумала она.

Она раздумывала долго, прежде чем решила не дарить подарка Бо. Она не сможет пронести его мимо Индии, не получив его обратно нераспакованным. Кроме того, Бо не нуждался ни в чем, горько подумала она. Кредит Уилксов в ее магазине увеличивался каждую неделю.

Она купила Ретту золотые ножницы для сигар, но у нее не хватило решимости отослать их. Вместо этого она послала подарки своим двум тетушкам в Чарльстоне. Они могут рассказать матери Ретта, какая она заботливая, а миссис Батлер может сказать это своему сыну.

«Интересно, пришлет ли он мне что-нибудь? Или привезет? Может, он приедет домой на Рождество, чтобы не было сплетен».

Возможность была достаточно реальна, чтобы Скарлетт с неистовством принялась за украшение дома. Когда он превратился в коттедж, полный сосновых веток, плюша и падуба, она снесла остатки в магазин.

— У нас уже есть в витрине гирлянда, миссис Батлер. Нам больше не надо, — сказал Вилли Кершоу.

— Не говори мне, что надо, а что не надо. Оберни этой сосновой лентой стойки и повесь полоску из падуба на дверь. Это настроит людей на рождественское настроение, и они потратят больше денег на подарки, У нас не хватает миленьких мелочей для подарков. Где эта коробка с промасленными бумажными веерами?

— Вы мне сказали убрать ее. Сказали, что не стоит тратить место на прилавках на всякие безделушки, когда людям нужны гвозди и стиральные доски.

— Ты дурень, это было тогда, а теперь доставай.

— Но я не знаю» куда я ее положил. Это было так давно.

— Матерь божья! Я найду ее сама.

Скарлетт ворвалась в хранилище под потолком.

Она стояла на лестнице, роясь среди пыльных стопок на верхней полке, когда она услышала знакомые голоса миссис Мерриуэзер и ее дочери Мейбелл.

— Ты говорила, что ноги твоей не будет на пороге магазина Скарлетт, мама.

— Тише, клерк может услышать нас. Мы обошли весь город, и не осталось нигде черного вельвета. Я не могу закончить мой наряд без него. Ктони-будь разве слышал, чтобы королева Виктория носила цветную накидку?

Скарлетт нахмурилась. О чем это они разговаривают? Она тихо спустилась с лесенки, подошла на цыпочках и прислушалась.

— Нет, мэм, — услышала она голос клерка. — Вельвет у нас не пользуется большим спросом:

— Я так и думала. Пошли, Мейбелл.

— Раз уж мы здесь, может, мы найдем перья, которые мне нужны для наряда Покахонтаса, — сказала Мейбелл.

— Чепуха, пойдем. Мы не должны были приходить сюда. Что, если кто-нибудь нас видел. — Походка миссис Мерриуэзер была грузной, но быстрой. Она захлопнула за собой дверь.

Скарлетт взобралась на лестницу снова. Все ее рождественское настроение исчезло. Кто-то устраивал костюмированную вечеринку, а ее не пригласили. Она пожалела, что не дала Эшли сломать себе шею на могиле Мелани! Она нашла коробку, которую искала, и бросила ее на пол, ярко окрашенные веера рассыпались по полу.

— Теперь подберите их и вытрите пыль с каждого, — приказала она. — Я еду домой. Она лучше бы умерла, чем стала бы хныкать на глазах у своих клерков.

Сегодняшняя газета лежала на сиденье ее экипажа. Скарлетт пробежала глазами по восторженным описаниям недельных скачек в довоенное время, чарльстонцы утверждают и предсказывают, что будущие скачки будут не хуже. Согласно корреспонденту, празднества будут продолжаться день и ночь в течение недели и завершатся балом.

— И я спорю, что Ретт посетит их, — пробормотала Скарлетт. Она отбросила газету на пол.

Заголовок на первой странице привлек ее внимание: «Карнавал завершится маскарадным балом». «Это, должно быть, то, к чему готовятся старая дракониха и Мейбелл, — подумала она. — Все в этом мире, за исключением меня, ходят на вечера». Она схватила газету, чтобы прочитать статью:

«Приготовления заканчиваются. Атланта украсится 6 января карнавалом, возрождающим великолепие Нью-Орлеанского знаменитого Марди Грае. Двенадцать Ночных Весельчаков — организация, недавно основанная в нашем городе выдающимися фигурами общественных и деловых кругов, — инициаторы этого знаменитого события. Король карнавала, сопровождаемый придворной знатью, въедет в город и пересечет его на королевской платформе. Ожидается, что шествие будет длиной более мили. Все граждане города, его подчиненные на этот день, приглашаются на этот парад. Расписание и маршрут шествия будут объявлены в следующих номерах газеты.

Праздник завершит бал-маскарад, для которого Оперный дом де Гивов будет переделан в настоящую Страну Чудес. Весельчаки распространили почти триста приглашений Лучшим Рыцарям и красивейшим Леди Атланты».

— Черт! — сказала Скарлетт.

Обида и горечь взяли верх над ней, и она расплакалась, как ребенок. Было нечестно, что Ретт будет танцевать и смеяться в Чарльстоне, а ее враги в Атланте будут веселиться в то время, как она застряла в этом огромном молчаливом доме. Она не делала ничего плохого, чтобы заслужить такое наказание.

«Ты никогда не будешь такой трусливой, чтобы позволить мм огорчить тебя до слез», — сердито сказала она себе.

Скарлетт вытерла слезы тыльной стороной руки. Она не будет впадать в отчаяние. Она будет добиваться своего. Она пойдет на бал, как-нибудь она найдет способ это сделать.

Достать приглашение на бал было нетрудно. Скарлетт узнала» что парад будет с основном состоять из украшенных повозок, рекламирующих продукты и магазины. Был вступительный взнос для участников, равный цене декорации платформы, но все, принимающие участие в шествии, получали по два приглашения на бал. Она послала Вилли Кершоу со вступительными деньгами для участия «Универмага Кеннеди» в параде.

Это вселило в нее веру в то, что все может быть куплено. Деньги могут все.

— Как вы украсите повозку, миссис Батлер? — спросил Кершоу.

Вопрос вызвал к жизни сотни вариантов.

— Я подумаю об этом, Вилли.

Да, она может проводить за этим занятием многие часы, заполнить много вечеров, обдумывая, как заставить все остальные повозки жалко выглядеть по сравнению с ее собственной.

Ей также придется подумать о бальном наряде. Как много времени уйдет на это! Ей придется просмотреть все журналы мод, выбрать ткань, просчитать размеры, подобрать прическу…

Она еще была в обычном трауре. Но это, конечно, не значит, что ей придется надеть черное на бал. Она еще не была ни на одном, она не знала, каковы правила. Но идея в целом была позабавить людей, ведь так? Не выглядеть, как обычно, а изменить свою внешность. Тогда ей определенно нельзя надевать траур. Бал становится с каждой минутой все привлекательнее для нее. — Скарлетт закончила дела в магазине и поспешила к портнихе.

Тучная, с одышкой миссис Мэри вытащила булавки изо рта, чтобы доложить, что леди заказали костюмы Розового бутона — розовое бальное платье, отделанное шелковыми розами; Снежинки — белое бальное платье, с блестящими белыми шнурками; Ночи — темно-голубой вельвет с вышитыми серебряными звездами; Рассвет — розовое на более темном розовом шелке; Пастушки — платье в штрипочках с отделанным шнурком белым фартуком.

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо сказала Скарлетт. — Я вижу, что они готовят. Я извещу вас завтра, кем я буду.

Миссис Мэри воздела руки к небу.

— Но у меня не будет времени сшить ваше платье, миссис Батлер. Мне пришлось нанять дополнительно еще двух швей, и я еще не знаю, успею ли я… Я просто уже ну никак не могу прибавить еще один костюм к обещанным мною.

Скарлетт не придала значения отказу. Она знала, что всегда сможет уговорить ее. Самым трудным было решить, кем же она будет.

Ответ пришел к ней, когда она раскладывала пасьянс, дожидаясь обеда. Заглянула в колоду посмотреть, выпадет ли король на нужное ей место. Нет, перед королем были две дамы. Игра не получалась.

Дама! Ну конечно. Она сможет надеть чудесное платье с длинным шлейфом, отделанным белым мехом, и любые драгоценности.

Она бросила карты на стол и побежала наверх посмотреть коробку с драгоценностями. Почему, ну почему Ретт был таким несговорчивым в покупке драгоценностей? Он покупал ей все, что она хотела, но в украшениях он одобрял только жемчуг. Она вытаскивала бусы за бусами, складывала их на бюро. Вот! Ее бриллиантовые подвески. Она определенно наденет их. И она сможет украсить жемчугом свои волосы, шею и запястья. Какая жалость, что она не может рискнуть надеть свое бриллиантовое обручальное колечко. Слишком много людей смогут узнать его, а если они узнают, кто она, они могут оскорбить ее. Она рассчитывала на свой костюм и маску, чтобы укрыться от миссис Мерриуэзер, Индии Уилкс и других женщин. Она намеревалась чудесно провести время, танцевать каждый танец.

В предкарнавальные дни вся Атланта была в праздничных приготовлениях. Мэр приказал закрыть магазины 6 января, когда весь город будет переполнен людьми.

Скарлетт подумала, что это большая потеря — закрыть магазин, когда в городе будет много людей из провинции. Она украсила витрину магазина, а также железную ограду перед домом бантиками из лент. Знамена и флаги украшали каждый фонарный столб и фасад дома, создавая на последней стадии маршрута Рекса к трону тоннель из яркого, трепещущего красного и белого.

«Надо было бы привезти на карнавал Уэйда и Эллу из Тары, — подумала она. — Но они скорее всего еще слабы после ветрянки. И у меня нет приглашений на бал для Сьюлин и Уилла. Кроме того, я послала огромные кипы подарков для них на Рождество».

Непрекращающийся дождь в день карнавала согнал все остатки угрызений совести по поводу ее детей. Они не могли бы стоять под дождем на холоде, чтобы посмотреть карнавал.

Но она могла. Она завернулась в теплую шаль и встала на каменную скамеечку рядом с воротами, укрываясь под большим зонтом.

Как было обещано, шествие растянулось на целую милю. Это было печальное зрелище. Дождь почти разрушил средневековые костюмы. Красная краска стекала, страусиные перья опали, вельветовые шапочки мгновенно промокли и выглядели, как вялый салат. Марширующие геральды и пажи выглядели замерзшими и промокшими, но целеустремленными, конные рыцари понукали с хмурыми лицами своих упирающихся лошадей. Скарлетт присоединилась к аплодисментам толпы. Только дядя Генри Гамильтон, казалось, единственный получал удовольствие от происходящего. Он хлюпал по грязи босыми ногами, держа в одной руке ботинки, а в другой — шапку, помахивая толпе то одной рукой, то другой и ухмыляясь во весь рот.

Она усмехнулась про себя, когда Придворные Дамы медленно проехали в открытых экипажах. Лидеры Атланты были в масках, но стоическое отчаяние читалось у них в глазах. Покахонтас Мейбелл Мерриуэзер щеголял распавшимися перьями у нее на голове, с которых стекала вода на ее щеки и шею. Легко было узнать и миссис Элсинг и миссис Уиттинг, промокших, дрожащих Бетси Росс и Флоренцию Найтингейл. Миссис Мид была чихающим представителем Старых Добрых Времен в лавине мокрой тафты. Только на миссис Мерриуэзер дождь не подействовал. Королева Виктория держала широкий зонтик над сухой королевской головой. На ее вельветовой накидке не было ни пятнышка.

Когда проехали дамы, случился длинный разрыв в шествии, и зрители стали расходиться. Но затем раздался отдаленный звук «Дикси». Через минуту толпа хрипло приветствовала появление оркестра, затем наступила тишина.

Это был маленький оркестр: только два барабанщика, и двое играющих на свистульках, и один — на сладкоголосом кларнете. Музыканты были одеты в серое, с золотистыми лентами и яркими пуговицами. А перед ними однорукий мужчина держал в сохранившейся руке флаг Конфедератов. Звезды и полосы выгорели, он выглядел потрепанным, но его вновь проносили с гордостью по Пис-стрит. У всех запершило в горле от волнения.

Скарлетт почувствовала у себя на щеках слезы, это были слезы гордости. Люди Шермана сожгли Атланту, янки разграбили Джорджию, но они были не способны разрушить Юг. Она видела такие же слезы на лицах стоящих перед ней мужчин и женщин. Все опустили зонтики, чтобы с непокрытой головой отдать честь флагу.

Они долгое время стояли высокие и гордые под холодным дождем. Оркестр сопровождала колонна ветеранов Конфедерации в оборванных, замасленных униформах, в которых они пришли с Войны. Они маршировали под «Дикси», как будто они были молодыми ребятами, а вымокшие горожане обрели снова голоса для приветствий в их честь.

Приветствия продолжались, пока ветераны не скрылись из вида. Тогда взметнулись зонтики, и люди начали расходиться. Парад пришел и ушел, оставляя их мокрыми и замерзшими, но довольными.

— Чудесно, — слышала Скарлетт от проходивших мимо нее людей.

— Парад еще не закончился, — говорила она некоторым.

— Лучше «Дикси» не будет, не правда ли? — отвечали они.

Она утвердительно качнула головой. Даже она потеряла интерес к шествию платформ, а ведь она так старалась украсить свою. Потратила много денег на гофрированную бумагу и блестки, которые, наверно, испортил дождь. По крайней мере, она может наблюдать теперь сидя, она не хотела утомлять себя, ведь ночью предстоял бал-маскарад.

Потянулись бесконечные минуты ожидания первой платформы. Скарлетт увидела, что колеса повозки постоянно застревали в размокшей красной глине. Она вздохнула и поплотнее завернулась в свою шаль. «Кажется, мне придется долго ждать».

Прошло более часа, пока все раскрашенные повозки проехали мимо нее, ее зубы стали стучать прежде, чем все это было закончено. Цветы из гофрированной бумаги на ее повозке намокли, но все еще были яркими. А «Универмаг Кеннеди» сверкал серебряными блестками сквозь капли дождя. Большие бочки с этикетками: «мука», «сахар», «кукуруза», «патока», «кофе», «соль» — были пустыми, а жестяные раковины и стиральные доски не заржавеют. Единственной безвозвратной потерей были инструменты с деревянными ручками. Даже за ткань, которой она задрапировала повозку, можно будет получить немного денег в меняльной лавке.

Если бы кто-нибудь дождался ее платформы, она была уверена, он был бы потрясен.

Она передернула плечами и состроила рожицу последнему фургону. Он был окружен кричащими мальчишками. Человек в костюме эльфа раскидывал налево и направо конфеты. Скарлетт уставилась на вывеску над его головой «Ричс». Вилли, не переставая, говорил об этом новом магазине в Пяти Углах. Он был обеспокоен, так как цены там были ниже, и он уже потерял несколько клиентов. «Чепуха, — с презрением подумала Скарлетт. — „Ричс“ не продержится так долго, чтобы успеть повредить мне. Сбивание цен и выкидывание товаров — не путь к преуспеванию в бизнесе. Я очень рада, что увидела это. Теперь я могу посоветовать Вилли Кершоу не быть таким дураком». —

Последней платформой позади «Ричс» был трон Рекса. Красно-белая накидка протекла, и вода лилась на коронованную голову и ватиновые плечи доктора Мида. Он выглядел совершенно несчастным.

«Надеюсь, что ты подцепишь воспаление легких и умрешь», — сказала себе Скарлетт. Она побежала домой принять горячую ванну.

Скарлетт была одета как Дама Червей. Она бы предпочла быть Дамой Бриллиантов, со сверкающей короной, и ожерельем, и брошками. Однако тогда бы она не смогла надеть свой жемчуг, который, по словам ювелира, был хорош для самой королевы. К тому же она нашла большие поддельные, но красивые рубины, которые можно было пришить вокруг низкого выреза ее красного вельветового платья. Так хорошо было надеть что-то цветное!

Шлейф ее платья был окаймлен белой лисицей. Она знала, что мех будет испорчен, но это было для нее неважно, он будет выглядеть очень элегантно на ее руке во время танца. У нее была загадочная красная маска, закрывающая ее лицо до кончика носа, ее губы были слегка подкрашены, чтобы соответствовать ей. Она чувствовала себя привлекательной. Сегодня она может танцевать, сколько пожелает, и никто не будет знать, кто она на самом деле. Какая замечательная идея организовать маскарад!

Даже с маской на лице Скарлетт немного нервничала, появляясь в зале без сопровождения. Большая группа весельчаков в масках входила в прихожую, когда Скарлетт вышла из своего экипажа, и она присоединилась к ним. Попав внутрь, она с удивлением оглядывалась. Оперный дом де Гивов изменился почти до неузнаваемости. Симпатичный театр был теперь настоящим королевским дворцом.

В дальнем конце танцевального зала доктор Мид, в качестве Рекса, восседал на троне со своими камердинерами в униформе по бокам, включая Носителя Королевского Кубка. В центре был самый большой оркестр, какой Скарлетт когда-либо видела, а вокруг — масса танцующих, наблюдающих, любопытных. Было заметно явное чувство легкой веселости и безрассудства, вызванного анонимностью масок. Как только она вошла в залу, мужчина в китайском халате и с длинной косичкой обнял ее за талию и закружил ее в танце. Он может быть идеальным незнакомцем. Это было опасным и волнующим.

Ее партнер был классным танцором. Когда они кружились, Скарлетт замечала наряды индусов, клоунов, Арлекино, Пьеро, монахов, медведей, пиратов, нимф, танцующих так же упоительно, как и она. Она прерывисто дышала, когда кончилась музыка.

— Чудесно! — выдохнула она. — Это чудесно! Так много людей. Должно быть, вся Джорджия танцует здесь.

— Не совсем, — сказал ее партнер. — У некоторых не было приглашений.

Он указал наверх рукой. Скарлетт увидела, что галереи были полны зрителей в обыкновенной одежде. Некоторые не совсем уж в обычной. Мамми Барт была там со всеми своими бриллиантами. «Как замечательно, что я не сошлась снова с этой шайкой. Они слишком дрянны, чтобы их приглашали куда-нибудь», — подумала Скарлетт, умудряясь забыть о происхождении ее собственного приглашения.

Присутствие зрителей сделало бал еще более привлекательным. Она встряхнула головой и засмеялась. Ее алмазные сережки засверкали, она могла видеть их отражение в глазах Мандарина.

Потом ом ушел. Монах со своей рясой, натянутой вперед, чтобы она затеняла замаскированное лицо, не говоря ни слова, взял Скарлетт за руку, другой обвил ее талию, и они понеслись в танце, когда оркестр грянул быструю польку.

Она танцевала так, как не танцевала никогда. Голова у нее кружилась от интригующего сумасшествия маскарада, опьянения всем происходящим вокруг, шампанским, разносимым на серебряных подносах пажами, своим несомненным успехом. И она была не узнана.

Она заметила вдов Старой Гвардии. На них были те же костюмы, что и во время парада. На Эшли была маска, но она узнала его сразу. У него была траурная повязка на рукаве черно-белого костюма Арлекина. «Индия, наверное, вытащила его сюда, чтобы сопровождать ее, — подумала Скарлетт. — Конечно, ее не волнует, прилично это или нет, тем более, что мужчина в трауре не обязан прятать себя, как это должна делать женщина. Он может повязать траурную повязку на свой лучший костюм и начать ухаживать за своей новой дамой, прежде чем его жена остынет в могиле. Но посмотрите, как свисает его шикарный костюм. Ладно, не обращай внимания, дорогая. Будет построено достаточно таких же домиков, какой строит сейчас Джо Коллтон. Придет весна, и ты так будешь занята доставкой леса, что у тебя не будет времени грустить».

Постепенно маскарад приобретал все больше откровенности. Некоторые поклонники Скарлетт спрашивали ее имя, один даже попытался приподнять ее маску. Она отклонила без труда все их попытки. «Я еще не забыла, как обращаться с развязными мужчинами, — подумала она, улыбнувшись. — Они даже повадились за угол, за чем-то покрепче, чем шампанское. Следующее, что они начнут делать, — это издавать Клич Веселья».

— Чему вы улыбаетесь, моя Загадочная Королева? — спросил осанистый Кавалер, который, казалось, делал все нарочно, чтобы как можно чаще наступать ей на ноги во время танца.

— Да, конечно, вам, — ответила Скарлетт, улыбаясь. Она не забыла ничего.

Когда Кавалер вынужден был уступить ее жаждущему Мандарину, который вернулся в третий раз, Скарлетт пожелала бокал шампанского.

Но когда эскорт проводил ее отдохнуть, она внезапно объявила, что оркестр играет ее любимую песенку и что она не может удержаться от танца.

Она увидела тетушку Питтипэт и миссис Элсинг на своем пути. Могли бы они узнать ее?

«Я не буду думать о миссис Элсинг. Я не позволю испортить мое веселье». Она попыталась отогнать мысли и предаться удовольствию.

Но помимо ее воли ее глаза смотрели по сторонам на мужчин и женщин, сидящих и танцующих в бальном зале.

Ее взгляд остановился на высоком бородатом пирате, опирающемся на дверной косяк, он поклонился ей. У нее перехватило дыхание. Она повернула голову, чтобы посмотреть еще раз. В нем было что-то… что-то дерзкое…

Пират был одет в белую рубашку и темные вечерние брюки. Широкий красный пояс придерживал два пистолета. Голубые банты были привязаны к кончикам его пышной бороды. На нем была простая черная маска, закрывающая его глаза. Он не был похож на кого-либо из ее знакомых, не так ли? Хотя, поза, в которой он стоял, и его уставившийся на нее взгляд, прямо сквозь маску…

Когда Скарлетт взглянул на него в третий раз, он улыбнулся, обнажив очень белые зубы на фоне темной бороды и смуглой кожи. Скарлетт почувствовала слабость. Это был Ретт.

Этого не может быть… Она, должно быть, фантазирует… Но, нет, это было точно по-реттовски. Показаться на балу, куда большинство людей не может попасть… Ретт мог сделать все, что угодно!

— Извините меня, мне надо идти. Нет, действительно, я серьезно, — она оттолкнула Мандарина и подбежала к своему мужу.

Ретт поклонился снова.

— Эдвард Тич к вашим услугам, мэм.

— Кто?

«Он что, думает, я его не узнала?»

— Эдвард Тич, всем известный как Черная Борода, великий злодей, который когда-либо бороздил воды Атлантики.

Ретт завернул лихо свою бороду.

У Скарлетт сердце упало. «Он веселится, — подумала она, — отпуская свои шуточки, которые, он знает, я едва понимаю. Прямо такой, каким он был до… до того, как все стало плохо. Я не должна допустить ошибки сейчас. Не должна. Что бы я сказала до того, как так сильно полюбила его?»

— Я удивлена, что ты приехал на бал в Атланту, когда так много событий в твоем драгоценном Чарльстоне, — сказала она.

«Вот. Так, как надо. Не совсем резко, но и не слишком любяще», — подумала Скарлетт.

Брови Ретта поднялись полумесяцами над его маской, у Скарлетт перехватило дыхание. Он все время так делал, когда был удивлен. Она вела себя так, как надо.

— Как случилось, что ты так информирована о жизни Чарльстона, Скарлетт?

— Я читаю газеты.

«Черт побери эту бороду». Ей казалось, что он улыбается, но она не могла видеть его губы.

— Я также читал газеты, — сказал Ретт. — Даже в Чарльстоне это сенсация, конца отсталый провинциальный городишко вроде Атланты решает претендовать на роль Нового Орлеана.

Новый Орлеан. Он повез ее туда на медовый месяц. «Возьми меня туда еще раз, — хотела она сказать, — мы начнем все снова, и вес будет теперь по-другому». Но она не должна говорить этого. Еще не время. Ее мозг быстро перебирал одно за другим воспоминания. Узкие мощеные улочки, высокие темные комнаты с огромными зеркалами, вправленными в тусклое золото, странная, великолепная еда…

Ретт усмехнулся.

«Я смешу его. Он, должно быть, видел мужчин, толпящихся передо мной».

— Как ты узнал, что это я? — спросила она. — На мне маска:

— Мне стоило только увидеть самую разряженную женщину, Скарлетт: это должна была быть ты, и я не ошибся.

— Ах ты… ты негодяй. Ты выглядишь не очень симпатично. Ретт Батлер, с этой дурацкой бородой. Мог бы с таким же успехом приклеить медвежью шкуру себе на лицо.

— Это лучшее, что полностью изменило мою внешность. Я не хочу, чтобы меня легко узнали.

— Тогда зачем ты пришел? Не затем, чтобы расстроить меня, я полагаю.

— Я же обещал, что буду появляться достаточно часто, чтобы не было сплетен, Скарлетт. Это идеальный случай.

— Какая польза от бала-маскарада? Никто не знаете кто есть кто.

— В полночь маски снимаются. Это примерно через четыре минуты. Мы провальсируем до этого момента, затем уйдем.

Ретт обнял ее, и она забыла свое раздражение. Ничего не было важнее того, что он был здесь и обнимал ее.

Скарлетт не спала почти всю ночь, силясь вспомнить, что же случилось. Все было замечательно на балу… Когда пробило полночь, доктор Мид объявил, что все должны снять свои маски, и Ретт смеялся, когда срывал свою бороду. Он поприветствовал доктора и поклонился миссис Мид, а затем он прогнал меня оттуда. Он даже не заметил, как люди поворачивались ко мне спиной, по крайней мере, он и вида не подал, что заметил.

А в экипаже по дороге домой было слишком темно, она не видела его лица, но его голос звучал нормально. «Я не знала, что сказать, у меня даже почти не было времени подумать о чем-нибудь. Он спросил, как идут дела в Таре и платил ли его адвокат по ее счетам вовремя. Когда подъехали к дому, он сказал, что устал, пожелал доброй ночи и ушел в свою комнату.

Он не был злым или холодным, он просто пожелал доброй ночи и ушел наверх. Что это значит? Почему он приехал сюда из такой дали? Не для того же, чтобы пойти на вечеринку, когда их и так полно в Чарльстоне. Не потому, что это был маскарад, — он мог бы поехать на Марди Грае, если бы захотел. К тому же у него полно друзей в Новом Орлеане.

Он сказал — «чтобы не было сплетен».

Ее мозг возвращался назад, проигрывал весь вечер снова и снова, пока у нее не разболелась голова. Ее сон, когда она заснула, был коротким. Тем не менее, она проснулась вовремя, чтобы спуститься к завтраку в своей лучшей одежде. Она отказалась от завтрака на подносе, который ей приносили в постель. Ретт все время завтракал в столовой.

— Встала так рано, моя дорогая? — спросил он. — Как мило с твоей стороны. Мне не надо будет писать прощальную записку.

Он стряхнул салфетку.

— Я упаковал некоторые вещи. Я заеду за ними попозже, по дороге на станцию.

«Не покидай меня», — молило сердце Скарлетт. Она отвернулась, чтобы он не видел просьбу в ее глазах.

— Бога ради, Ретт, допей свой кофе, — сказала она. — Я не устрою сцену.

Она подошла к боковому столику и налила себе немного кофе, наблюдая за ним в зеркало. Она должна быть спокойна. Тогда, он может быть, останется.

Он стоял с раскрытыми часами в руках.

— Нет времени, — сказал он. — Мне надо еще увидеть нескольких человек, пока я здесь. Я буду очень занят до лета, скажу кому-нибудь, что я уезжаю в Южную Америку по делам. Никто не будет сплетничать про мое долгое отсутствие. Большинство людей в Атланте даже не знают, где находится Южная Америка. Ты видишь, моя дорогая, я сдерживаю свое обещание сохранить незапятнанность твоей репутации.

Ретт злорадно ухмыльнулся, закрыл часы и положил их в карман.

— До свидания, Скарлетт.

— Почему бы тебе не поехать в Южную Америку и не потеряться навсегда!

Когда дверь закрылась за ним, рука Скарлетт потянулась к графину с бренди. «Почему она так себя вела? Совсем не так, как она чувствовала. Он все время так влиял на нее, побуждая говорить не то, что она думала. Она должна была это знать, и не терять контроль над собой. Но он не должен был так издеваться над ее репутацией. Как он узнал, что я изгой?»

Она никогда не была так несчастна за всю свою жизнь.

Глава 9

Позже Скарлетт стало стыдно за себя. Выпивать с утра! Только горькие пьяницы делают это. «Не все еще так плохо», — сказала она себе. По крайней мере она знала, когда Ретт возвращается. Это было в далеком будущем, но зато определенно. Теперь она не будет тратить время, размышляя, что сегодня, может быть, днем, или завтра… или послезавтра.

Февраль был удивительно теплым. Набухшие почки деревьев наполняли воздух запахом пробуждающейся земли.

— Откройте все окна, — сказала Скарлетт слугам, — проветрите комнаты.

Легкий бриз играл свободными локонами ее волос; Она вдруг почувствовала ужасное желание побывать в Таре. Она могла бы спать там, вдыхая весенний аромат, приносимый ветерком с прогревшейся земли в ее спальню.

«Но я не могу поехать. Коллтон сможет начать еще по крайней мере три дома, как только земля разморозится, но он это никогда не сделает, пока я его не потороплю. Я никогда еще не видела такого придирчивого человека. Он будет ждать, пока земля не прогреется так, что он сможет прокопать до Китая, не найдя мерзлоты».

Что если она поедет только на несколько денечков? Несколько дней не играют никакой роли, ведь правда? Она смогла бы отдохнуть в Таре, если бы поехала туда.

Она послала Панси к Элиасу с просьбой приготовить экипаж. Ей надо найти Джо Коллтона.

Вечером раздался звонок в дверь, сразу после наступления темноты.

— Скарлетт, милая, — позвал Тони Фонтейн, когда дворецкий впустил его, — старому другу нужна комната на одну ночку, ты сжалишься надо мной?

— Тони! — Скарлетт выбежала из комнаты, чтобы обнять его.

Он бросил свои вещи и поймал ее в свои объятия.

— Всемогущий Боже, Скарлетт, ты неплохо позаботилась о себе. Я подумал, что какой-то дурак указал мне дорогу в отель, когда я увидел этот огромный дом. — Он посмотрел на богато украшенный подсвечник, на вельветовую обивку стен и массивные позолоченные зеркала в прихожей, затем ухмыльнулся ей.

— Не удивительно, что ты вышла замуж за этого чарльстонца, вместо того, чтобы дожидаться меня. Где Ретт? Я бы хотел посмотреть на мужчину, который заполучил мою девушку.

Холод ужаса разлился в жилах Скарлетт. Сказала ли Сьюлин что-нибудь Фонтейнам?

— Ретт в Южной Америке, — легко сказала она, — можешь себе представить? Милое местечко, я думала, что только миссионеры наведываются в такие отдаленные края!

Тони засмеялся.

— Я тоже. Очень жаль, что не увижу его, но это удача для меня — ведь тогда ты будешь вся предоставлена только мне. Как насчет выпивки жаждущему мужчине?

Он не знал, что Ретт уехал, она была уверена в этом.

— Мне кажется, что твой визит заслуживает шампанского.

Тони сказал, что он не отказался бы от шампанского, по попозже, а сейчас бы предпочел старое доброе виски и ванну: он еще чувствует запах коровьего навоза на себе.

Скарлетт сама приготовила ему напиток, затем послала его с дворецким наверх, в одну из комнат для гостей. Слава Богу, что слуги жили в доме, и не будет скандала, если Тони останется у нее, сколько он захочет. И у нее будет с кем поговорить. Скарлетт даже надела свой жемчуг.

Они выпили шампанского за ужином. Тони съел четыре огромных куска торта.

— Я испытываю страсть к торту с такой вот толстой глазурью. Я всегда был сластеной.

Скарлетт рассмеялась и послала распоряжение на кухню.

— Ты что, клевещешь на Салли, Тони? Разве она не может вкусно готовить?

— Салли? Откуда у тебя такая мысль? Она готовила умопомрачительные десерты каждый вечер специально для меня. У Алекса нет такой слабости, так что она может прекратить их готовить теперь.

Скарлетт выглядела озадаченной.

— Ты хочешь сказать, что ты не знала? — спросил Тони. — Я-то считал, что Сьюлин напишет тебе об этом. Я еду обратно в Техас, Скарлетт. Я принял решение в канун Рождества.

Они проговорили долгое время. Вначале она его молила остаться до тех пор, пока неловкое смущение Тони не переросло в известный фонтейновский темперамент.

— Черт возьми, Скарлетт, помолчи! Я пытался, господь знает, как я старался, но не могу я остаться. Так что тебе лучше прекратить изводить меня.

Его громкий голос заставил канделябр качнуться и зазвенеть.

— Ты мог бы подумать об Алексе, — настаивала она.

Она остановилась, увидя лицо Тони.

Его голос был тихим, когда он заговорил.

— Я на самом деле пытался.

— Я извиняюсь. Тони.

— Я тоже, милая. Почему бы тебе не попросить твоего дворецкого открыть еще одну бутылку, и мы поговорим о чем-нибудь еще.

— Расскажи мне о Техасе.

Черные глаза Тони засияли.

— Там нет заборов на сотни миль. — Он засмеялся и добавил: — Это потому, что там нет ничего стоящего, чтоб огораживать, разве что пыль и выжженный кустарник. Но ты знаешь, кто ты есть, когда ты один-одинешенек в этой пустоте. Там нет прошлого, не надо вспоминать прошедшие стычки. Все сосредоточено в текущей минуте или, может быть, в завтрашнем дне, но не в прошлом.

Он поднял свой бокал.

— Ты выглядишь симпатично, Скарлетт. Ретт не такой уж умный, иначе бы он не оставлял тебя. Я бы попробовал подступиться к тебе, если бы знал, что мне это сойдет с рук.

Скарлетт кокетливо встряхнула головой. Было противно играть в старые игры.

— Ты бы постарался подступиться даже к моей бабушке, если бы она была единственной женщиной в округе. Ни одна леди не устоит, когда ты сверкаешь этими черными глазами и ослепительной улыбкой.

— Ну, милая, ты же знаешь, что это неправда. Я самый галантный парень на свете… разве если только леди так красива, что я забываю, как себя вести.

Они добродушно подшучивали друг над другом, пока дворецкий не принес шампанского. Они выпили. У Скарлетт закружилась голова, она была довольна, что Тони допил бутылку. Он рассказывал ей смешные истории о Техасе, от чего она так смеялась, что у нее заболели бока.

— Тони, я действительно хотела бы, чтобы ты остался ненадолго, — сказала она, когда он объявил, что готов заснуть прямо на столе. — Я давно так не веселилась.

— Я люблю хорошо поесть и выпить, особенно с такой милой девушкой, смеющейся рядом со мной. Но я должен воспользоваться этим затишьем в погоде. Я уезжаю завтра утром, пока все еще не покрылось льдом. Поезд отправляется достаточно рано. Ты выпьешь кофе со мной перед моим отъездом?

— Я даже провожу тебя. Ты бы не остановил меня, если бы даже захотел.

Элиас отвез их в сумерках перед рассветом на станцию, и Скарлетт прощально махала платочком, пока Тони садился в вагон. Он взял с собой маленький кожаный ранец и большую брезентовую сумку с седлом. Когда он забросил их на платформу вагона, он обернулся и помахал своей огромной техасской шляпой со шнурком из змеиной кожи. Это движение распахнуло полы его пальто, и она могла увидеть на ремне его шестизарядки.

«По крайней мере, он пробыл достаточно долго, чтобы научить Уэйда вертеть свои револьверы. Я надеюсь, он не прострелит себе ногу», — подумала Скарлетт. Она послала воздушный поцелуй Тони. Он вытянул свою шляпу, как тарелку, чтобы поймать его, достать из шляпы и положить его в карманчик для часов. Скарлетт все еще смеялась, когда поезд тронулся.

— Отвези меня к месту, где работает мистер Коллтон, — сказала она Элиасу. Солнце уже взойдет к тому времени, как она туда приедет, и рабочей бригаде лучше бы уже быть за работой, а то она им кое-что скажет. Тони был прав. Надо воспользоваться просветом в погоде.

Джо Коллтон был непоколебим.

— Я прихожу, как я и обещал, миссис Батлер, но все, как я и ожидал.

Оттепель не такая сильная, чтобы можно было копать подвалы. Пройдет еще месяц, прежде чем я смогу начать.

Скарлетт пробовала льстить, затем разъярилась, но это не помогло. Она еще кипела от злости, когда месяцем позже получила послание от Коллтона, которое привело ее снова на место строительства.

Она не видела Эшли, пока не оказалось слишком поздно поворачивать назад. «Что я ему скажу? У меня нет причины быть здесь, а Эшли такой сообразительный, что различит любую ложь».

Эшли подал ей руку со своей обычной врожденной вежливостью.

— Я счастлив, что застал тебя, Скарлетт, приятно видеть тебя. Мистер Коллтон сказал, что ты можешь приехать, и я болтался здесь как можно дольше, — он улыбнулся. — Мы оба знаем, что я не ахти какой бизнесмен, моя дорогая, так что мой совет ничего не стоит, но я все же хочу сказать, что, если ты в действительности построишь здесь еще один магазин, ты не прогадаешь.

«О чем это он? Ах… конечно, я вижу. Какой умница Джо Коллтон, он уже объяснил причину моего пребывания здесь». Она опять переключила свое внимание на Эшли.

— …и я слышал, что очень возможно, что город проведет трамвайную линию сюда. Удивительно, не правда ли, как растет Атланта?

Эшли выглядел очень усталым от усилия жить, но более способным к этому. Скарлетт показалось, что лесопильный бизнес оживает. Она бы не вынесла, если бы он заглох. И она никогда бы не смогла простить этого Эшли.

Он взял ее руку в свою и озабоченно посмотрел на нее.

— Ты выглядишь усталой, моя дорогая. Все ли в порядке?

Она хотела бы прижаться к его груди и расплакаться. Но она улыбнулась.

— О, чепуха, Эшли, не будь глупым. Я долго просидела вчера на вечеринке, вот и все. Ты должен знать, что нельзя напоминать леди, что она неважно выглядит. И пусть это дойдет до Индии и ее дурных друзей, — добавила молча Скарлетт.

Эшли удовлетворился ее объяснением, не задав ни одного вопроса. Он стал ей рассказывать о домиках Джо Коллтона. Как будто она не знала все это, вплоть до количества гвоздей, необходимых для каждого.

— Они качественно строятся, — сказал Эшли. — Хоть здесь к менее удачливым относятся так же, как к богачам. Кажется, еще не все старые ценности потеряны. Я горжусь, что принимаю участие в этом. Знаешь, Скарлетт, мистер Коллтон хочет, чтобы я его снабдил лесом для его дома.

Она сделала удивленное лицо.

— Правда, Эшли, — это замечательно! Она была действительно счастлива, что ее план помощи Эшли срабатывал. Но Скарлетт не подозревала, что, это может стать его пристрастием. Эшли собирался проводить все время на площадке каждый день, сказал ей Джо. Она думала обеспечить Эшли некоторым доходом, а не хобби, ради всего святого! Теперь она не сможет приезжать сюда.

Она сама была почти одержима этими еженедельными поездками. Она больше не думала об Эшли, когда видела чистые, крепкие доски, затем деревянные стены и полы. Она прошла с тоскующим сердцем мимо штабелей древесины, строительных дебрей. Как бы она хотела быть частью этого, слушать стук молотков, наблюдать за выползающей из-под рубанков стружкой, отмечать ежедневный прогресс. Она хотела быть занятой.

«Я должна продержаться до лета, — эти слова она повторяла, как молитву. — Ретт приедет домой. Ретт единственный, кому я могу довериться, он единственный, кто беспокоится обо мне. Он не допустит, чтобы я была изгнанной и несчастной».

Но прошло лето, а Ретт не приехал и не написал ни слова. Каждый день Скарлетт спешила из магазина домой к обеду: вдруг он приедет дневным поездом. Вечером она надевала свои лучшие платья и жемчуг. Длинный стол простирался перед ней, сверкающий серебром. Именно тогда она начала постоянно пить, чтобы заглушить тишину, когда она прислушивалась к его шагам.

Она стала пить днем шерри. «Выпить рюмку или две шерри — это вполне достойно леди», — успокаивала себя Скарлетт. Она вряд ли заметила, когда переключилась с шерри на виски… или когда она стала оставлять еду на тарелке, так как алкоголь удовлетворял ее аппетит… или когда она стала выпивать рюмку бренди, не вставая с постели утром…

Панси принесла на подносе дневную почту. Последнее время Скарлетт пробовала спать после обеда. Это заполняло часть ее дня и давало ей немного отдыха.

— Вы хотите, чтобы я принесла вам кофе или еще что-нибудь?

— Нет, ты свободна, Панси.

Скарлетт взяла верхнее письмо и открыла его. Она бросила быстрые взгляды на Панси. Почему эта глупая девчонка не уберется из комнаты?

Письмо было от Сьюлин. Скарлетт даже не потрудилась достать сложенные странички из конверта. Она знала, о чем оно будет: жалобы на Эллу, как будто ее собственные дети были святыми, сетования на высокие цены, на маленький доход с Тары, а ведь Скарлетт такая богатая. Скарлетт бросила письмо на пол. Она не могла читать его. Она сделает это завтра… О, слава Богу, Панси ушла.

«Мне нужно выпить. — Уже почти темно, и нет ничего плохого в том, что она выпьет вечером. — Я просто буду пить глоточками маленькую рюмку бренди, пока буду читать почту».

Бутылка, спрятанная за шляпными картонками, была почти пуста.

Скарлетт разъярилась. «Черт возьми эту Панси. Если бы она не была так ловка с моими волосами, я бы ее выгнала завтра. Должно быть, это Панси выпила ее. Или одна из служанок. Я не могла так много пить. Я ее спрятала всего несколько дней назад. Неважно. Я возьму письма вниз в столовую. В конце концов, кого это волнует, если слуги следят за уровнем бренди в графине? Это мой дом, мой графин и мой бренди, и я могу делать, что хочу. Где мой халат? Вот он. Почему эти пуговицы такие тугие? Пройдет вечность, пока я его надену».

Скарлетт поспешила вниз, в столовую, вывалила почту кучей на стол.

Она налила бренди в рюмку и выпила. Теперь она просто будет прихлебывать напиток, пока она спокойно дочитывает письма…

Извещение о вновь прибывшем зубном враче. Фи. Ее зубы в порядке, большое спасибо. Еще одно от развозчика молока. Анонс новой пьесы у де Гивов. Скарлетт раздраженно рылась в конвертах. Неужели не было там настоящего письма? Ее рука остановилась, когда она дотронулась до тонкого, хрустящего, как луковая шелуха, конверта, надписанного паутинным почерком. Тетушка Элали. Она допила остатки бренди и разорвала конверт. Она всегда ненавидела сестру матери. Но тетушка жила в Чарльстоне. Она могла упомянуть про Ретта. Его мать была ее ближайшей подругой.

Глаза Скарлетт двигались быстро, щурясь, чтобы лучше различать слова. Тетушка Элали все время писала на обеих сторонах бумаги и очень часто «перекрещивала» письмо, написав страницу, затем переворачивая под прямым углом.

«Не по сезону теплая осень…» Она писала это каждый год. «…тетя Полина страдает болью в коленке…» Насколько помнит Скарлетт, это у нее было всегда, «…визит к сестре Мэри Джозеф…» Скарлетт сделала гримасу. Она не могла привыкнуть к религиозному имени своей младшей сестренки, хотя та была в монастыре в Чарльстоне уже восемь лет…

«Распродажа в фонд строительства собора отставала от расписания, потому что контрибуции не поступали, и не могла ли Скарлетт…» — гром и молния! Она содержала тетушек, должна ли она еще содержать собор? Она перевернула страницу, хмурясь.

Имя Ретта выступило из путаницы слов.

«…Приятно для сердца увидеть друга Элеонору Батлер, нашедшую счастье после многих огорчений. Ретт ухаживает за своей матерью, его преданность сделала многое для восстановления его доброго имени в глазах тех, кто осуждал его дикие годы молодости. Почему ты настаиваешь на своем увлечении торговлей, когда у тебя нет надобности связываться с твоим магазином? Я осуждала занятия такого рода много раз, но ты никогда не обращала внимания на мои мольбы. Поэтому я прекратила напоминать тебе об этом несколько лет назад. Но теперь, когда это удерживает тебя от положенного места рядом с супругом, я считаю своей обязанностью еще раз упомянуть об этом».

Скарлетт бросила письмо на стол. Так вот какова история, которую рассказывает им Ретт! Что она не могла оставить магазин и не поехала бы с ним в Чарльстон?! Каким он был лжецом! Она молила его взять с собою, когда он уезжал. Как он смеет распространять такую ложь? Ей будет что сказать мистеру Ретту Батлеру, когда он приедет домой.

Она подошла к боковому столику, плеснула бренди в рюмку. Несколько капель пролилось на блестящую деревянную поверхность. Она аккуратно стерла разлитое. Он наверняка будет отрицать это, негодяй. Тогда она потрясет письмом тетушки Элали у него перед лицом. Посмотрим, как он назовет лучшую подругу его мамочки лгуньей?!

Внезапно ярость оставила ее, и она почувствовала холод. Она знала, что он скажет: «Тебе бы хотелось, чтобы я сказал правду? Что я оставил тебя, потому что жить с тобою невыносимо?!»

Какой стыд! Что угодно, но только не это. Даже одиночество… Она поднесла рюмку к губам.

Вдруг она увидела свое отражение в зеркале. Медленно она поставила рюмку, посмотрела себе в глаза. Они расширились в шоке от увиденного. Скарлетт не смотрела на себя уже многие месяцы, и она не могла поверить, что эта бледная, худая, со впавшими глазами женщина имеет что-то общее с нею.

Что случилось с нею?

Ее рука автоматически потянулась к графину. Вдруг она отдернула ее:

Скарлетт заметила, что рука дрожит.

«Боже мой!» — прошептала она. Она схватилась за край столика и уставилась на свое отражение. «Дура!» — сказала она себе. Ее глаза закрылись, и слезы покатились по щекам, но она вытерла их дрожащими пальцами.

Ей все сильнее хотелось выпить. Она облизывала губы. Ее правая рука протянулась помимо ее воли, сжала горлышко сверкающего сосуда. Скарлетт посмотрела на свою руку, как будто она принадлежала незнакомке. Медленно, наблюдая за своими движениями в зеркале, она подняла графин и попятилась назад от пугающего отражения.

Затем она глубоко вздохнула и метнула графин изо всех сил. Сверкающий голубым, красным и фиолетовым, он разбился об огромное зеркало.

На мгновение Скарлетт увидела свое лицо, разламывающееся на кусочки, увидела свою искаженную улыбку. Серебряное стекло разлетелось, и маленькие осколки упали на столик. Верхний край зеркала наклонился вперед, и огромные острые куски рухнули, разбиваясь со звуком пушечного выстрела, на боковой столик, пол.

Скарлетт плакала и смеялась: «Трусиха! Трусиха! Трусиха!»

Она не почувствовала порезы, которые маленькие осколки сделали на ее руках, шее и лице. Ее язык почувствовал соленое, она дотронулась рукой до струйки крови на щеке и посмотрела с удивлением на свои окрасившиеся пальцы.

Скарлетт взглянула на место, где только что было ее отражение. Она резко засмеялась: «Хорошее избавление».

Слуги вбежали в комнату. Они стояли, прижимаясь друг к другу, боясь переступить порог, со страхом глядя на суровую фигуру Скарлетт. Она резко повернула к ним голову, и Панси издала слабый крик ужаса при виде ее окровавленного лица.

— Уходите, — спокойно сказала Скарлетт, — я в порядке. Уходите. Я хочу побыть одна.

Они беспрекословно повиновались.

Она была наедине с собою, хотела она этого или нет, и никакое бы количество бренди не изменило это. Ретт не собирался приехать домой, это здание не было больше ему домом. Она знала это уже долгое время, только отказывалась смотреть правде в глаза. Она была трусихой и дурой. Неудивительно, что она не узнала ту женщину в зеркале. Та трусливая дура не была Скарлетт О'Хара. Скарлетт О'Хара не заливала свои горести. Скарлетт О'Хара не пряталась. Она поворачивалась лицом к худшему, что приготовила ей судьба. И она шагала навстречу опасности.

Скарлетт вздрогнула. Она так близко приблизилась к поражению.

Хватит! Настало время, давно упущенное, взять свою жизнь в свои собственные руки. Хватит больше бренди!

Все ее тело кричало, требовало выпивки, но она отказалась ему повиноваться. Она справлялась с более трудными вещами в ее жизни, она сможет справиться и с этим. Она должна это сделать.

Она потрясла кулаком в сторону разбитого зеркала: «Черт побери тебя!» Ее дерзкий смех был яростным.

Она облокотилась на стол, пока собиралась с силами.

Затем она прошла, круша своими каблуками разбитое зеркало в маленькие осколки.

— Панси, — позвала она из дверей. — Я хочу, чтобы ты вымыла мне голову.

Скарлетт дрожала, но она заставила свои ноги донести ее до лестницы и взобраться по длинным пролетам ступенек.

— Моя кожа, наверное, как деревянная мостовая, — сказала она громко, отвлекая свои мысли от требований тела. — Мне придется израсходовать кварты розовой воды и глицерина. И мне надо сменить все мои наряды. Миссис Мэри может нанять дополнительных помощниц.

Это не должно занять более, чем несколько недель, чтобы перебороть слабость и вернуть себе привлекательную внешность.

Она должна быть сильной и красивой, и у нее не было времени, чтобы попусту его тратить. Она и так слишком много потеряла.

Ретт не вернулся к ней, ей придется поехать к нему.

В Чарльстон.

Высокие ставки

Глава 10

Приняв решение, Скарлетт радикально изменилась. У нее теперь была цель, и вся ее энергия была направлена на ее достижение. Она подумает позже, как именно она собиралась заполучить Ретта обратно, после приезда в Чарльстон. Сейчас ей надо было готовиться к поездке.

Миссис Мэри воздела свои руки и заявила, что невозможно сшить полностью новый гардероб за несколько недель; дядя Генри сложил кончики пальцев вместе и выразил свое неодобрение, когда Скарлетт сказала ему, что ей было надо от него. Их столкновение зажгло глаза Скарлетт радостью битвы, и, в конце концов, она выиграла. К началу ноября дядя Генри взял на себя финансовое руководство магазином и салуном с гарантией, что деньги пойдут Джо Коллтону. В спальне Скарлетт царил хаос: ее новые наряда были выложены для упаковки в дорогу.

Она все еще была худенькой, а под глазами были круги, так как ночи были для нее пытками из-за бессонницы и яростных усилий противостоять графину бренди. Но она выиграла и эту битву, и к ней вернулся нормальный аппетит. Ее лицо пополнело так, что уже стали появляться ямочки, когда она улыбалась, а ее грудь стала соблазнительно округлой. С умело нанесенной краской на губы и щеки, она выглядела снова почти, как девочка, она была уверена в этом.

Настало время ехать.

«До свидания. Атланта, — сказала про себя Скарлетт, косца поезд тронулся со станции. — Ты попыталась меня сразить, но я не далась. Меня не волнует, одобряешь ты меня или нет».

Она не боялась, ни чуточки. Она проведет замечательное время в Чарльстоне. Не говорили ли люди, что это самый праздничный город на всем Юге? И не было никаких сомнений, что она будет приглашена повсюду. Ее тетушки знали всех. Они знают все о Ретте: где он живет, куда он уехал, что он делал.

Нет смысла думать об этом сейчас. Она примет решение, когда доберется туда. Если она будет думать об этом сейчас, она может разнервничаться. Как будто Чарльстон был краем света. Да. Тони Фонтейн уехал в Техас, миллион миль отсюда, так же легко, как будто это была только прогулка в Декатур. Она была уже в Чарльстоне. Она знает, куда едет…

Ничего не значит, что она его ненавидела. Она была такой юной тогда, всего семнадцать лет, и молодой вдовой с ребенком к тому же. У Уэйда даже не прорезались зубки. Это было более двенадцати лет назад. Все совершенно изменилось сейчас. Все будет просто отлично, так, как она хотела.

— Панси, сходи к кондуктору, попроси его подвинуть наши вещи, я хочу сесть поближе к печке. Из окна дует.

Скарлетт послала телеграмму со станции в Огюсте, где она пересаживалась на ветку железной дороги Южной Каролины:

ПРИБЫВАЮ ЧЕТЫРЕ ВЕЧЕРА ПОЕЗДОМ ТЧК ОДНА СЛУЖАНКА ТЧК ЛЮБЛЮ СКАРЛЕТТ

Она все продумала. Точно десять слов, и не было риска, что ее тетушки телеграфируют обратно, придумав какую-нибудь причину, удержать ее от приезда, так как она уже была в дороге. Вряд ли они хотели бы так сделать. Элали молила ее ухе вечность приехать навестить их, а гостеприимство было неписаным законом на Юге. Но нет смысла играть, когда можно действовать наверняка, и у нее будет дом ее тетушек и их защита для начала. Чарльстон был очень высокомерным местом, а Ретт очевидно пытался настроить людей против нее.

Нет, она не будет думать об этом сейчас. Она полюбит Чарльстон в этот раз. Она четко решила. Все будет по-другому. Вся ее жизнь будет другой. «Не смотри назад», — все время говорила она себе. Вся ее жизнь была позади нее, все больше удаляясь с каждым поворотом колес. Все дела были в руках дяди Генри, ее обязанности по отношению к Мелани были выполнены, ее дети пристроены в Таре. В первый раз в течение ее взрослой жизни она могла делать все, что захочет. Она докажет Репу, что он был неправ, когда отказался верить, что она действительно любит его. Он увидит. И тогда он пожалеет, что оставил ее. Он обнимет ее, поцелует, и они будут счастливы. Даже в Чарльстоне.

Задремав, Скарлетт не замечала мужчину, который сел в поезд в Риджвиле, пока он не качнулся на ручку ее сиденья. Она отшатнулась, будто он ударил ее: он был одет в голубую форму армии Союза.

Янки! Что он делает здесь? Те дни прошли, и ей хотелось забыть их навсегда, но вид униформы оживил воспоминания о них. Страх, когда Атланта была в осаде, вероломство солдат, когда они собирали жалкие запасы еды и поджигали дома, брызги крови, когда она застрелила отставшего солдата, попытавшегося ее изнасиловать… Скарлетт чувствовала, как ее сердце забилось снова от ужаса, и она чуть было не закричала. Будь они прокляты за то, что заставили ее почувствовать себя беспомощной и испытать страх. Она ненавидит это чувство и ненавидит их!

«Я не позволю этому расстроить меня, не позволю. Ничто не может беспокоить меня теперь, когда мне нужны все мои силы для Чарльстона и для Ретта. Я не буду смотреть на янки и не буду думать о прошлом. Только будущее в счет». Скарлетт решительно уставилась из окна на холмистый пейзаж, такой похожий на окрестности Атланты. Красные дороги, идущие через островки темных сосновых лесов и подмерзшие поля. Она находится в дороге уже более дня. «Спеши, — поторапливала она поезд, — спеши».

— Как выглядит Чарльстон, мисс Скарлетт? — спросила в сотый раз Панси, когда свет за окном стал угасать.

— Очень мило, тебе он понравится, — ответила в сотый раз Скарлетт. — Там! — она указала на пейзаж. Видишь то дерево с чем-то болтающимся на нем? Это испанский мох, о котором я тебе рассказывала.

Панси прижалась носом к стеклу.

— У-у-у-у, — захныкала она, — кажется, что движутся привидения. Я боюсь привидений, мисс Скарлетт.

— Не будь дурочкой! — Скарлетт вздрогнула.

Длинные, дрожащие, серые клочья мха были жуткими в сером свете, и ей не нравилось, как все это выглядело. Однако это означало, что они въезжали в низкую местность, ближе к морю и к Чарльстону. Скарлетт посмотрела на свои часы. Пять тридцать. Поезд опаздывает более чем на два часа. Ее тетушки подождут, она была уверена. Но она все равно не хотела бы приехать в темноте. В ней есть что-то недружелюбное.

Станция в Чарльстоне была плохо освещена. Скарлетт вытянула шею, ища своих тетушек или их кучера. Вместо этого она увидела с полдюжины солдат в голубой униформе с ружьями через плечо.

— Мисс Скарлетт, — Панси тянула ее за рукав, — здесь солдаты ПОВСЮДУ.

Голос молодой служанки дрожал.

Ее страх заставил Скарлетт казаться храброй.

— Просто веди себя, как будто их нет вообще. Они не могут причинить тебе вреда. Война окончена уже десять лет назад. Пошли.

Она сделала жест носильщику, который толкал тележку с ее вещами.

— Где я могу найти экипаж, который ожидает меня? — спросила она.

Он повел их наружу, но единственным экипажем там оказался ветхий багги, с дряхлой лошадью и расстрепанным кучером. У Скарлетт упало сердце. Что, если тетушки уехали из города? Они могли поехать в Саванну навестить отца. Что, если телеграмма лежит в пустом, темном доме?

Она глубоко вздохнула. Ей наплевать, в чем дело, но ей надо уехать со станции от этих янки. «Я разобью стекло, если надо будет пролезть в дом. Почему не должна? Я просто заплачу, чтобы его починили, так же, как я заплатила за починку крыши». Она присылала тетушкам деньги на жизнь с тех пор, как они потеряли свои состояния во время войны.

— Положи мои вещи в эту колымагу, — приказала она носильщику, — и скажи кучеру, чтобы он сошел помочь тебе. Я еду в Баттери.

Волшебное слово «Баттери» оказало именно такой эффект, на который она надеялась. Оба, кучер и носильщик, стали более уважительными и желающими услужить. «Значит, это все еще один из наиболее модных районов в Чарльстоне, — подумала Скарлетт. — Слава небесам! Было бы ужасно, если бы Ретт услышал, что я живу в трущобах».

Как только багги остановился, Полина и Элали распахнули двери своего дома. Золотой свет падал на дорожку, ведущую к дому, и Скарлетт побежала через него к прибежищу, которое он обещал.

«Боже, как они постарели! — подумала она, когда приблизилась к своим тетям. — Я не помню, чтоб тетя Полина была худа, как тросточка, и такая сморщенная. И когда тетя Элали так располнела? Она выглядит, как воздушный шарик».

— Посмотрите на нее! — вскричала Элали. — Ты так изменилась, Скарлетт, я едва узнаю тебя.

Скарлетт вздрогнула. Не постарела ли она? Она ответила на объятия теток и выдавила улыбку.

— Посмотри, сестра, — болтала Элали, — Скарлетт очень похожа на Эллин.

Полина фыркнула.

— Эллин никогда не была такой худой, сестра, ты ведь знаешь это.

Она взяла Скарлетт за руку и оттащила ее от Элали.

— Хотя есть удивительное сходство.

Скарлетт улыбнулась на этот раз счастливо. Не было лучшего комплимента для нее, чем этот.

Тетушки болтали и спорили об устройстве Панси на половине слуг и о чемоданах Скарлетт.

— Не вздумай браться за что-нибудь, милая, ты, наверное, вымоталась за такую долгую дорогу, — сказала Элали.

Скарлетт уселась на диванчике в гостиной подальше от суматохи. Теперь, когда она доехала сюда, лихорадочная энергия, с которой она готовилась к поездке, казалось, испарилась, и она поняла, что ее тетя была права: она вымоталась.

Она почти засыпала за ужином. У обеих ее тетушек был мягкий голос с характерным местным акцентом, который вытягивал гласные и сглаживал согласные. Несмотря на то, что их разговор состоял в основном из мягко выраженного несогласия во всем, звук его был убаюкивающим. Она узнала то, что ей было нужно, как только она переступила порог: Ретт живет в доме своей матери, но сейчас он уехал из города.

— Поехал на Север, — с горьким чувством сказала Полина.

— Но с хорошей целью, сестра, — напомнила ей Элали. — Он в Филадельфии покупает семейное серебро, которое украли у них янки.

Полина смягчилась.

— Приятно видеть, как он предан матери.

На этот раз Элали стала критиковать.

— Он мог показать эту преданность намного раньше.

Скарлетт была занята своими собственными размышлениями: когда она может пойти спать. «Бессонница не будет мучить меня сегодня», — подумала она.

И она была права. Теперь, когда ее жизнь была у нее в руках и она была на пути к тому, что она хотела получить, она спала, как ребенок. Утром она проснулась с чувством удовлетворения, чего уже давно не испытывала. Она была хорошо принята тетушками, ее не гнали, она не была одинокой, как в Атланте, и ей не надо было даже думать, что сказать Ретту при встрече. Она сможет отдохнуть, дожидаясь, когда он вернется из Филадельфии.

Но прежде чем она успела допить первую чашечку кофе за завтраком, Элали заставила Скарлетт вскипеть.

— Я знаю, что тебе не терпится увидеть Кэррин, милая, но к ней допускают посетителей только по вторникам и субботам, так что мы запланировали кое-что другое на сегодня.

«Кэррин! — Губы Скарлетт сжались. Ей вовсе не хотелось ее видеть. — Предательница! Отдать свою часть Тары, будто она ничего не значила… Но что она скажет тетушкам? Они никогда не поймут, что сестра может не сгорать от нетерпения увидеть другую сестру. Да, они живут вместе, они близки. — Я должна притворяться, что хочу увидеть Кэррин больше всего на свете, а когда настанет время идти, разыграть головную боль».

Внезапно до нее дошло, что говорила Полина, и у нее сильно застучало в висках.

— …так мы послали служанку с запиской Элеоноре Батлер. Мы навестим ее сегодня, — она потянулась за сиропом. — Ты не передашь сироп, Скарлетт?

Скарлетт автоматически протянула руку, но опрокинула сироп, разлив липкую жидкость по столу. Мать Ретта… Она еще не была готова встретиться с ней. Она видела ее только однажды, на похоронах Бонни, и она почти не сохранила ничего в памяти о ней, только то, что миссис Батлер была очень высокой, полной достоинства и величественно молчаливой. «Я знаю, что мне придется увидеть ее, — подумала Скарлетт, — но еще не сейчас. Я не готова». Ее сердце бешено колотилось, и она неловко промокала салфеткой липкую жидкость на скатерти.

— Скарлетт, дорогая, не втирай так пятна в материю.

Полина положила ей свою руку на запястье. Скарлетт отдернула руку. Кто может волноваться об этой дурацкой скатерти в такое время?

— Я извиняюсь, тетушка, — пересилила она себя.

— Все в порядке, дорогая. Ты просто делаешь дырку, а у нас осталось так мало приятных вещей… — голос Элали горестно затих.

Скарлетт скрипнула зубами. Ей хотелось кричать. Какое значение имела скатерть, когда ей придется увидеться с мамой Ретта, которую он обожал? Что если он сказал ей правду, почему он оставил Атланту?

— Я лучше пойду, разберусь в моих платьях, — сказала Скарлетт через спазм в горле. — Панси придется гладить складки на платье, которое я решу надеть.

Ей надо избавиться от Полины и Элали, она должна привести себя в порядок.

— Я прикажу Сюсси разогреть утюги, — предложила Элали. Она позвонила в серебряный колокольчик, который лежал рядом с ее тарелкой.

— Ей бы лучше постирать скатерть, прежде чем заниматься чем-то другим, — сказала Полина. — Раз пятна высохнут…

— Ты могла бы заметить, сестра, что я еще не закончила свой завтрак. Не думаешь ли ты, что я позволю ему остыть, пока Сюсси будет вытирать стол?

Скарлетт выскользнула из комнаты.

— Тебе не понадобится эта тяжелая меховая накидка, Скарлетт, — сказала Полина.

— На самом деле, — добавила Элали. — Сегодня типичный зимний день в Чарльстоне. Да, я бы тоже не надела эту шаль, если бы у меня не было простуды.

Скарлетт отстегнула накидку и протянула ее Панси. Если Элали захотела, чтобы все остальные простудились тоже, она будет рада доставить ей удовольствие. Ее тетки должно быть принимают ее за дурочку. Она знает, почему они не хотят, чтобы она надевала эту меховую накидку. Они совсем, как Старая Гвардия в Атланте. Человек должен быть таким же потертым, как и они, чтобы быть уважаемым. Она заметила, как Элали разглядывала ее модную отделанную перьями шапочку, и ее скулы напряглись. Если ей придется встретиться с мамой Ретта, то по крайней мере она сделает это в стиле.

— Тогда, тронулись, — сказала Элали, сдаваясь.

Сюсси растворила настежь большую дверь, и Скарлетт проследовала за своими тетушками на улицу. Она задохнулась, когда сошла вниз с крыльца. Было, как в мае, а не в ноябре. Солнце ослепительно отражалось от поверхности дорожки и покрывало ее плечи невесомым одеялом. Она подняла свой подбородок, чтобы ощутить его на лице, и ее глаза закрылись в чувственном удовольствии.

— Ах, тетушки, это так замечательно, — сказала она. — Я надеюсь, у вашего экипажа складывающаяся крыша.

Тетки засмеялись.

— Милый ребенок, — сказала Элали. — Ни у одной живущей в Чарльстоне души нет экипажа, кроме Салли Брютон. Мы пойдем пешком. Все так делают.

— Есть экипажи, сестра, — поправила Полина. — У саквояжников они есть.

— Ты едва ли можешь называть саквояжников «живущими душами», сестра. Бездушные они, иначе бы они не были саквояжниками.

— Хищники, — согласилась, сопя, Полина.

— Канюки, — сказала Элали.

Сестры рассмеялись. Скарлетт вместе с ними. Замечательный день опьянял ее с наслаждением. Ничто не может быть плохо в такой прекрасный день. Внезапно она почувствовала большое расположение к своим тетушкам, даже к их безобидному ворчанию. Она следовала за ними через широкую улицу.

Бриз растрепал перья у нее на шапке и коснулся ее губ солоноватым привкусом.

На дальнем конце набережной коричневато-зеленые воды чарльстонского залива простирались перед ней до горизонта. Слева от нее развевались флажки на мачтах кораблей, стоящих у причала. Справа ярко светились зеленые деревья низкого длинного острова. Солнечный свет сверкал на гребнях маленьких волн, как бриллианты, перекатывающиеся по воде. Три ослепительно белые птицы прорезали безоблачное небо, бросившись вниз, чтобы коснуться гребешков воды. Казалось, что они играют в беззаботную игру. Слабый солоноватый бриз ласкал шею Скарлетт.

Она была права, что приехала, она была в этом уверена теперь. Она повернулась к тетушкам.

— Это чудесный день.

Набережная была такой широкой, что они шли втроем вдоль нее. Дважды они останавливались: при встрече с пожилым мужчиной в старомодном сюртуке и касторовой шляпе, затем с дамой, сопровождаемой мальчиком, который краснел, когда с ним заговаривали. Каждый раз они останавливались, и тетушки представляли Скарлетт.

— …наша племянница из Атланты. Ее мать была нашей сестрой, она замужем за мальчиком Элеоноры Батлер, Реттом.

Старый джентльмен поклонился и поцеловал руку Скарлетт, дама представила своего внука, который вытаращился на Скарлетт, будто он был поражен молнией. День становился все лучше с каждой минутой для нее. Затем она заметила прогуливающихся в голубых униформах.

Ее походка стала неровной, она схватила руку Полины.

— Тетушка, — прошептала она, — там солдаты-янки приближаются к нам.

— Продолжай идти, — четко произнесла Полина. — Им придется убраться с нашей дороги.

Скарлетт в шоке посмотрела на Полину. Кто бы подумал, что эта худенькая старенькая тетушка может быть столь храброй? Ее собственное сердце так громко стучало, что она боялась, как бы янки его не услышали, но она заставила свои ноги двигаться.

Когда их разделяло только три шага, солдаты отошли в сторону, прижавшись к металлической ограде, окаймлявшей край дорожки около воды. Полина и Элали проплыли мимо них, как будто их там и не было. Скарлетт подняла свой подбородок, чтобы выровнять его с наклоном тетушкиных и проследовала за ними.

Где-то впереди оркестр наигрывал «Ох, Сюзанна» Веселая мелодия была такой же легкой и солнечной, как и день. Элали и Полина ускорили свой шаг в такт музыки, но ноги Скарлетт были, как свинец. «Трусиха!» — ругала она себя. Но не могла остановить дрожь внутри себя.

— Почему здесь так много проклятых янки? — сердито спросила она. — Я видела несколько и на станции.

— Моя дорогая, Скарлетт, — сказала Элали. — Ты не знала? Чарльстон все еще оккупирован военными. Они кажется никогда не оставят нас в покое. Они ненавидят нас потому, что мы их вышвырнули из форта Самтер, а затем удерживали его против всего их флота.

— И Бог знает, против скольких полков, — добавила Полина.

Лица сестер гордо сияли.

— Матерь божья, — прошептала Скарлетт.

Что она наделала? Пришла прямо в лапы врага. Она знала, что такое военное управление: беспомощность и ярость, постоянный страх, что они конфискуют твой дом или бросят тебя в тюрьму, или расстреляют. Военное правительство было всемогущим. Она жила под его капризным правлением долгие пять лет. Как она могла быть такой дурой, чтобы нарваться на него снова?

— Но у них приятный оркестр, — сказала Полина. — Следуй за нами, Скарлетт, мы переходим здесь. Дом Батлеров — тот, что недавно выкрашен.

— Везучая Элеонора, — сказала Элали, — у нее такой любящий сын. Ретт действительно преклоняется перед своей мамой.

Скарлетт посмотрела на дом. Не дом, а имение. Ослепительно белые колонны поддерживали крышу над большими верандами, идущими вдоль высокого, величественного кирпичного дома. Скарлетт почувствовала слабость и коленях. «Она не может войти, не может. Что она скажет женщине, которая живет в таком великолепии? Женщине, которая могла бы разбить все ее надежды».

Полина держала ее под руку, поторапливая перейти улицу. Скарлетт позволила вести себя, как лунатика. Через какое-то время, она очутилась за дверью перед высокой элегантной женщиной с ослепительно белыми волосами, обрамлявшими вытянутое миловидное лицо.

— Дорогая Элеонора, — сказала Элали.

— Вы привели Скарлетт, — прервала миссис Батлер. — Мое дорогое дитя, ты выглядишь такой бледной!

Она легко положила свои руки ей на плечи и наклонилась поцеловать ее в щечку.

Скарлетт закрыла глаза. Легкий аромат лимонной вербены окружил ее, распространяясь мягко от шелкового платья и шелковистых волос Элеоноры Батлер. Это был запах, который все время был частью Эллин О'Хара, запах комфорта, любви, спокойствия довоенной жизни.

Скарлетт почувствовала, что у нее невольно льются слезы.

— Ну вот, вот, — говорила мама Ретта, — все в порядке, моя дорогая, все в порядке теперь. Ты приехала домой, наконец. Я страстно желала, чтобы ты приехала.

Она обняла свою невестку и крепко прижала ее.

Глава 11

Элеонора Батлер была южанка. Ее мягкий голос и грациозные движения прикрывали необычайную энергию. Дамы здесь с самого детства учили восхищаться собеседницами, быть беспомощными, пустоголовыми и обожающими. Они также были научены справляться с громадными домами и большими, часто воюющими между собой, штатами слуг все время делая вид, как будто дом, сад, кухня, слуги сами управляются безупречно в то время, как хозяйка дома сосредоточивается на подборе цветов для вышивки.

Когда лишения войны уменьшили штат слуг с тридцати — сорока до одного или двух, требования к женщинам увеличились соответственно. Разбитые дома должны укрывать семьи, сиять чистыми окнами и натертой до блеска медью и иметь ухоженную, невозмутимую хозяйку, отдыхающую в гостиной комнате. Каким-то образом дамы Юга умудрялись все это совмещать.

Элеонора успокоила Скарлетт нежными словами и душистым чаем, польстила Полине, спросив ее мнение о столике, недавно поставленном в гостиную, развлекла Элали просьбой попробовать торт и оценить, достаточно ли там ванильного порошка. Она также пробормотала слугам, чтобы они помогли служанке Скарлетт перенести ее вещи из дома тетушек в большую спальню Ретта с видом в сад.

Менее, чем за десять минут, все было устроено, чтобы Скарлетт переехала под крышу Элеоноры Батлер, не поранив ее чувств и не нарушив хода размеренной жизни в ее доме. Скарлетт почувствовала себя снова девочкой, в безопасности, защищенной всемогущественной любовью матери.

Она смотрела на Элеонору затуманенными, обожающими глазами. Вот кем она все время хотела быть, постоянно пыталась быть, дамой вроде ее мамы, вроде Элеоноры Батлер. Эллин О'Хара учила ее быть леди. «Я могу теперь стать такой, подумала Скарлетт. — Я еще могу исправить многие ошибки, которые я наделала. Мама смогла бы гордиться мной».

Когда она была ребенком, Мамушка описывала небеса как страну облаков, вроде большого пухового матраса, где отдыхали ангелы, развлекая себя наблюдением через разрывы в облаках над происходящим внизу. С момента смерти матери у Скарлетт было детское представление, что Эллин наблюдала за ней с несчастным беспокойством.

«Все будет лучше теперь», — пообещала она матери. Любезный прием Элеоноры на мгновение заставил Скарлетт забыть все страхи и воспоминания, наполнившие ее сердце, и мысли после встречи с янки. Он даже стер ее неуверенность по поводу решения остаться с Реттом в Чарльстоне. Она почувствовала себя в безопасности, любимой и непобедимой. Она может все. И она это сделает. Она завоюет любовь Ретта снова. Она станет леди, такой, какой хотела видеть ее мать. Она будет уважаема и обожаема всеми. И она никогда-никогда не будет снова одинокой.

Когда Полина закрыла последний маленький, отделанный слоновой костью ящичек стола из розового дерева и Элали торопливо проглотила последний кусочек торта, Элеонора Батлер поднялась, уводя за собой Скарлетт.

— Мне надо забрать мои ботинки от сапожника сегодня, — сказала она, — я возьму Скарлетт с собой и покажу ей Кинг-стрит. Ни одна женщина не может почувствовать себя дома, не зная, где находятся магазины. Вы присоединитесь к нам?

К необычайному облегчению Скарлетт, ее тетушки отказались. Ей хотелось одной побыть с миссис Батлер.

Прогулка по чарльстонским магазинам была настоящим удовольствием. Светило яркое зимнее солнце. Кинг-стрит была полным откровением. Магазины вытянулись квартал за кварталом: продукты, фарфор, семена, медикаменты, вина, книги, перчатки, сладости — казалось, на Кинг-стрит можно купить все. Там были толпы покупателей, дюжины прелестных багги и открытых экипажей с кучерами в ливреях и модно одетыми пассажирами. Чарльстон и отдаленно не напоминал тот мрачный город, который она опасалась увидеть. Он был намного больше и оживленнее, чем Атланта. И никакой видимости паники.

К сожалению, мать Ретта вела себя так, будто совсем не существовало этих красок, возбуждения и занятости вокруг. Она проходила мимо витрин со страусиными перьями и раскрашенными веерами, даже не взглянув на них, пересекла улицу, даже не поблагодарив женщину в багги, которая остановилась, чтобы не наехать на нее. Скарлетт вспомнила, что ей сказали тетушки: не было экипажей в Чарльстоне, которые не принадлежали бы янки, саквояжникам и скалливагам. Она вдруг почувствовала прилив ярости против хищников, которые жирели на потерпевшем поражение Юге. Она немного успокоилась, когда в обувном магазине заметила, что хозяин перепоручил богато одетого покупателя одному из своих помощников, чтобы поспешить навстречу маме Ретта. Было приятно находиться рядом с представительницей Старой Гвардии Чарльстона. Она страстно пожелала, чтобы миссис Мерриуэзер или миссис Элсинг оказались здесь.

— Я оставляла ботинки, чтобы их прошили заново, мистер Бракстон, — сказала Элеонора, — я хочу также показать своей невестке, куда приходить покупать лучшую в городе обувь и где самое приятное обслуживание. Скарлетт, дорогая, мистер Бракстон позаботится о тебе, как он постоянно это делал для меня все эти годы.

— Это делает мне честь, мэм, — мистер Бракстон элегантно поклонился.

— Как ваши дела, мистер Бракстон? — спросила очень изящно Скарлетт. — Я, кажется, куплю пару ботинок сегодня.

Она подняла на несколько дюймов свою юбку, чтобы показать туфельки из нежной, тонкой кожи.

— Что-нибудь более подходящее для прогулок по городу, — гордо сказала она.

Бракстон достал из кармана безупречно чистый белый платок и протер два стула.

— Если вы будете так любезны, леди…

Когда он скрылся за шторой в дальнем конце магазина, Элеонора наклонилась к Скарлетт и прошептала ей на ухо:

— Посмотри поближе на его волосы, когда он встанет на колени, чтобы примерить тебе ботинки. Он красит их сапожной ваксой.

Ей пришлось напрячь все свои силы, чтобы не рассмеяться, когда она увидела, что миссис Батлер была абсолютно права, особенно после быстрых взглядов Элеоноры с конспираторской искринкой в ее темных глазах. Когда они вышли из магазина, Скарлетт захихикала.

— Вам не следовало бы мне этого говорить, мисс Элеонора. Я чуть было не устроила там спектакль.

Миссис Батлер спокойной улыбнулась:

— А теперь пойдем к Онслоу, съедим по порции мороженого. Один из официантов там делает лучший самогон во всей Южной Каролине, я хочу заказать несколько кварт для пропитки фруктовых пирогов. Мороженое там также отличное.

— Мисс Элеонора!

— Моя дорогая, коньяк не достанешь ни за деньги, ни по дружбе. Нам всем как-то приходится выкручиваться, не так ли? И в этом что-то есть — в покупках на черном рынке, ты не думаешь?

Теперь Скарлетт уже не удивлялась, почему Ретт обожает свою мать.

Элеонора Батлер продолжала знакомить Скарлетт с жизнью Чарльстона, сводив ее в модный магазин тканей за отрезом хлопка (стоящая за прилавком женщина убила своего мужа швейной иголкой в сердце, но судья повел дело так, будто он сам упал на нее, когда был пьян); и к фармацевту (бедный человек, он был так близорук однажды, что заплатил небольшое состояние за необычную тропическую рыбку, хорошо сохранившуюся в спирте, которая, как он был убежден, была маленькой русалкой).

— За настоящими лекарствами ходи в магазин Брод-стрит, который я тебе покажу, — сказала миссис Батлер.

Скарлетт была глубоко огорчена, когда наступила пора идти домой. Она не помнила, чтобы она когда-нибудь так весело проводила время, и она почти взмолилась о визитах в еще несколько магазинов.

— Я думаю, мы поедем на трамвае обратно, — сказала миссис Батлер. — Я чувствую себя немного усталой.

И Скарлетт тут же стала волноваться. Была ли бледность Элеоноры знаком болезни или так превозносимой белизной кожи леди? Она поддерживала локоть своей свекрови, когда они садились в трамвай, раскрашенный в яркие зеленые и желтые цвета. Ретт ни за что не простит ей, если что-нибудь случится с его матерью. Она сама себе этого не простит.

Она наблюдала краешком глаза за миссис Батлер, пока движимый лошадьми вагончик медленно двигался по своим рельсам, но она не видела никакого внешнего признака несчастья. Элеонора бодро говорила о том, как они пойдут еще раз по магазинам вместе.

— Мы пойдем завтра на рынок, ты познакомишься со всеми, кого тебе надо знать. Это традиционное место, где узнают все новости. Газета никогда не печатает о действительно интересных вещах.

Вагончик качнулся и повернул налево, затем проехал один квартал и остановился на перекрестке. Скарлетт вздрогнула. Сразу же за окошком рядом с Элеонорой она увидела солдата в голубом, с ружьем на плече, идущего в тени высокой колоннады.

— Янки, — прошептала она.

Взгляд миссис Батлер проследил за глазами Скарлетт.

— Это точно, Джорджия освободилась от них, не так ли? Нас оккупируют так долго, что мы уже едва их замечаем. В феврале будет уже десять лет. Человек привыкает почти ко всему за десять-то лет.

— Я никогда не привыкну к ним, — прошептала Скарлетт, — никогда.

Внезапный шум заставил ее вздрогнуть. Затем она поняла, что это был бой курантов где-то у нее над головой. Вагончик проехал перекресток, поворачивая направо.

— Уже час, — сказала миссис Батлер, — не удивительно, что я устала, это было долгое утро.

Позади них куранты прекратили свою музыку. Единственный колокол пробил только один раз.

— Это хранитель времени каждого чарльстонца, — сказала Элеонора, — часы на колокольне Святого Михаила. Они отмечают наше рождение и уход.

Скарлетт смотрела на высокие дома и огороженные забором сады. Они все без исключения несли отметины войны. Рубцы от снарядов исполосовали все поверхности, и бедность была заметна везде: отслаивающаяся краска, окна, заколоченные накрест досками, разрывы и ржавчина, обезображивающие изысканные кованые железные балконы и ворота. Деревья вдоль дороги все были с маленькими стволами, они были посажены взамен прежних гигантов, уничтоженных бомбежкой. Проклятые янки!

Но, несмотря на это, солнце сверкало на отполированных медных ручках дверей, и чувствовался аромат цветов, растущих за садовыми оградами. «Они молодцы, эти чарльстонцы, — подумала она, — они не сдаются».

На последней остановке она помогла спуститься миссис Батлер. Перед ними был парк с аккуратно подстриженной травой и сверкающими белыми дорожками, которые закруглялись и огибали заново покрашенную сцену для оркестра, с чистой крышей в виде пагоды. За ней был залив. Она почувствовала запах воды и соли. Бриз шумел в листьях пальмовых деревьев в парке и развевал клочья мха на ветвях вечных дубов. Маленькие дети бегали, катая обручи, жонглируя мячиками, играя на траве под бдительным оком черных служанок, сидящих на скамеечках.

— Скарлетт, я надеюсь, ты простишь мне, я знаю, я не должна, но мне необходимо тебя спросить.

Щеки миссис Батлер покрылись пятнами румянца.

— Что такое, мисс Элеонора? Вы себя плохо чувствуете? Вы хотите, чтобы я сбегала за чем-нибудь? Присядьте.

— Нет, нет, я себя отлично чувствую. Я просто не могу вынести, не зная… Вы с Реттом когда-либо думали о том, чтобы завести еще одного ребенка? Я понимаю, что вы боитесь опять испытать горе, которое вы пережили, когда умерла Бонни…

— Ребенок…

Скарлетт потеряла контроль над своим голосом. Прочитала ли миссис Батлер ее мысли? Она хотела бы забеременеть как можно скорее. Тогда Ретт никогда не отошлет ее назад. Он с ума сходит по детям и он всегда будет любить ее, если она родит ему ребенка. Ее голос звенел чистосердечностью, когда она заговорила.

— Мисс Элеонора, я хочу ребенка больше всего на свете.

— Слава Богу, — сказала миссис Батлер, — значит, я могу стать бабушкой снова. Когда Ретт привез Бонни в гости, я едва могла сдержаться, чтобы не задушить ее в своих объятиях. Знаешь, Маргарет — жена моего другого сына, ты увидишь ее сегодня — бедная Маргарет бесплодна. А Розмари… Сестра Ретта… Я очень боюсь, что не найдется человека, который женился бы на ней.

Мозг Скарлетт напряженно работал, собирая вместе сведения о семье Ретта. «Розмари может стать проблемой. Старые девы всегда противные. Но брат — как его имя? Ах да, Росс. Росс был мужчиной, а у нее никогда не было проблем с ними. Бездетная Маргарет не стоила того, чтоб о ней волноваться. Вряд ли она имела какое-либо влияние на Ретта. Чепуха, что они все вообще значат? Это свою мать он так сильно любит, а его мать хочет, чтобы они были вместе, с ребенком, с двумя, с дюжиной. Ретт должен взять ее обратно».

Она быстро поцеловала в щечку миссис Батлер.

— Я просто сгораю от желания иметь ребенка, мисс Элеонора. Мы убедим Ретта вдвоем.

— Ты сделала меня очень счастливой, Скарлетт. Пошли теперь домой, он всего Лишь за углом. Затем я думаю, что отдохну немного перед обедом. Мой комитет собирается сегодня днем у меня дома, и я должна быть наготове. Я не хочу заставлять тебя работать, но, конечно, я бы была польщена, если бы ты была заинтересована этим. Мы собираем деньги, распродавая торты и устраивая базары ручных поделок и тому подобное, для Конфедератского Дома для вдов и сирот.

«Боже милосердный, не одинаковы ли они все, эти южанки? Прямо, как в Атланте. Постоянно Конфедератское то, Конфедератское се. Не могут они что ли признать, что война закончена, и изменить свою жизнь? У нее разболится голова». Скарлетт запнулась, затем вернулась к твердой похоже, приноравливаясь к миссис Батлер. Нет, она пойдет на комитет сегодня, она даже будет работать для него, если они ее попросят. Она не будет больше делать ошибок, которые совершила в Атланте. Она никогда больше не будет отвергнута людьми и одинока, даже если ей для этого придется носить корсеты с вышитыми на них звездами и полосками.

— Это очень мило, — сказала она. — Я все время немного сожалела, что у меня не хватало времени для дополнительной работы в Атланте. Мой бывший муж, Фрэнк Кеннеди, оставил мне дело, как наследство для моей маленькой девочки. Я считала своим долгом присматривать за ним ради нее.

Это подтвердит историю, которую рассказывал Ретт.

Элеонора Батлер кивнула с пониманием. Скарлетт опустила ресницы, чтобы скрыть радость в глазах.

Пока Миссис Батлер отдыхала, Скарлетт осматривала дом. Она поспешно сбежала вниз по лестнице, чтобы посмотреть, что же покупал Ретт у янки своей матери.

Комнаты выглядели очень пусто. Глаз Скарлетт не был обучен, чтобы оценить совершенство того, что он сделал. На втором этаже двойные гостиные были обставлены щегольскими софами, столами и стульями, расположенными так, что каждый мог быть оценен и использован. Скарлетт полюбовалась качеством шелковой обивки и хорошо отполированным деревом. Намного больше ей понравилась маленькая комната для игры в карты.

Столовая на первом этаже была только столовой для нее. И библиотека была просто местом, заполненным книгами, а следовательно — скучной. Что ей понравилось больше всего, так это большие веранды, потому что день был теплым, а вид на залив включал в себя парящих чаек и маленькие яхточки, которые, казалось, вот-вот тоже воспарят в небо. Окруженная сушей всю свою жизнь, Скарлетт находила широкие водные просторы очень экзотичными. А воздух пах так хорошо! Он также пробудил в ней аппетит. Она будет рада, когда мисс Элеонора закончит свой отдых, и они смогут пообедать.

— Не хотела бы ты выпить кофе на веранде, Скарлетт? — спросила Элеонора Батлер. — Это может быть нашим последним шансом. Кажется, погода меняется.

— О, да, очень бы хотела.

Обед был хорошим, но она еще чувствовала себя усталой, немного стесненной. На улице будет лучше.

Она последовала за миссис Батлер на веранду второго этажа. Стало холоднее после того, как она выходила сюда перед обедом. Горячий кофе будет кстати.

Она быстро выпила первую чашку и уже было собиралась попросить еще одну, когда Элеонора Батлер рассмеялась и указала вниз на улицу.

— Вот едет мой комитет, — сказала она. — Я узнаю этот звук, где бы то ни было.

Скарлетт тоже услышала звон маленьких колокольчиков. Она подбежала к ограде, выходящей на улицу.

Пара лошадей неслась в ее сторону, таща за собой симпатичную темнозеленую карету с выкрашенными в желтый цвет спицами колес. Колеса сверкали вспышками света и издавали веселое позвякивание. Экипаж снизил скорость, затем остановился перед домом. Скарлетт смогла разглядеть колокольчики, это были санные колокольчики, привязанные к кожаному ремню, обмотанному вокруг спиц. Она еще никогда такого не видела. Не видела она и такого кучера, расположившегося на высоком сиденье. Это была женщина, одетая в коричневый костюм для верховой езды и желтые, перчатки. Она привстала, натягивая вожжи, ее уродливое лицо скривилось, она выглядела, как переодетая обезьянка.

Дверца кареты открылась, и оттуда вышел смеющийся молодой человек. Он протянул руку. Дородная дама оперлась на нее и вышла из кареты. Она тоже смеялась. Молодой человек поддержал ее, когда она ступала на дорожку, затем протянул руку более молодой женщине с широкой улыбкой на лице.

— Входи, дорогая, — сказала миссис Батлер. — Помоги мне организовать чай.

Скарлетт с охотой пошла за ней. «Какие необычные люди. Комитет мисс Элеоноры наверняка отличается от тех сборищ старых кошек, что правят в Атланте. Где они откопали эту обезьяну-женщину? И кто такой этот мужчина? Мужчины не пекут пирогов для благотворительности. Он выглядит достаточно привлекательно». Скарлетт приостановилась перед зеркалом, чтобы поправить растрепанные ветром волосы.

— Ты выглядишь немного потрясенной, Эмма, — говорила миссис Батлер.

Она и полная женщина коснулись щеками, сначала одной стороной, затем другой.

— Выпей живительную чашечку чая, но вначале разреши представить тебе жену Ретта, Скарлетт.

— Потребуется больше, чем одна чашка чая, чтобы восстановить мои нервы после небольшой поездки. Элеонора, — сказала женщина и протянула руку. — Как поживаете, Скарлетт? Я Эмма Ансон, или, скорее, остатки от нее.

Элеонора обняла молоденькую женщину и подвела ее к Скарлетт.

— Это Маргарет, дорогая, жена Росса. Маргарет, познакомься со Скарлетт.

Маргарет Батлер была бледная, светловолосая молодая женщина с красивыми голубыми, как сапфиры, глазами, которые выделялись на ее тонком, бесцветном лице. Когда она улыбнулась, сетка глубоких преждевременных морщин появилась вокруг ее глаз.

— Я рада, наконец, познакомиться с вами, — сказала она, взяла Скарлетт за руки и поцеловала ее в щеку. — Я все время мечтала о сестре, а невестка практически то же самое. Я надеюсь, ты и Ретт придете скоро к нам на ужин. Росс страстно желает познакомиться с тобой.

— С удовольствием, Маргарет, и я уверена, что Ретт тоже обрадуется возможности побывать у вас, — сказала Скарлетт.

Она улыбнулась, надеясь, что говорила правду. Кто может сказать, пойдет ли Ретт с ней в дом своего брата или в любое другое место? Но для него будет очень трудно отказать семье. Мисс Элеонора, а теперь и Маргарет были на ее стороне.

— Скарлетт, — сказала миссис Батлер, — иди познакомься с Салли Брютон.

— И с Эдвардом Купером, — добавил мужской голос. — Не лишайте меня возможности поцеловать ручку миссис Батлер, Элеонора. Я уже поражен.

— Дождись своей очереди, Эдвард, — сказала миссис Батлер. — У вас, молодых людей, совсем нет хороших манер.

Скарлетт едва взглянула на Эдварда Купера, а его лесть совсем не коснулась ее. Она старалась не смотреть, но тем не менее смотрела на Салли Брютон, обезьянолицего кучера кареты.

Салли Брютон была маленькой женщиной лет сорока. Она была сложена, как худой, непоседливый мальчишка, а ее лицо действительно очень напоминает обезьянье. Она ни капельки не расстроилась из-за откровенного рассматривания Скарлетт. Салли привыкла к такой реакции, ее удивительное уродство, к которому она приспособилась уже давно, и ее необычное поведение часто изумляли незнакомых с нею людей. Она подошла к Скарлетт, ее юбки волочились за ней, как коричневая река.

— Моя дорогая миссис Батлер, ты думаешь, что мы сумасшедшие, как мартовские зайцы. Дело в том, что я единственная выжившая обладательница экипажа в городе, но я не могу содержать кучера. Они отказываются перевозить моих лишившихся собственности друзей, а я настаиваю на этом. Так что я отчаялась нанимать мужчин, которые увольняются почти что сразу. Если мой муж занят, я правлю каретой сама. — Она коснулась руки Скарлетт и посмотрела ей в лицо. — Теперь я вас спрашиваю, ест!» ли в этом смысл?

Скарлетт вернулся ее голос и она сказала.

— Да.

— Салли, не лови бедную Скарлетт в ловушку, — сказала Элеонора. — Что еще она могла ответить? Расскажи ей остальное.

Салли вздрогнула, затем усмехнулась.

— Мне кажется, твоя сноха намекает на мои колокольчики. Жестокое создание. Дело в том, что я плохо управляю лошадьми, и поэтому я обязана оснащать экипаж колокольчиками, заранее предупреждающими людей о том, что они должны убраться с моей дороги.

— Прямо как прокаженные, — предположила миссис Ансон.

— Я проигнорирую это, — сказала Салли с чувством раненого достоинства.

Она улыбнулась Скарлетт истинно доброжелательной улыбкой.

— Я надеюсь, — сказала она, — что вы позовете меня, когда вам понадобится моя карета, несмотря на то, что вы видели.

— Спасибо, миссис Брютон, вы очень добры.

— Не за что. Дело в том, что я обожаю носиться по улицам, разгоняя скалливагов и саквояжников на все четыре стороны. Разрешите мне представить вам Эдварда Купера, прежде чем он угаснет…

Скарлетт автоматически отвечала на галантность Эдварда Купера, улыбаясь, чтобы образовалась соблазнительная ямочка у уголка ее рта, застенчиво смущаясь от комплиментов, в то время как глазами поощряя на большие.

— Да, мистер Купер, — сказала она, — как вы спешите. Вы вскружите мне голову. Я всего лишь деревенская девушка из округа Клэйтон, Джорджия, и я не знаю, как обращаться с таким умным чарльстонским джентльменом, как вы.

— Мисс Элеонора, пожалуйста, простите меня, — услышала она новый голос.

Скарлетт повернулась и резко вздохнула. Там стояла девочка, молоденькая девушка, жгучая брюнетка, с волосами, свисающими гребешком над карими глазами.

— Я так извиняюсь, что опоздала, — продолжала девушка.

Ее голос был мягкий, немного запыхавшийся. Она была одета в коричневое платье с белым полотняным воротником и манжетами и в старомодную шляпку, обтянутую коричневым шелком.

«Она выглядит точно так же, как Мелани, когда я ее увидела в первый раз, — подумала Скарлетт. — Как маленькая, коричневая птичка. Могла ли она быть кузиной? Я никогда не слышала, чтобы у Гамильтонов были родственники в Чарльстоне».

— Ты вовсе не опоздала, Анна, — сказала Элеонора Батлер. — Иди выпей немножко чая, ты выглядишь продрогшей до костей.

Анна благодарно улыбнулась.

— Ветер набирает силу, и тучи быстро надвигаются. Я думаю, что обогнала дождь всего на несколько шагов… Добрый день, мисс Эмма, мисс Салли. Маргарет, мистер Купер, — она остановилась, губы ее раскрылись: она увидела Скарлетт. — Добрый день. Я не думаю, что мы встречались. Я Анна Хэмптон.

Элеонора Батлер поспешила к девушке. Она держала дымящуюся чашку.

— Какая оплошность с моей стороны! — воскликнула она. — Я была так занята чаем, что, конечно же забыла, что ты не знаешь Скарлетт, мою невестку. Вот, Анна, выпей это залпом. Ты бледна, как привидение… Скарлетт, Анна наш эксперт по Конфедератскомудому. Она окончила школу в прошлом году, и теперь она там преподает. Анна Хэмптон — Скарлетт Батлер.

— Как поживаете, миссис Батлер? — Анна протянула маленькую холодную ручку. Скарлетт почувствовала ее дрожь, когда пожимала ее своей теплой рукой.

— Пожалуйста, зови меня Скарлетт, — сказала она.

— Спасибо… Скарлетт. Я Анна.

— Чай, Скарлетт?

— Благодарю вас, мисс Элеонора.

Она поспешно взяла чашку, обрадовавшись возможности скрыть смущение, которое испытывала, глядя на Анну Хэмптон. Она живой двойник Мелли. Такая же хрупкая, похожая на мышку, такая же милая. Она, наверное, сирота, если живет в этом Доме. Мелани была сиротой тоже. Ах, Мелли, как я скучаю по тебе».

Небо за окнами темнело. Элеонора Батлер попросила Скарлетт опустить шторы, когда она допьет свой чай.

Когда она опускала последнюю штору, она услышала отдаленный грохот грома, и полоски дождя заструились по окнам.

— Давайте наведем порядок, — сказала мисс Элеонора. — У нас полно дел. Пусть каждый сядет. Маргарет, можно тебя попросить передавать кексы и бутерброда? Я не хочу, чтобы кто-нибудь отвлекался из-за пустого желудка. Эмма, а ты продолжишь разливать чай, не правда ли? Я позвоню, чтобы принесли еще горячей воды.

— Давайте я ее принесу, мисс Элеонора, — сказала Анна.

— Нет, дорогая, ты нам нужна здесь. Скарлетт, просто потяни за шнурок этого звонка, пожалуйста, моя дорогая. Теперь, леди и джентльмены, — первый деловой вопрос. Я получила чек на огромную сумму от дамы из Бостона. Что нам с ним делать?

— Разорвать и послать кусочки ей обратно.

— Эмма! Ты в своем уме? Нам нужны любые деньги, которые мы можем достать. Кроме того, это от Пэйшенс Бедфорд. Ты помнишь ее. Мы встречались с ней и с ее мужем почти каждый день в Саратоге.

— Не было ли генерала Бедфорда в армии Союза?

— Не было. Был генерал Натан Бедфорд Форест в нашей армии.

— Лучший кавалерист, который у нас был, — сказал Эдвард.

— Я не думаю, что Росс согласится с этим, Эдвард, — Маргарет со стуком поставила на стол тарелку. — После всего, он ведь служил в кавалерии вместе с генералом Ли.

Скарлетт дернула за шнурок звонка во второй раз. Гром и молнии! Неужели всем южанам заново переигрывать войну? Какое значение имело, даже если бы деньги поступили от самого Одиссея Великого? Деньги есть деньги, и вы берите их, где бы вы их ни нашли.

— Перемирие! — Салли Брютон помахала в воздухе белой салфеткой, — Дайте возможность выступить Анне, она хочет что-то сказать.

Глаза Анны засветились:

— У меня есть девять маленьких девочек, которых я учу читать, а у меня только одна книжка, по которой их можно учить. Если бы привидение Линкольна пришло и предложило бы купить нам книжек, я бы… я бы расцеловала его!

«Здорово!» — молча похвалила Скарлетт. Она посмотрела на удивление, написанное на лицах других женщин. Выражение Эдварда Купера было чемто другим. «Да он же влюблен в нее, — подумала она. — Просто посмотрите, как он на нее глядит. А она совсем его не замечает, она даже не знает, что он тоскует по ней, как дурачок. Может быть, я должна сказать ей? Он действительно достаточно привлекательный, стройный и мечтательный. Не очень похожий на Эшли».

Салли тоже наблюдала за Эдвардом, заметила Скарлетт. Глаза Салли встретились с ее, и они обменялись сдержанными улыбками.

— Тогда мы договорились, не так ли? — сказала Элеонора.

— Мы договорились. Книги более важны, чем честь. Я слишком эмоциональна. Это, должно быть, от обезвоживания. Кто-нибудь собирается принести горячую воду?

Скарлетт позвонила еще раз. Может быть, звонок был сломан, не спуститься ли ей на кухню и сказать слугам? Она встала и тут увидела открывающуюся дверь.

— Вы звонили, чтобы принесли чай, миссис Батлер?

Ретт толкнул дверь ногой. В руках он держал огромный серебряный поднос, заставленный сверкающими чайником, кофейником, вазочкой, сахарницей, молочницей, ситечком и тремя чайными чашками.

— Индийский, китайский или ромашковый? Он улыбался от удовольствия.

Ретт! Скарлетт не могла дышать. Какой он красивый! Он был где-то на солнце, он был коричневым, как индеец. О Боже, как она его любит, ее сердце так стучит, что, наверное, все могут его слышать.

«Ретт! Дорогой! Я боюсь, что обращу на себя внимание». Миссис Батлер схватила салфетку и вытерла свои глаза.

— Ты сказал «какое-то серебро» в Филадельфии. Я и не подозревала, что этой чайный сервиз. И полностью. Это просто чудо.

— Это также очень тяжело. Миссис Эмма, будьте так добры, подвиньте этот фарфор в сторону. Я слышал, вы упоминали что-то о жажде. Вы мне окажете честь, удовлетворив желание вашего сердца… Салли, моя возлюбленная, когда ты позволишь мне вызвать на дуэль твоего мужа и похитить тебя?

Ретт установил поднос на стол, наклонился через него и поцеловал трех женщин, сидевших на диванчике. Затем он посмотрел вокруг.

«Посмотри на меня, — молча умоляла Скарлетт из темного угла. — Поцелуй меня».

Но он не видел ее.

— Маргарет, как мило ты выглядишь в этом наряде. Росс не заслуживает тебя. Привет, Анна, приятно видеть тебя. Эдвард, я не могу сказать то же о тебе. Я не одобряю организованного тобою гарема в моем доме, когда я нахожусь под дождем в жалком кэбе в Северной Америке и прижимаю серебро к груди, чтобы защитить его от саквояжников.

Ретт улыбнулся своей матери.

— Прекрати так плакать теперь, дорогая мама, или я подумаю, что тебе не понравился сюрприз.

Элеонора взглянула на него, ее лицо светилось любовью.

— Благословляю тебя, сын мой. Ты делаешь меня очень счастливой.

Скарлетт не могла вынести больше ни минуты. Она побежала вперед.

— Ретт, дорогой!

Он довернул голову к ней, и она остановилась. Его лицо было твердо, все эмоции под железным контролем. Но его глаза были светлыми, мгновение они смотрели друг на друга. Затем его губы дернулись вниз в одном уголке в сардонической улыбке, которую она так хорошо знала и боялась.

— Это удачливый мужчина, — медленно и четко произнес он, — который получает больший сюрприз, чем тот, который он преподносит.

Он протянул ей свои руки. Скарлетт положила свои дрожащие пальчики в его ладони, сознавая, что его вытянутые руки держат ее на определенной дистанции. Его усы потерлись о ее правую, затем левую щеки.

«Он хотел бы убить меня», — подумала она, и это опасение вызвало странную дрожь. Ретт положил свои руки ей на плечи, и они крепко сомкнулись на ее плечах.

— Я уверен, что вы, леди, и ты, Эдвард, извините нас, если мы оставим вас, — сказал он. В его голове звучала привлекательная смесь мальчишества и жуликоватости.

— Прошло так много времени, с тех пор как я в последний раз разговаривал с женой. Мы поднимемся наверх и оставим вас решать проблемы, связанные с Конфедератским домом.

Он вывел Скарлетт за дверь, даже не дав ей возможность попрощаться.

Глава 12

Ретт разговаривал, пока тянул ее вверх по лестнице в свою спальню. Он закрыл дверь и встал, прижавшись к ней единой.

— Какого черта ты тут делаешь, Скарлетт? Она хотела протянуть к нему свои руки, но его ярость остановила ее. Скарлетт расширила глаза в невинном непонимании. Ее голос был торопливым и чарующим, когда она заговорила.

— Тетушка написала мне, что ты говорил. Ретт, как ты хотел, чтобы я была здесь с тобой, но что я не могу оставить магазин. Ах, милый, почему ты мне не сказал? Меня ни капельки не волнует магазин.

Она беспокойно следила за его глазами.

— Это не пройдет, Скарлетт.

— Что ты имеешь в виду?

— Все это. Ни пылкое объяснение, ни невинное непонимание. Ты знаешь, что не можешь солгать мне.

Это была правда, и она знала это. Она должна быть честной.

— Я приехала потому, что хотела быть с тобою, — в ее тихом признании звучало достоинство.

Ретт посмотрел на — ее гордо поднятую голову, и его голос смягчился.

— Моя дорогая Скарлетт, — сказал он, — через некоторое время мы можем стать друзьями, когда воспоминания смягчатся до горьковатой ностальгии. Мы дойдем до этого, если мы оба будем терпеливы и милосердны. Но ничего больше этого.

Он прошелся нетерпеливо по комнате.

— Что я должен сделать, для того чтобы достучаться до тебя? Я не хочу причинять тебе боль, но ты заставляешь меня. Я не хочу, чтобы ты была здесь. Уезжай обратно в Атланту, Скарлетт, оставь меня. Я больше не люблю тебя. Более ясно я не могу сказать.

Кровь отлила от лица Скарлетт. Ее зеленоватые глаза светились на фоне ее белой кожи.

— Я тоже могу говорить ясно, Ретт. Я твоя жена, а ты мой супруг.

— Несчастливое обстоятельство, которое я предлагал исправить.

Его слова были как удары кнута. Скарлетт забыла, что ей надо сдерживать себя…

— Развестись с тобою? Никогда, никогда, никогда! И я никогда не дам тебе повода для развода. Я твоя жена, и я приехала к тебе, бросив все, что мне было дорого.

Улыбка триумфа тронул уголки ее губ, и она пошла со своей козырной карты.

— Твоя мама просто в восторге, что я здесь. Что ты ей скажешь, если вышвырнешь меня отсюда? Я скажу ей правду, и это разобьет ее сердце.

Ретт тяжело шагал из одного конца большой комнаты в другой. У него вырывались проклятия, ругательства, которые Скарлетт никогда не слышала. Это был Ретт, которого она знала только по слухам, это был Ретт, который последовал во время золотой лихорадки в Калифорнию и защищал свой участок ножом и тяжелыми сапогами. Это был Ретт, завсегдатай худших таверн в Гаване, Ретт — авантюрист, друг и компаньон таких же ренегатов, как он. Она наблюдала, шокированная, и восхищенная, и возбужденная, несмотря на угрозу. Внезапно его звероподобное метание по комнате прекратилось, и он повернул свое лицо к ней. Его черные глаза сверкали, но уже не от ярости. В них был юмор, темнота, горечь и настороженность. Это был Ретт Батлер, чарльстонский джентльмен.

— Шах, — сказал он с перекошенной улыбкой, — я не учел непредсказуемость и мобильность королевы. Но еще не мат, Скарлетт.

Он поднял ладони, вверх, временно сдаваясь.

Она не поняла, что он говорил, но его движение, тон его голоса показали ей что она выиграла, — что-то.

— Так я останусь?

— Ты останешься до тех пор, пока не захочешь уехать. Я не думаю, что это будет долго.

— Но ты не прав, Ретт! Мне нравится здесь.

Старое, знакомое выражение появилось на его лице. Он был удивлен, скептичен и всезнающ.

— Как давно ты в Чарльстоне, Скарлетт?

— С прошлой ночи.

— И ты уже узнала его так, чтобы полюбить. Быстрая работка, я поздравляю тебя с твоей чувствительностью. Тебя выгнали из Атланты — чудом не в смоле и в перьях — с тобой прилично обращались дамы, которые по-другому не умеют относиться к людям. Итак, ты думаешь, что нашла прибежище.

Он рассмеялся, глядя на выражение ее лица.

— О, да, у меня все еще есть знакомые в Атланте. Я знаю все о твоем изгнании оттуда. Даже шваль, с которой ты общалась, не признает тебя.

— Это неправда! — закричала она, — Я вышвырнула их вон.

Ретт передернулся.

— Нам не стоит это обсуждать дальше. Если что и имеет значение, так это то, что ты здесь, в доме моей матери и под ее крылышком. Я беспокоюсь о ее счастье, в данный момент я ничего не могу поделать с этим. Однако мне ничего и не нужно делать. Ты все сделаешь сама, без каких-либо шагов с моей стороны. Ты раскроешь свою суть, каждый почувствует жалость ко мне и сочувствие к моей матери. И я упакую тебя и пошлю назад в Атланту под молчаливые приветствия всего общества. Ты думаешь, что сможешь продержаться как леди, не так ли? Ты не сможешь одурачить и слепоглухонемого.

— Я леди, черт тебя побери. Ты просто не знаешь, как быть приличным человеком. Буду признательна, если ты вспомнишь, что моя мама была из Робийяров из Саванны, а О'Хары происходят от ирландских королей!

Его ухмылка в ответ была мучительной.

— Оставь в покое это. Скарлетт. Покажи мне наряда, которые ты привезла с собой.

Он сел на ближайший к нему стул и вытянул ноги.

Скарлетт уставилась на него, слишком раздраженная его резким переходом к спокойствию. Ретт достал из кармана сигару и покатал ее между пальцев.

— Ты не возражаешь, если я покурю в своей комнате? — сказал он.

— Конечно, нет.

— Спасибо. Теперь покажи мне свои наряды. Они определенно новые, ты никогда бы не попыталась вернуть мое расположение без арсенала нижнего белья и платьев в отвратительном вкусе. Я не допущу, чтобы ты сделала мою маму посмешищем. Так покажи мне, Скарлетт, и я посмотрю, что можно будет спасти.

Он взял ножницы от сигар.

Скарлетт сердито взглянула, но тем не менее пошла в комнату собрать вещи. Может это было и хорошо. Ретт всегда просматривал ее гардероб. Он любил видеть ее в нарядах, которые выбирал, он гордился, что она выглядела модно и красиво. Если он хотел заняться ее внешностью снова, гордиться ею, она готова сотрудничать. Она примерит их все для него. Тогда он ее увидит в сорочке. Пальцы Скарлетт быстро расстегнули платье, которое было на ней. Она шагнула из роскошной материи, схватила новые платья и медленно вошла в спальню: ее руки и грудь были полуобнажены, ноги были в шелковых чулках.

— Брось их на кровать, — сказал Ретт, — и накинь халат, чтобы не замерзнуть. Стало холодно после дождя, или ты не заметила? — Он выпустил струйку дыма, отворачиваясь от нее. — Не простудись, Скарлетт, пытаясь быть привлекательной. Ты попусту тратишь время.

Лицо Скарлетт зажглось злостью, ее глаза сверкали, как зеленые огоньки. Но Ретт не смотрел на нее. Он рассматривал убранство кровати.

— Сорви этот шнурок, — сказал он по поводу первого платья, — и оставь только одну лавину бантов. Тогда оно будет получше… Это отдай своей служанке, оно безнадежно… Это сойдет, если ты срежешь отделку, заменишь золотые пуговицы просто черными и укоротишь шлейф…

Ему потребовалось только пять минут, чтобы просмотреть все наряды.

— Тебе нужны будут крепкие ботинки, просто черные, — сказал он, когда разделался с платьями.

— Я купила одни сегодня, — сказала Скарлетт ледяным голосом.

— Когда мы ходили по магазинам вместе с твой мамой — добавила она, подчеркивая каждое слово. — Я не понимаю, почему ты не купишь ей экипаж, если ты так сильно ее любишь. Она очень устает.

— Ты не понимаешь Чарльстона. Вот почему скоро ты будешь очень несчастна здесь. Я мог купить ей этот дом, потому что наш был разрушен янки, а у всех, кого она знает, такие же большие дома. Я даже могу меблировать его более комфортабельно, чем у ее друзей. Но я не могу развести ее с друзьями, покупая ей предметы роскоши, которые они не могут себе позволить.

— У Салли Брютон есть экипаж.

— Салли Брютон не такая, как все. Салли — оригиналка. Чарльстон уважает, даже любит эксцентричность. Но не выносит хвастовства. А ты, моя дорогая Скарлетт, никогда не могла от этого удержаться.

— Тебе нравится оскорблять меня, Ретт Батлер! Ретт засмеялся.

— Теперь ты можешь начать работать над одним из платьев, чтобы привести его в приличный вид для сегодняшнего вечера. Я развезу комитет по домам. Салли не должна это делать в такую грозу.

Она надела халат Ретта, когда он ушел. Он был теплее, чем ее, да, он был прав: стало намного холоднее, и она дрожала. Она подняла воротник до ушей и села на стул, на котором он сидел. Его присутствие еще чувствовалось в комнате, и она укутывалась в него. Ее пальцы потрогали «футляр», в который она была завернута — странно подумать, что Ретт выбрал такой легкий, тонкий халат, когда сам он такой крепкий и сильный. Но его вещи казались таинственными. Она совсем не знает его и никогда не знала. Скарлетт почувствовала страшную безнадежность. Пытаясь стряхнуть ее, она поспешно встала. Ей надо одеться прежде, чем Ретт придет домой. Боже милосердный, как долго она сидела на этом стуле! Было уже почти темно. Она резко позвонила Панси. Банты и шнурки должны быть сорваны с ее розового платья, чтобы она могла надеть его сегодня вечером, и щипцы для завивки волос надо тотчас положить нагреваться. Ей хочется выглядеть особенно милой и женственной для Ретта… Скарлетт посмотрела на широкое покрывало на огромной кровати и вдруг вспыхнула от своих мыслей.

Фонарщик еще не добрался до верхней части города, где жила Эмма Ансон, и Ретту пришлось ехать медленно, наклонившись вперед, чтобы разглядеть сквозь сильный дождь темную улицу. В экипаже остались только миссис Ансон и Салли Брютон. Маргарет Батлер отвезли первой к ее маленькому домику на Уолтер-стрит, где они жили с Россом, затем Ретт поехал на Брод-стрит, где Эдвард Купер проводил Анну Хемптон под своим большим зонтиком до дверей Конфедератского дома.

— Я пройдусь дальше пешком, — крикнул он Ретту с боковой дорожки, — боюсь садиться рядом с дамами с таким мокрым зонтиком.

Он жил на Чсрч-стрит, всего один квартал отсюда. Ретт притронулся к широким полям своей шляпы, приветствуя его.

— Ты думаешь, Ретт слышит нас? — пробормотала Эмма Ансон.

— Я сама едва слышу тебя, Эмма, а я всего в одном футе от тебя, — ответила кисло Салли. — Ради всего святого, говори. Этот ливень оглушает.

Она была раздражена дождем. Он помешал ей править лошадьми.

— Что ты думаешь о его жене? — спросила Эмма. — Она совсем не то, что я ожидала. Ты когда-нибудь видела что-нибудь такое гротескно приукрашенное, как ее прогулочный костюм?

— Ах, наряди легко исправить, да и у многих такой отвратительный вкус. Но у нее есть способности, — сказала Салли. — Вопрос в том, воспользуется ли она ими. Это ужасно, быть красивой, но не уметь быть красавицей.

— Было смешно, как она флиртовала с Эдвардом.

— Автоматически, я думаю. Есть достаточно мужчин, которые ждут такого обращения. Наверное, им это необходимо сейчас более, чем когда-либо. Они потеряли все, что раньше заставляло их чувствовать себя мужчинами, все их состояние, земли и власть.

Женщины помолчали немного, раздумывая над вещами, не признаваемыми гордыми людьми, находящимися под каблуком оккупационной силы.

Салли откашлялась.

— Одно хорошо, — сказала она уверенно, — жена Ретта отчаянно влюблена в него. Ее лицо расцвело, когда он появился в дверях. Ты видела?

— Нет, не видела, — сказала Эмма. — Клянусь Богом, что хотела бы. Зато я увидела такое же выражение на лице Анны.

Глава 13

Глаза Скарлетт все время возвращались к двери. Что задерживало так долго Ретта? Элеонора Батлер притворялась, что не замечает, но слабая улыбка тронула уголки ее губ. Ее пальцы быстро крутили челнок из слоновой кости, плетя сложную паутину петель. Это было уютное мгновение. Шторы гостиной были закрыты, лампы были зажжены в двух смежных Комнатах, и золотой потрескивающий огонь разгонял холод и сырость. Но нервы Скарлетт были слишком напряжены, чтобы ее мог успокоить домашний уют. Где был Ретт? Будет ли он все еще сердиться, когда приедет?

Она пыталась сосредоточиться на словах мамы Ретта, но ей это не удавалось. Ее не волновал Конфедератский дом для вдов и сирот. Ее пальцы щупали поверхность платья, но на нем не было каскадов шнурков, которые можно было бы теребить. Наверняка он не беспокоился бы о ее нарядах, если бы она не интересовала его?

— …вот школа и выросла, вроде сама по себе, потому что сиротам больше некуда было идти, — говорила миссис Батлер. — Получилось более удачно, чем мы могли мечтать. В июне ее закончило шесть человек, все они теперь учителя. Две девушки уехали преподавать в Уолтерборо.

«Ах, где же он? Что он так долго делает? Если мне придется сидеть еще столько же, я закричу».

Пробили бронзовые часы на каминной полке. Два… Три… Пять… Шесть…

— Интересно, что задерживает Ретта? — сказала его мать. — Он знает, что мы ужинаем в семь, а он всегда выпивает сначала пунша. Он промокнет до костей, ему надо будет переодеться. — Миссис Батлер положила свои кружева на стол перед собой. — Я пойду посмотрю, не перестал ли дождь.

Скарлетт вскочила на ноги.

— Я схожу.

Она быстро подошла к окну и подняла угол тяжелой шелковой шторы. Снаружи клубился плотный туман в районе набережной, он завивался на улице, поднимаясь ввысь, как живой. Уличный фонарь светился в движущейся белизне, окружающей его. Она отшатнулась и задернула штору.

— Там все в тумане, — сказала она, — но дождь не идет. Вы думаете с Реттом все в порядке?

Элеонора Батлер улыбнулась.

— Он прошел через худшее, чем сырость и туман, ты знаешь это. Конечно, с ним все в порядке, ты услышишь его, входящего в дверь, теперь в любую минуту.

Как будто бы в подтверждение ее слов послышался звук открывающейся парадной двери. Скарлетт услышала смех Ретта и низкий голос дворецкого.

— Вы бы лучше отдали мне вашу мокрую одежду, мистер Ретт, и сапоги, я принес ваши домашние туфли.

— Спасибо, Маниго. Я ПОЙДУ наверх и переоденусь. Скажи миссис Батлер, что я спущусь к ней через минуту. Она в гостиной?

— Да, сэр, она и мисс Ретт.

Скарлетт прислушивалась к его реакции, но она различила только быстрые, твердые шаги на лестнице. Казалось, прошел целый век прежде, чем он спустился вниз. Часы на камине врут. Каждая минута длилась, как целый час.

— Ты выглядишь усталым, дорогой, — воскликнула Элеонора Батлер, когда Ретт вошел в гостиную.

Ретт приподнял мамину руку и поцеловал ее.

— Не беспокойся обо мне, мама, я более голоден, чем устал. Ужин скоро?

Миссис Батлер стала подниматься.

— Я распоряжусь на кухне, чтобы подали прямо сейчас.

Ретт нежно дотронулся до ее плеча, чтобы удержать ее.

— Я вначале выпью, не спеши.

Он подошел к столу, на котором стоял поднос с напитками. Наливая виски в стакан, он в первый раз взглянул на Скарлетт.

— Не составишь ли мне компанию, Скарлетт?

Его приподнятые брови насмехались над ней. То же делал и запах виски. Она отвернулась, будто оскорбленная. «Итак, Ретт собирается играть в „кошки-мышки“, не так ли? Попытается заставить меня сделать что-нибудь, что восстановит его маму против меня. Что ж, ему придется очень изловчиться, чтобы сделать это». Она ухмыльнулась, а ее глаза заискрились. Ей надо быть очень ловкой, чтобы перехитрить его. У нее участился пульс. Состязание ее всегда волновало.

— Мисс Элеонора, разве Ретт не шокирует? — рассмеялась она. — Был ли он таким озорным мальчишкой?

За спиной она почувствовала резкое движение. Ха! Это попало в точку. Он многие годы чувствует вину перед мамой за боль, которую он причинил, заставив своими выходками отца отречься от него.

— Ужин накрыт, миссис Батлер, — сказал Маниго, стоя в дверях.

Ретт предложил свою руку маме. Скарлетт почувствовала укол ревности. Затем она напомнила себе, что именно его любовь к матери позволила ей остаться здесь, и она проглотила раздражение.

— Я так голодна, что могу съесть полтеленка, — сказала она, — а Ретт просто умирает от голода, не так ли, дорогой?

У нее было преимущество теперь, он сам признался. Если она упустит ею, она проиграет всю игру, она никогда не получит его обратно.

Как потом выяснилось, Скарлетт не стоило беспокоиться. Как только они уселись, Ретт взял разговор в свои руки. Он вспоминал свои розыски чайного сервиза в Филадельфии, превращая это в приключение, рисуя искусные словесные портреты людей, с которыми он разговаривал, передразнивая их акценты и характерные черты с таким мастерством, что его мама и Скарлетт хохотали, пока у них не заболели бока.

— И когда я проследовал по этому долгому пути, чтобы получить его, — завершил Ретт театральным жестом, — просто вообразите мой ужас, когда новый владелец оказался слишком честным, чтобы продать чайный сервиз за двадцатикратную цену, которую я ему предложил. Минуту я боялся, что мне придется его выкрасть, но, к счастью, он принял предложение развлечься немного в карты.

Элеонора Батлер попыталась показать свое неодобрение.

— Я смею надеяться, что ты не совершил ничего бесчестного, Ретт, — сказала она. Но за ее словами слышался смех.

— Мама, ты шокируешь меня. Я действую из-под стола, только когда играю с профессионалами. Этот несчастный отставной полковник армии Шермана был просто любителем. Мне пришлось надуть его, позволив выиграть несколько сотен долларов, чтобы облегчить его боль. Он напомнил мне Эллинтона.

Миссис Батлер засмеялась.

— Ох, бедный человек. И его жена — мое сердце переживает за нее, — сна наклонилась к Скарлетт. — Одна из семейных тайн по моей линии, — скала Элеонора Батлер насмешливым тоном. Она снова рассмеялась и начала вспоминать.

Эллинтоны, как узнала Скарлетт, были известны по всему Восточному побережью из-за своей слабости: они играли на что угодно. Первый Эллинтон, появившийся в колониальной Америке, прибыл на корабль туда только потому, что выиграл в пари земельный участок, спор был о том, кто выпьет больше эля и останется стоять на ногах.

— К моменту, когда он выиграл, — сказала Элеонора, — он был так пьян, что подумал о том, что неплохо было бы посмотреть на свой выигрыш. Говорят, что он даже не знал, куда едет, пока не приехал туда, так как он выигрывал у большинства матросов в кости их порции рома.

— Что он сделал, когда протрезвел? — хотела узнать Скарлетт.

— Он, моя дорогая, он так ни разу и не протрезвел. Он умер всего через десять лет после того, как причалил корабль. Но за это время он сразился с другим игроком в кости и выиграл девушку — одну из служанок с корабля — и, как оказалось позже, у нее появился ребенок, было что-то вроде женитьбы постфактум у его могилы, и ее сын стал моим прапрапрадедушкой.

— Он тоже был не прочь поиграть в карты, не правда ли? — спросил Ретт.

— Ну да, конечно. Это было семейное.

Миссис Батлер продолжала рассказ о фамильном дереве.

Скарлетт часто посматривала на Ретта. Как много сюрпризов было спрятано в этом мужчине? Она никогда не видела его таким расслабленным, счастливым и чувствующим себя полностью дома. «Я никогда не могла создать ему очага, — осознала она. — Ему никогда не нравился дом. Он был моим, построенным по моему вкусу, подарок от него». Скарлетт хотелось прервать рассказ мисс Элеоноры, сказать Ретту, что она сожалеет о прошлом, что она исправит все ошибки. Но она промолчала. Он наслаждался мамиными бессвязными воспоминаниями. Она не должна была портить его настроение.

Свечи, стоявшие в толстых серебряных подсвечниках, отражались на полированной поверхности дубового стола и в зрачках черных светящихся глаз Ретта. Они окружали стол и трех собеседников теплым, неподвижным светом, образуя островок мягкой освещенности среди теней длинной комнаты. Внешний мир был отсечен толстыми складками штор на окнах и интимностью этого маленького островка. Голос Элеоноры Батлер был нежным, смех Ретта — тихим, подбадривающим. Любовь создала воздушную неразрывную сеть между матерью и сыном. Скарлетт внезапно испытала страстное желание быть включенной в эту атмосферу.

Ретт спросил:

— Расскажи Скарлетт о кузене Тоунсенде, мама. — И она попала в безопасность тепла свечей, включенная в счастье, окружающее стол. Она хотела бы, чтоб это продолжалось всегда, и она упросила мисс Элеонору рассказать ей о кузене Тоунсенде.

— Тоунсенд не настоящий кузен, ты знаешь, он очень далекий родственник, но он прямой потомок прапрапрадедушки Эллинтона. Итак, он унаследовал этот участок земли, а также игорную лихорадку Эллинтонов и их везение. Они все время были удачливыми, эти Эллинтоны. За исключением одного: у них есть еще одна семейная черта, глаза их мальчиков всегда косили. Тоунсенд женился на исключительно красивой девушке из хорошей семьи в Филадельфии. Но отец девушки был адвокатом и очень чувствительным к собственности человеком, а Тоунсенд был баснословно богат. Тоунсенд с женой обустроились в Балтиморе. Началась война. Его жена вернулась в семью, как только Тоунсенд более чем вероятно мог быть убит. Он не мог попасть, стреляя, даже в сарай, не говоря о двери в нем, по причине своего косоглазия. Однако у него еще оставалось везение Эллинтонов. Он не получил ничего серьезнее легких обморожений. В это время три брата и отец его жены были убиты, сражаясь за армию Союза. Так что она унаследовала в отличном порядке наследство ее аккуратного отца и его предков. Тоунсенд живет теперь, как король, в Филадельфии, и его абсолютно не волнует, что его кусочек земли в Саванне был конфискован Шерманом. Ты видел его, Ретт? Как он?

— Еще больше косит, с двумя косоглазыми сынишками и с дочкой, которая, слава Богу, пошла в мать.

Скарлетт едва расслышала ответ Ретта.

— Вы сказали, что Эллинтоны были из Саванны? Моя мама была оттуда, — охотно произнесла она.

Перекрещивание родственных связей, что часто встречалось на Юге, было досадным недостатком в ее собственной жизни. У каждого, кого она знала, была «паутина» кузенов, дядей и тетушек, которая охватывала многие поколения и большие пространства. Но у нее никого не было. У Полины и Элали не было детей. Братья Джералда О'Хара в Саванне были также бездетными. Должно быть, еще полно О'Хара в Ирландии, но это не имело значения для нее, а все Робийяры, кроме ее дедушки, уехали из Саванны.

И вот теперь она опять слушает рассказы о чьей-то семье. У Ретта есть родственники в Филадельфии. Без сомнения, он также был связан с половиною Чарльстона. Это нечестно. Но, — может, эти Эллинтоны имели какое-нибудь отношение к Робийярам? Тогда она будет частью «паутины», которая включаете себя и Ретта. Может, ей удастся найти связь с миром Батлеров и Чарльстона, миром, который выбрал Ретт и в который она решила вступить.

— Я помню Эллин Робийяр очень хорошо, — сказала миссис Батлер, — и ее маму. Твоя бабушка, Скарлетт, была самой восхитительной женщиной во всей Джорджии и Южной Каролине.

Очарованная, Скарлетт наклонилась вперед. Она знала только отрывки рассказов о своей бабушке.

— Она действительно была скандальна, мисс Элеонора?

— Необычайно. Но когда я ее узнала получше, она не была скандальной вовсе. Она была слишком занята рождением детей. Вначале твоя тетя Полина, затем Элали, потом твоя мать. Знаешь, я даже была в Саванне, когда родилась твоя мама. Я помню фейерверк. Твой дедушка нанимал знаменитого итальянца из Нью-Йорка и устраивал великолепные фейерверки, каждый раз, когда у него рождался ребенок. Ты, конечно, не помнишь, Ретт, и я не думаю, что ты будешь благодарен мне за эти воспоминания, но ты очень испугался тогда. Я специально вынесла тебя на улицу, чтобы ты посмотрел на огни, а ты кричал так громко, что я чуть со стыда не провалилась. Все остальные дети хлопали в ладоши и визжали от восторга. Конечно, они были взрослее. Тебе было чуть больше одного годика.

Скарлетт посмотрела на миссис Батлер, затем на Ретта. Это было невозможно! Ретт не может быть старше ее матери. Да, ее мама была ее мамой. Она все время принимала это как должное, что ее мама была старой. Как Ретт может быть старее ее? Как она может любить его так отчаянно, когда он такой старый?

Ретт бросил салфетку на стол, поднялся, подошел к Скарлетт и поцеловал ее в макушку, взял руку мамы в свою и поцеловал ее.

— Я ухожу, мама, — сказал он.

«Ах, Ретт, нет!» — Скарлетт хотела закричать. Но она была слишком потрясена всем, чтобы что-нибудь произнести.

— Мне бы не очень хотелось, чтобы ты выходил в такую дождливую темную ночь, Ретт, — запротестовала его мама, — и Скарлетт здесь. Ты едва успел сказать ей «привет».

— Дождь прекратился, и светит полная луна, — сказал Ретт. — Я не могу пропустить шанс пройти с приливом вверх по реке, пока не повернул обратно. Скарлетт понимает, что необходимо проверять рабочих, когда уезжаешь и оставляешь их одних, — она деловая женщина. Не так ли, моя любимая?

Его глаза заблестели от пламени свечи, когда он повернулся к ней. Затем он вышел в холл.

Она оттолкнулась от стола, почти опрокинув стул в спешке. Затем, ни слова не говоря миссис Батлер, она побежала за ним.

Он стоял в вестибюле, застегивая свое пальто, держа шляпу в руке.

— Ретт, Ретт, подожди! — кричала Скарлетт.

Она не обратила внимания на предупреждение в его взгляде, когда он повернулся к ней.

— Все было так мило за ужином, — сказала она, — зачем тебе надо уходить?

Ретт шагнул мимо нее и толкнул дверь из прихожей в холл. Она захлопнулась с тяжелым, тусклым щелчком замка, отрезав их от остального дома.

— Не устраивай сцен, Скарлетт. Это бесполезно.

И, как будто он мог видеть, что творится у нее в голове, он произнес свои последние слова.

— Не рассчитывай также разделить со мной постель, Скарлетт.

Он открыл дверь на улицу. Прежде чем она смогла сказать слово, его уже не было в доме. Дверь медленно закрылась за ним.

Скарлетт топнула ногой. Почему он был таким с ней? Лицо ее исказила гримаса наполовину от раздражения, наполовину от невольного смеха. Он достаточно легко догадался о ее планах. Ну что ж, тогда ей придется стать умнее, вот и все. Ей придется оставить идею завести ребенка сразу, подумать о чемнибудь еще. Ее брови хмурились, когда она вернулась к маме Ретта.

— Ну вот, дорогая, не расстраивайся, — сказала Элеонора Батлер, — с ним будет все в порядке. Ретт знает реку, как свои пять пальцев.

Она стояла все это время у камина, не желая выйти в холл, чтобы не помешать прощанию Ретта с его женой.

— Пойдем в библиотеку, там уютнее, а слуги уберут со стола.

Скарлетт уселась на стуле с высокой спинкой, защищающей ее от сквозняков.

— Нет, — сказала она, — мне не нужна накидка на колени, все просто отлично, спасибо. Разрешите мне укутать вас, мисс Элеонора — настояла она, взял кашемировую шаль. — Вы сядьте и расслабьтесь.

Она удобно устроила миссис Батлер.

— Какая милая девушка ты, Скарлетт, так похожа на твою дорогую маму. Я помню, какой она все время была заботливой, с такими красивыми манерами. Все девушки Робийяр, конечно, вели себя прилично, но Эллин была особенной…

Скарлетт закрыла глаза и вдохнула слабый запах лимонной вербены. Все будет в порядке. Мисс Элеонора любит ее, она заставит Ретта вернуться домой, и они все вместе заживут счастливо.

Скарлетт дремала в глубоком мягком кресле, убаюкиваемая нежными воспоминаниями. Когда раздался шум в холле, она вздрогнула. На мгновение ей показалось, что она не знает, как она сюда попала: она туповато смотрела на мужчину, стоявшего в дверях. Ретт? Нет, это не мог быть Ретт.

Мужчина неровно переступил через порог.

— Я пришел встретиться с моей сестрой, — сказал он.

Маргарет Батлер подбежала к Элеоноре.

— Я пыталась остановить его, — плакала она, — но он был в таком состоянии, я не могла заставить его послушать меня, мисс Элеонора.

Миссис Батлер поднялась.

— Тише, Маргарет, — быстро и спокойно сказала она. — Росс, я жду положенного приветствия.

Ее голос был необычайно громким, слова — отчетливыми.

Мысли Скарлетт прояснились теперь. Итак, это был брат Ретта. И пьяный к тому же, судя по его виду. Она встала, улыбнулась Россу, показывая свои ямочки.

— Я удивляюсь, мисс Элеонора, как одна леди может быть так удачлива, родив двух сыновей, один — симпатичнее другого? Ретт никогда не говорил мне, что у него есть такой брат!

Росс направился к ней. Его глаза осмотрели ее тело, остановились на ее взъерошенных кудряшках и накрашенном лице. Он вскоре хитро скосился, чем улыбнулся.

— Итак, это Скарлетт, — сказал он, заплетаясь. — Я так и знал, что Ретт закончит таким лакомым кусочком, как она. Иди сюда, Скарлетт, поцелуй дружески твоего брата. Ты знаешь, как удовлетворять мужчину, я уверен.

Его большие руки, как огромные пауки, поднялись вверх по ее рукам и схватили ее за открытую шею. Затем она почувствовала его открытый рот на своем, его горькое дыхание, его язык, пытающийся раздвинуть ее зубы. Скарлетт попробовала его оттолкнуть, но Росс был слишком сильным, его тело еще плотнее прижалось к ней.

Она могла слышать голос Элеоноры Батлер и Маргарет, но она не могла разобрать, что они говорили. Она старалась вырваться из омерзительных объятий Росса. «Он назвал ее проституткой! И обращался, как с подобной».

Внезапно Росс отбросил ее.

— Готов поспорить, что ты не так холодна с моим дорогим старшим братцем, — проворчал он.

Маргарет Росс всхлипывала на плече Элеоноры.

— Росс! — резко выкрикнула миссис Батлер.

Росс повернулся, неловким движением опрокидывая маленький столик.

— Росс! — сказала его мать. — Я позвонила Маниго. Он поможет тебе добраться до дома и проводит Маргарет. Когда ты протрезвеешь, ты напишешь письма с извинениями жене Ретта и мне. Ты опозорил себя, и Маргарет, и меня, и тебя не будут принимать в моем доме, пока я не оправлюсь от стыда.

— Я так сожалею, мисс Элеонора, — плакала Маргарет.

Миссис Элеонора положила свои руки Маргарет на плечи.

— Мне жалко тебя, Маргарет, — сказала она. — А теперь иди домой. Ты всегда будешь желанной гостьей в моем доме.

Мудрые глаза Маниго оценили ситуацию мгновенно, и он увел Росса, который не произнес ни слова протеста. Маргарет суетливо вышла за ним.

— Я так сожалею, — повторяла она снова и снова, пока звук ее голоса не пропал за закрывшейся дверью.

— Мое дорогое дитя, — сказала Элеонора, — Росс был пьян, он не понимал, что он говорил, но это не оправдывает его.

Скарлетт тряслась от отвращения, от унижения, от раздражения. Как она позволила этому случиться, позволила брату Ретта коснуться ее? «Я должна была плюнуть ему в лицо, выцарапать ему глаза, ударить кулаком по его отвратительному, дурацкому рту. Но я не сделала этого, я приняла все, как будто заслужила это». Скарлетт сгорала от стыда. Лучше бы Росс ударил ее или порезал ножом. Ее тело оправилось бы от синяков или ран. Но ее гордость не излечится никогда.

Элеонора наклонилась к ней, попыталась обнять ее, но Скарлетт съежилась от ее прикосновения.

— Оставьте меня в покое! — она попыталась закричать, но вышел только стон.

— Я не оставлю, — сказала миссис Батлер, — пока ты не выслушаешь меня. Ты многого не знаешь. Ты слушаешь?

Она подвинула стул ближе к Скарлетт.

— Нет! Уходите! — Скарлетт заткнула уши руками.

— Я не оставлю тебя, — сказала Элеонора. — И я скажу тебе снова и снова, тысячу раз, если будет необходимо, до тех пор, пока ты не услышишь меня…

Она нежно поглаживала склоненную голову Скарлетт, успокаивая, лаская.

— То, что сделал Росс, непростительно, — сказала она, — я не прошу тебя простить его, но я должна, Скарлетт… Он мой сын, и я знаю, что заставило его это сделать. Он не хотел причинить тебе боль, моя дорогая. Это Ретта он атаковал через тебя. Ретт сильный. Росс никогда не сравнится с Реттом ни в чем. Ретт протягивает руку и берет то, что он хочет. А бедный Росс — неудачник во всем.

Маргарет рассказала мне сегодня днем, что, когда Росс утром пришел на работу, ему сказали, что он уволен из-за его пристрастия к выпивке. Он постоянно пил, мужчины всегда пьют, но не так, как он начал пить, когда год назад Ретт приехал в Чарльстон. Росс пытался восстановить плантацию, он работал на ней, как раб, сразу, как только вернулся с войны, но он так и не получил приличного урожая риса. Скоро все должно быть распродано за налоги. Ретт предложил купить у него плантацию. Она должна была бы быть землей Ретта в любом случае, только он и его отец… — но это другая история.

Росс получил должность кассира в банке, он думал, что работать с деньгами было пошло. В старые времена джентльмены только подписывали счета. Росс делал ошибки, его счета никогда не сходились, а однажды он совершил большую ошибку и потерял работу. Банк собирался подать в суд, чтобы получить с него деньги, которые он выплатил по ошибке. Ретт все это уладил. Это было как нож в сердце Россу. Тогда он сильно запил. К довершению всего, какой-то дурак или негодяй проговорился, что первую работу нашел для него Ретт. Он пошел домой и так напился, что едва мог стоять на ногах.

Я люблю Ретта сильнее. Бог простит мне это. Он мой первенец, и я вложила мое сердце в его крохотные ручонки, как только он протянул их ко мне. Я люблю Росса и Розмари, но не так, как я люблю Ретта, и я боюсь, что они знают это. Розмари думает, что это потому, что его не было долгое время, затем он появился, как джинн из бутылки, и купил мне все, что есть сейчас в этом доме, купил ей нарядные платья, о которых она уже давно мечтала. Она не знает, что он всегда был первым для меня. Росс это знал всегда, но он был любимцем отца, поэтому это его не очень волновало. Стивен, прогнал Ретта, сделал Росса своим наследником. Он любил Росса, он гордился им. Но теперь Стивен мертв, вот уже семь лет. А Ретт вернулся домой, и радость наполняет мою жизнь, и Росс не может не видеть это.

Голос миссис Батлер был хриплым, надорванным. Она раскрывала наболевшие тайны своего сердца. Оно не выдержало, и она горько зарыдала.

— Мой бедный мальчик, мой бедный Росс.

«Я должна сказать что-то, — подумала Скарлетт, — утешить ее». Но она не могла. Ей самой было слишком больно.

— Мисс Элеонора, не плачьте, — сказала она, — не переживайте, пожалуйста, мне надо о чем-то спросить у вас.

Миссис Батлер глубоко дышала, она вытерла глаза.

— Что такое, моя дорогая?

— Я должна знать, — поспешно сказала Скарлетт. — Вы обязаны сказать мне. Правда, действительно ли я выгляжу так, как он сказал?

Ей нужно было, чтобы ее разуверила, поддержала эта любящая женщина.

— Драгоценное дитя, — сказала Элеонора, — это не имеет никакого значения, как ты выглядишь. Ретт любит тебя, и поэтому я тоже люблю тебя.

«Матерь божья! Она говорит, что я выгляжу, как шлюха, но это неважно. Она что, сошла с ума? Конечно, это важно, это важнее всего на свете. Я хочу быть леди, такой, как меня воспитывали!»

Она в отчаянии схватила руки миссис Батлер, не сознавая, что она причиняла ей боль.

— Ах, мисс Элеонора, помогите мне! Пожалуйста, мне нужна ваша помощь.

— Конечно, моя дорогая. Скажи, что ты хочешь.

На ее лице была только безмятежность и любовь. Она уже давно научилась прятать боль.

— Я должна знать, что я делаю не так, почему я не выгляжу, как леди. Я леди, мисс Элеонора. Вы знали мою мать, поэтому вы должны знать это.

— Конечно, ты леди, Скарлетт, и, конечно, я это знаю. Внешность так обманчива. Мы можем все исправить почти без усилий.

Миссис Батлер нежно выпустила дрожащие, сведенные пальцы Скарлетт из своей руки.

— В тебе так много жизни, дорогое дитя, так много силы мира, в котором ты выросла. Это отсутствует здесь, в людях старой, усталой лоукантри. Ты не должна это терять, это слишком ценно. Мы просто найдем способ сделать тебя менее заметной, похожей на нас. Тогда ты будешь чувствовать себя лучше.

«И я тоже», — молча подумала Элеонора Батлер. Она будет защищать до последнего дыхания женщину, которую любит Ретт, но будет намного легче, если Скарлетт перестанет красить лицо и надевать дорогие, необдуманные наряды. Элеонора приветствовала возможность переделать Скарлетт по чарльстонскому шаблону.

Скарлетт благодарно проглотила дипломатическую оценку миссис Батлер. Она была слишком умна, чтобы полностью этому поверить. Но мама Ретта будет помогать ей, и именно это было важно, по крайней мере сейчас.

Глава 14

Чарльстон, который сформировал Элеонору Батлер и притянул обратно Ретта, был самым старым городом в Америке. Он был стиснут на узком треугольном полуострове двумя приливно-отливными реками, которые встречались в заливе, выходящем в Атлантику. Основанный в 1682 году, он с самого начала выделялся романтической томностью и чувствительностью, чуждыми спешке и пуританскому самоотречению колоний Новой Англии. Соленые бризы шевелили пальмовые ветви и виноградные лозы, а цветы благоухали круглый год. Земля была плодородной, без камней, ломающих плуги; воды были полны рыбой, крабами, креветками, черепахами и устрицами; леса — подарок для охотников. Это была богатая земля, предназначенная для наслаждения.

Корабли со всего света прибывали в залив за рисом, который выращивали здесь на обширных плантациях вдоль рек; они привозили роскошные товары со всего мира. Это был самый преуспевающий город в Америке.

Чарльстон использовал свое благополучие в стремлении к красоте и знанию. Обладая мягким климатом и природными щедротами, он использовал свои богатства и на чувственные наслаждения. В каждом доме был шефповар и бальная зала, у каждой леди была парча из Парижа и жемчуг из Индии. Существовали многочисленные музыкальные общества, общества танцев, школы фехтования и научные клубы. Он был цивилизованным и гедонистическим в таком равновесии, которое создало изящную культуру, где роскошь смягчалась требовательной дисциплиной интеллекта и образования. Чарльстонцы красили свои дома во все цвета радуги и возвели вокруг них затемненные веранды, которые продували морские бризы, донося до них аромат с розовых кустов. Внутри каждого дома была комната, в которой находился глобус, телескоп и все стены были заставлены книгами на многих языках мира. В середине дня чарльстонцы наслаждались обедом из шести блюд, подаваемых на фамильном серебре.

Вот таким был мир, который Скарлетт О'Хара, когда-то деревенская красавица, выросшая на грубой, красноватой земле Джорджии, теперь намеревалась завоевать, вооруженная только энергией, упрямством и страстным желанием. Выбранное для этого время было трудным.

Веками чарльстонцы славились своим гостеприимством. Было обычно развлекать сотню гостей, большая часть которых была не известна ни хозяину, ни хозяйке. Во время недели скачек из Англии, Франции, Ирландии, Испании привозили лошадей часто за месяцы до начала соревнований, чтобы они привыкли к климату и воде. Владельцы их останавливались в домах их соперников, их лошади стояли в конюшнях, в качестве «гостей», рядом с лошадьми, которые выставит на скачках хозяин дома. Это был открытый, чистосердечный город.

Пока не пришла война. Первые залпы Гражданской войны прогремели в чарльстонском заливе. Для всех Чарльстон олицетворял таинственный и волшебный, пропахший магнолиями Юг.

И для Севера тоже. «Гордый и надменный Чарльстон» — повторяющийся мотив в нью-йоркских и бостонских газетах. Военное командование Союза решило разрушить заполненный цветами, окрашенный в пастельные тона старый город. Был блокирован вход в залив, установленные на ближайших островах пушки обстреливали узкие улочки и дома осажденного города, который продержался шестьсот дней, наконец армия Шермана пришла сжечь плантации вдоль рек. Когда войска Союза вошли в город, они увидели заброшенные руины. Им также пришлось встретиться с населением, которое осталось таким же гордым и надменным.

Люди восстановили свои крыши и окна, как смогли, и заперли свои двери. Они сохранили традиции веселиться. Они собирались для танцев в гостиных, произносили тосты в честь Юга, запивая их простой водой из разбитых чашек. «Голодными вечеринками» называли они свои сборища и смеялись. Могли закончиться времена французского шампанского в хрустальных бокалах, но они все еще были чарльстонцами. Они потеряли все, чем обладали, но у них остались общие традиции и мода. Война была закончена, но они не были разбиты. Их никогда не одолеют, что бы ни делали эти проклятые янки. Никогда, пока они держатся вместе. И не пускают больше никого в их закрытый круг.

Военная оккупация и крайности правительства Реконструкции испытывали их характер, но они выстояли. Один за другим все остальные штаты Конфедерации были присоединены к Союзу, их управление опять отдано населению штата. Но не Южная Каролина. И, в особенности, не Чарльстон. Более десяти лет после завершения войны вооруженные солдаты патрулировали старые улицы, навязывая комендантский час. Постоянно меняющийся контроль затрагивал практически все, начиная от кусочка решимости сохранить старый стиль жизни. После своей работы в качестве клерков и служащих бывшие владельцы плантаций приезжали или приходили на окраины города, чтобы восстановить двухмильный овал Чарльстонского ипподрома и посадить в пропитанной кровью земле вокруг него семена травы, купленные на сложенные гроши вдов.

Понемножку, по символам и по дюймам, чарльстонцы восстанавливали их возлюбленный мир. Но в нем не было места для тех, кто раньше к нему не принадлежал.

Глава 15

Панси не могла скрыть свое удивление от распоряжений, которые отдавала ей Скарлетт, когда она впервые раздевалась перед сном в доме Батлеров.

— Возьми зеленый прогулочный костюм, который я надевала сегодня утром, и хорошенько почисти его. Затем спори всю отделку, включая золотые пуговицы, и пришей вместо них простые черные.

— Где я возьму просто черные пуговицы, мисс Скарлетт?

— Не беспокой меня такими глупыми вопросами. Спроси служанку миссис Батлер. Как ее имя? Селли. И разбуди меня завтра в пять часов.

— Пять часов?

— Ты что, оглохла? Ты слышала меня? Теперь проваливай. Я хочу, чтобы этот зеленый наряд был готов, когда я проснусь.

Скарлетт благодарно утонула в пуховом матрасе и подушках. Это был переполненный, слишком эмоциональный день. Встреча с мисс Элеонорой, затем магазины, потом это глупое собрание Конфедератского дома, потом появление Ретта с серебряным чайным сервизом… Она хотела, чтобы он был здесь, но, может, лучше подождать несколько дней, пока она действительно не будет принята в Чарльстоне. Этот несчастный Росс! Она не будет думать ни о нем, ни о том, что он сказал ей. Мисс Элеонора отказала ему от дома, и ей не придется больше его встречать. Она подумает о чем-нибудь еще. Она подумает о мисс Элеоноре, которая любит ее и которая поможет ей получить Ретта обратно.

— Рынок, — сказала мисс Элеонора, — это место встречи всех жителей Чарльстона, и там можно услышать все новости.

Итак, она пойдет на рынок завтра. Скарлетт не очень хотелось идти так рано, в шесть часов. Но дела заставляют. Скарлетт быстро заснула.

Рынок был отличным местом, где Скарлетт могла начать жизнь чарльстонской леди. Рынок был внешней, видимой формой чарльстонского духа. С первых дней города он был местом, где чарльстонцы покупали себе продукты. Хозяйка или, в редких случаях, мужчина выбирали и платили за них, а слуга или кучер клали их в корзину, висящую у них на руке. До войны продукты продавали слуги, которые доставляли их с плантаций. Многие продавцы остались на своих местах, только теперь они были свободными, а корзины носили те же слуги, за работу которым теперь платили. Для Чарльстона было важно, что не нарушался привычный уклад жизни.

Традиция была краеугольным камнем общества, прирожденным правом жителей Чарльстона, бесценным наследием, которое ни саквояжник, ни солдат не могли украсть. Манифестом ее был рынок. Чужаки могли ходить туда за покупками, это была общественная собственность. Но это было испытанием для них. Ведь чужаки никак не могли понравиться женщине, торгующей овощами, или мужчине, продающему крабов. Черные граждане были такими же гордыми чарльстонцами, как и белые. Когда посторонний человек уходил, весь рынок звенел от смеха. Рынок был только для жителей Чарльстона.

Скарлетт передернула плечами, чтобы приподнять свой воротник повыше. Холодный ветер задувал под одежду, и она дрожала. Ее глаза, казалось, были полны угольков, а ботинки были сделаны из свинца. Сколько миль может быть в пяти кварталах? Она ничего не может разглядеть. Уличные фонари — это только бледные круги в тумане, в прозрачной серой предрассветной полутьме.

Как может мисс Элеонора быть такой чертовски радостной, беззаботно болтать, как будто здесь не холодно и не темно, как в дыре? Появился какой-то свет впереди, далеко впереди. Скарлетт направилась в его сторону. Ей бы хотелось, чтобы прекратился этот ужасный ветер. Что это? Она понюхала воздух. Конечно! Это был кофе. Ее шаги выровнялись с походкой миссис Батлер.

Рынок был похож на оазис тепла и света, жизни и красок в бесформенной серой туманности. Факелы горели на каменных столбах, которые поддерживали высокие и широкие арки, открытые к окружающим их улицам, освещая яркие фартуки и головные повязки улыбающихся черных женщин и высвечивая их товары, выставленные в корзинах любых размеров и форм на длинных деревянных столбах, выкрашенных в зеленый цвет. Там было полно людей, большинство которых переходило от стола к столу, разговаривая с другими покупателями или с продавцами. Захватывающий ритуал торговли, очевидно, нравился всем.

— Кофе вначале, Скарлетт?

— О, да, конечно.

Элеонора Батлер направилась к ближайшей группе женщин. Они держали дымящиеся жестяные кружки в затянутых в перчатки руках, отхлебывая из них, смеясь и болтая друг с другом, не замечая шума вокруг.

— Доброе утро. Элеонора… Элеонора, как ты?.. Отойди, Мильдред, дай пройти Элеоноре… Ах, Элеонора, ты слышала, что у Керрисона в продаже настоящие шерстяные чулки? Это до завтра не появится в газете. Не хочешь пойти со мною и Алисой? Мы идем сегодня после обеда… Ах, Элеонора, мы только что говорили о дочке Лавины. У нее умер ребенок прошлой ночью. Лавина в прострации от горя. Ты думаешь, твой повар смог бы приготовить замечательное винное желе? У Мэри есть бутылка кларета, я обеспечиваю сахар…

— Доброе утро, миссис Батлер, я видела, что вы идете, кофе уже готов.

— И еще одну чашечку для моей невестки, пожалуйста, Сюки. Леди, я хочу вам представить жену Ретта, Скарлетт.

Все разговоры прекратились, и все головы повернулись к Скарлетт.

Она улыбнулась и наклонила свою голову. Скарлетт с опаской смотрела на группу женщин, представляя себе, что весь город уже знает о выходке Росса. «Я не должна была сюда идти, я не могу вынести это». Она сжала зубы, плечи ее выпрямились. Она ожидала худшего, и к ней вернулась вся ее враждебность к чарльстонской аристократической претенциозности.

Но она кивала и улыбалась каждой женщине, которой представляла ее Элеонора.

…Да, я просто обожаю Чарльстон… да, мэм, я племянница Полины Смит… нет, мэм, я еще не видела художественную галерею, я здесь только с прошлого вечера, прежде… да, мэм, я думаю действительно, что рынок восхитительный… Атланта, округ Клэйтон, у моих родителей была там плантация… ох, да, мэм, погода — настоящий праздник, эти теплые зимние деньки… нет, мэм, я не думаю, что встречала вашего племянника, когда он был в Валдоста, ведь это достаточно далеко от Атланты… да, мэм, мне нравится вист… ох, большое спасибо…

«У мисс Элеоноры мозгов не больше, чем у курицы, — подумала она. — Она думает, у меня память, как у слона. Так много имен, и они все перепутались. Они смотрят на меня, будто я слон или кто-нибудь еще в зоопарке. Они знают, что сказал Росс, я уверена, что они знают. Мисс Элеонору можно, наверное, обмануть их улыбками, но не меня. Сборище старых кошек!» Ее зубы сжали края кружки с кофе.

Она не будет показывать свои чувства, даже если ей придется ослепнуть, сдерживаясь от слез. Но ее щеки пылали.

Когда она допила свой кофе, миссис Батлер взяла ее кружку и протянула ее вместе со своей продавщице кофе.

— Мне придется попросить тебе о сдаче, Сюки, — сказала она и вытащила пятидолларовую банкноту.

Без всяких эмоций Сюки сполоснула кружки в коричневатой воде, поставила их на стол, вытерла о фартук руки, взяла деньги и положила их в потрескавшуюся кожаную сумочку, висящую у нее на ремне, достала один доллар, не глядя.

— Вот, миссис Батлер, надеюсь, вам понравилось.

Скарлетт была поражена. Четыре доллара за чашку кофе! За эти деньги можно было купить лучшую пару ботинок на Кинг-стрит.

— Мне всегда нравится твой кофе, Сюки, хотя я должна оставаться без еды, чтобы заплатить за него. Тебе никогда не было стыдно за себя?

Белые зубки Сюки сверкнули на фоне ее коричневой кожи.

— Нет, мэм, никогда! — сказала она. — Могу поклясться, что ничто не тревожит мой сон.

Остальные засмеялись. У каждой из них были с Сюки подобные разговоры.

Элеонора Батлер осматривалась, пока не обнаружила Селли и ее корзинку.

— Пойдем, дорогая, — сказала она Скарлетт, — у нас большой список сегодня. Нам надо приняться за него, пока еще не все распродано.

Скарлетт последовала за миссис Батлер в конец рыночного зала, где ряды столов были заставлены погнутыми раковинами, которые были заполнены морскими продуктами, издававшими сильный отвратительный запах. Скарлетт сморщила нос. Она думала, что знала рыбу достаточно хорошо. Уродливая, с жабрами, костлявая еда для кошек, которой было полно в реке около Тары. Они ели ее, когда уже совсем нечего было есть. Неужели кто-нибудь захочет купить эти противные создания?! Это было выше ее понимания. Но многие дамы, сняв перчатку, ощупывали раковины. «Мисс Элеонора собирается познакомить со мной всех». Скарлетт приготовилась улыбаться.

Крошечная седая дама подняла что-то большое серебряное из раковины.

— Элеонора, что ты думаешь об этой камбале?

— Я сама предпочитаю камбалу, к ней так хорошо идет соус. Разреши мне представить тебе жену Ретта, Скарлетт… Это миссис Вентворф, Скарлетт.

— Как поживаете, Скарлетт? Скажите, нравится ли вам эта камбала? Она выглядела отвратительно, но Скарлетт пробормотала:

— Я всегда была неравнодушной к камбале.

Она надеялась, что не все друзья мисс Элеоноры будут спрашивать ее мнение. Она даже не знала, что такое камбала, тем более не могла сказать, хороша она или нет.

За следующий час она была представлена еще двадцати дамам и дюжине новых сортов рыбы. Она получила глубокие познания в области морских продуктов. Миссис Батлер купила крабов, переходя от одного продавца к другому, пока не набрала восемь.

— Наверное, я кажусь тебе очень придирчивой, — сказала она, — но суп немножко не тот, если он сделан из крабов-самцов. Икра добавляет ему особый вкус. В это время года намного труднее найти крабов-самок, но это стоит усилий, я думаю.

Скарлетт не волновало, какого пола были крабы. Ее пугало то, что они были еще живыми, копошились в раковинах, протягивали свои клещи, издавая шумные звуки, когда они заползали один на другого, пытаясь вылезти. А теперь она слышала, как они ползают по корзине Селли, копошась в бумажном пакете.

Самыми противными для нее оказались креветки, хотя они и были мертвыми. Их глаза были ужасными черными шариками на стебельках, у них были длинные усики и остроконечные брюшки.

Устрицы не беспокоили ее, они просто выглядели, как грязные камни. Когда миссис Батлер взяла изогнутый нож со стола и открыла одну, Скарлетт почувствовала, как у нее в желудке все поднимается. Это выглядело, как плевок, плавающий в старой воде после мытья посуды.

После даров моря мясо показалось ей успокаивающе знакомым, хотя скопища мух на пропитанных кровью газетах заставили ее испытать тошноту. Она смогла улыбнуться маленькому черному мальчику, который махал им большим, в форме сердца веером, сделанным из чего-то высушенного, похожего на солому. К тому времени, как они достигли рядов птиц с обмякшими шеями, она снова могла подумать об отделке шапочки перьями.

— Какие перья, дорогая? — спрашивала миссис Батлер. — Фазана? Конечно, ты можешь купить немного.

Она быстро поторговалась с черной толстой женщиной, которая продавала птицу.

— Что это Элеонора делает? — услышала Скарлетт.

Она обернулась и увидела обезьянье лицо Салли Брютон.

— Доброе утро, миссис Брютон.

— Доброе утро, Скарлетт. Зачем Элеонора покупает несъедобные части этой птицы? Или кто-то изобрел способ приготовить перья? У меня есть несколько матрасов, который я сейчас не использую.

Скарлетт объяснила, зачем они были ей нужны. Она почувствовала, что лицо ее краснеет. Может, только «лакомые кусочки» носят на украшенных шляпках в Чарльстоне?

— Какая хорошая идея! — сказала Салли с подлинным энтузиазмом. — У меня есть шляпка для верховой езды, которая может быть восстановлена с помощью кокарды из лент и перьев. Если только я смогу ее найти, прошло так много времени с момента, когда я ее надавала в последний раз. Вы ездите верхом, Скарлетт?

— Не ездила уже многие годы. С того времени… — она попыталась вспомнить.

— С начала войны. Я знаю. Я тоже, я ужасно скучаю по езде.

— О чем вы скучаете, Салли? — присоединилась к ним миссис Батлер. Она протянула перья Селли.

— Обвяжи их ниткой с обоих концов и будь осторожней с ними.

Затем она вздохнула.

— Извините меня, — сказала она со смехом, — я упущу брютонскую колбасу. Слава Богу, я увидела тебя, Салли, это совсем вылетело у меня из головы.

Она поспешно ушла, Селли последовала за ней.

Салли улыбнулась при виде удивленного выражения Скарлетт.

— Не волнуйся! Она не сошла с ума. Лучшая в мире колбаса продается только по субботам. Распродается она очень быстро. Человек, который делает ее, был нашим лакеем, когда был рабом. Его зовут Лукул. Когда его освободили, он взял фамилию Брютон. Почти все рабы так сделали — здесь можно встретить имена всей чарльстонской аристократии. Конечно, немало и Линкольнов. Пойдем, пройдемся со мною, Скарлетт. Мне надо купить овощей. Элеонора найдет нас.

Салли остановилась перед столом с луком.

Где, дьявол ее побери, Лилла? А, вот она где. Скарлетт, это крохотное юное создание, если ты можешь поверить в это, управляет всем моим домашним хозяйством. Это миссис Батлер, Лилла, жена мистера Ретта.

Миловидная служанка неуклюже присела в реверансе.

— Нам надо много лука, мисс Салли, — сказала она, — для засолки артишоков.

— Ты слышала, Скарлетт? Она думает, что я старуха. Я знаю, что нам надо много лука.

Салли схватила со стола бумажный пакет и стала бросать в него лук. Скарлетт презрительно наблюдала. Она импульсивно закрыла пакет рукой.

— Простите меня, миссис Брютоя, но этот лук нехорош.

— Нехорош? Как может быть лук нехорошим? Он не гнилой и не проросший.

— Этот лук был выкопан очень рано, — объяснила Скарлетт. — Он выглядит достаточно хорошо, но у него не будет никакого вкуса. Я знаю это потому, что сама совершила такую ошибку. Когда я управляла нашим хозяйством, я посадила лук. Так как я ничего не понимала в выращивании овощей, я выкопала всю грядку, как только верхушки начали окрашиваться в коричневый цвет, боясь, что он сгниет. Он был как на картинках, такой же красивый, но он был безвкусным. Мы его ели вареным, клали в жаркое и не притронулись к нему. Позже, когда я вскапывала эту грядку, чтобы посадить что-нибудь еще, я наткнулась на одну луковицу, которую раньше пропустила. Эта была как раз тем, чем должен быть настоящий лук. Дело в том, что ему нужно время, чтобы приобрести вкус. Я покажу вам, как должен выглядеть настоящий лук.

Скарлетт опытными руками, взглядом и нюхом просмотрела стоящие на столе корзины.

— Вот этот вам подойдет, — наконец произнесла она.

Ее подбородок воинственно поднялся. «Ты можешь принимать меня за неотесанную деревенщину, если хочешь, — думала она, — но я не стыжусь, что запачкала свои руки, когда мне это было необходимо. Вы, высокомерные чарльстонцы, думаете, что на вас свет клином сошелся, но это не так».

— Спасибо, — сказала Салли. — Я была к тебе несправедлива, Скарлетт. Я не думала, что у такой милашки, как ты, может быть голова на плечах. Что еще ты сажала? Я бы была не против узнать про сельдерей.

Скарлетт изучала ее лицо. Она увидела подлинный интерес.

— Сельдерей был слишком большой роскошью для меня. У меня была дюжина голодных ртов, которые мне надо было кормить. Я знаю все о моркови, о картошке и репе. Также и о хлопке.

Она готова поспорить, что ни одна леди в Чарльстоне не потела под палящим солнцем, собирая хлопок!

— Ты, наверное, много работала, — с уважением произнесла Салли.

— Нам надо было есть.

Она вздрогнула от воспоминаний о прошлом.

— Слава Богу, это прошло.

Затем она улыбнулась. Салли Брютон заставила ее почувствовать себя лучше.

— Хотя я стала очень привередливой насчет корнеплодов. Однажды Ретт сказал, что он встречал много людей, которые отсылали назад вино, но я была первой, кто делал то же самое с морковкой. Дело было в шикарнейшем новоорлеанском ресторане, и какую это вызвало суматоху!

Салли разразилась смехом.

— Мне кажется, я знаю этот ресторан. Скажи мне, поправил ли официант салфетку у себя на руке и не посмотрел ли он себе под нос с неодобрением?

Скарлетт хихикнула.

— Он уронил салфетку на сковородку, с десертом.

— И она загорелась? — она озорно ухмыльнулась.

Скарлетт кивнула.

— О Господи! — оглушительно засмеялась Салли. — Я бы отдала свой зуб, чтобы быть там.

Элеонора прервала их.

— Над чем вы тут смеетесь? Я тоже не прочь. У Брютона осталось только два фунта колбасы, и он уже пообещал Минни Вентворф.

— Пусть Скарлетт расскажет тебе, — сказала Салли, все еще посмеиваясь. — Ваша девушка — просто чудо, Элеонора, но мне пора идти.

Она положила руку на корзину с луком, которую выбрала Скарлетт.

— Я возьму это, — сказала она продавцу. — Да, всю корзину. Высыпь его в мешок и отдай Лилле. Как ваш мальчик, все еще кашляет?

Прежде чем ее завлекли в обсуждение способов лечения кашля, она повернулась к Скарлетт и посмотрела ей в лицо.

— Надеюсь, ты будешь звать меня «Салли» и придешь навестить меня.

Скарлетт не знала, что она только что продвинулась на высший уровень чарльстонского общества. Двери, которые открыли вежливую щелочку для невестки Элеоноры Батлер, широко распахнулись для протеже Салли Брютон.

Элеонора Батлер с удовольствием воспользовалась советами Скарлетт при покупке картошки и морковки. Затем она приобрела кукурузу, муку и рис. Наконец, она купила масло, сливки, молоко и яйца. Корзина Селли была переполнена.

— Нам придется все вытащить и упаковать заново, — раздраженно сказала миссис Батлер.

— Я понесу что-нибудь, — предложила Скарлетт.

Ей не терпелось поскорее уйти, прежде чем ей надо будет знакомиться с другими подружками миссис Батлер. Они так часто останавливались, что им потребовалось больше часа, чтобы пройти по овощным и молочным радам. Она ничего не имела против знакомств с продавцами продуктов: она хотела получше запомнить их, потому что была уверена, что ей скоро придется пользоваться их услугами. Мисс Элеонора была слишком мягкой. Она была уверена, что сможет договориться о более низких ценах. Это будет забавно. Как только она освоится, она предложит делать какие-нибудь покупки самой. Лишь бы не рыбу, от которой ее тошнит.

Как оказалось, это не так, когда она попробовала ее. Обед был для нее откровением. Суп из крабов имел бархатистую смесь вкусов. Она пробовала такие деликатесы в Новом Орлеане. Конечно!

Скарлетт попросила вторую тарелку супа и съела все до капли, затем отдала должное остальному, включая десерт: взбитые сливки, политые соусом из орехов и фруктов, который миссис Батлер называла Гугенотским портом.

Днем у нее случилось в первый раз несварение желудка. Не от переедания. Элали и Полина расстроили ее.

— Мы едем проведать Кэррин, — объявила Полина, когда они приехали к ним, — и мы решили, что Скарлетт, наверное, захочет поехать с нами. Извините, что прервали вас. Я не знала, что вы будете как раз обедать.

Кэррин! Она вовсе не хочет ее видеть. Но она не может этого сказать, у тетушек случился бы припадок.

— Я просто до смерти хочу поехать с вами, тетушка, — всплакнула она, — но я чувствую себя не очень хорошо. Я собираюсь лечь в постель и положить на лоб холодную тряпку.

Она опустила глаза.

— Вы знаете это.

«Вот, пусть они думают, что у меня женские неприятности. Они слишком вежливы, чтобы о чем-либо спрашивать».

Она была права. Ее тетушки поспешно распрощались. Скарлетт проводила их до двери, осторожно ступая, будто у нее были судороги в животе. Элали сочувственно похлопала ее по плечу, когда целовала ее на прощание.

— Хорошенько отдохни, — сказала она. Скарлетт коротко кивнула. — И приходи завтра утром к нам в девять тридцать. От нас полчаса ходу до святой Марии на мессу.

Скарлетт смотрела, разинув в ужасе рот. Мысль о мессе никогда не приходила ей в голову.

В это же мгновение настоящая боль заставила ее сложиться почти пополам.

Весь день она, съежившись, пролежала на кровати с расслабленным корсетом и грелкой на животе. Несварение желудка было незнакомым и неуютным ощущением и поэтому пугающим. Но намного более пугающим был ее малодушный страх перед Богом.

Эллин О'Хара была набожной католичкой, и она сделала все, чтобы религия стала частью жизни в Таре. Проводились ежевечерние молитвы и молитвы по четным дням, она постоянно напоминала дочерям об их аристократических обязанностях. Эллин сожалела об уединенности плантации, так как ей не хватало утешения церкви. К двенадцати годам Скарлетт и ее сестрам вложили в сознание наставления катехизиса.

Теперь Скарлетт винила себя в том, что все эти годы пренебрегала религией. Ее мама, наверное, рыдает на небесах. Ах, почему маминым сестрам необходимо было ждать в Чарльстоне? Никто в Атланте не ожидал, что она будет ходить к мессе. Миссис Батлер не сердилась бы на нее или, в худшем случае, могла бы пригласить ее пойти с ней в епископальную церковь. Это не было так плохо. У Скарлетт было смутное представление, что Бог не обращал внимания на то, что происходило в протестантской церкви. Но как только она переступит порог св. Марии, он сразу узнает, что перед ним грешница, которая не была на покаянии с… она даже не помнила, когда это было в последний раз. Она не сможет принять причастие. Она представляла ангелов-хранителей, о которых рассказывала ей Эллин, когда она была маленькой. Все они хмурились. Скарлетт натянула покрывало на голову.

Она не знала, что ее концепция религии была суеверной и дурно сформированной, как у человека каменного века. Она только знала, что она напугана, несчастна и сердита, что она стоит перед дилеммой. Что же ей делать?

Скарлетт вспомнила спокойное лицо матери; освещенное свечами, когда она рассказывала своей семье и слугам, что Бог любит заблудших овечек, но это было небольшим утешением. Она не могла придумать предлога, чтобы не ходить на мессу.

Это было ужасно! Когда все стало развиваться так хорошо, и миссис Батлер сказала ей, что Салли Брютон устраивает увлекательные партии в вист, и она была уверена, что ее пригласят.

Глава 16

Скарлетт, конечно же, пошла на мессу. К ее удивлению, древний ритуал был успокаивающим, как старые друзья в новой жизни, которую она начинала. Легко вспоминалась ее мать, бормочущая «Отче Наш», а гладкие бусинки четок были так знакомы ее пальцам. Эллин, должно быть, была довольна, видя ее на коленях, и от этого она чувствовала себя лучше.

Так как это было неизбежно, она исповедалась и навестила Кэррин. Монастырь и ее сестра были еще двумя сюрпризами для нее. Скарлетт все время представляла себе монастыри, как крепости с запертыми воротами, где монахини день и мочь скребли каменные полы. В Чарльстоне сестры милосердия жили великолепном кирпичном здании и устроили школу в красивой бальной зале.

Кэррин была счастлива; она так изменилась по сравнению с той застенчивой девушкой, которой Скарлетт ее помнила, что казалась совсем другим человеком. Как она может сердиться на незнакомку? Особенно на незнакомку, которая казалась взрослее ее, несмотря на то, что она была ее младшей сестренкой. Кэррин — сестра Мария Иосиф — была также рада увидеть ее. Скарлетт почувствовала себя согретой обильно выраженными любовью и восхищением. Вели бы Сьюлин была хотя бы наполовину такой же милой, как Кэррии, Скарлетт не была бы так замкнута в Таре. Было по-настоящему приятно увидеть Кэррин и попить чаю в милом садике в монастыре, даже при том, что Кэррин слишком много говорила о маленьких девочках в ее математическом классе, что почти усыпила Скарлетт.

Воскресная месса с последовавшим за ней завтраком у тетушек и посещение Кэррин были тихими мгновениями в напряженном распорядке жизни Скарлетт.

Лавина визитных карточек свалилась на дом Элеоноры Батлер через неделю после обучения Салли Брютон покупке лука. Элеонора была благодарна Салли, по крайней мере, она думала, что была. Хорошо зная жизнь Чарльстона, она опасалась за Скарлетт. Даже в спартанских условиях послевоенной жизни общество было зыбучим песком неписаных правил поведения, византийским лабиринтом изысканного изящества, готовым поймать в свою ловушку неосмотрительного и непосвященного человека.

Она пыталась руководить Скарлетт.

— Ты не должна посещать всех, кто оставил тебе визитные карточки, дорогая, — сказала она. — Достаточно оставить свою визитку с загнутым вниз уголком. Это обозначает, что был сделан визит, и твою готовность познакомиться.

— Поэтому так много карточек было согнуто? Я думала, что они просто старые и поистертые. Впрочем, я собираюсь навестить каждого из них. Я рада, что все хотят подружиться, и я тоже хочу.

Элеонора прикусила свой язык. Это было правдой, что большинство карточек были «старые и поистертые». Никто не мог позволить себе новые — почти никто. А те, кто мог, не делали этого, чтобы не смущать тех, кто не мог. Было приятной традицией теперь оставлять все полученные визитки на подносе в прихожей для возвращения их хозяевам. Элеонора решила, что не будет пока осложнять обучение Скарлетт этой информацией. Скарлетт показала ей коробочку с сотней новых беленьких визиток, которые она привезла из Атланты. Они были еще проложены материей и могли послужить долгое время. Осмотрев набор Скарлетт, Элеонора почувствовала себя точно так же, как много лет назад, когда Ретт трехлетним ребенком с триумфом позвал ее с верхнего сука гигантского дуба.

Беспокойство Элеоноры Батлер было напрасным. Салли Брютон была точна:

— Девушка почти полностью без образования и со вкусом готтентота. Но у нее есть сила и энергия. Нам нужны такие, как она, на Юге, да даже в Чарльстоне. Может, особенно в Чарльстоне. Я отвечаю за нее, я надеюсь, все мои друзья дадут ей возможность это почувствовать.

Вскорости Скарлетт закружилась в водовороте городской жизни. Начинала свой день она на рынке, затем плотный завтрак дома, обычно включающий брютонскую колбаску; около десяти часов, одетая в новый наряд, она уходила с Панси, несущей коробочку визиток и запас сахара, который обычно приносили все гости в это трудное время. До обеда ей хватало времени, чтобы нанести пять визитов. Послеобеденное время было посвящено посещениям леди, проводящих время за партией в вист, или экскурсиям со своими новыми подружками на Кинг-стрит, или приему посетителей вместе с мисс Элеонорой.

Скарлетт обожала постоянную активность. Более того, ей нравилось, когда на нее обращали внимание. Но больше всего она любила слышать имя Ретта на устах у всех. Несколько старушек были открыто критичны. Они не одобряли его, когда он был молодым, и они никогда не смягчатся. Но большинство уже простило ему грехи молодости. Он повзрослел, стал сдержаннее. И он был предан своей матери. Старые леди, которые потеряли своих сыновей и внуков на войне, хорошо понимали счастье Элеоноры Батлер.

Молодые женщины рассматривали Скарлетт с плохо скрытой завистью. Им доставляло удовольствие пересказывать слухи о том, что делал Ретт, когда он внезапно покинул город. Одни говорили, что их мужья знали наверняка, что Ретт финансирует политическое движение, чтобы скинуть правительство саквояжников в столице штата. Другие шептали, что он с оружием возвращал краденые семейные портреты и мебель. Все они знали рассказы о его подвигах во время войны, когда его темный корабль прорывался через блокирующий флот Союза, как приносящая смерть тень. На лицах появлялось особенное выражение, смесь любопытства и романтического воображения. Ретт был почти мифом. И он был мужем Скарлетт. Как можно было не завидовать ей?!

Скарлетт достигла своей лучшей формы, когда была постоянно занята.

Это было необходимо после ужасающего одиночества в Атланте, и она быстро забыла отчаяние, которое чувствовала там. Атланта, наверное, ошиблась, вот и все. Она не сделала ничего такого, чтобы заслужить эту жестокость. Но она в Чарльстоне нравилась, а иначе зачем им ее приглашать.

Эта мысль удовлетворяла Скарлетт. Она часто возвращалась к ней. Когда она наносила свои визиты, или принимала вместе с миссис Батлер посетителей, или посещала свою подружку Анну Хэмптон в Конфедератском доме, или сплетничала за кофе на рынке, Скарлетт все время хотела, чтобы Реп мог видеть ее. Иногда она даже быстро осматривалась вокруг, воображая, что он был там, таким сильным было ее желание. Ах, если бы только он был дома!

Особенно близким к ней он оказался в тихие послеобеденные часы, когда она сидела с его мамой в рабочем кабинете и слушала рассказы мисс Элеоноры. Она была рада вспоминать, что сделал или сказал Ретт, будучи маленьким мальчиком.

Скарлетт нравились и другие истории мисс Элеоноры. Иногда они были задорно веселыми. Элеонора Батлер, как большинство ее чарльстонских сограждан, была обучена гувернанткой. Она была хорошо начитана, но не была интеллектуалкой, говорила на романских языках, но с ужасным акцентом, была знакома с Лондоном. Парижем, Римом, Флоренцией, но только с известными историческими достопримечательностями и с магазинами роскоши. Она была верна своему времени и классу. Она никогда не ставила под сомнение авторитет родителей или мужа, и она выполняла все свои обязанности, не жалуясь.

Что выделяло ее среди остальных женщин ее типа, так это неукротимое чувство юмора. Она наслаждалась всем, что преподносила ей жизнь, и находила человеческое положение изначально развлекательным, и она была одаренным рассказчиком с репертуаром, который включал в себя удивительные происшествия в ее собственной жизни и рассказы о тайнах каждой семьи в регионе.

Скарлетт не понимала, что миссис Батлер пыталась косвенным образом исправить ее ум и сердце. Элеонора увидела ее уязвимость и храбрость, которые притянули ее сына к Скарлетт. Она также видела, что произошло что-то ужасное с их браком и Ретт не хотел больше иметь к нему никакого отношения. Она знала, без каких-либо слов, что Скарлетт отчаянно решила вернуть его обратно, и по своим собственным причинам она желала их воссоединения сильнее, чем сама Скарлетт. Она не была уверена, сможет ли Скарлетт сделать Ретта счастливым, но она всем сердцем верила, что еще один ребенок сделает их брак удачным. Ретт навещал ее с Бонни, она никогда не забудет эту радость. Она любила маленькую девочку и любила ее еще сильнее, видя своего сына счастливым. Она хотела, чтобы это счастье вернулось к нему обратно и радость к ней самой, и поэтому была готова сделать все, что было в ее силах, чтобы добиться этого.

Так как она была слишком занята, Скарлетт прожила в Чарльстоне более месяца прежде, чем заметила, что начинает скучать. Это случилось у Салли Брютон, в наименее скучном месте в городе, когда все говорили о моде, которая раньше была ее постоянным интересом. Сначала ей было интересно слушать Салли и ее подружек, упоминающих Париж. Ретт однажды привез ей шляпку из Парижа, самый красивый подарок, который она когда-либо получала. Зеленая — к ее глазам, сказал он — с широкими шелковыми лентами, чтобы завязывать их под подбородком. Она заставила себя слушать, что говорила Алиса Саваж, хотя было трудно представить, что могла знать об одежде такая старая тощая леди. И Салли тоже. С ее лицом и плоской грудью ничто не поможет ей выглядеть лучше.

— Ты помнишь примерочные Ворфа? — спросила миссис Саваж. — Я думала, что рухну, простояв так долго на возвышении.

Полдюжины голосов заговорило одновременно, делясь жалобами на вероломство парижских портных. Другие возражали им, говоря, что неудобство было маленькой ценой за качество, которое мог обеспечить только Париж. Они вздыхали, вспоминая о перчатках, ботинках, веерах и парфюмерии.

Скарлетт автоматически поворачивалась к говорившей с заинтересованным выражением на лице. Когда она слышала смех, она смеялась. Но думала она о других вещах — осталось ли что-нибудь от вкусного пирога, чтобы съесть на ужин… неплохо бы поменять воротник на ее голубом платье… Ретт… Она посмотрела на часы за головой Салли. Она не могла уехать еще целых восемь минут. А Салли заметила ее взгляд. Ей придется отнестись к разговору с вниманием.

Восемь минут показались ей восемью часами.

— Все говорили, мисс Элеонора, только об одежде. Я думала, что сойду с ума от скуки! — Скарлетт рухнула на стул напротив миссис Батлер.

Наряды потеряли для нее всю привлекательность, так как она была ограничена четырьмя тускло-коричневыми платьями, которые могла заказать мама Ретта у портного. Даже бальные наряды, изготавливающиеся для нее, были мало ей интересны. Их было всего два на приближающуюся шестинедельную серию балов почти каждую ночь. Они также были тусклыми; тусклые цвета: голубой шелк и вельвет цвета бордо; и почти никакой отделки. Впрочем, даже самый скучный бал означал музыку и танцы, а Скарлетт обожала танцевать. Ретт также вернется с плантации, обещала ей мисс Элеонора. Если бы только не надо было так долго ждать начала Сезона. Три недели вдруг показались нестерпимо скучными.

Ах, как бы она хотела, чтобы случилось что-нибудь волнующее!

Желание Скарлетт было удовлетворено очень скоро, но не так, как она хотела. Вместо этого, волнение было пугающим.

Все началось со страшного слуха, о котором, посмеиваясь, говорили в городе. Мэри Элизабет Питт, старая дева сорока с лишним лет, заявляла, что она проснулась в середине ночи и увидела в комнате мужчину. «Так же отчетливо, как все остальное, — говорила она, — с платком на лице, как у Джесси Джеймса». «Если я когда-либо слышал о мечтаниях, — недобро прокомментировал кто-то, — то именно это они и есть. Мэри Элизабет, наверное, старше Джесси Джеймса на двадцать лет». В газетах печатались серии статей, романтизирующих подвиги братьев Джеймс и их банды.

Но на следующий день история продолжилась. Алиса Саваж была тоже сорока с лишним лет, но была замужем дважды, и все знали, что она была спокойной, разумной женщиной. Она также проснулась и увидела мужчину у себя в спальне, который стоял рядом с ее кроватью и смотрел на нее в лунном свете. Он приподнял штору, чтобы на нее попадало больше света; на нем также был платок на нижней части лица. Глаза были в тени козырька его шапки. На нем была униформа солдата Союза.

Миссис Саваж закричала и швырнула в него книгой. Он выскочил на веранду, прежде чем ее муж успел прибежать в спальню.

Янки! Вдруг всем стало страшно. Одинокие женщины боялись за себя и за своих мужей, потому что если мужчина нанесет травму солдату Союза, то его посадят в тюрьму или повесят.

Следующие две ночи солдат появлялся в женских спальнях. На третью ночь не лунный свет разбудил Феодосию Хардинг, а прикосновение теплой руки к покрывалу над ее грудью. Когда она открыла глаза, перед ней была темнота. Но она чувствовала сдерживаемое дыхание, затаенное присутствие человека. Она закричала, затем упала в обморок от страха. Никто не знал, что может произойти дальше. Феодосию отослали к кузинам в Саммервиль. Все говорили, что она была в тяжелом нервном состоянии, близком к идиотизму, добавляли злые языки.

Делегация Чарльстонских мужчин отправилась в командование армии с престарелым адвокатом Иозефом Ансоном. Они собрались патрулировать старую часть города. Если они встретят незваного гостя, то они будут разбираться с ним сами.

Командование согласилось с патрулированием, но предупредило, что если солдат Союзной армии пострадает, то ответственный за это человек или группа людей будут наказаны. Они не хотят, чтоб под предлогом защиты чарльстонских женщин совершались нападения на солдат Северной армии.

Все страхи Скарлетт волной нахлынули на нее. Она стала пренебрежительно относиться к оккупационным войскам, как и все в Чарльстоне, она не замечала их, вела себя, будто их и вовсе не было, и они убирались с ее пути, когда она выходила на дорожку рядом с домом, чтобы пойти на рынок или нанести визит. Теперь же она боялась всякой голубой формы. Любой мог быть полуночным незваным гостем. Она легко представляла его, фигуру человека, выступающую из темноты.

Ее преследовали страшные сны, скорее, воспоминания. Снова и снова она видела мародера-янки, пришедшего в Тару, чувствовала резкий запах, видела его грязные, волосатые руки, перебирающие содержимое маминой шкатулки, его красные глаза, горящие от жестокости, похотливо смотрящие на нее, его рот с выбитыми зубами, влажный и скривившийся в плотоядном оскале. Она застрелила его, уничтожила глаза и рот в фонтане крови, кусочков костей и липких комочков его мозгов.

Она никогда не сможет забыть грохот выстрела, призрачно-красные брызги и ее неистовый триумф.

Ах, если бы только у нее был пистолет, чтобы защитить себя и мисс Элеонору от янки!

Но в доме не было оружия. Она обыскала полочки и ящики, гардеробы и бельевые шкафы, даже полки с книгами в библиотеке. Она была беззащитна. В первый раз в своей жизни она почувствовала себя слабой, неспособной посмотреть в лицо опасности и преодолеть ее. Это ее чуть не сломало. Она умоляла Элеонору Батлер послать записку Ретту.

Элеонора медлила. Да, да, она пошлет ему весточку. Да, она напишет ему, что сказала Алиса о громадных размерах и о блеске лунного света в его нечеловеческих глазах. Да, она напомнит ему, что она и Скарлетт — две одинокие женщины, остающиеся в доме на ночь, когда все слуги, кроме старика Маниго и Панси, маленькой и слабой девушки, расходятся после ужина по домам. Да, она срочно напишет записку и передаст ее со следующей же лодкой, что привезет дичь с плантации.

— Но когда это будет, мисс Элеонора? Ретт должен приехать сейчас! Это дерево магнолии — практически лестница, ведущая от земли на веранду напротив наших комнат!

Она для большей выразительности трясла руку миссис Батлер. Элеонора похлопала ее по руке.

— Скоро, дорогая, это должно произойти очень скоро. У нас не было уток уже целый месяц, а жареная утка — мое любимое блюдо. Ретт знает это. Кроме того, все теперь будет в порядке. Росс и его друзья будут патрулировать улицы по ночам.

«Росс! — про себя вскрикнула Скарлетт. — Что может сделать пьяница вроде Росса Батлера? Или любой другой чарльстонский мужчина? Большинство из них — либо старики, либо калеки или еще мальчики. Если бы от них была какая-нибудь польза, они бы не проиграли эту дурацкую войну. Почему кто-то должен доверять им сражаться с янки теперь?»

Какое-то время казалось, что патрули помогли. Перестали поступать сообщения о непрошеных гостях, и все успокоились. Скарлетт устроила первый приемный день, на который пришло так много приглашенных, что тетя Элали жаловалась, что не всем хватило пирога. Элеонора Батлер порвала записку, которую она написала Ретту. Люди ходили в церковь, ходили по магазинам, играли в вист, проветривали свои вечерние платья и занимались их починкой перед началом Сезона.

Скарлетт вернулась после своих утренних визитов с горящими щеками от быстрой ходьбы.

— Где миссис Батлер? — спросила она Маниго.

Узнав, что она на кухне, Скарлетт побежала в дальнюю часть дома.

Элеонора Батлер взглянула на вбежавшую Скарлетт.

— Хорошие новости, Скарлетт! Я получила сегодня утром письмо от Роемари. Она будет дома послезавтра.

— Лучше послать ей телеграмму, чтобы она осталась, — резко сказала Скарлетт. Ее голос был хриплым, лишенным эмоций. — Янки добрались до Гарриет Мэдисон прошлой ночью. Я только что услышала.

Она посмотрела на стол рядом с миссис Батлер.

— Утки? Вы ощипываете уток! Лодка с плантации пришла! Я смогу поехать на ней на плантацию, чтобы привезти Ретта.

— Ты не сможешь поехать одна с четырьмя мужчинами на этой лодке, Скарлетт.

— Я возьму Панси, хочет она этого или нет. Вот, дайте мне сумку и немного этих пирожных. Я хочу есть. Я съем их по дороге.

— Но, Скарлетт…

— Никаких «но», мисс Элеонора. Просто передайте мне эти пирожные. Я еду.

«Что я делаю? — подумала Скарлетт почти в панике. — Я не должна так мчаться, Ретт рассердится на меня. И я, должно быть, выгляжу ужасно. Это и так плохо, что я показываюсь там, где не должна, по крайней мере, я могла бы выглядеть получше. Я планировала нашу встречу совсем по-другому».

Она тысячу раз думала о том, как это будет выглядеть, когда она увидит в следующий раз Ретта. Иногда она воображала, что он приедет домой поздно, она будет в своей расстегнутой ночной рубашке с распущенными волосами перед отходом ко сну. Ретт всегда любил ее волосы, он говорил, что они живые, иногда раньше он расчесывал их, наблюдая голубые электрические искорки.

Часто она представляла себя за чайным столиком, бросающей кусочек сахара в чай серебряными щипцами, элегантно держа их в своих пальчиках. Она мирно разговаривает с Салли Брютон, и он увидит, как она подходит к дому, как доброжелательно относятся к ней самые интересные люди в Чарльстоне. Он возьмет ее руку и поцелует ее, и щипцы выпадут у нее из руки, но это будет не важно… Или что они будут сидеть вдвоем с мисс Элеонорой после ужина в креслах перед огнем, так уютно вместе, рядом со свободным местом, дожидающимся его. Только однажды она представила поездку на плантацию; Скарлетт не знала, как она выглядела теперь, ведь солдаты Шермана сожгли ее. В мечтах она и мисс Элеонора приезжали в милой зеленой лодке с горами кексов и шампанским, покоясь на шелковых подушках, держа над собой яркие цветастые зонтики от солнца. Ретт, смеясь, бежал к ним с распростертыми объятиями. Но потом все исчезло в пустоте. Ретт ненавидел пикники. Он говорил, что можно жить в пещере, если собираться есть, сидя на земле, как животные, вместо стола и стульев, как цивилизованные люди.

Безусловно, она никогда не думала о возможности такого вот появления: раздавленной среди коробок и бочек Бог знает чего, на паршивой лодке, пахнущей непонятно чем.

Теперь, когда она была вдалеке от города, она больше беспокоилась о раздражении Ретта, нежели о блуждающем янки. Что если он просто скажет лодочнику повернуть назад и отвезти ее домой?

Гребцы опускали весла только, чтобы направлять лодку, невидимое, мощное течение прилива несло ее. Скарлетт нетерпеливо посматривала на берега широкой реки. Ей казалось, что они вовсе не движутся. Все было одинаково: широкие просторы высокой травы проплывали так медленно — ох, так медленно — в течении прилива, а сзади них плотный лес был завешен неподвижным занавесом испанского мха. Все было так тихо. Почему, ради всего святого, не пели птицы? И почему уже темнее?

Пошел дождь.

Задолго до того, как весла стали подгребать к левому берегу, она промокла до костей и дрожала и телом и душой. Стук носа лодки о причал вывел ее из оцепенения. Через завесу дождя она увидела фигуру в непромокаемом костюме, освещенную горящим факелом. Лица не было видно под капюшоном.

— Кинь мне трос, — наклонился вперед Ретт, протягивая одну руку. — Хорошая поездка, ребята?

Скарлетт оттолкнулась от ближайшего ящика, чтобы подняться. Ее ноги затекли, она упала назад, опрокидывая с шумом верхнюю коробку.

— Какого черта? — Ретт поймал канат с петлей и надел его на утку на причале. — Бросай трос с кормы, откуда такой шум? Вы что, пьяны?

— Нет сэр, мистер Ретт, — хором ответили лодочники.

Они заговорили впервые после того, как вышли из дока в Чарльстоне. Один из них показал на двух женщин на корме баржи.

— Боже мой! — сказал Ретт.

Глава 17

Ты чувствуешь себя получше теперь? — Ретт контролировал свой голос.

Скарлетт онемело кивнула. Она была завернута в одеяло, одетая в рабочую рубашку Ретта, и сидела на табуретке перед огнем, опустив ноги в таз с горячей водой.

— Как у тебя, Панси? Служанка Скарлетт, на другом табурете, в таком же коконе из одеяла, ухмыльнулась и объявила, что она в порядке, только ужасно голодна.

Ретт довольно засмеялся:

— И я тоже. Когда вы высохнете, мы поедим.

Скарлетт поплотнее закуталась в одеяло. «Он слишком любезен, я видела его таким до этого, но потом окажется, что он зол, как черт знает кто. Это все из-за Панси он так себя ведет, а когда она уйдет, он набросится на меня. Может сказать, что мне нужно, чтобы она осталась со мной, но для чего? Я уже раздета и не могу одеться, пока платье не высохнет, а это неизвестно когда будет с таким дождем на улице и сыростью в комнате. Как может Ретт жить в таком ужасном месте?»

Комната, в которой они сидели, была освещена только светом очага. Это был огромный прямоугольник, наверное, двадцать футов каждая стена, с утрамбованным земляным полом и с испачканными стенами, у которых осыпалась вся штукатурка. В ней пахло дешевым виски и соком жевательного табака, жженым деревом и тканью. Единственной мебелью был набор грубых табуреток и скамеек, плюс разбросанные повсюду погнутые плевательницы. Каминная доска над широким очагом и дверные и оконные рамы выглядели каким-то Недоразумением. Они были сделаны из сосны, с красивым рисунком и покрашены лаком до золотисто-коричневого цвета. В углу была крутая лестница с расщепленными деревянными ступеньками и наклонившимися, ненадежными перилами. Одежда Скарлетт и Панси висела вдоль них. Белое нижнее белье время от времени развевалось, захваченное сквозняком, как привидение, скрывающееся в тени.

— Почему ты не осталась в Чарльстоне, Скарлетт? Ужин был закончен, и Панси отправили спать вместе с черной старушкой, которая готовила для Ретта. Скарлетт выпрямила плечи.

— Твоя мама не хотела тебя отвлекать в этом раю, — она с отвращением оглядела комнату. — Но мне кажется, ты должен знать, что происходит. Солдат-янки влезает по ночам в спальни дам и ощупывает их. Одна девушка

лишилась рассудка, и ее услали из города.

Она пыталась разгадать, что выражало его лицо, но не могла. Он молча смотрел на нее, будто ожидал чего-то.

— Тебя не волнует, что твоя мать и я можем быть убиты в постели или еще что похуже?

Уголки губ Ретта опустились вниз в иронической улыбке.

— Правильно ли я расслышал? Девственная застенчивость у женщины, которая проехала в повозке через всю армию янки, только потому, что она была на ее пути? Оставь это, Скарлетт. Ты всегда говорила правду. Почему ты приехала под дождем в такую даль? Ты надеялась заключить меня в объятия светлой любви? Этот ли способ порекомендовал тебе дядя Генри, чтобы я возобновил оплату твоих счетов?

— О чем ты говоришь, Ретт Батлер? Причем здесь дядя Генри?

— Такое убедительное неведение! Я восхищаюсь тобой. Не думаешь ли ты, что я поверю на мгновение, что твой коварный старый адвокат не уведомил тебя, когда я прекратил высылать деньги в Атланту? Я слишком хорошо отношусь к Генри Гамильтону, чтобы поверить в такую халатность.

— Прекратил высылку денег? Ты не можешь сделать этого! Ноги Скарлетт стали ватными. Ретт не предполагал этого. Что станет с ней? Дом на Пич-стрит — тонны угля, чтобы обогревать его, слуги, чтобы убираться, готовить, мыть, присматривать за садом и лошадьми, чистить кареты, еда для всех них. Да это стоит целое состояние! Как бы дядя Генри мог платить по счетам? Он использует ее деньги. Нет, этого не может быть. Она едва ползала, работая в поле, чтобы не голодать, с пустым животом, в ободранных ботинках, с разламывающейся спиной и кровоточащими руками. Она отбросила всю свою гордость, забыла все, чему ее учили, делала бизнес с низкими людьми, недостойными даже того, чтобы на них плюнуть, планировала и хитрила, работала день и ночь ради своих денег. Она не могла их лишиться. Они ее. Это было все, что она имела.

— Ты не можешь забрать мои деньги! — хотела закричать она. Но вместо крика раздался надломленный шепот.

Он засмеялся.

— Я ничего не брал у тебя, моя любимая. Я только перестал добавлять свои. Раз ты живешь в моем доме в Чарльстоне, нет никакого смысла содержать пустой дом в Атланте. Конечно, если бы ты вернулась туда, он перестал бы быть пустым. Тогда бы я почувствовал себя обязанным снова платить за него.

Ретт подошел к огню, чтобы рассмотреть ее лицо в свете пламени. Его вызывающая улыбка исчезла, а лоб озадаченно нахмурился.

— Ты действительно не знала? Держись, Скарлетт, я принесу тебе бренди. Ты выглядишь так, будто собираешься потерять сознание.

Ему пришлось поддерживать ее руки своей, когда она подносила стакан ко рту. Она дрожала. Когда стакан опустел, он бросил его на пол и стал разминать ее руки, пока они не согрелись и не перестали трястись.

— Теперь скажи мне правду, действительно ли солдат залезает в спальни?

— Ретт, ты ведь не имел это в виду? Ты не перестанешь посылать деньги в Атланту?

— Черт с ними, с деньгами, Скарлетт, я задал тебе вопрос.

— Черт с тобой, — сказала она, — я тоже спросила тебя.

— Я должен был знать, что раз упомянуты деньги, ты не будешь способна говорить о чем-нибудь еще. Хорошо, я пошлю их Генри. Теперь ты ответишь мне?

— Ты клянешься?

— Клянусь.

— Завтра?

— Да! Да, черт возьми, завтра. Теперь, раз и навсегда, что за история с солдатом-янки?

Вздох облегчения Скарлетт, казалось, будет длиться вечно. Затем она набрала воздуха в легкие и рассказала ему все, что она знала о ночном госте.

— Ты говоришь Алиса Саваж видела его обмундирование?

— Да, — ответила Скарлетт. Затем она злорадно добавила:

— Ему наплевать, какого они возраста. Он, может быть, в эту минуту насилует твою мать.

Ретт стиснул свои руки.

— Я должен был удушить тебя, Скарлетт. Мир стал бы от этого лучше.

Он расспрашивал ее почти целый час, пока не выпытал у нее все, что она слышала.

— Очень хорошо, — сказал он, — мы тронемся завтра, как только повернет прилив.

Он подошел к двери и распахнул ее.

— Хорошо, небо чистое. Будет легко ехать.

Скарлетт видела его силуэт на фоне звездного неба. Была видна луна. Она устало поднялась. Туман от реки покрывал землю. Свет луны придавал ей беловатый оттенок, и на мгновение она подумала, что земля покрыта снегом. Клочья тумана обволакивали ноги Ретта, потом заползли в комнату. Он закрыл дверь и повернулся. Без лунного света комната казалась очень темной, пока не зажглась и не осветила снизу подбородок и нос Ретта спичка. Он прикоснулся ею к фитилю лампы, и Скарлетт смогла увидеть его лицо. Скарлетт страстно желала его. Он накрыл лампу стеклянным колпаком и поднял ее высоко.

— Пойдем со мною. Наверху есть комната, где ты можешь поспать.

Она была почти такая же примитивная, как и нижняя комната. На высокой кровати лежали толстые матрасы, подушки и яркое шерстяное одеяло на хрустящих простынях. Скарлетт не посмотрела на остальную мебель. Она сбросила с себя одеяло, взобралась по ступенькам в кровать.

Он некоторое время постоял, прежде чем выйти из комнаты. Она прислушалась к его шагам. Нет, он не пошел вниз, он будет рядом с ней. Скарлетт улыбнулась и заснула.

Кошмар начался, как и всегда, туманом. Прошло много лет с тех пор, как Скарлетт видела этот сон последний раз, но ее бессознательный ум вспомнил даже, как развивается сон, и она стала крутиться, биться, страшась того, что наступит. Затем она опять бежала, стук ее напряженного сердца отдавался у нее в ушах, она прорывалась через плотный белый туман, который окутывал холодными завитушками ее шею, ноги и руки. Ей было холодно, смертельно холодно, она хотела есть, и ей было страшно. Он был все тот же» он всегда был одинаковым, и каждый раз хуже предыдущего, как будто ужас, голод и холод нарастали, становились сильнее.

И все же он не был тем же. Так как в прошлом она бежала и видела что-то неизвестное, незнакомое впереди, а теперь она могла различить сквозь пелену тумана широкую спину Ретта, постоянно уходящую от нее. И она знала, что он был именно то, что она искала, и что, когда она его настигнет, сон потеряет свою силу и исчезнет и никогда больше не возвратится. Она бежала и бежала, но он всегда был далеко впереди, все время, повернувшись к ней спиной. Затем туман стал гуще, и он стал исчезать, а она закричала: «Ретт… Ретт… Ретт… Ретт… Ретт…»

— Тише, тише. Тебе снится, это сон.

— Ретт…

— Да, я здесь. Тише. Все в порядке.

Сильные руки подняли ее и прижали к себе, наконец, она была в тепле и сохранности. Скарлетт наполовину проснулась от толчка. Тумана не было. Вместо него стоящая на столе лампа бросала дрожащие отблески на лицо Ретта, склоненное к ней.

— Ах. Ретт, — заплакала она. — Это было так ужасно.

— Старый сон?

— Да, да, почти что. Было что-то другое в нем, но я не могу вспомнить… Мне было холодно и хотелось есть, я ничего не могла видеть из-за тумана, и я была так испугана, Ретт, это было ужасно.

Он крепко прижал ее, и его голос вибрировал в его твердой груди.

— Конечно, тебе хотелось есть и было холодно. Этот ужин был слишком легким, и ты сбросила одеяла. Я накрою тебя, и ты хорошо поспишь.

Он уложил ее.

— Не оставляй меня. Он вернется.

Ретт расправил одеяла.

— На завтрак будет много пирожных, мамалыги и масла. Подумай об этом и о деревенской ветчине и свежих яйцах, и ты будешь спать, как дитя. Ты всегда была хорошим едоком, Скарлетт.

Его голос был веселым и усталым. Она закрыла свои тяжелые веки.

— Ретт… — произнесла он сонно.

Он остановился в дверях, закрывая рукой лампу.

— Да, Скарлетт!

— Спасибо, что ты пришел разбудить меня. Как ты узнал?

— Ты кричала так громко, что могли вылететь стекла.

Последний звук, который она услышала, был его теплый, нежный смех. Он был как колыбельная песенка.

Как и предсказал Ретт, Скарлетт съела необычайно огромный завтрак, прежде чем увиделась с ним.

— Он встал до рассвета, — сказала ей повариха. — Он постоянно встает до рассвета.

Она посмотрела на Скарлетт с нескрываемым любопытством.

«Я должна наказать ее за эту дерзость», — подумала Скарлетт, но она была довольна, что не смогла выдавить из себя раздражение. Ретт обнимал ее, успокаивал ее, даже посмеялся над ней, как он делал, пока все не пошло вверх тормашками. Она была права, что приехала на плантацию. Она должна была сделать это раньше, вместо того, чтобы терять время за чаепитием в гостях.

Солнечный свет заставил ее прищурить глаза, когда она вышла из дому. Солнце было уже яркое и теплое, хотя было очень рано. Она приставила руку к глазам и осмотрелась вокруг.

Слабый вздох был ее первой реакцией. Кирпичная терраса у нее под ногами простиралась влево на сотню футов. Разбитая, почерневшая, поросшая травой, она была рамкой для обуглившихся руин. Зазубренные остовы стен и каминов — все, что осталось от некогда великолепного имения. Горы почерневших кирпичей между кусками стен были останавливающими сердце напоминаниями об армии Шермана.

У Скарлетт заныло сердце. Это было домом, жизнью Ретта — потерянными навсегда до того, как он мог вернуться и потребовать это себе.

Ничто в ее жизни не было так ужасно, как это. Она никогда не узнает, какую боль он пережил, и до сих пор чувствует сотни раз в день, когда видит руины своего дома. Не удивительно, что он решил построить его заново, найти, вернуть все, что может, из старого достояния.

Она может помочь ему! Разве она сама не вспахивала, не засевала и не собирала урожай на полях Тары? Да, она может держать пари, что Ретт не отличит хорошего зерна кукурузы для посева от плохого. Она была бы горда, если бы помогла ему, ведь она знает, как много это значит, какая это победа над грабителями, когда земля возрождается новой нежной порослью. Я все понимаю, я могу чувствовать, что он чувствует, я могу работать вместе с ним. Меня не пугает земляной пол. Нет, если Ретт со мной. Где же он? Я должна сказать ему это!

Скарлетт отвернулась от сгоревшего дома и очутилась перед пейзажем, похожего на который не видела за всю свою жизнь. Кирпичная терраса вела на покрытый травой цветник, который спускался к глади озер, напоминающих крылья гигантской бабочки. Масштаб был так совершенен, так пропорционален, что огромные растения казались меньше, и все вместе выглядело, как ковер, постеленный на улице. Буйная трава покрыта солнцем спокойствия, гармонического соединения природы с человеком. Вдалеке птичка пела затяжную мелодию, как бы празднуя что-то.

— Ах, как мило! — сказала она вслух.

Движение слева от нижней террасы привлекло внимание Скарлетт. Это, скорее всего, Ретт. Она принялась бежать. Вниз по террасам — от беге под горку скорость ее увеличилась и она почувствовала пьянящую, одурманивающую радость свободы, она засмеялась и распростерла руки — птица или бабочка вот-вот взлетящая в голубое-голубое небо.

У нее захватило дыхание, когда она добежала до места, где стоял Ретт и наблюдал за ней. Скарлетт глубоко дышала, держа руку у себя на груди, пока к ней не вернулось нормальное дыхание.

— Я никогда еще так не веселилась! — сказала она. — Какое чудесное место, Ретт. Не удивительно, что ты его любишь. Бегал ли ты вниз по лужайке, когда был маленький? Чувствовал ли ты, что можешь летать? Ах, мой дорогой, как ужасно видеть пожарище! У меня разбито сердце из-за тебя, я бы хотела убить всех до одного янки на земле! Ах, Ретт, я так много хочу рассказать тебе. Все вернется назад, как трава. Я понимаю, я действительно понимаю то, что ты делаешь.

Ретт странно посмотрел на нее, с опаской.

— Что ты «понимаешь», Скарлетт?

— Почему ты здесь, а не в городе. Почему тебе надо оживить плантацию. Покажи мне, что ты сделал, что сбираешься делать.

Лицо Ретта осветилось, и он показал на ряды растений позади него.

— Они сгорели, — сказал он, — но они не умерли. Кажется, что они даже набрали больше сил: пепел, наверное, дал им что-то нужное. Я должен это выяснить. Мне еще много чему нужно учиться.

Скарлетт взглянула на низкие, обрубленные остатки деревьев. Она не знала таких темно-зеленых блестящих листьев.

— Какой это сорт дерева? У вас растут здесь персиковые деревья?

— Это не деревья, Скарлетт, это кустарник камелии. Первые в Америке были посажены здесь, в Дамор Лэндинге. Это их отростки, около трех сотен.

— Что ты хочешь сказать, что это цветы?

— Конечно. Самый близкий к совершенству цветок на свете. Китайцы преклоняются перед ними.

— Но ты не можешь есть цветы. Что ты растишь для урожая?

— Я не могу думать об урожае. Мне надо спасти сотни акров сада.

— Ты с ума сошел, Ретт. Для чего нужен цветочный сад? Ты можешь растить что-нибудь на продажу. Я знаю, что хлопок не растет в этой местности, но должна же быть какая-нибудь культура, приносящая хорошие деньги. В Таре мы используем каждый фут земли. Ты мог бы засадить все прямо до стен. Все, что тебе надо сделать, — это вспахать и бросить семена, побеги взойдут у тебя раньше, чем ты успеешь уйти с поля.

Она нетерпеливо взглянула на него, готовая поделиться с ним своим трудно приобретенным опытом.

— Ты варвар, Скарлетт, — тяжело сказал Ретт, — иди в дом и прикажи Панси приготовиться. Встретимся у пристани.

Что она сделала не так? Одну минуту он был полон жизни и возбуждения, но внезапно все улетучилось, и он стал чужим. Странный он. Она никогда не будет его понимать, даже если доживет до ста лет. Она быстрым шагом направилась по зеленым террасам к дому, не замечая окружающую ее красоту.

Лодка, что причалила к мосткам, сильно отличалась от непривлекательной баржи, которая привезла на плантацию Скарлетт и Панси. Это был коричневый шлюп с медными фитингами и позолоченной витой полоской вдоль борта. За ним на реке стоял другой корабль, который Скарлетт предпочла бы с большим удовольствием: он был в пять раз больше шлюпа, у него было две палубы, с бело-синей окантовкой по борту и ярко-красное колесо на корме. Весело окрашенные флажки были натянуты между его мачтами, а ярко одетые мужчины и женщины толпились у поручней на обеих палубах. Он выглядел праздничным и веселым.

Точно по Ретту, размышляла Скарлетт, поехать в город на этой маленькой лодочке вместо того, чтобы остановить пароход, который мог бы нас подвезти. Она подошла к причалу в тот момент, когда Ретт снял шляпу и сделал размашистый, чувственный поклон в сторону колесного корабля.

— Ты знаешь этих людей? — спросила она. Может, она была не права, может, он им сигналит.

Ретт отвернулся от реки, надевая свою шляпу.

— На самом деле да. Но не каждого лично, а в целом. Это еженедельная экскурсия из Чарльстона вверх по реке и обратно. Очень доходный бизнес для одного из чарльстонских саквояжников. Янки заранее раскупают билеты, чтобы насладиться зрелищем скелетов сгоревших домов на плантациях. Я все время приветствую их, если это удобно; меня развлекает их смущение.

Скарлетт была слишком шокирована, чтобы даже слово сказать. Как может Ретт шутить с этой стаей янки-канюков, смеющихся над тем, что они сделали с его домом?

Она послушно устроилась на мягком сиденье в маленькой каюте, но как только Ретт ушел на палубу, она вскочила, чтобы рассмотреть сложное нагромождение шкафов, полок, запасных вещей и оборудования, каждый предмет находился на месте, очевидно, заранее запланированном для его хранения. Она все еще удовлетворяла свое любопытство, когда шлюп медленно тронулся вдоль берега реки, затем через некоторое время снова остановился. Ретт выкрикивал резкие приказания.

— Перенеси эту связку сюда и привяжи ее на носу.

Скарлетт высунула свою голову из люка посмотреть, что происходит.

Боже милосердный, что это такое? Дюжина черных мужчин опиралась на свои пики и лопаты и смотрела, как бросали мешки матросам на шлюпе. Где бы они могли быть? Это место выглядит, как черная сторона луны. Был виден просвет в лесу, там была вырыта большая яма и лежали гигантские штабеля чего-то похожего на белые глыбы скал. Пыль от мела наполнила воздух и вскорости ее ноздри, и Скарлетт чихнула.

Эхом отозвалось чихание Панси. «Нечестно», — подумала она. Панси все было хорошо видно.

— Я поднимаюсь, — выкрикнула Скарлетт.

— Отдать концы, — одновременно крикнул Ретт.

Шлюп быстро набрал скорость, подхваченный течением реки, отбрасывая Скарлетт с лесенки. Она неуклюже упала в каюту.

— Черт бы побрал тебя. Ретт Батлер, я могла сломать себе шею.

— Не сломала же. Оставайся там. Я скоро спущусь.

Скарлетт услышала скрип канатов, скорость шлюпа увеличилась. Она доползла до одной из скамеек и поднялась.

Ретт легко спустился по лесенке, пригнул голову, чтобы не задеть за косяк. Он выпрямился, и его голова уперлась в полированное дерево над ней. Скарлетт свирепо взглянула на него.

— Ты сделал это назло, — проворчала она.

— Сделал что? — Он открыл маленький иллюминатор и закрыл люк. — Хорошо, ветер нам в спину, и нам помогает сильное течение. Мы будем в городе за рекордное время.

Он упал на сиденье напротив Скарлетт и отклонился назад, лоснящийся и пружинистый, как кот.

— Я предполагаю, ты не будешь возражать, если я закурю.

Его длинные пальцы достали сигару из внутреннего кармана пальто.

— Я очень возражаю. Почему я здесь закрыта в темноте? Я хочу пойти вверх, на солнце.

— Наверх, — автоматически поправил Ретт. — Это достаточно маленькое сооружение. Команда черная, Панси черная, ты белая, да еще женщина. Панси может закатывать глаза, смеяться над их неделикатными ухаживаниями, и они все втроем проведут приятно время. Твое присутствие это испортит. Итак, в то время, как низший класс наслаждается путешествием, ты и я, привилегированная элита, глубоко несчастны в обществе друг друга, пока ты будешь дуться и хныкать.

— Я не дуюсь и не хнычу! И я буду благодарна тебе, если ты не будешь со мной говорить, как с ребенком!

Скарлетт поджала нижнюю губу. Она терпеть не могла, когда Ретт заставлял ее чувствовать себя дурочкой.

— Что это был за причал, где мы останавливались?

— Это, моя дорогая, было спасение Чарльстона и мой пропуск в сердце людей. Это фосфатная шахта. Их здесь дюжины, разбросанные вдоль обеих рек.

Он зажег сигару с долгожданным наслаждением, и дым спиралью потянулся к иллюминатору.

— Я вижу, твои глаза светятся, Скарлетт. Это не то же самое, что золотая шахта. Ты не можешь делать монеты или драгоценности из фосфата. Но после соответствующей обработки из него получается лучшее в мире быстродействующее удобрение. Есть уже покупатели, готовые покупать столько, сколько мы можем произвести.

— Так значит, ты еще больше богатеешь.

— Да. Но если быть более точным, это респектабельные, чарльстонские деньги. Я могу теперь тратить сколько угодно моих грязно заработанных спекуляцией денег, не вызывая людского неодобрения. Каждый будет говорить себе, что это деньги от продажи фосфатов, хотя шахта крошечного размера.

— Почему бы тебе не сделать ее больше?

— Мне не надо. Она выполняет свою роль. У меня есть управляющий, который не особенно обманывает меня, пара дюжин рабочих, которые работают почти столько, сколько они бездельничают, и респектабельность. Я могу тратить свое время и деньги и потеть над тем, что меня интересует, а в данный момент — это восстановление садов.

Скарлетт была раздражена. Разве это не похоже на Ретта: упасть в миску с маслом и использовать случай? Неважно, насколько он был богат, он мог бы стать еще богаче. Деньги не могут быть лишними. Если бы он избавился от управляющего и заставил своих парней прилично работать днем, он мог бы увеличить доход. Добавив еще две дюжины рабочих, он бы удвоил…

— Прости меня, что прерываю строительство твоей империи, Скарлетт, но я хочу задать тебе серьезный вопрос. Что мне необходимо сделать, чтобы убедить тебя оставить меня с миром и уехать в Атланту?

Скарлетт уставилась на него. Она была по-настоящему удивлена. Он никак не мог иметь в виду то, что говорил, после того, как он так нежно прижимал ее к себе прошлой ночью.

— Ты шутишь, — сказала она.

— Нет, я не шучу. Я никогда не был более серьезен, чем теперь, и я хочу, чтобы ты отнеслась ко мне серьезно. У меня нет привычки объяснять каждому, что я делаю и что я думаю, и у меня нет действительно уверенности, что ты поймешь то, что я собираюсь тебе сказать. Но я попытаюсь. Я работаю упорнее, чем когда-либо работал в своей жизни, Скарлетт. Я сжег мои мосты с Чарльстоном так публично, что зловоние этого разрушения еще держится в ноздрях каждого в городе. Оно неизмеримо сильнее, чем худшее, что мог сделать Шерман. Завоевывание себе хорошего положения в Чарльстоне похоже на восхождение на покрытую льдом гору в темноте. Один неосторожный шаг — и я мертв. До сих пор я был очень осторожен и действовал очень медленно, и я немного продвинулся. Я не могу рисковать, разрешая тебе разрушить все, чего я достиг. Я хочу, чтобы ты уехала, и спрашиваю твою цену.

Скарлетт с облегчением рассмеялась.

— Это все? Ты можешь расслабиться, если именно это тебя беспокоит. Да все в Чарльстоне просто любят меня. Я сбиваюсь с ног от приглашений то к одному, то к другому, и не проходит и дня, чтобы кто-то не подошел ко мне на рынке и не спросил моего совета насчет покупки.

Ретт затянулся сигарой. Затем он наблюдал, как яркий конец ее остывает и превращается в пепел.

— Я боялся, что понапрасну истрачу свои слова, — наконец сказал он. — Я был прав. Я признаю, что ты продержалась дольше и была более сдержанной, чем я ожидал; о, да, ко мне поступают некоторые новости из города, пока я на плантации, но ты как пороховая бочка, привязанная к моей спине на этой ледяной горе, Скарлетт. Ты мертвый груз, неграмотная, нецивилизованная, католичка, изгнанная из приличного общества в Атланте. Ты можешь взорваться в любую минуту. Я хочу, чтобы ты уехала. Сколько ты хочешь?

Скарлетт ухватилась за единственное обвинение, на которое она могла ответить.

— Я буду благодарна, если ты объяснишь мне, что плохого в католиках, Ретт Батлер! Мы были богобоязненными задолго до того, как о вас, приверженцах епископальной церкви, услышали.

Внезапный смех Ретта не имел никакого значения для нее.

— Мир, Генри Тюдор, — сказал он, что ничего не прояснило для нее. Но его следующие слова оглушили ее своей точностью. — Мы не будем тратить время, обсуждая теологию, Скарлетт. Дело в том, и ты это знаешь так же, как и я, что по необъяснимой причине в южном обществе презрительно относятся к романским католикам. Сегодня в Чарльстоне ты можешь посещать церкви святого Филиппа, святого Михаила, или Гугенотскую, или Первую Шотландскую Пресвитерианскую. Даже остальные епископальные и пресвитериантскис церкви немного под подозрением, а остальные протестанские вероисповедания считаются откровенно индивидуалистическими. Романский католицизм оказался за пределами. Это неразумно и. Бог знает, не похристиански, но это факт.

Скарлетт молчала. Она знала, что он был прав. Ретт использовал ее временное поражение, чтобы повторить свой исходный вопрос.

— Чего ты хочешь, Скарлетт? Можешь сказать мне? Меня никогда не шокировали темные стороны твоей натуры.

«Он действительно это имеет в виду, — подумала она в отчаянии. — Все чаепития, которые мне пришлось отсидеть, и мрачные платья, которые приходилось надевать, и пешие прогулки в холодной темноте каждого утра на рынок — все это пошло насмарку». Она приехала в Чарльстон, чтобы заполучить Ретта, но она не одержала победу.

— Я хочу тебя, — прямо сказала Скарлетт.

На этот раз замолчал Ретт. Она видела только его контур и бледный дым от его сигары. Он был так близко, если бы она подвинула ногу на несколько дюймов, то могла бы дотронуться до него. Она так сильно желала его, что почувствовала физическую боль. Ей хотелось сложиться пополам, чтобы облегчить ее. Но она сидела прямо, ожидая, когда он заговорит.

Глава 18

Над головой Скарлетт слышала шум голосов, прерывающийся смешками Панси. Это делало тишину в каюте еще более тягостной.

— Полмиллиона золотом, — сказал Ретт.

— Что ты сказал? Я, наверное, ослышалась.

«Я сказала ему, что было у меня на сердце, а он не ответил», — подумала Скарлетт.

— Я сказал, что дам тебе полмиллиона золотом, если ты уедешь. Какое бы ты удовольствие ни получала в Чарльстоне, оно едва ли стоит этого для тебя. Я предлагаю тебе симпатичную взятку, Скарлетт. Твое маленькое жадное сердце никак не может предпочесть тщетную попытку спасти наш брак состоянию, большему, чем то, о котором ты когда-либо мечтала. Как поощрение, когда ты согласишься, я возобновлю оплату расходов на этого монстра на Пичстрит.

— Вчера ты пообещал, что пошлешь деньги дяде Генри сегодня же, — автоматически сказала она.

Ей хотелось, чтобы он помолчал с минуту. Ей надо подумать. Была ли это действительно «тщетная попытка»? Она отказывалась верить в это.

— Обещания даются, чтобы их не сдерживать, — спокойно сказал Ретт. — Как насчет моего предложения, Скарлетт?

— Мне надо подумать.

— Тогда думай, пока я докуриваю сигару. Потом мне нужен будет твой ответ. Подумай о том, что тебе придется платить своими деньгами за этот дом на Пич-стрит, так любимый тобою, ты просто не представляешь затраты. А потом подумай о возможности получить в тысячу раз больше денег, которые ты копила все эти годы, — королевский выкуп, Скарлетт, все это за один раз, и все это твое. Больше, чем когда-либо смажешь потратить. Плюс расходы по дому, оплачиваемые мной. Я даже дам тебе титул к собственности.

Кончик его сигары ярко светился.

Скарлетт начала думать с отчаянной сосредоточенностью. Она должна найти выход, чтобы остаться. Она не может уехать, даже за все деньги в мире.

Ретт поднялся и подошел к иллюминатору. Он выкинул сигару и некоторое время смотрел на берег, пока не заметил поворотный пункт. Солнце ярко светило ему в лицо.

«Как он изменился после того, как уехал из Атланты! — подумала Скарлетт. — Тогда он пил так, будто хотел забыть весь мир. Но теперь он снова Ретт, с потемневшей от солнца кожей, плотно натянутой на острых плоскостях его лица, и с глазами, темными, как желание». Под его элегантным пальто и рубашкой чувствовались крепкие мускулы. У него было все, что должно быть у мужчины. Она хотела вернуть его, и она вернет его, несмотря ни на что. Скарлетт глубокого вздохнула. Она была готова, когда он повернулся к ней и вопросительно поднял одну бровь.

— Чему быть, Скарлетт?

— Ты хочешь заключить сделку, Ретт. — Скарлетт была деловита, — но ты не торгуешься, ты бросаешь угрозы в мою голову, будто камни. Кроме того, я знаю, что ты просто блефуешь, говоря, что прекратил посылать деньга в Атланту. Ты очень дорожишь хорошим отношением к тебе в Чарльстоне, а люди не бывают высокого мнения о мужчине, который не заботится о своей жене. Твоя мама не сможет головы поднять, если такое станет здесь известно.

Второе — «горы денег» — ты прав. Я бы хотела их получить. Но только если не надо ехать в Атланту прямо сейчас. Я также могу раскрыть свои карты, раз уж ты их знаешь. Я наделала много глупостей, но прошлого не вернуть. В эту минуту у меня нет ни одного друга в штате Джорджия. Я завожу себе друзей в Чарльстоне. Ты можешь этому не верить, но это правда. И я учусь также многому. Как только пройдет достаточно времени и люди в Атланте забудут некоторые вещи, я считаю, что смогу поправить свои ошибки.

Итак, у меня есть к тебе предложение. Ты перестаешь относиться ко мне с ненавистью, ведешь себя мило и помогаешь мне хорошо провести время. Сезон мы проводим как любящие, счастливые муж и жена. Затем придет весна, я уеду домой и начну все сначала.

Она затаила дыхание. Он должен сказать «да», он просто должен. Сезон длится почти восемь недель, и они будут вместе каждый день. Не было такого мужчины на двух ногах, кто бы не стал есть у нее с руки, находясь так долго с нею рядом. Ретт отличался от других мужчин, но не так сильно. Еще не было мужчины, которого она бы не смогла получить.

— С деньгами, ты имеешь в виду.

— Ну, конечно, с деньгами. Ты меня принимаешь за дуру?

— Это не соответствует моему представлению о сделке, Скарлетт. Здесь нет ничего для меня. Ты берешь деньги, которые я готов заплатить тебе, если ты уедешь, но ты не уезжаешь. В чем я выигрываю?

— Я не остаюсь навсегда и не говорю твоей матери, какой ты подлец.

Она была почти уверена, что увидела улыбку у него на лице.

— Ты знаешь название реки, по которой мы идем, Скарлетт? Какой глупый вопрос. Что происходит?

— Это река Эшли, — Ретт произнес название с преувеличенной отчетливостью. — Оно наводит на мысль об определенном джентльмене, мистере Уилксе, чьей благосклонности ты некогда жаждала. Я был свидетелем твоей упорной привязанности, Скарлетт, а твоя решительность, направленная на одну цель, ужасающа, если наблюдать ее со стороны. Последнее время ты была столь любезна, что решила поместить меня на освободившееся место, некогда занимаемое Эшли. Эта перспектива наполняет меня тревогой.

Скарлетт перебила его, она должна была это сделать. Он собирался сказать «нет», она видела.

— Ах, чепуха, Ретт. Я знаю, что нет смысла домогаться тебя. Ты не достаточно любезен, чтобы можно было с этим мириться. Кроме того, ты знаешь меня слишком хорошо.

Ретт засмеялся, но невесело.

— Если ты поймешь, насколько ты была права сейчас, то мы, может, сможем договориться.

Скарлетт была осторожна, чтобы не улыбнуться.

— Я готова торговаться, — сказала она. — Что у тебя на уме?

На этот раз отрывистый смех Ретта был настоящим.

— Я не верю, что подлинная мисс О'Хара присоединилась к нам, — сказал он. — Вот мои условия: ты расскажешь моей матери, что я храплю, и поэтому мы все время спим в раздельных комнатах; после бала Святой Сесилии, который завершает Сезон, ты выражаешь желание отправиться домой в Атланту, и приехав туда, ты сразу же назначишь адвоката. Генри Гамильтона или кого другого, который встретится с моими адвокатами для согласования соглашения о разделе. Более того, никогда твоей ноги не будет в Чарльстоне. Не будешь ты также писать или как-нибудь еще слать послания мне или моей маме.

Ум Скарлетт работал, как бешеный. Она почти выиграла, за исключением «раздельных комнат». Может, ей стоит попросить больше времени. Нет, не просить. Она должна была торговаться.

— Я могу согласиться на твои условия, Ретт, но не на временные рамки.

Если я соберусь на следующий день после праздников, каждый заметит. Ты поедешь на плантацию после бала. Будет иметь смысл, если я начну думать об Атланте тогда. Почему бы нам не договориться, скажем, что я еду в середине апреля?

— Я согласен, что ты задержишься в городе, когда я поеду в деревню. Но первое апреля — более подходящий срок.

Лучше, чем она надеялась! Сезон плюс более месяца! И она не говорила, что четко останется в городе, когда он уедет на плантацию. Она может последовать туда за ним.

— Я не хочу знать, кто из нас апрельский дурак, Ретт Батлер, но если ты поклянешься, что будешь любезен со мною все это время до моего отъезда, то я согласна. Если ты начинаешь обращаться со мной плохо, значит, ты не сдержал слово, и я не уеду.

— Миссис Батлер, преданность вашего мужа заставит завидовать вам всех женщин в Чарльстоне.

Он издевается, но Скарлетт это теперь не волнует. Она победила.

Ретт открыл люк, впуская соленый воздух, солнечный свет и удивительно резкий бриз.

— У тебя морская болезнь, Скарлетт?

— Я не знаю. Я не была на лодке до вчерашнего дня.

— Ты узнаешь это очень скоро. Залив впереди, на нем заметная зыбь. Достань ведро из ящика сзади тебя, на всякий случай.

Он поспешил на палубу.

— Давайте поднимем кливер и поставим его на сухарь. Мы сбиваемся с маршрута, — закричал он.

Минутой позже сиденье наклонилось под устрашающим углом, и Скарлетт обнаружила, что она беспомощно скатывается с него. Медленная поездка на барже вверх по реке не подготовила ее к условиям парусного судна. Спуск по реке с нежным ветром, наполовину наполняющим главный парус, был намного быстрее, но таким же ровным, как и на барже. Она доползла до лесенки и поднялась так, что ее голова оказалась над уровнем палубы. Ветер перехватил ее дыхание, и сорвал отделанную перьями шляпку с ее головы. Она посмотрела наверх и увидела ее порхающей в воздухе, в то время как чайка истерично закричала и захлопала крыльями, чтобы улететь подальше от похожего на странную птицу предмета. Скарлетт рассмеялась от удовольствия. Лодка еще больше накренилась, и вода омыла ее нижнюю сторону. Это было захватывающе! Сквозь ветер Скарлетт услышала Панси, кричащую в ужасе. Что за гусыня эта девушка!

Скарлетт выпрямилась и стала подниматься по лесенке. Рев Ретта остановил ее. Он крутанул штурвал, и шлюп возвратился в прежнее положение, его паруса захлопали. По его указанию один из матросов взялся за штурвал.

В два шага Ретт был у лестницы, ругаясь на Скарлетт.

— Ты, маленькая идиотка, твою голову могло бы снести бумом. Спускайся вниз, там тебе место!

— Ах, Ретт, нет! Разреши мне подняться наверх, где я смогу видеть, что происходит. Это так захватывает. Я хочу почувствовать ветер и вкус брызг.

— Тебя не укачивает? И не страшно?

Насмешливый взгляд был ему ответом.

— Ах, мисс Элеонора, это было самое замечательное время в моей жизни! Я не понимаю, почему каждый мужчина на земле не становится моряком.

— Я рада, что тебе понравилось, дорогая, но это было нехорошо со стороны Ретта подставлять тебя такому солнцу и ветру. Ты красная, как индеец.

Миссис Батлер отослала Скарлетт в ее комнату с глицериновыми и из розовой воды компрессами на лице. Потом она бранила своего огромного смеющегося сына, пока он не склонил голову в притворном покаянии.

— Если я развешу рождественские ветки, которые я привез тебе, разрешишь ли ты мне съесть десерт после обеда, или мне придется стать в угол? — спросил он с насмешливой покорностью.

Элеонора Батлер развела руками, сдаваясь.

— Я не знаю, что буду делать с тобой, Ретт, — сказала она, но ее попытка не улыбнуться полностью провалилась.

Она любила своего сына до умопомрачения.

В этот день, пока Скарлетт лечила с помощью лосьонов свое обгоревшее лицо, Ретт понес одну из гирлянд из падуба Алисе Саваж в качестве подарка от своей матери.

— Как мило со стороны Элеоноры и тебя, Ретт. Не хочешь выпить пунша?

Ретт с удовольствием принял предложение, и они поболтали о необычной погоде, о зиме тридцать лет назад, когда выпал настоящий снег, о годе, когда лил дождь тридцать восемь дней подряд. Они еще детьми знали друг друга. Сады, которые окружали их усадьбы, разделяла общая стена, а дерево шелковицы со сладкими, красящими в пурпур пальцы ягодами, которые низко опускались по обе стороны стены, как бы объединяло их.

— Скарлетт испугалась до полусмерти этого янки, бродяжничающего по спальням, — сказал Ретт, когда они закончили вспоминать свое детство. — Я надеюсь, ты не откажешься поговорить об этом со своим старым другом, который заглядывал тебе под юбку, когда тебе было пять лет.

Миссис Саваж рассмеялась от всего сердца.

— Я свободно буду говорить об этом, если ты сможешь забыть мою детскую антипатию к нижнему белью. Я привела семью в отчаяние… по крайней мере… на целый год. Это смешно сейчас… но история с янки совсем не смешная. Кто-то разозлится и пристрелит солдата, а тогда нас ожидает жестокая расплата.

— Скажи мне, как он выглядел, Алиса. У меня есть своя версия.

— Я видела его всего одно мгновение, Ретт…

— Этого достаточно. Высокий или низкий?

— Высокий, да, действительно, очень высокий. Его голова была приблизительно на фут ниже штор, а эти окна по высоте семь футов четыре дюйма.

Ретт ухмыльнулся.

— Я знал, что могу рассчитывать на тебя. Ты единственный человек, которого я знаю, кто мог был опознать даже огромное ведро с мороженым из дальней части комнаты во время вечеринки по поводу дня рождения. «Орлиным глазом» прозвали мы тебя за глаза.

— Ив лицо, я помню… ты был ужасным маленьким мальчиком.

— А ты была противной маленькой девчонкой. Я бы любил тебя, даже если бы ты носила нижнее белье.

— Я бы тоже любила тебя, даже если бы ты не носил его.

Они по-товарищески улыбнулись друг другу. Затем Ретт возобновил свои расспросы. Подумав, Алиса вспомнила очень много подробностей. Солдат был молод, с неуклюжими движениями подростка. Он был также очень худым. Мундир свободно болтался на нем. Его запястья отчетливо выступали за обшлаг, форма могла быть и вовсе не его. Его волосы были темные.

— Не такие, как твои, Ретт, цвета вороньего крыла; кстати, немного седины тебе очень идет; нет, его волосы, наверное, были темно-каштановые и выглядели еще темнее в тени…

Да, хорошо подстрижен, и почти точно, что его волосы были не обработаны, она бы почувствовала запах макассарового масла. Деталь за деталью Алиса собирала вместе свои воспоминания.

— Ты ведь знаешь, кто это, Алиса?

— Я, наверное, ошиблась.

— Ты должна знать. У тебя есть сын такого же возраста, и ты наверняка знаешь его друзей. Как только я услышал об этом, я подумал, что это, должно быть, чарльстонский парнишка. Ты думаешь, что солдат-янки залезет в спальню женщины только для того, чтобы посмотреть на ее тело под одеялом? Это несчастный мальчик, который сбит с толку тем, что делает его тело. Он хочет знать, как выглядит женское тело без корсета, так сильно хочет знать, что это его заставляет подглядывать за спящими женщинами. Скорее всего, он стыдится своих мыслей, когда видит их одетыми и бодрствующими. Бедный маленький дьявол. Я предполагаю, его отец был убит на войне, и у него нет мужчины, с которым бы он мог поговорить.

— У него есть старший брат.

— Да? Тогда я, наверное, не прав. Или ты думаешь не о том мальчике.

— Боюсь, что нет. Имя мальчика Томми Купер. Он самый высокий и чистый среди всех. Плюс он чуть было не умер, когда я встретила его на улице и сказала ему «привет», через два дня после инцидента у меня в спальне. Его отец погиб. Томми не знал его. Его брат лет на десять старше.

— Ты имеешь в виду Эдварда Купера, адвоката? Алиса кивнула.

— Тогда не удивительно. Купер работает в комитете по Конфедератскому дому у моей мамы, я встречал его у нас. Он почти что евнух. Томми не получит от него помощи.

— Он вовсе не евнух, он просто слишком влюблен в Анну Хэмптон, чтобы замечать нужды своего брата.

— Как тебе нравится, Алиса. Но я собираюсь побеседовать с Томми.

— Ретт, ты не должен. Ты до смерти напугаешь бедного мальчика.

— Бедный мальчик пугает до смерти все женское население Чарльстона. Слава Богу, ничего еще не произошло. В следующий раз он может потерять контроль над собой. Или его могут застрелить. Где он живет, Алиса?

— Черч-стрит, посредине кирпичных домов на южной стороне от аллеи святого Михаила. Но, Ретт, что ты собираешься сказать? Ты не можешь просто войти и задать ему хорошую трепку.

— Доверь это мне, Алиса.

Алиса взяла двумя руками лицо Ретта и мягко поцеловала его в губы.

— Хорошо, что ты вернулся домой, сосед. Удачи с Томми.

Ретт сидел на веранде Куперов и пил чай с мамой Томми, когда мальчик пришел домой. Миссис Купер представила своего сына Ретту, затем отправила его положить учебники, умыться.

— Мистер Батлер собирается отвезти тебя к своему портному, Томми. У него есть племянник в Айкене, который растет также быстро, как и ты, и ему надо, чтобы ты примерил некоторые вещи, тогда рождественский подарок будет в самый раз племяннику.

Когда взрослые его не видели, Томми состроил ужасную гримасу. Затем он вспомнил некоторые отрывки историй о буйной молодости Ретта и решил, что будет рад пойти помочь мистеру Батлеру. Может быть, у него даже хватит смелости задать мистеру Батлеру несколько вопросов, которые волновали его.

Томми не пришлось спрашивать. Как только они отошли на достаточное расстояние от дома, Ретт положил руку на плечо мальчика.

— Том, — сказал он, — думаю научить тебя нескольким ценным вещам. Первое — как надо убедительно обманывать маму. Пока мы будем ехать на трамвае, поговорим с несколькими подробностями о моем портном, его магазине и привычках. Ты потренируешься, пока не расскажешь все, как надо. Потому что у меня нет племянника в Айкене, и мы не едем к моему портному. Мы доедем до конца, затем совершим прогулку к дому, где я хочу, чтобы ты встретился с некоторыми моими друзьями.

Томми Купер согласился, не споря. Он привык, когда взрослые говорили ему, что делать, и ему нравилось, как мистер Батлер называл его Томом. Прежде чем закончился день и Тома доставили к его маме, мальчик смотрел на Ретта с таким преклонением в юных глазах, что Ретт знал, что теперь долгие годы он не отвяжется от него.

Он также был уверен, что Том никогда не забудет друзей, которых они ходили проведать. Среди чарльстонских многих исторических «первенств» был первый публичный дом «только для джентльменов». За почти два века своего существования он менял свое место расположения несколько раз, но он ни на день не прекращал свою работу, несмотря на войну, эпидемии и ураганы. Одной из специальностей этого дома было нежное, осторожное введение молодых юношей в удовольствия взрослой жизни. Это была одна из хранимых чарльстонских традиций. Ретт иногда раздумывал о том, какой отличной от нынешней была бы его жизнь, если бы его отец был таким прилежным в этой традиции, каким он был по отношению к другим вещам, положенным чарльстонскому джентльмену… Но что было, то прошло. Его губы дрогнули в грустной улыбке. По крайней мере, он смог заменить Томми отца, который сделал бы то же самое для мальчика. У традиций есть своя польза. Одно хорошо, теперь не будет больше полуночного янки-бродяги. Ретт поехал домой, чтобы выпить за свою удачу, перед тем как ехать на станцию встречать свою сестру.

Глава 19

— Что, если поезд приедет раньше, Ретт? — Элеонора Батлер посмотрела на часы десятый раз за последние две минуты. — Я не могу думать о том, что Розмари будет стоять одна на станции, когда уже начинает темнеть. Ее служанка обучена только наполовину, ты знаешь. Да и разума у нее только половина, по моему разумению. Не знаю, почему Розмари терпит ее.

— Этот поезд, мама, за всю свою историю не опаздывал меньше, чем на сорок минут, и если даже он приходит по расписанию, то еще только через полчаса.

— Я просила тебя с запасом рассчитать время. Я бы поехала сама, как и планировала, когда не знала, что ты приедешь домой.

— Постарайся не волноваться, мама. — Ретт снова объяснил то, что уже говорил своей матери. — Я нанял извозчика, чтобы он заехал за мной через десять минут. Затем пять минут езды до станции. Я буду на пятнадцать минут раньше, поезд приедет на час или больше позже, и Розмари появится дома со мной под ручку как раз к ужину.

— Можно я поеду с тобой, Ретт? Я бы хотела подышать свежим воздухом.

Скарлетт представила целый час рядом с ним в наемной карете. Она выспросит у него все о его сестре, ему это будет приятно. Он с ума сходил по Розмари. А если он будет рассказывать достаточно долго, тогда, может быть, Скарлетт будет знать, что ожидать от нее. Она ужасно боялась, что не понравится Розмари, что та будет такой же, как Росс. Напыщенное извинительное письмо деверя не изменило ее ненависти к нему.

— Нет, моя дорогая, ты не можешь поехать со мной. Я хочу, чтобы ты оставалась там, где лежишь, с компрессами на твоих глазах.

Они все еще были опухшими от солнечного ожога.

— Ты хочешь, чтобы я, поехала, дорогой? — Миссис Батлер скатала кружева. — Я боюсь, придется долго ждать.

— Я не возражаю против того, чтобы подождать, мама. Мне надо обдумать некоторые планы насчет весенней посадки на плантации.

Скарлетт откинулась на подушки, желая, чтобы сестра Ретта не приезжала домой. У нее не было четкого представления о Розмари, и она не хотела его получать. Она знала из отрывочных слухов, дошедших до нее, что рождение Розмари вызвало много скрытых усмешек. Она была ребенком от измены, родившись, когда Элеоноре Батлер было больше сорока лет. Она также была старой девой, одной из пострадавших от войны: слишком юная, чтобы выйти замуж до ее начала, слишком бедная и некрасивая, чтобы привлечь внимание оставшихся мужчин, когда война закончилась. Возвращение Ретта в Чарльстон и его несметное состояние послужили поводом для сплетен. У Розмари теперь будет богатое приданое. Но она была постоянно в разъездах, навещая родственников или друзей в других городах. Искала ли она там мужа? Разве чарльстонские мужчины недостаточно хороши для нее? Все ждали объявления о помолвке вот уже целый год, но не было даже и намека на обручение. «Богатый выбор» — так описала Эмма Ансон эту ситуацию.

Скарлетт тоже размышляла об этом. Она будет рада, если Розмари выйдет замуж, сколько бы это ни стоило Ретту. Скарлетт не устраивало ее присутствие в доме. Неважно, что Розмари некрасива, как грязный забор, она все же была моложе Скарлетт, и она была сестрой Ретта впридачу. Розмари будет отнимать у нее внимание Ретта. Она напряглась, когда услышала открывающуюся дверь за несколько минут до ужина. Приехала Розмари.

Ретт вошел в библиотеку и улыбнулся своей матери.

— Твоя странствующая девочка, наконец, дома, — сказал он. — Она здорова духом и телом и свирепа, как лев, от голода. Как только она вымоет руки, она наверняка придет сюда и разорвет вас на части.

Скарлетт с опаской посмотрела на дверь. Молодая девушка, которая вошла в нее через мгновение, приятно улыбнулась. В ней ничто не напоминало джунгли. Но она так шокировала Скарлетт, будто у нее была грива, и она издавала громкий рык. Это была точная копия Ретта! Нет, не совсем. У нее такие же черные глаза и волосы и белые зубы, но это не то, что делает их похожими. Это больше сказывается в ее поведении. «Мне не нравится это, мне это совсем не нравится».

Ее зеленые глаза сузились, изучая Розмари. «Она в действительности не так уж некрасива, как говорят люди, но она не следит за собой. Посмотрите, как она стянула все свои волосы в узел на затылке. И она даже не носит сережек, хотя ее ушки очень миленькие. Немного желтоватая кожа. Наверное, у Ретта она бы была такой же, если бы он не был постоянно на солнце. Но яркое платье исправит это. Она выбрала наихудшую окраску — тусклый коричнево-зеленый цвет. Может, я смогу помочь ей разобраться в этом».

— Итак, вот это Скарлетт.

Розмари пересекла комнату. «О Боже, мне придется учить ее походке, — подумала Скарлетт, — мужчины не любят женщин, которые так галопируют».

Скарлетт встала прежде, чем Розмари подошла к ней, улыбаясь и поднимая лицо для поцелуя.

Вместо прикосновения щеками по установившейся моде, Розмари откровенно уставилась в лицо Скарлетт.

— Ретт сказал, что в тебе есть что-то кошачье, — сказала она. — Вижу, что имел он в виду, эти зеленые глаза. Я надеюсь, что ты будешь мурлыкать, а не шипеть на меня, Скарлетт. Я хочу, чтобы мы стали друзьями.

Скарлетт беззвучно хватала ртом воздух. Она была слишком изумлена, чтобы говорить.

— Мама, скажи, что ужин готов, — сказала Розмари. Она уже отвернулась в сторону. — Я сказала Ретту, что он бездумное животное, раз не привез с собой на станцию корзинку с едой.

Глаза Скарлетт нашли его, и она пришла в ярость. Ретт стоял, прислонившись к дверному проему, и сардоически улыбался. «Животное! — подумала она. — Ты приучил ее к этому. „Кошка“ — это я-то? Хотела бы я показать тебе, какая я кошка. Я бы рада была выцарапать этот смех из твоих глаз». Она быстро посмотрела на Розмари. Она тоже смеется? Нет. Она обнимает Элеонору Батлер.

— Ужин, — сказал Ретт. — Я вижу, Маниго идет объявить об этом.

Скарлетт гоняла еду по тарелке. Солнечный ожог причинял боль, а нахальность Розмари причиняла ей головную боль, так как сестра Ретта страстно и громко выражала свое мнение, спорила. Родственники, которых она навещала в Ричмонде, были безнадежными болванами, объявила она, и она ненавидела каждую минуту своего пребывания там. Она была абсолютно уверена, что ни один из них не прочитал ни единой книжки, по крайней мере ни одной стоящей.

— Ах, дорогая, — мягко сказала Элеонора Батлер. Она с немой просьбой посмотрела на Ретта.

— Кузины, — это всегда испытание, Розмари, — с улыбкой сказал он. — Давай расскажу тебе последние новости о кузене Тоусенде Эллинтоне. Я видел его недавно в Филадельфии, и после встречи у меня целую неделю было нечеткое зрение. Я пытался смотреть ему в глаза, и, безусловно, у меня закружилась голова.

— Пусть у меня лучше кружится голова, нежели подыхать со скуки! — прервала его сестра. — Можешь ли ты представить: собираться вместе после ужина и слушать, как кузина Миранда вслух читает романы Вэверли? Это сентиментальное пустословие!

— Я всегда предпочитала Скотта, дорогая, как и ты, — успокаивающе сказала Элеонора.

Розмари не успокаивалась.

— Мама, я тогда не знала ничего лучшего.

Скарлетт подумала о тихих часах после ужина, которые она проводила вместе с Элеонорой Батлер. С появлением в доме Розмари такого явно больше не будет. Как вообще она может нравиться Ретту? Теперь она, казалось, решила во что бы то ни стало поспорить с ним.

— Если бы я была мужчиной, ты бы меня отпустил, — кричала Розмари на Ретта. — Я читала статьи мистера Генри Джеймса о Риме, и я чувствую, что я умру от невежества, если я не увижу его собственными глазами.

— Но ты не мужчина, моя дорогая, — спокойно сказал Ретт. — Откуда это ты достала копии «Нации»? Тебя могут вздернуть за чтение этих либеральных листков.

У Скарлетт навострились ушки, и она вступила в разговор.

— Почему ты не разрешишь Розмари поехать в Рим? Рим недалеко. И я уверена, что мы найдем среди наших знакомых кого-нибудь, у кого есть там родственники. Это не дальше, чем Афины, а у Тарлтонов около миллиона кузенов в Афинах.

Розмари уставилась на нее.

— Кто это такие — Тарлтоны и что общего у Афин с Римом? — спросила она.

Ретт закашлялся, чтобы скрыть свой смех. Зачем он прочистил горло.

— Афины и Рим — названия провинциальных городов в Джорджии, Розмари, — выдавил он. — Не хочешь ли ты их посетить?

Розмари приложила руки к своей голове в драматическом жесте отчаяния.

— Я не могу поверить в то, что слышу. Ради всего святого, кто захочет поехать в Джорджию? Я хочу поехать в Рим, в настоящий Рим, Вечный город. В Италию!

Скарлетт почувствовала, как кровь окрашивает ее щеки. «Я должна была знать, что она говорит об Италии».

Но прежде, чем она успела взорваться так же громко, как и Розмари, дверь в столовую с грохотом распахнулась, приведя их всех в оцепенение, и вошел, спотыкаясь. Росс.

— Помогите мне, — задыхаясь, сказал он, — охранники бегут за мной. Я застрелил янки, который лазил в спальни.

В считанные секунды Ретт оказался рядом с братом, поддерживая его.

— Шлюп в доке, и на небе нет луны, мы вдвоем сможем управлять им, — сказал он с успокаивающим авторитетом. Когда он выходил из комнаты, он повернул голову и тихо сказал через плечо.

— Скажите им, что я уехал, как только привез Розмари, чтобы я мог успеть подняться вверх по реке с приливом, и что вы не видели Росса и ничего не знаете. Я пришлю вам весточку.

Элеонора Батлер, не торопясь, поднялась со стула, будто это был обычный вечер, и она доела свой ужин. Она подошла к Скарлетт, обняла ее рукой. Скарлетт дрожала. Янки идут. Они повесят Росса за убийство одного из них и поверят Ретта за помощь Россу. Почему он не мог оставить Росса самому позаботиться о себе? У него нет права оставлять незащищенными женщин, Когда приближаются янки.

Элеонора заговорила, и в ее голосе чувствовалась сталь, хотя он был попрежнему медленным и мягким.

— Я отнесу тарелки и приборы Ретта на кухню. Слугам надо будет объяснить, что им говорить, и не должно остаться никакого намека, что он был здесь. Не поправите ли вы с Розмари стол на три персоны?

— Что мы будем делать, мисс Элеонора? Янки идут. Скарлетт знала, что ей нужно оставаться спокойной, она презирала себя за свой испуг. Но она не могла контролировать свой страх. Она привыкла думать, что янки, были безобидные, достойны смеха. Напоминание о том, что оккупационная армия может делать что угодно и называть это законом, было для нее ударом.

— Мы закончим свой ужин, — сказала миссис Батлер.

В ее глазах появились искорки смеха.

— Потом, я думаю, мне стоит почитать вслух из «Айвенго».

— Вам больше нечего делать, кроме как запугивать семейных женщин?

— Розмари свирепо смотрела на капитана армии Союза, подбоченясь сжатыми в кулак руками.

— Сядь и не шуми, Розмари, — сказала миссис Батлер. — Я извиняюсь за грубость моей дочери, капитан.

Примирительная вежливость Элеоноры не завоевала расположения офицера.

— Обыскивайте дом, — приказал он своим подчиненным.

Скарлетт неподвижно лежала на диване с ромашковым компрессом на обгоревшем на солнце лице и опухших глазах. Она была почти рада, что ей не надо было смотреть на янки. Какая мисс Элеонора хладнокровная, подумать об устройстве комнаты больной в библиотеке. Все же она чуть не умирает от любопытства. Она не могла по звукам, различить, что происходит в доме. Она слышит шаги и закрывающиеся двери, а потом тишина. Ушел ли капитан? Ушли ли мисс Элеонора и Розмари? Она не может вынести это. Она медленно поднесла руку к глазам и подняла уголок пропитанной тряпки.

Розмари сидела на стуле рядом со столом и спокойно читала книжку.

— Т-с-с-с, — шепнула Скарлетт.

Розмари быстро захлопнула книгу и закрыла рукой ее название.

— Что такое? — спросила она тоже шепотом. — Ты что-нибудь слышишь?

— Нет, я ничего не слышу. Что они делают? Где мисс Элеонора? Они ее арестовали?

— Ради всего святого, Скарлетт, почему ты разговариваешь шепотом? — Нормальный голос Розмари звучал ужасно громко. — Солдаты обыскивают дом в поисках оружия, они конфискуют все огнестрельное оружие в Чарльстоне. Мама сопровождает их, чтобы они не конфисковали что-нибудь еще.

И это все? Скарлетт расслабилась. В доме не было оружия, она знает, потому что сама его искала. Она закрыла глаза и задремала. Это был длинный день. Она вспомнила волнующий вид пенящейся воды вдоль борта ныряющего, шлюпа, и на мгновение позавидовала Ретту, идущему под звездами. Если бы только она могла быть с ним, вместо Росса. Она не волновалась, что янки могут его поймать, она никогда не беспокоилась о Ретте. Он непобедим.

Когда Элеонора. Батлер вернулась в библиотеку, выпроводив солдат из дома, она подоткнула свою кашемировую шаль вокруг спящей Скарлетт.

— Не надо мешать ей, — сказала она тихо, — ей будет здесь удобно. Пойдем спать, Розмари. У тебя была долгая дорога, и я устала тоже, завтра будет много дел.

Она улыбнулась про себя, когда увидела закладку в книге «Айвенго». Розмари читала быстро.

На следующее утро рынок гудел от возмущения и невероятных догадок. Скарлетт с презрением прислушивалась к бурным разговорам. Чего они ожидали, эти чарльстонцы? Что янки позволят им просто так шляться по округе и стрелять в них? Они только ухудшат положение, если начнут спорить и протестовать. Что толку, что генерал Ли уговорил Гранта разрешать офицерам Конфедерации оставить себе оружие после сдачи при Аппоматоксе? Все равно это был конец Юга, а какая польза от револьвера, если ты слишком беден, чтобы купить к нему пули? Как дуэльные пистолеты! Кто будет заботиться о том, чтобы сохранить их? Они не пригодны ни для чего, кроме как для мужчин, показывающих, какие они храбрые, и получающих пули в свои дурацкие головы.

Она не ввязывалась в разговоры и сосредоточилась на покупках. Иначе она бы никогда не покончила с ними. Даже мисс Элеонора носилась вокруг, как цыпленок с отрезанной головой, разговаривая со всеми едва различимым торопящимся шепотом.

— Они говорят, что мужчины хотят довершить то, что начал Росс, — сказала она Скарлетт, когда они шли домой. — Это выше их сил — терпеть, как их дома обыскивают солдаты. Придется нам, женщинам, взять руководство в свои руки, мужчины слишком горячи.

Скарлетт почувствовала холодок ужаса. Она думала, что это все были только разговоры. Конечно, никто не будет ухудшать положения!

— Тут нечем руководить! — воскликнула она. — Единственное, что можно сделать, — это лечь на дно и переждать, пока буря не утихнет. Ретт, должно быть, перевез Росса в сохранности, иначе бы мы узнали.

Миссис Батлер выглядела изумленной.

— Мы не должны спускать это армии Союза с рук, Скарлетт, ты ведь понимаешь это. Они обыскали наши дома, они объявили усиление комендантского часа, они арестовывают всех дельцов черного рынка нормированных товаров. Если мы позволим им продолжать в том же духе, то скоро мы окажемся в таком же положении, как и в шестьдесят четвертом, когда их сапоги были у нас на шее и они руководили каждым нашим вздохом. Это теперь не пройдет.

Скарлетт подумала, не сошли ли все с ума. Что надеялись попивающие чай и плетущие кружева чарльстонские дамы сделать против армии?

Она это узнала двумя ночами позже.

Свадьба Люсинды Врэгг была запланирована на двадцать третье января.

Приглашения были надписаны и должны быть разосланы второго января, но они никогда не были использованы. «Ужасная оперативность» была вкладом Розмари Батлер к усилиям мамы Люсинды, ее собственной матери и всех остальных чарльстонских дам. Свадьба Люсинды состоялась в девять часов вечера девятнадцатого декабря. Величественные звуки свадебного марша раздались из открытых дверей и окон битком забитой и красиво украшенной церкви четко в момент начала комендантского часа. Их отлично было слышно в доме Гвардии напротив церкви св. Михаила.

В девять тридцать все население Старого Чарльстона вышло из церкви и пошло пешком по Митинг-стрит на прием в Саут Кэролайна Холл. Мужчины, женщины и дети, в возрасте от пяти и до девяноста семи лет, брели, смеясь, в теплом ночном воздухе, нарушая закон с вызывающим неповиновением. Командование Союза никак не могло заявить о своем неведении о происходящем, это все совершалось у него под носом. Но злодеев не могли арестовать. В доме Гвардии было всего двадцать шесть тюремных клеток. Даже если использовать офисы и коридоры, то все равно будет недостаточно места, чтобы задержать всех. Скамейки церкви св. Михаила пришлось убрать в ее тихий дворик, чтобы освободить достаточно места для каждого желающего попасть внутрь, люди стояли там плечо к плечу.

Во время приема пришлось по очереди выходить на веранду подышать свежим воздухом и посмотреть на беспомощных патрульных, дисциплинированно марширующих вдоль пустой улицы.

Этим днем вернулся в город Ретт, привезя известие, что Росс находится в безопасности в Вилмингтоне. Скарлетт призналась ему на веранде, что боялась идти на свадьбу, даже в его сопровождении.

— Я не могла поверить, что группка чарльстонских дам может победить армию янки. Я должна сказать это. Ретт. У этих чарльстонок находчивости хватит на весь мир!

Он улыбнулся.

— Я люблю высокомерных дураков, каждого из них. Даже бедного старого Росса. Я действительно надеюсь, что он никогда не узнает, что промазал на целую милю, он будет очень смущен.

— Он даже не попал в него? Думаю, что он был пьян, — ее голос был полон презрения. Затем он возвысился от страха. — Тогда бродяга все еще в округе!

Ретт похлопал ее по плечу.

— Нет. Будь спокойна, моя дорогая, ты больше не услышишь о бродяге.

Мой братец и свадьба Люсинды вселили страх в янки.

Он усмехнулся.

— Чего смешного? — подозрительно спросила Скарлетт. Она ненавидела, когда люди смеялись, а она не знала почему.

— Ничего, что ты бы поняла, — сказал Ретт. — Я поздравляю себя с собственноручным решением проблемы, а потом мой шумный братец обошел меня: не желая того, он доставил целому городу повод для радости и гордости собою. Посмотри на них, Скарлетт.

Веранда была набита битком. Люсинда Врэгг, теперь Люсинда Гримболл, бросала цветы из букета вниз на солдат.

— Хм! Я бы скорее кидалась обломками кирпичей!

— Верно, что кидалась бы. Тебе все время нравилось материальное. В то время как для Люсинды важно воображение.

Его ленивая, медлительная речь превратилась в злобное, язвительное замечание.

Скарлетт вскинула голову.

— Я иду внутрь. Я лучше буду задыхаться, чем подставлять себя под оскорбления.

Невидимая в тени ближайшей колонны, Розмари съежилась от жесткости, услышанной в голосе Ретта, и сердитой боли в голосе Скарлетт. Позже этим вечером, когда все легли в постель, она постучала в дверь библиотеки, где сидел Ретт, затем вошла и закрыла за собой дверь.

Ее лицо было в красных пятнах от рыданий.

— Я думала, что знаю тебя, Ретт, — выпалила она, — но я вовсе не знаю. Я слышала, как ты говорил со Скарлетт на веранде Холла. Как ты можешь так обращаться со своей женой? Кто будет твоей следующей мишенью?

Глава 20

Ретт быстро поднялся со стула и направился к ней с распростертыми руками. Но Розмари выставила перед собой руки ладонями вперед и отступила назад. Его лицо потемнело от боли, и он замер на месте, опустив руки. Он хотел защитить Розмари от боли, а теперь он был источником ее муки.

Его сознание было заполнено короткой грустной историей Розмари и его ролью в ней. Ретт никогда не сожалел о том, что он сделал в свои буйные молодые годы. Ему нечего было стыдиться. Кроме влияния на свою сестру.

Из-за его категорического неповиновения семье и обществу отец отрекся от него. Имя Ретта было только обведенной в кружок строчкой в семейной библии Батлеров, когда родилась Розмари. Она была младше его более чем на двадцать лет. Он даже не видел ее, пока ей не исполнилось тринадцать, неуклюжей длинноногой девочке с обрисовавшейся грудью. Однажды их мать не послушалась своего мужа. Когда Ретт начал опасную жизнь блокадного контрабандиста, она пришла ночью в док, куда причалил корабль Ретта, приведя с собой Розмари, чтобы познакомить их. Глубокое чувство нежности поднялось в Ретте при виде смущения маленькой сестренки, и он прижал ее к своему сердцу с такой теплотой, какую не мог ей дать отец. С тех пор Розмари была верна и преданна ему.

Он никогда не простил себе, что поверил маминым заверениям о том, что Розмари жила хорошо и счастливо, защищенная деньгами, расточаемыми Реттом. Он должен был бы быть более внимательным, тогда, может, его сестра не выросла бы такой недоверчивой к мужчинам. Может, она полюбила бы, вышла замуж, и у нее были бы дети.

Когда он вернулся домой, он увидел двадцатитрехлетнюю женщину с той же неуклюжестью, что и у тринадцатилетней девочки. Она чувствовала себя неуютно со всеми мужчинами, за исключением Ретта. Она не разделяла представления общества о том, как должна выглядеть женщина, как думать и как вести себя. Розмари была педанткой, огорчительно прямой и с полным отсутствием женских уловок и тщеславия. —

Ретт любил ее, и он уважал ее колючую независимость. Он не мог исправить случившееся за годы его отсутствия. Он был абсолютно честен с Иозмари, разговаривал с ней на равных и при случае, даже исповедовал ей секреты своего сердца, чего он никогда не делал с другими людьми. Она поняла бесценность его подарка и обожала его. За четырнадцать месяцев пребывания Ретта дома старая дева и лишившийся иллюзий искатель приключений стали лучшими друзьями.

Теперь Розмари почувствовала себя преданной. Она увидела черты в характере Ретта, о существовании которых она не знала: жесткость в брате, которого она знала как постоянно доброго и любящего. Она была сбита с толку.

— Ты не ответил на мой вопрос, Ретт, — покрасневшие глаза Розмари смотрели на него осуждающе.

— Прошу прощения, Розмари, — сказал он осторожно. — Я глубоко сожалею, что ты услышала меня. Мне это было необходимо сделать. Я хочу, чтобы она уехала и оставила всех нас в покое.

— Но она твоя жена!

— Я бросил ее, Розмари. Она не захотела развестись со мной, как я предложил, но она знает, что с браком покончено.

— Тогда почему она здесь? Ретт передернул плечами.

— Может, нам лучше сесть. Это длинная, утомительная история.

Медленно, методично, без эмоций Ретт рассказал своей сестре о двух предыдущих замужествах Скарлетт, о его предложении и согласии выйти за него замуж. Он также рассказал ей о любви Скарлетт к Эшли Уилксу на протяжении всех лет, что он знал ее.

— Но если ты знал это, то почему, ради Бога, ты женился на ней? — спросила Розмари.

— Почему? — Ретт усмехнулся. — Потому что в ней было столько огня, и она была так беспечна, упряма, храбра. Потому что она была таким ребенком, несмотря на свою претенциозность. Потому что она была непохожа на всех женщин, которых я когда-либо знал. Она восхищала меня, сводила с ума. Я любил ее так всепоглощающе, как она любила его. Это было своего рода заболевание.

В его голосе чувствовалась тяжесть сожаления.

Он наклонил голову на свои руки и засмеялся, трясясь. Его голос был приглушен.

— Какая гротесковая практическая штука эта жизнь. Сейчас Эшли Уилкс свободный человек и женился бы на ней по первому зову, а я хочу избавиться от нее. Именно это и придает ей решительность заполучить меня. Ей хочется только то, что она не может достать.

Ретт поднял голову.

— Я боюсь, — тихо сказал он, — боюсь, что все начнется заново. Я знаю, что она бессердечна и эгоистична, что она как ребенок, который со слезами просит игрушку, а потом ломает ее, как только получит. Но есть мгновения, когда она наклоняет свою голову под определенным углом, или улыбается радостной улыбкой, или внезапно выглядит потерявшейся — и я почти забываю все.

— Мой бедный Ретт! Он улыбнулся ей и стал снова самим собой.

— Ты видишь перед собой мужчину, который был грозой судов на Миссисипи. Я делал ставки всю свою жизнь и никогда не проигрывал. Выиграю и эту. Скарлетт и я заключили сделку. Я не могу рисковать, поэтому она не должна слишком долго оставаться в этом доме. Я либо опять в нее влюблюсь, либо убью. Итак, я поманил золотом перед ней, и ее жадность на деньги перевесила умирающую любовь ко мне. Она уедет насовсем, когда закончится Сезон. А пока я должен держать ее на расстоянии, пересидеть и перехитрить ее. Она терпеть не может проигрывать, и она это показывает. Не очень занимательно выигрывать у того, кто умеет хорошо проигрывать.

Его глаза смеялись. Потом они посерьезнели.

— Это разобьет маму, если она узнает правду о моей несчастной женитьбе, но ей будет очень стыдно, если она узнает, что я убежал из-за нее. Ужасно. В этом случае Скарлетт уедет, а я буду пострадавшей, но стоической стороной, и не будет никакого позора.

— И не будет сожалений?

— Только о том, что был дураком однажды — много лет тому назад. У меня будет очень сильное утешение, если не стану дураком дважды. Требуется время, чтобы стереть унижение от первого раза.

Розмари смотрела с любопытством на него.

— Что, если Скарлетт переменилась? Она могла повзрослеть.

Ретт усмехнулся.

— Это случится, как говорят, «когда свиньи полетят».

Глава 21

— Пошла прочь, — Скарлетт спрятала лицо в подушку.

— Сегодня воскресенье, миссис Скарлетт, вы не можете так долго спать. Мисс Полина и мисс Элали ждут вас.

Скарлетт застонала. Этого было достаточно, чтобы человек стал приверженцем епископальной церкви. По крайней мере, они могут дольше спать; служба в церкви св. Михаила начиналась не раньше одиннадцати. Она вздохнула и встала с кровати.

Ее тетки не теряли зря времени и стали читать ей лекцию о том, чего ждут от нее в наступающем Сезоне. Она нетерпеливо слушала, как Элали и Полина объясняли ей важность этикета, неброской одежды, почтительного отношения к старшим, поведения, достойного леди. Ради всего святого! Она сломает себе зубы об эти правила. Ее мама и Мамушка вбивали их в нее с момента, когда она стала ходить. Скарлетт напрягла скулы и смотрела себе под ноги, когда они шли в церковь св. Марии. Они просто не будет слушать, вот и все.

Однако когда они вернулись в тетушкин дом, за завтраком Полина сказала то, что заставило Скарлетт обратить внимание.

— Незачем хмуриться на меня, Скарлетт. Я говорю тебе ради твоего же блага. Ходят слухи, что у тебя два совершенно новых бальных платья. Это скандал, когда все остальные вынуждены надеть то, что они уже носили много лет. Ты новенькая в городе, и тебе надо быть осторожнее с твоей репутацией. И репутацией Ретта тоже. Люди еще не решили, как к нему относиться, ты знаешь.

У Скарлетт заныло сердце. Ретт убьет ее, если она испортит его дела.

— Как насчет Ретта? Пожалуйста, скажите мне, тетушка Полина.

Полина рассказала старую историю: его выгнали из высшего военного училища, отец отрекся от него, было известно, что он делал деньги как профессиональный игрок на лодках Миссисипи, на скандальных золотых приисках в Калифорнии, а главное, сотрудничая со скалливагами и саквояжниками. Правда, он храбро сражался за Конфедерацию, пожертвовав ей большую часть своих грязных денег.

— Ха! — подумала Скарлетт, — Ретт действительно хорош в распространяемых о нем историях, но, тем не менее, его прошлое было отвратительным. Хорошо, что он приехал домой позаботиться о своей матери и сестре^ но до этого он неплохо провел время. Если бы его отец не голодал, чтобы заплатить страховку, его мать и сестра могли бы умереть.

Скарлетт сжала зубы, чтобы не закричать на Полину. Это была неправда насчет страховки! Ретт никогда, никогда не прекращал заботиться о своей матери и сестре, но отец не разрешал им принимать что-либо от него! Только когда мистер Батлер умер, Ретт смог купить своей матери дом и дать ей денег. И миссис Батлер пришлось даже придумать историю со страховкой, чтобы объяснить свое благосостояние, потому что деньги Ретта считались грязными. Деньги есть деньги, не могут эти твердолобые чарльстонцы понять это? Какая разница, откуда они, если они обеспечивают крышу над головой и, пищу в животе?

Почему Полина не перестает проповедовать? О чем это она говорит? Глупый бизнес с удобрениями. Это еще одна шутка. В мире не хватило бы удобрений, чтобы перевести их на деньги, которые Ретт выкидывал на такие глупости, как скупка маминой мебели, серебра, картин прапрародителей, и платя здоровым мужчинам, ухаживающим за его драгоценными камелиями.

— …некоторые чарльстонцы хорошо зарабатывают на фосфатах, но они не показывают этого. Ты должна избегать экстравагантности и хвастовства. Он твой муж, и это твой долг предупредить его. Элеонора Батлер думает, что он все делает правильно, она все время портила его; но ради нее, так же, как и ради вас с Реттом, ты должна проследить, чтобы Батлеры не ставили себя под подозрение.

— Я попыталась поговорить с Элеонорой, — фыркнула Элали, — но она не захотела и слушать меня.

Глаза Скарлетт опасно блеснули.

— Я более признательна вам, чем могу это выразить, — сказала она с преувеличенной вежливостью, — и я обращу внимание на каждое ваше слово. Но сейчас мне действительно надо бежать. Спасибо за изумительный завтрак.

Она встала, поцеловала в щечку тетушек и поспешила к двери. Если она не уйдет в эту минуту, то она закричит. Хотя ей все же стоит поговорить с Реттом.

— Видишь ли. Ретт, почему я решила сказать тебе об этом? Люди осуждают твою маму. Я знаю, что мои тетушки любительницы совать нос в чужие дела, но именно такие люди причиняют много неприятностей. Ты помнишь миссис Мерриуэзер и миссис Мид?

Скарлетт надеялась, что Ретт поблагодарит ее. Она не была готова к его усмешкам.

— Благословляю их встревающие старые сердца, — усмехнулся он. — Пойдем со мною, тебе придется сказать это маме.

— Ах, Ретт, я не могу. Она будет так расстроена.

— Ты должна. Это серьезно. Абсурдно, но все серьезные дела всегда абсурдны. И убери со своего лица выражение дочерней заботы. Тебе наплевать, что происходит с моей мамой, и мы оба знаем это.

— Это неправда! Я люблю твою мать.

Ретт подошел к ней, взял ее руками за плечи и встряхнул ее так, что она изменилась в лице. Его холодные глаза рассматривали ее, будто она была на допросе.

— Не лги мне о моей матери, Скарлетт. Я предупреждаю, это опасно.

Он был рядом с ней, прикасался к ней; губы Скарлетт раскрылись, ее глаза говорили, как долго она ждет его поцелуя. Если бы только он немного наклонил голову, она бы встретила своими губами его губы. У нее захватило дыхание.

Руки Ретта напряглись, она могла чувствовать это, он собирается прижать ее к себе, слабый возглас радости вырвался с ее дыханием.

— Черт побери тебя! — тихо выругался Ретт. Он оторвал себя от нее. — Пойдем вниз. Мама в библиотеке.

Элеонора Батлер уронила свои кружева себе на колени и положила на них свои руки, левую сверху правой. Это значило, что она готова внимательно слушать Скарлетт.

Закончив, Скарлетт нервозно ожидала реакции миссис Батлер.

— Садитесь оба, — спокойно сказала мисс Элеонора. — Элали не совсем права. Я с вниманием отнеслась к ее словам о том, что я трачу слишком много денег.

Глаза Скарлетт расширились.

— Однако я решила, что в этом нет риска остракизма. Чарльстонцы прагматичны, как все старые цивилизации. Мы признаем, что благосостояние желательно, а бедность исключительно неприятна, но бедному полезно иметь богатых друзей. Люди будут считать это непростительным, если я буду подавать ужасное вино вместо шампанского.

Скарлетт нахмурилась. Она плохо понимала, но ровный, спокойный голос миссис Батлер говорил ей, что все в порядке.

— Может, мы были более заметными, — говорила Элеонора, — но в данный момент никто не может позволить осуждать нас, если Розмари решит выйти замуж за сына, брата или кузена семьи.

— Мама, ты бесстыдно цинична, — засмеялся Ретт.

Элеонора Батлер просто улыбнулась.

— Над чем вы смеетесь? — спросила Розмари, открывая дверь. Ее глаза быстро пробежали с Ретта на Скарлетт и обратно.

— Я услышала твое гоготание еще на полпути сюда, Ретт. Над чем вы смеялись?

— Мама была циничной, — сказал он.

Они переглянулись с Розмари, как конспираторы. Скарлетт почувствовала себя отстраненной, и она повернулась спиной к ним.

— Можно, я посижу немного с вами, миссис Элеонора? Я хочу спросить вашего совета, что надеть на бал.

Элеонора Батлер вдруг увидела, как рот Скарлетт раскрылся от удивления, а ее глаза засверкали от возбуждения. Элеонора посмотрела себе через плечо, надеясь увидеть, что же удивило Скарлетт.

Скарлетт смотрела в одну точку, но она ничего не видела: она была ослеплена мыслью, которая только что осенила ее.

«Ревность! Какой же я была дурой! Конечно, именно это. Это объясняет все. Почему я так долго не могла додуматься? Ретт практически ткнул меня носом в нее, когда намекнул на название реки Эшли. Он все еще ревнует к Эшли. Он все время сумасшедше ревновал к Эшли, вот почему он так желал меня. Все, что мне надо сделать, — это заставить его снова ревновать. Не к Эшли! Нет, я найду кого-нибудь еще, кого-нибудь здесь» в Чарльстоне. Это будет не трудно. Сезон начинается через шесть дней, и начнутся вечеринки, балы и танцы. Чарльстон может быть шикарным, снобистским, но мужчины не меняются с географией. У меня будет целая свита кавалеров, шатающихся за мной после первой же вечеринки. Я едва могу дождаться этого.

После воскресного обеда вся семья пошла в Конфедератский дом, неся корзины зеленых веток с плантации и два торта миссис Элеоноры. Скарлетт почти танцевала, раскручивая свою корзинку и напевая рождественскую песенку. Ее веселость была заразительна, и скоро все четверо распевали песни перед домами на их пути.

— Входите, — кричали хозяева каждого дома.

— Пойдемте с нами, — предлагала миссис Батлер, — мы идем украшать Конфедератский дом.

Уже набралось более дюжины добровольных помощников, когда они подошли к старому дому на Брод-стрит.

Миссис Элеонора вытащила сахарное печенье, которое принесла для сирот. Две вдовы поспешно усадили сирот вокруг стола.

— Теперь мы можем спокойно развесить зелень, — сказала миссис Батлер. — Ретт, ты будешь работать на лесенке, пожалуйста.

Скарлетт уселась рядом с Анной Хэмптон. Ей Нравилось быть очень милой с этой робкой молодой девушкой, так как Анна была так похожа на Мелани. Анна тоже ее обожала. Ее мягкий голос оживлялся, когда она восхищалась волосами Скарлетт.

— Это чудесно иметь такие темные волосы, — сказала она. — Они как черный шелк.

Когда с украшениями было покончено и высокие комнаты наполнились запахом смолы и сосновых веток, дети стали петь веселые песенки. «Как бы все это понравилось Мелли, — подумала Скарлетт, — Мелли так любила детей». На мгновение Скарлетт почувствовала себя виноватой, так как не послала рождественских подарков Уэйду И Элле.

— Как это было весело! — говорила она, когда они ушли из Дома. — Я люблю канун Рождества.

— Я тоже, — сказала Элеонора. — Это хорошая передышка перед Сезоном. Бедные солдаты-янки будут сидеть у нас на шее. Их полковник не может нам простить того, что мы нарушили комендантский час.

Она хихикнула, как девочка.

— Как это было весело!

— Мама, — сказала Розмари. — Как ты можешь звать этих мерзавцев в голубых формах «бедными» янки?

— Они бы с большим удовольствием провели эти праздники в кругу своей семьи, нежели изводить нас здесь. Я думаю, они стыдятся.

Ретт усмехнулся.

— Ты и твои загадочные подруги приготовили что-то для них, готов поспорить.

— Только если нас вынудят на это. — Миссис Батлер снова хихикнула. — Мы считаем, что сегодня все так тихо только потому, что их полковник слишком набожный, чтобы приказать действовать в святое воскресение. Завтра он нам покажет. В старые времена они утомляли нас тем, что обыскивали наши корзинки, когда мы возвращались с рынка. Если они попробуют это снова, то будут опускать свои руки во что-то интересное под зеленым луком и рисом.

— Внутренности? — попыталась догадаться Розмари.

— Битые яйца? — предположила Скарлетт.

— Порошок, вызывающий зуд? — гадал Ретт.

Мисс Элеонора хихикнула в третий раз.

— И еще некоторые другие вещи, — самодовольно сказала она. — Мы разработали определенную тактику в те времена. Спорю, многие из солдат еще ни разу не слышали о ядовитом сумраке. Мне не хочется быть столь немилосердной с христианами, но они должны узнать, что мы перестали бояться их.

— Хотела б я, чтобы Росс был здесь, — сказала она резко, без смеха. — Когда, ты считаешь, будет безопасно для твоего брата приехать домой, Ретт?

— Это зависит от того, как быстро вы укажете место янки, мама. Обязательно ко времени святой Сесилии.

— Тогда все в порядке. Не важно, если он пропустит все остальное, но попадет на Бал. — В голосе мисс Элеоноры Скарлетт могла расслышать заглавную букву «Б».

Неожиданно для Скарлетт время до начала Сезона пролетело так быстро, что она едва заметила его. Самым веселым событием была битва с янки. В понедельник рынок звенел от хохота, когда чарльстонские дамы готовили корзинки с собственным оружием.

На следующий день солдаты были осторожней, они надели перчатки.

— У меня была коробка с сажей с открытой крышкой в моих покупках, — сказала Салли Брютон во время партии в вист. — А что у тебя?

— Перец. Я до смерти боялась, что начну чихать и выдам ловушку…

Новый порядок нормирования был издан недавно, и чарльстонские леди теперь играли на кофе, а не на деньги.

— Сделка, — сказала она, — мне везет. Всего несколько дней, и она пойдет на бал, будет танцевать с Реттом. Он сторонился ее сейчас, устраивая так, чтоб они не оставались вдвоем, но на танцевальной площадке они будут вместе.

Скарлетт приложила белые камелии, которые прислал ей Ретт, к завиткам волос на затылке, затем посмотрелась в зеркало.

— Это выглядит, как жир на колбасе, — сказала она с отвращением.

— Панси, тебе придется изменить мою прическу. Собери волосы наверх.

Она может приколоть цветы между волнами, это будет неплохо. Ах, почему Ретт говорит, что цветы со старой плантации должны быть единственным украшением? Мало того, что ее бальное платье было таким немодным. Она рассчитывала на свой жемчуг и бриллиантовые сережки.

— Тебе не надо прочесывать дырку у меня в голове, — заворчала она на Панси.

— Да, мэм. — Панси продолжала расчесывать длинную темную массу волос широкими движениями, уничтожая кудри, на которые Пришлось потратить так много времени.

Скарлетт смотрела на свое изображение. Да, так намного лучше. Ее шея слишком красива, чтобы закрывать ее. Намного лучше зачесывать волосы наверх: ее сережки будут лучше выделяться. Она наденет их, чтобы там ни говорил Ретт. Она должна быть ослепительной, она должна покорить всех мужчин на балу, по крайней мере нескольких. Это заставит Ретта призадуматься.

Она надела сережки. Вот! Качнула головой, наслаждаясь эффектом.

Слава Богу. Розмари отклонила ее предложение одолжить ей Панси на вечер. Хотя почему Розмари не использовала шанс, было загадкой. Она наверняка соберет свои волосы в тот же самый девственный пучок, как она всегда делает. Скарлетт улыбнулась. Она представила себя входящей в бальную залу вместе с сестрой Ретта. Это только подчеркнет, насколько она симпатичнее.

— Так хорошо, Панси, — сказала она в хорошем настроении. Ее волосы сверкали, как воронье крыло. Белые цветы будут действительно ей очень к лицу.

— Дай мне немного заколок для волос.

Через полчаса Скарлетт была готова. Она в последний раз взглянула в зеркало. Темно-голубое шелковое платье мерцало в отблесках света от лампы и подчеркивало белизну ее напудренных плеч и шеи. Ее бриллианты ослепительно сверкали, ее веселые глаза — тоже. Черная вельветовая лента окаймляла шлейф ее платья, а большой бант красовался у нее на груди, подчеркивая крохотную талию. Ее бальные туфельки были сделаны из голубого вельвета с черными шнурками, а узкая лента черного вельвета была привязана вокруг ее шеи и запястий. Белые камелии, связанные черными вельветовыми бантами, были приколоты к ее плечам. Она еще никогда не была такой миленькой.

Первый для Скарлетт бал в Чарльстоне был полон сюрпризов. Все было не так, как она ожидала. Вначале сказали, что ей придется надеть ботинки вместо туфелек: они пойдут на бал пешком. Она бы наняла извозчика, если бы знала это, она не могла поверить, что Ретт этого не сделал. Не помогло и то, что у нее не было сумочки для туфель, в которой Панси должна была нести их. Почему никто не сказал, что ей потребуется это дурацкое чарльстонское приспособление?

— Мы не подумали об этом, — сказала Розмари. — У каждого есть сумочка для туфель.

У каждого в Чарльстоне, но не в Атланте. Там люди не ходят пешком на балы. Счастливое предвкушение ее первого чарльстонского бала стало меняться в напряженное опасение. Что еще будет по-другому?

Все, как выяснила она. Чарльстон выработал формальности и ритуалы за долгие годы своей истории, которые были незнакомы в кипучей, полупограничной жизни Северной Джорджии. Даже когда падение Конфедерации обрубило расточительное благосостояние, ритуалы выжили.

В бальной комнате наверху дома Вентворфов каждый должен был стоять в очереди на лестнице, чтобы войти в комнату и пожать руки, пробормотав что-то Минни Вентворф, затем ее супругу, их сыну, жене сына, мужу их дочери, самой дочери, их замужней дочери. В то время, как играла музыка и приехавшие раньше уже танцевали, ноги Скарлетт просто ныли от желания танцевать.

«В Джорджии, — нетерпеливо думала она, — хозяева выходят встречать гостей. Они не заставляют их ждать в таких очередях».

Когда она уже собиралась войти следом за миссис Батлер в комнату, напыщенный слуга предложил ей поднос. Кипа сложенных бумажек лежала на нем, маленькие книжечки, стянутые голубой ленточкой с маленьким карандашиком, висящим на ней. Карточки танцев? Это, должно быть, танцевальные карточки. Скарлетт слышала разговоры Мамушки о балах в Саванне, когда Эллин О'Хара была девушкой, но она никогда не могла поверить, что вечеринки были такими спокойными, что девушка заглядывала в свою книжку, чтобы посмотреть, с кем она должна была танцевать. Да, тарлтонские близнецы и ребята Фонтейны надорвали бы бока от смеха, скажи им кто, что им надо будет записывать свои имена на крохотных бумажках маленькими карандашиками, такими изящными, что они могли бы сломаться в настоящих мужских руках!

Да, она хочет! Она будет танцевать и с самим дьяволом с хвостом и рогами, лишь бы только танцевать. Казалось, будто прошло десять лет после бала-маскарада в Атланте.

— Я так счастлива находиться здесь, — сказала Скарлетт Минни, и ее голос задрожал от искренности. Она улыбнулась всем Вентворфам по очереди. Наконец она преодолела эту преграду. Она повернулась в сторону танцующих, ее ноги уже двигались в такт музыке. Ах, это так красиво, так неизвестно и в то же время знакомо, как сон. Освещенная свечами комната вся жила музыкой, красками и шуршанием юбок. Вдоль стен на хрупких позолоченных стульях сидели престарелые дамы, перешептываясь за своими веерами: о молодых людях, которые танцевали, слишком прижавшись друг к другу, о последней ужасной истории, о чьей-то дочери, о затянувшихся родах, о скандалах их лучших друзей. Официанты в парадных костюмах переходили от группы к группе мужчин и женщин, обнося их серебряными подносами с наполненными бокалами и замороженным желе в чашках. Слышался шум возбужденных голосов, прерываемый смехом, старый, как век, шум удачливых людей, наслаждающихся собой. Казалось, что старый мир, красивый, беззаботный мир их юности все еще существовал, что ничего не менялось и что не было войны.

Ее острый взгляд заметил облупившуюся краску на стенах, выбоины в полу под толстым слоем воска, но она отказывалась это видеть. Лучше предаться иллюзии, забыть войну и патрули на улице. Здесь была музыка и танцы, Ретт обещал быть с ней ласковым. Ничего больше и не надо.

Ретт был более чем просто мил, он очаровывал. И никто на свете не мог быть более чарующим, чем Ретт, если он хотел таким быть. К сожалению, он был таким со всеми остальными, а не только с нею. Она лихорадочно выбирала между гордостью и яростной ревностью. Ретт был внимательным и к матери, и к Розмари, и к дюжине других женщин, которые были, в понимании Скарлетт, мрачными старыми матронами.

Она сказала себе, что не должна волноваться из-за этого, а через некоторое время она так и сделала. Как только заканчивался танец, она мгновенно была окружена мужчинами, которые настаивали, чтобы ее предыдущий партнер представил их ей, чтобы они могли умолять ее о следующем танце.

Это было не просто потому, что она была новенькой в городе, свежим лицом в толпе людей, которые хорошо знали друг друга. Она была неотразима привлекательной. Ее решение заставить ревновать Ретта добавило беспечный блеск к ее восхитительным, необычным зеленым глазам, а горячая волна возбуждения окрашивала ее щеки, как красный флаг, сигнализирующий опасность.

Много мужчин, которые волочились за ней с мольбой о танце, были супругами ее подружек, женщин, которым она наносила визиты, с которыми играла в вист, сплетничала за чашкой кофе на рынке. Ее это не волновало. Будет достаточно времени, чтобы все поправить, когда Ретт опять будет ее Реттом. В настоящее же время она была обожаема, засыпаемая комплиментами, флиртующая, и она была в своей стихии. Ничто не изменилось. Мужчины все так же реагировали на ее дрожащие ресницы, и соблазнительные ямочки на щеках, и страстное трепетание. «Они поверят в любую ложь, как скоро она дает им почувствовать себя героями», — подумала дна с озорной улыбкой. Ее глаза приковывали к себе.

— Какая милая вечеринка! — сказала она счастливо, когда они шли домой.

— Я рада, что ты хорошо провела время, — сказала Элеонора Батлер. — И я очень, очень рада за тебя также, Розмари. Мне показалось, тебе это нравилось.

— Ха! Я терпеть это не могла, мама, ты должна была знать это. Но я так счастлива, что поеду в Европу, что глупый бал меня совсем не волновал.

Ретт засмеялся. Он шел под руку со своей мамой позади Скарлетт и Розмари. Его смех был теплым в холодной декабрьской ночи. Скарлетт подумала о теплоте его тела. Почему он не ее держал под руку, не она была близка к этой теплоте? Она знала почему: миссис Батлер была стара, было естественно, что сын поддерживал ее. Но это не уменьшало желания Скарлетт.

— Смейся сколько хочешь, дорогой братец, — сказала Розмари, — но я не думаю, что это смешно.

Она шла спиной вперед, почти наступая на свой шлейф.

— Я не успела и слова сказать мисс Джулии Эшли за весь вечер, потому что должна была танцевать со всеми этими смешными мужчинами.

— Кто это, мисс Джулия Эшли? — спросила Скарлетт. Имя заинтересовало ее.

— Она — идол Розмари, — сказал Ретт, — и единственный человек, кого я боялся за всю мою взрослую жизнь. Ты бы заметила мисс Эшли, Скарлетт, если бы увидела ее. Она все время носит черное и выглядит так, будто выпила уксуса.

— Ах, ты! — зашипела Розмари. Она подбежала к Ретту и ударила его кулачком в грудь.

— Мир! — закричал он. Он обнял ее правой рукой и притянул к себе.

Скарлетт почувствовала холодный ветер с реки. Она подняла подбородок и дошла до дома в одиночестве.

Глава 22

В следующее воскресенье Скарлетт выслушала нотации Элали и Полины. Им не понравилось, как она себя вела на балу. Возможно, она и была слегка оживлена. Но Скарлетт так давно не веселилась, и не ее вина в том, что она привлекала к себе гораздо больше внимания, чем леди Чарльстона. Она и осталась-то ради Ретта, чтобы растопить лед в их отношениях. Никто не может обвинять жену за ее попытки сохранить брак.

Ее раздражало молчание ее тетушек на пути в монастырь святой Марии и обратно. И она тешила себя мыслями, что настанет момент, когда Ретту надоест изображать гордость и он поймет, что по-прежнему любит ее. Разве может быть иначе? Когда в танце он держал ее в своих объятиях, у нее подкашивались ноги. Она не могла бы почувствовать теплоту близости, если бы этого не чувствовал Ретт.

Во время новогоднего торжества он должен был сделать несколько больше, чем просто положить руку, к тому же в перчатке, ей на талию. Он должен был поцеловать ее в полночь. Ее поцелуй объяснил бы все без слов…

Древняя красота и таинственность мессы совсем не занимали Скарлетт, она витала в облаках своих грез, и острый локоть Полины то и дело напоминал ей о том, где она находится и что ей нужно делать.

За завтраком царило такое же гробовое молчание. Скарлетт больше не могла выдержать этих пристальных ледяных взглядов Элали и недовольного осуждающего кряхтения Полины, и она решила заговорить первой, прежде чем это бы сделали ее тетушки.

— Это, конечно, хорошо, что вы говорите: ходить везде и всегда пешком, но у меня от ваших советов — мозоли во всю ступню. А прошлой ночью во время бала улица была забита экипажами!

Полина подняла брови и поджала губы.

— Скарлетт нос воротит от того, на чем Чарльстон стоял всю жизнь, — обратилась она к Элали.

Скарлетт с грохотом поставила чашку с водянистым кофе на блюдце.

— Вы бы были очень любезны, если бы не разговаривали со мной, как с безмозглой девчонкой. Вы мне можете читать проповеди до посинения, если вам так хочется, но сначала скажите, кому принадлежат эти коляски.

У тетушек расширились глаза.

— Янки, конечно, — проговорила Элали.

— Саквояжникам, — уточнила Полина.

Перебивая друг друга, сестры объясняли Скарлетт, что кучера работают по-прежнему на своих старых довоенных хозяев, однако обслуживают новых богачей из богатых районов города. Хозяева умело распоряжаются кучерами, и те развозят людей по балам и приемам, если очень далеко ехать или погода плохая во время светского Сезона.

— В ночь святой Сесии они настояли на том, чтобы у них был выходной и они могли распоряжаться экипажами по своему усмотрению, — добавила Элали.

— Они очень крепкие ребята, и саквояжники боятся с ними ссориться. Они знают, что кучера их ненавидят. Домашние слуги всегда были самыми снобистскими созданиями на земле.

— Конечно, эти домашние слуги — такие же чарльстонцы, как и мы, — радостно сказала Элали, — вот почему они заботятся о светском Сезоне. — Янки хотят переделать все на свой лад. Но Сезон по-прежнему наш.

— И это наша гордость, — завершила Полина.

«Со своей гордостью за пенни они бы могли доехать, куда захотят», — угрюмо подумала Скарлетт. Но она была благодарна тетушкам за то, что они хотя бы не стали распространяться по поводу слуг, которые обслуживали их за столом. Она почти не тронула завтрак, освобождая слуг от забот с одной целью, чтобы Элали доела как можно быстрее.

Она была приятно удивлена, встретив в доме Батлеров Анну Хэмптон после многочасового общения с тетушками.

Анна и вдова были обставлены горшками с камелиями, которые прислали с плантации. Здесь же был и Ретт.

— О, посмотрите! — воскликнула Анна. — Это Рейн де Флер.

— И Рубра Плена! — худощавая пожилая вдова сжимала в руке дрожащий красный цветок. — Такие у меня обычно стоят на фортепиано.

Анна бросила взгляд.

— У нас тоже, мисс Хэрриэт, а Альба Плена у нас стоит на чайном столике.

— Моя Альба Плена, к сожалению, совсем не растет, — сказал Ретт, — почки не распускаются.

— Вы не увидите цветов до января мистер Батлер, — объяснила Анна. — Альба поздно цветет.

На лице Ретта появилась шутливая гримаса.

— Да уж я ничего не смыслю в садоводстве.

«Кошмар! — подумала Скарлетт. — Мне кажется, скоро они заговорят о том, что лучше, коровьи лепешки или конские шарики как удобрение. И такие бабские разговоры ведет Ретт!» Она уселась спиной ко всем в кресло, где Элеонора Батлер обычно плетет кружева.

— Этот кусочек кружева очень бы пошел на воротник к твоему бордовому платью, когда его нужно будет обновить, это можно сделать. Как раз в середине Сезона. Всегда хорошо иметь что-то новенькое. Я скоро закончу.

— О, мисс Элеонора, вы всегда такая добрая и находчивая. Мне всегда плохо, когда я ухожу от вас. Я так рада, что вы такие близкие подружки с тетушкой Элали. Она совсем на вас не похожа. Она все время кряхтит и сплетничает с тетушкой Полиной.

Элеонора положила кружева.

— Скарлетт, ты меня удивляешь. Конечно, Элали моя подруга, почти как сестра. Ты разве не знаешь, что она почти жена моего младшего брата? — доверительно сказала она.

У Скарлетт отвис подбородок.

— Я не могу представить человека, который бы хотел жениться на тетушке Элали, — пооткровенничала Скарлетт.

— Но, дорогая, она была очень милой девушкой, просто прелестью. После того как Полина вышла замуж за Кэри Смита, она приехала ее навестить, да так и осталась в Чарльстоне. Дом, в котором они живут, принадлежал Смиту. Мой брат Кэмпер разбился. Все думали, что они поженятся. Но он упал с лошади и умер. С тех пор Элали считает себя вдовой…

Влюбленная тетушка Элали! Скарлетт не могла себе представить.

— Я думала, ты знаешь. Вы ведь одна семья.

«Но у меня нет никакой семьи, — подумала Скарлетт. — Все, кто у меня есть, — это Сыолин и Кэррин». И она почувствовала себя такой одинокой среди таких благодушных людей, с которыми она так мило беседовала и которые ей так мило улыбались. «Я, наверное, хочу есть, вот почему мне так хочется плакаты Нужно было есть завтрак», — решила для себя она.

Она с нетерпением ждала обеда, когда вошел Маниго и что-то тихо сказал Ретту.

— Извините, — сказал Ретт, — мне кажется, пришел офицер янки. Он стоит у дверей.

— Как ты думаешь, что ему нужно? — поинтересовалась Скарлетт.

Через минуту Ретт вернулся, смеясь во весь голос.

— Все что угодно, кроме белого флага капитуляции, — воскликнул он. — Ты выиграла, мама. Они приглашают всех мужчин прийти в караульное помещение и забрать конфискованное у них оружие.

Розмари захлопала в ладоши.

Мисс Элеонора остановила ее.

— Мы не можем особенно доверять им. Слишком большой риск для всех этих незащищенных домов в День Освобождения. Первый день нового года сейчас совсем не тот день, когда лечили головную боль после завтрака. Мистер Линкольн выпустил Декларацию об освобождении первого января, и сейчас это главный праздник всех настоящих рабов. Они устроят веселую пальбу и фейерверки день и ночь напролет, все больше и больше напиваясь. Естественно, мы запремся на все замки, как во время урагана. Но неплохо бы также иметь пару вооруженных людей в доме.

Скарлетт насупилась.

— В доме нет никакого оружия.

— Будет, — казал Ретт, — и два человека будут. Они приедут сюда специально для этого из Лэндинга.

— А ты косца уезжаешь? — спросила Ретта Элеонора.

— Тридцатого. У меня назначена встреча с Джулией Эшли на тридцать первое, нам нужно составить план общих действий.

«Ретт уезжает! На свою старую вонючую плантацию! Его не будет на новогоднем празднике и мы не поцелуемся!» Сейчас Скарлетт действительно была готова зареветь.

— Я поеду с тобой, — сказала Розмари. — Я там уже давно не была.

— Ты не можешь поехать, — подчеркнуто сдержанно ответил Ретт.

— Боюсь, что Ретт прав, дорогая, — сказала миссис Батлер. — Он не может быть с тобой все время, у него и так много дел. А ты не можешь оставаться одна в доме или в любом месте всего лишь с одной девочкой-служанкой.

— Тогда я возьму с собой и Селли. А Скарлетт, надеюсь позволит взять ее Панси, и она поможет тебе одеваться, правда, Скарлетт?

Скарлетт заулыбалась. Не было причин для слез.

— Я поеду с тобой, Розмари. И Панси тоже, — радостно сказала Скарлетт. — Новогодняя вечеринка придет и на плантации… Будет и танцевальный зал, полный людей. Будет Ретт и она.

— Как великодушно с твоей стороны, — воскликнула мисс Элеонора. — Ведь тебе же придется пропустить праздники здесь. А тебе везет больше, чем ты этого заслуживаешь, Розмари. Иметь такую добрую крестницу.

— Я не думаю, что кто-нибудь из них поедет, мама. Я этого не позволю, — сказал Ретт.

Розмари открыла рот, чтобы возразить, но мама жестом ее остановила. И тихо сказала:

— Ты неосмотрителен, Ретт. Розмари любит Лэндинг не меньше, чем ты, но она не может свободно ездить. Я уверена, что ты ее должен взять, к тому же если едешь к Джулии Эшли. Она так любит твою сестру.

Мысли завертелись в голове у Скарлетт. Зачем мне думать о том, что попаду на торжество, если есть возможность остаться наедине с Реттом. Можно будет избавиться как-нибудь от Розмари. Может быть, мисс Эшли пригласит ее к себе. И тогда останутся только Ретт и… Скарлетт.

Она помнит его в своей комнате в Лэндинге. Он держал ее в своих объятиях, ласкал ее, говорил так нежно…

— Потерпи, скоро уже пойдут плантации мисс Джулии, Скарлетт, — крикнула Розмари. — По-моему, мы уже на месте.

Ретт ехал впереди, сбивая мешающие ветки. Скарлетт ехала за Розмари, абсолютно не интересуясь, чем там занимается Ретт, ее голова была занята совсем другим. «Слава Богу, лошадь попалась такая толстая и ленивая. Я не ездила верхом так долго, что любая другая уже давно бы меня скинула. Как я любила кататься верхом… когда конюшни в Таре были полны лошадей. Пана так гордился своими лошадьми. И мной. У Сыолии были руки, как наковальни, она ими могла порвать пасть аллигатору. А Кэррин боялась даже собственного пони. Но я любила ездить наперегонки с папой и даже иногда выигрывала. „Кэтти Скарлетт, — говорил он, — у тебя руки ангела и нервы самого дьявола. В тебе говорит порода О'Хары, конь всегда узнает ирландца и уж постарается для него“. Дорогой папа… Аромат сосен приятно щекотал нос. Птицы щебетали над головой, под копытами шуршали опавшие листья, во всем царил мир и покой. „Интересно, сколько мы уже проехали. Надо спросить у Розмари. Надеюсь, что эта мисс Эшли не такой ух дракон, какой ее рисует Ретт. Что он о ней говорил? У нее вид такой, как будто она пьет уксус. Он такой смешной, когда вредничает. Как будто он делает это не из-за меня“.

— Скарлетт! Держись, мы почти приехали, — донесся откуда-то издалека голос Розмари.

Скарлетт пришпорила лошадь. Ретт и Розмари почти уже выехали из леса, когда она их догнала. Солнце выгодно оттеняло точеную фигуру Ретта, ладно сидевшего в седле. «Какой он все-таки красивый, какая у него статная лошадь! Не то, что моя развалюха! Настоящая лошадь, она слушается каждого движения его колена, его руки спокойно держат уздечку. Его руки…»

У Скарлетт захватило дух. Она была равнодушна к архитектуре. Даже великолепные постройки Батареи Чарльстона особо ее не трогали, хотя они были известны своей красотой. Для нее это были просто дома. Однако дом Джулии Эшли поразил ее какой-то суровой красотой. Он отличался от всего, что она видела раньше. Он стоял обособленно, рядом небольшой садик. А по всему периметру газона одинокими стражниками стояли дубы. Площадь перед домом была вымощена кирпичом.

Послышался смех, затем пение. Скарлетт обернулась. Дом навевал на нее страх. Слева от нее простирались огромные зеленые пространства. Зелень эта была очень странной: темной, ядовито-насыщенной, совсем не похожей на обычную зелень растений. Человек двенадцать негров работали и пели свои песни среди этой зелени. Да, Розмари права. Такой и должна быть настоящая плантация. Ничто не выгорает под солнцем. Ничто не меняется, ничто не изменится. Само время заботится о красоте имения Эшли.

— Очень рад нашей встрече, — сказал Ретт мисс Эшли.

Он почтительно взял протянутую ему руку и очень элегантно запечатлел на ее запястье поцелуй. Никто из джентльменов не решился бы на такой поступок: поцеловать руку старой деве, и не важно даже, сколько ей лет.

— Это хорошо нам обоим, мистер Батлер. А ты по-прежнему привязана к лошадям, Розмари, рада встрече с тобой. Представь мне свою крестницу.

«Кошмар, она действительно дракон, — занервничала Скарлетт. — Интересно, от меня она тоже ждет раскланиваний?»

— Это Скарлетт, мисс Джулия, — весело сказала Розмари.

Она абсолютно нормально воспринимала эту женщину…

— Как дела, миссис Батлер? Скарлетт была уверена, что в действительности ей было все равно, как у нее ищут дела.

— Нормально, — мягко ответила Скарлетт. И поклонилась ровно настолько, насколько, по мнению Скарлетт, заслуживала эта женщина. «Интересно, что она сама о себе думает?»

— Вы можете пока попить чай наверху, девочки. А мы побеседуем с мистером Батлером в библиотеке.

— О, мисс Джулия, а не могу ли я присутствовать при вашей беседе? — молящим голосом попросила Розмари.

— Нет, Розмари.

«Вот вроде бы и все», — подумала про себя Скарлетт. Джулия Эшли вышла из комнаты, за ней послушно последовал Ретт.

— Пойдем, Скарлетт, пить чай, — позвала Розмари.

Комната, куда они пришли, очень удивила Скарлетт. Она была очень уютной, что совсем не похоже было на, владельцев этого дома. На полу лежал огромный персидский ковер. Продолговатые окна были занавешены нежнорозовыми портьерами, и сквозь них радостно пробивались лучи солнца и попадали прямо на стол, где стоял серебряный чайный сервиз. Вокруг стола стояли кресла, обитые синим бархатом. Огромный рыжий кот спал в одном из них.

Скарлетт с любопытством вертела головой во все стороны. Ей трудно было представить, что такая уютная и располагающая обстановка могла быть в доме холодной женщины, одетой во все черное. Они присела рядом с Розмари.

— Расскажи мне о мисс Эшли, — попросила Скарлетт.

— Она замечательная! — воскликнула Розмари. — Она сама следит за всеми своими плантациями и никогда не нанимала смотрителя. У нее рисовых полей так же много, так было и до войны. Она могла бы добывать фосфат, как Ретт, но она не знает, что с ним делать. Плантации созданы для того, чтобы на них растить что-нибудь, а не для того, чтобы их грабить и выгребать то, что у них внутри. Она всегда так считала. У нее растет сахарный тростник и есть свой пресс, чтобы давить патоку. У нее есть кузнец, чтобы подковывать быков и делать колеса для телег. Есть свой бочар, чтобы делать бочки для риса и патоки. Она продает рис в городе, чтобы купить чай и кофе, все остальное она выращивает сама. Есть свиньи, коровы, овцы, коптильня для мяса, погреба, чтобы хранить фрукты. Она делает даже свое вино. А из сосен она добывает скипидар.

— И у нее все еще есть рабы? — саркастически усмехнулась Скарлетт.

Дни великих плантаторов и плантаций закончились, и их невозможно вернуть.

— О, Скарлетт, ты говоришь прямо как Ретт. За это я вас так люблю обоих. Мисс Джулия платит за работу жалование, как и все другие. Если у меня будет возможность, я тоже обязательно сделаю все, как у нее. Это ужасно, что Ретт даже и пробовать не собирается.

Розмари в сердцах грохнула чашкой о блюдце.

— Скарлетт, я не помню, ты положила лимон?

— Что? Мне молоко, пожалуйста.

Скарлетт совсем не хотелось чаю. Она опять улетела в своих мечтах. Ей представлялось, что Тара возродится, опять зацветут хлопковые поля. Все точь-в-точь как тогда, когда была жива мама.

Ее рука машинально взяла протянутую ей чашку, поставила на стол остывать и так и не притронулась к ней. «Почему в Таре все не так, как раньше? Если эта пожилая леди может управляться со своими огромными владениями, то почему я не могу то же самое сделать в Таре. Я сделаю это. Ведь отец мне всегда говорил, что я из рода О'Хара. Неужели я не смогу возродить Тару, как в свое время сделал отец? Может быть, даже лучше. Я знаю, как вести все дела. Я знаю, как получить прибыль, когда даже никто не знает. Я добьюсь. Я смогу купить землю, чего бы мне это не стоило!..»

Перед ее глазами проплывали одна картина за другой: огромные богатые поля, стада упитанного скота. Ее маленькая спальня с запахом жасмина, катание на лошади в сосновом лесу…

Сама того не желая она все-таки вспомнила о Розмари, которая что-то продолжала рассказывать.

«Рис, рис, рис, рис! Неужели не о чем больше поговорить? Ретт наверняка говорит о чем-то другом с этой старухой».

Скарлетт заерзала в кресле. У сестры Ретта была привычка: когда она с жаром что-то рассказывала, она постепенно наклонялась близко-близко к собеседнику. Розмари почти уже съехала со своего стула. Внезапно открылась дверь. О черт, Ретт так смеется с Джулией Эшли?

— Ты всегда был бесцеремонным, Ретт Батлер, и я не помню, чтобы ты когда-нибудь относил свое нахальство в разряд своих недостатков.

— Мисс Эшли, насколько я знаю, нахальство — это неотъемлемая черта слуг перед своими хозяевами и молодежи перед взрослыми. Я же не кто иной, как ваш слуга, я совсем не имею в виду ваш возраст. Я с удовольствием доверюсь сверстнику, но никогда старшему.

«Почему он флиртует с этим существом! Я не думаю, что у него на уме что-нибудь хорошее, если он здесь ломает дурака».

Джулия Эшли издала звук, весьма напоминающий самодовольное фырканье.

— Очень хорошо. И я даже готова со многим согласиться, если только прекратишь нести эту чепуху. Сядь и не будь клоуном.

Ретт услужливо подвинул стул Джулии к столику, когда она решила присесть.

— Спасибо, мисс Джулия, за вашу снисходительность.

— Не будь такой сволочью, Ретт.

Скарлетт уставилась на них. «Что все это значило? Что должно было произойти, чтобы „мисс Эшли“ стала „мисс Джулией“, а „мистер Батлер“ — „Реттом“? Эта женщина назвала Ретта — сволочь. Но по своему поведению она больше подходит под это определение. Почему она в самом деле жеманится перед ним?»

В комнату вошли две служанки. Одна взяла со стола поднос с чайными принадлежностями, другая передвинула столик поближе к Джулии. Следом вошел слуга, на подносе у которого стояло много вазочек и тарелочек с булочками, конфетами, печеньем. Скарлетт подумала: «Какой бы противной она ни была, он делает все со вкусом!»

— Ретт говорил мне, что тебе хотелось попутешествовать, Розмари?

— Да, мэм, хочется до смерти.

— Это было бы неудобно, мне кажется. Скажи, ты уже делаешь путевые заметки?

— Нет еще, мэм. Мне хочется пробыть в Риме, как можно дольше.

— Поезжай в удобное время года. Летняя жара невыносима даже для чарльстонца. Я переписываюсь со многими людьми. Они бы тебе понравились. Я напишу рекомендательные письма.

— О, пожалуйста, мисс Джулия. Мне так много хочется узнать.

Скарлетт перевела дух. Она обязательно попросит Ретта, чтобы он объяснил мисс Эшли, что Рим есть не только в Джорджии. Но только потом, сейчас он занят и беспрестанно вставляет свои глупые реплики в разговор. Да и Розмари от этого без ума.

Разговор совсем не интересовал Скарлетт. Но ей не было скучно. Она смотрела, наблюдала и восхищалась каждым движением Джулии с тех пор, как она села за стол. Не прерывая ни на секунду разговор, Джулия наполняла чашку и держала ее на уровне плеча, чтобы затем слуга мог ее забрать. Ей не приходилось ждать больше трех секунд, затем она, не обращая на все это никакого внимания, опускала лениво руку.

Скарлетт восхищалась. Если бы слуга не был таким расторопным, то чашка просто бы упала на пол и разбилась. Но такого не случалось, и чашка благополучно оказывалась у одного из гостей.

Откуда такой слуга? Скарлетт даже испугалась, когда он появился около нее, предлагая ей салфетку и несколько видов сандвичей. Она была готова взять один, мгновенно откуда-то у него появилась тарелка в руке специально для ее сандвичей, и он аккуратно держал ее рядом с рукой Скарлетт, пока та не выбрала.

А, понятно, это служанка сзади передает ему чистые тарелки. Сандвич такой толстый, так много слоев разного теста, с разной рыбой.

Она была ошарашена такой элегантностью, с какой все здесь делалось. И тем, как слуга серебряным пинцетом брал со своего подноса пирожные и перекладывал их в тарелку Скарлетт. Последний удар наступил для нее в тот момент, когда служанка поднесла ей совсем маленький столик, решив тем самым все проблемы Скарлетт: та долго думала, как она будет управляться с блюдцем, тарелкой и чашкой всего двумя руками. Несмотря на подступивший голод, Скарлетт с любопытством наблюдала, как около Розмари суетились слуги и стали появляться тарелки, сандвичи и столики. Для такого обслуживания и пища должна быть особенной. Что здесь? — только хлеб и масло, нет, еще петрушка, лук, сельдерей. Очень вкусные сандвичи. Однако пирожные на той тарелке выглядят аппетитнее.

«Боже мой! Они все еще говорят о Риме». Скарлетт посмотрела на слуг. Они стояли вдоль стены, как вкопанные. С пирожными придется подождать. Слава Богу, Розмари недолго возится с сандвичами.

— …но мы так неосмотрительны, — сказала Джулия Эшли, — миссис Батлер, в какой город вы бы хотели поехать? Или вы разделяете мнение Розмари, что все дороги ведут в Рим?

Скарлетт радостно ей улыбнулась.

— Мне так нравится Чарльстон, что я никогда и не думала уезжать в другой город, мисс Эшли.

— Достойный ответ, — сказала Джулия, — но нужно сделать перерыв в нашей беседе. Могу я вам предложить еще чаю?

Прежде чем Скарлетт успела согласиться, Ретт ответил:

— Боюсь, что нам уже пора, мисс Джулия. Мы не приспособлены к ночной езде, а дни здесь короткие.

— Вам нужно позаботиться о том, чтобы добраться до сумерек. Розмари может провести ночь у меня. Я провожу ее завтра до Лэндинга.

«Отлично!» — подумала Скарлетт.

— К сожалению, не пойдет, — сказал Ретт. — Я не хочу, чтобы Скарлетт оставалась совсем одна. Ведь мы поедем вчетвером.

— Ну и что, Ретт! Я совсем не боюсь темноты.

— Ты прав, Ретт, — оборвала Джулия. — Поезжайте все вместе.

Голос Джулии был решительный, и возразить ей было невозможно.

— Увидимся позже. Гектор подготовит вам лошадей.

Глава 23

Около дома, куда они подъехали, столпилось несколько групп негров, которые были явно чем-то недовольны. Ретт помог слезть с лошадей и отдал поводья конюху. Когда тот отошел достаточно далеко, Ретт тихо произнес:

— Я провожу вас к подъезду дома. Идите внутрь и запритесь в одной из спален. Будьте там, пока я не приду. Я вам пошлю Панси. Пусть она будет с вами.

— Что происходит, Ретт? — голос Скарлетт задрожал.

— Скажу позже, сейчас некогда. Делай, что я сказал.

Он держал девушек за руки, стараясь не выдавать волнения.

— Мистер Батлер! — крикнул один из мужчин, направляясь к Ретту, остальные последовали за ним.

«Это мне не нравится, — подумала Скарлетт, — они его зовут мистер Батлер вместо мистер Ретт. Они явно не дружелюбны, и их около пятидесяти».

— Стойте, где стоите, я сейчас подойду, — крикнул им Ретт, — только провожу девушек.

Розмари оступилась и чуть не упала. Ретт подхватил ее.

— Мне наплевать, если даже у тебя сломана нога, все равно иди.

— Я в порядке, — пролепетала Розмари.

«Какой у нее безжизненный голос», — подумала Скарлетт. Она ненавидела себя за то, что внутри у нее все дрожало от страха. Слава Богу, они почти пришли. Еще несколько шагов. Только когда показались зеленые террасы, она позволила себе перевести дух.

Они завернули за угол кирпичной террасы и увидели человек десять белых, сидящих на ступеньках, прислонившись к стене.

На коленях небрежно лежали ружья и пистолеты. Шляпы были глубоко надвинуты на глаза, но Скарлетт понимала, что глаза, почти скрытые под широкими полями шляп, пристально следят за ними. Один из сидящих презрительно сплюнул табачную жвачку, чуть не попав прямо на блестящие сапоги Ретта.

— Благодари Бога, что не попало ни капли на мою сестру. Клинч Докинс, — сохраняя спокойствие, сказал Ретт, — иначе я бы тебя убил. Я с вами поговорю через минуту, ребята. Сейчас я кое-чем занят.

Он говорил легко и непринужденно. Но Скарлетт могла почувствовать напряжение, с каким он сжимал оружие… Она подняла голову и, стараясь подражать Ретту, твердо проследовала дальше. Никто не посмел больше сказать им ни слова.

Войдя в дом, Скарлетт погрузилась в темноту. Ну и вонь! Ее глаза быстро привыкли, и она увидела, что на полу и скамейках — везде сидели белые вооруженные люди с голодным и злым блеском в глазах. Пол был заплеван и загажен. Скарлетт собрала складки юбки и аккуратно стала подниматься по лестнице наверх, как будто делала это первый раз в жизни. Еще не хватало, чтобы всякая сволочь заглядывала ей под юбку!

— Что происходит, мисс Скарлетт? Никто мне ничего не может объяснить! — сразу выпалила Панси, как только дверь спальни плотно закрылась за ними.

— Заткнись! — оборвала ее Скарлетт. — Ты хочешь, чтобы тебя услышала вся Северная Каролина?

— Мне ничего не нужно от Северной Каролины. Я хочу обратно в Атланту. Мне здесь очень не нравится.

— Никому нет дела до того, что тебе нравится и что нет. Иди сядь в тот угол и сиди там молча. Если я услышу хоть один писк, я с тобой что-то сделаю.

Она посмотрела на Розмари. Она была очень бледной, однако казалось, что она старается держаться изо всех сил. Она сидела на краю кровати, уперев свой взгляд в какую-то картинку на стене, как будто увидела ее в первый раз.

Скарлетт подошла к окну, которое выходило как раз на задний двор. Она осторожно отодвинула занавески и посмотрела вниз. Был ли Ретт там? Боже, он там! Она могла видеть лишь его шляпу среди остальных шляп и машущих рук. Разрозненные раньше группы чернокожих сейчас собрались в одну бушующую толпу.

«Они могут разорвать его в момент, — подумала она, — и я не могу их остановить». Она в сердцах задвинула занавеску.

— Лучше отойти от окна. Скарлетт, — очнулась Розмари. — Если Ретт будет сейчас заботиться о нас с тобой, то он вообще ничего не сможет сделать.

Скарлетт набросилась на нее.

— Тебе все равно, что там происходит?

— Совсем не все равно, но понять пока ничего нельзя. И у тебя ничего не получится…

— Я только знаю, что Ретта могут там разорвать на части, эти чертовы чернокожие. Почему эти табакоплеватели сидели там с оружием?

— Ну и попали мы в переделку. Я знаю некоторых черных, они работают на фосфатной шахте. Они совсем не заинтересованы в том, чтобы с Реттом что-нибудь случилось. Они могут потерять работу. Кроме того, многие из них — это люди Батлера. Но они белые. Вот чего я опасаюсь. И боюсь, Ретт тоже.

— Ретт ничего не боится!

— Конечно. Было бы глупо думать иначе. Но я очень боюсь, и ты тоже.

— Я нет!

— Ну и дура.

Реакция Розмари поразила Скарлетт, как удар молнии. Ее голос был так похож на голос Джулии Эшли. Полчаса с женщиной-драконом, и Розмари превратилась в чудовище.

Она резко прильнула к окну. Смеркалось. Что же там происходит?

Она ничего не могла разглядеть. Только темные тени на темном фоне. Был ли Ретт все еще там? Она приставила ухо к оконной створке. Но единственное, что удалось услышать в тот момент, — так это сопение Панси.

«Если я что-нибудь не предприму, я сойду с ума». Она нервно заходила по комнате из угла в угол.

— Почему в таком большом доме такие маленькие спальни? — недовольно спросила Скарлетт. — В Таре любая из комнат в два раза больше этой.

— Тебе действительно интересно? Тогда присядь. Вон в ту качалку у того окна. Лучше покатайся вместо того, чтобы ходить. Я сейчас зажгу лампу и расскажу тебе о Данмор Лэндинге, если хочешь слушать.

— Я не могу просто так сидеть. Я иду вниз и узнаю, что же все-таки происходит.

Скарлетт рванулась к двери.

— Если ты это сделаешь, он тебе этого никогда не простит.

Скарлетт вернулась на место.

Страсти на улице разгорались. Сердце Скарлетт было готово выпрыгнуть наружу. Скарлетт взглянула на Розмари, та сидела, как ни в чем ни бывало, со своим обычным выражением на лице. Желтый свет керосиновой лампы делал интерьер комнаты очень живописным. Она еще походила в растерянности и плюхнулась в качалку.

— Хорошо, расскажи мне о Данмор Лэндинге.

Она стала яростно раскачиваться. И Розмари начала свой рассказ об этом месте, которое так много для нее значило. А Скарлетт с яростным удовольствием продолжала раскачиваться.

— Дом, — начала Розмари, — имел такие маленькие спальни потому, что раньше здесь были кельи монахов. А этажом выше были кельи их слуг. Внизу был кабинет Ретта и столовая, которая сейчас используется и как гостиная. Все стулья были обиты красной кожей, — мечтательно произносила Розмари. — Когда все мужчины уезжали на охоту, я любила спускаться вниз и вдыхать запах этих кресел, дыма сигар и виски. Данмор Лэндинг назван в честь места, где праотцы Батлеров жили на Барбадосе, куда уехали из Англии давным-давно. Наш дед приехал оттуда сто пятьдесят лет назад. Он построил Лэндинг и разбил сады. Его жену до замужества звали София Розмари Росс. Вот откуда мое имя.

— А почему Ретта так зовут?

— В честь нашего деда.

— Ретт мне рассказывал, что дед был пиратом.

— В самом деле? — засмеялась Розмари. — Ну, он скажет. Дед пережил Английскую блокаду во время Революции так же, как Ретт пережил блокаду янки в нашей войне. Дед решил выращивать здесь рис. Я думаю, что он, конечно, занимался еще чем-нибудь. Но главное его дело было рис.

Скарлетт закачалась еще яростнее. «Если она опять про рис, то я сейчас заору».

И Скарлетт завопила, но он оружейной пальбы, которая с треском разорвала относительное спокойствие ночи. Скарлетт подлетела к окну. Затем к двери. Розмари за ней. Обхватив своими сильными руками Скарлетт за талию, она потащила ее обратно.

— Пусти, Ретт, наверное… — она захрипела: так сильно ее сжала Розмари.

Скарлетт пыталась вырваться. В висках застучала от напряжения кровь. В глазах стало темнеть. Ее руки беспомощно повисли, и только тогда Розмари ее отпустила.

— Извини, Скарлетт, — донеслось до нее откуда-то. — Я не хотела.

Скарлетт жадно глотала воздух. Она опустилась на четвереньки и пыталась отдышаться.

Прошло много времени, прежде чем она смогла заговорить. Она подняла голову и увидела Розмари, стоящую спиной к двери и полную решимости.

— Ты меня чуть не убила, — пролепетала Скарлетт.

— Извини, я не хотела. Надо же было тебя как-то остановить.

— Почему? Я хотела к Ретту. Мне нужно в Ретту.

Он сейчас для нее значил больше, чем весь мир. Неужели эта глупая девчонка не может этого понять? Она никого никогда не любила, и никто ее не любил.

Скарлетт попыталась подняться на ноги. «О, Святая Мария, Матерь Божья, я такая слабая». Ее руки нащупали спинку кровати. Она была бледная, как привидение, а глаза сверкали холодным огнем…

— Я иду к Ретту, — сказала она.

Скарлетт попыталась приблизиться к двери, но не смогла даже сдвинуть Розмари с места.

— Он не хочет тебя, — тихо произнесла Розмари. — Он сам мне сказал.

Глава 24

Ретт замолк на полуслове. Он посмотрел на Скарлетт и сказал:

— Что с тобой? Нет аппетита? Говорят, здесь воздух очень располагает к аппетиту. Ты удивляешь меня, дорогая. Это в первый раз я вижу, чтобы ты отказывалась от пищи…

Она оторвала свой взгляд от нетронутой тарелки и уставилась на него. Как он вообще может с ней разговаривать так спокойно? С кем еще он говорил, кроме Розмари? Наверное, весь Чарльстон знает, что он поехал в Атланту, а она, как дура, поперлась за ним.

Она опять опустила взгляд в тарелку, лениво перебирая вилкой кусочки пищи.

— Что же все-таки произошло, — спросила Розмари. — Я так ничего и не поняла.

— Произошло то, что и предполагали мы с мисс Джулией. Ее работники с плантаций и мои шахтеры организовали заговор. Ты знаешь о том контракте, который был подписан ровно год назад, первого января. Люди Джулии пришли к ней и сказали, что я плачу почти в два раза больше, и если она не увеличит плату, то они уйдут ко мне. Мои тоже втянулись в эту игру. Они сделали то, что всегда делают белые бедняки в таких случаях. Похватали винтовки и решили немного пострелять. Они пришли в дом, выпили весь виски и устроили бардак. Отправив вас наверх, я сказал им, что предпочитаю своими делами заниматься сам. И мне стоило большого труда увести всех на задний двор. Черные перепугались. Я их убедил, что белые скоро успокоятся и разойдутся по домам… Затем я вернулся к белым и сказал, что и им тоже следует разойтись. Но немножко поспешил. В следующий раз буду умнее. Клинч Докинс совсем рехнулся и стал искать приключений на свою голову. Он обозвал меня негритянским услужником и направил в мою сторону пистолет. У меня не было времени, чтобы выяснять, пьян ли он, чтобы выстрелить. Я просто аккуратненько выбил у него пушку из рук. Однако он успел нажать на курок и наделать в небе много дырок.

— И всего-то, — воскликнула Скарлетт. — Ты бы мог хотя бы нас поставить в известность.

— Мне было не до этого, радость моя. Гордость Клинча была задета, и он схватился за нож. Я достал свой, и в результате сражения я отрезал ему нос.

Розмари издала необъяснимый звук.

Ретт успокоительно взял ее ладошку.

— Только самый кончик. В любом случае, его нос был таким длинным. Я его так хорошо подправил.

— Но, Ретт, он не оставит это так, он будет мстить.

Ретт отрицательно покачал головой.

— Нет, уверяю тебя, нет. Это была честная схватка, настоящий поединок. К тому же Клинч — один из моих компаньонов. Мы служили вместе в армии Конфедерации. Он был заряжающим при орудийном расчете, а я им командовал. Нас слишком много связывает, чтобы ссориться из-за кончика носа.

— Жаль, что он тебя не прикончил, — отчетливо произнесла Скарлетт. — Я устала и иду спать.

Она отодвинула стул и не спеша пошла в комнату.

Ретт с подчеркнутой медлительностью сказал ей вдогонку:

— Нет лучшего благословения, чем благословение любящей жены.

Внутри Скарлетт все кипело от злости.

— Надеюсь, что Клинч здесь где-нибудь за углом поджидает тебя, чтобы уж наверняка всадить в тебя пулю.

И уж точно в этот момент она не стала бы проливать слезы из-за второй пули, для Розмари.

Розмари подняла бокал с вином.

— Хочу выпить за то, чтобы этот день поскорее окончился.

— Скарлетт больна? — спросил брат сестру. — Я всего лишь пошутил насчет аппетита. Не есть — это совсем не похоже на нее.

— Она расстроена.

— Я ее видел расстроенной гораздо чаще, чем ты. И обычно она ест лучше, чем скаковая лошадь.

— Это не только из-за характера. Пока вы там друг другу резали носы, мы тоже времени не теряли и устроили небольшой поединок.

Розмари описала в красках состояние Скарлетт в тот момент, ее стремление вырваться к нему.

— Я не знала, насколько опасно ей было спускаться вниз. И не дала ей выйти. Думаю, я сделала правильно.

— Ты абсолютно права. Кто знает, что могло случиться.

— Но мне кажется, я держала ее очень крепко, и она чуть не задохнулась.

Точнее, я ее чуть не удушила, — смутилась Розмари.

Ретт чуть не упал со стула от смеха.

— Бог мой! Я бы все отдал, чтобы увидеть эту схватку. Скарлетт О'Хара положена на лопатки девчонкой! Должно быть, сотни девчонок в Джорджии хлопали бы тебе в ладоши до мозолей, если бы только узнали.

Однако краска не сходила с лица Розмари. Она прекрасно понимала, что не это было причиной расстройства Скарлетт. Ретт же был по-прежнему весел, и ничто не могло испортить ему настроение.

Скарлетт проснулась задолго до рассвета. Она лежала без движения в темной комнате. Она старалась заснуть или хотя бы пролежать до тех пор, когда кто-нибудь встанет и загремит чем-нибудь внизу. Но, как назло, все было тихо.

Заурчало в желудке, и она с ужасом вспомнила, что, кроме тех сандвичей у Эшли позавчера за завтраком, она ничего не ела. Вот из-за чего она проснулась! Она так хочет есть!

Тонкая шелковая ночная рубашка была слишком легкой для такой холодной ночи. Она закуталась в теплое толстое покрывало и медленно стала спускаться вниз. Слава Богу, в камине еще теплился огонь. Он слабо освещал ей дорогу и давал хоть какое-то тепло. В темноте она разглядела дорогу на кухню. Ей было все равно, что есть. Лишь бы набить чем-нибудь желудок.

— Стой на месте, или я прострелю тебе черепок! — резко прозвучал в тишине голос Ретта. Скарлетт вздрогнула от страха. Покрывало соскочило на пол, и ее обдал холодный ночной воздух.

— Меткий стрелок, — заключила с сарказмом Скарлетт, подбирая покрывало. — Мало ты меня испугал вчера. Я чуть сама из себя не выпрыгнула.

— Что тебя привело сюда, Скарлетт, в столь ранний час? Я ведь мог застрелить тебя.

— Что ты здесь делаешь, прячась и пугая людей? — спросила Скарлетт, выглядя в своем одеянии, как верховный судья. — Я иду на кухню завтракать, — произнесла она полным достоинства голосом.

Ретта развеселила эта сцена.

— Я сейчас разведу огонь. Я и сам думал сварить себе кофе.

— Это твой дом. Я думаю, ты можешь себе позволить, если захочешь.

Скарлетт в виде кокона стояла у закрытой двери на кухню.

— Может быть, ты откроешь мне дверь? Ретт подбросил пару поленьев в камин. Жар камина в момент превратил их в огонь. Лицо его стало серьезным, он открыл дверь и проследовал за Скарлетт. На кухне было темно.

— Если ты позволишь, — Ретт чиркнул спичкой и зажег лампу.

Скарлетт чувствовала скрытый смех в его голосе, но это совсем ее не злило.

— Я так голодна, что могу съесть лошадь, — определила она.

— Но только не лошадь. У меня всего их три, и две из них ни на что не годятся.

Он надел стеклянный колпак на лампу и ласково улыбнулся Скарлетт.

— Как насчет яиц и куска ветчины?

— Два куска.

Скарлетт села на лавку около стола, подобрав под себя ноги. Ретт тем временем развел в плите огонь. Когда огонь разгорелся, она протянула к нему свои ноги.

Ретт принес начатый кусок ветчины, масло и яйца из буфета.

— Кофемолка сзади тебя на окне, кофе там же в банке. Если ты смелешь кофе, пока я нарежу ветчину, завтрак будет готов гораздо раньше.

— Почему бы тебе не смолоть кофе, пока я буду варить яйца?

— Потому, что плита еще не нагрелась, мисс привереда. Рядом с кофемолкой хлеб. Порежь хлеб хотя бы. Я все приготовлю.

Под салфеткой Скарлетт обнаружила хлеб. Отломила кусок, засунула в рот. И, жуя, стала молоть кофе. В воздухе разлился запах жареной ветчины.

— Ах, как пахнет, — радостно воскликнула она.

Быстрыми движениями она домолола кофе.

— Где кофейник? Она обернулась и, увидев Ретта, засмеялась. Тот стоял посреди кухни с кухонным полотенцем за пазухой и вилкой в руках.

— Что смешного?

— Ты что, штаны бережешь? Они у тебя сгорят вместе с полотенцем. Я должна была у тебя прежде спросить, умеешь ли ты что-нибудь.

— Чепуха, мадам. Я люблю готовить на открытом огне. Это возвращает меня к тем дням, когда мы готовили мясо на привалах.

— Вы действительно готовили так мясо? В Калифорнии?

— Да. Говядину или баранину — или мясо того, кто не захотел мне сварить кофе.

Они молча завтракали. Было тепло и мило в темной комнате. Сквозь щели в плите пробивался красный свет. Запах кофе приятно щекотал нос. Скарлетт захотелось, чтобы этот завтрак продолжался вечно. «Розмари, наверное, наврала. Ретт не мог сказать, что я ему не нужна».

— Ретт?

— М-м-м? — он отхлебывал кофе.

Она хотела спросить, хочет ли он, чтобы это продолжалось очень долго, но побоялась все испортить.

— А есть сливки?

— В буфете. Я принесу. Держи ноги в тепле…

Она не выдержала.

— Ретт?

— Да?

— Может ли у нас с тобой вот так хорошо быть вечно? Ведь нам сейчас действительно хорошо. Зачем ты притворялся, что ненавидишь меня?

— Скарлетт, — произнес он устало, — животное нападает, когда его ранят. Инстинкт сильнее рассудка, сильнее желаний. Когда я приехал в Чарльстон, ты постоянно загоняла меня в угол. Постоянно меня торопила. Ты и сейчас это делаешь. Ты не можешь меня оставить наедине с самим собой. Ты не можешь меня отпустить.

— Я отпущу тебя.

— Тебе не нужна доброта, тебе нужна голая любовь. Безоговорочная любовь. Но ты ее тогда не хотела. Я весь выдохся.

Голос Ретта становился холоднее, в нем все сильнее чувствовалось безразличие.

— Пойми, Скарлетт. В моем сердце было любви на тысячу долларов. Золотом, а не в бумажках. И я все потратил на тебя, до последнего пенни. Я банкрот. Ты меня выжала, как тряпку.

— Я была неправа, Ретт. Извини. Я лишь пытаюсь что-то вернуть.

Мысли завертелись в голове Скарлетт. «Я могу отдать ему тысячи долларов из своего сердца, — думала она. — И он бы снова полюбил меня, потому что не был бы банкротом. Он бы получил все сполна. Если бы только ему все это было нужно. Я должна его заставить…»

— Скарлетт! — продолжал Ретт. — Нет возврата в прошлое. Не разрушай то немногое, что еще осталось. Пусть останется доброта. Мне от этого только лучше.

Она ухватилась за его слова.

— Да, конечно, Ретт, пожалуйста, будь таким же добрым, как и прежде, пока я не разрушила наш замок. Я не буду больше тебя терзать. Давай просто будем друзьями, пока не вернемся в Атланту. Мне будет этого достаточно. Мне так было хорошо за нашим завтраком. У тебя пятно на переднике.

Она благодарила Бога за то, что в этой темноте он не мог разглядеть ее лица так же, как и она его.

— Это все, что ты хотела узнать? — сказал Ретт, плохо скрывая облегчение. Скарлетт глотнула побольше кофе, чтобы успеть обдумать, что ответить. Но она смогла лишь притворно засмеяться.

— Да, конечно, глупо. Я чувствовала, что мне не светит. Но казалось, нужно все-таки попробовать. Я больше не стану тебя терзать, но не порть мне Сезона. Ты знаешь, как я люблю праздники. И если уж ты такой добрый, налей мне еще кофе.

После завтрака Скарлетт поднялась к себе, чтобы одеться. Было еще темно, но она была так возбуждена, что не могла и думать о сне. «Вот все и уладилось», — подумала она. Завтрак ему тоже понравился. Она в этом уверена.

Она надела коричневый дорожный костюм и зачесала назад волосы, закрепив их шпилькой. Слегка попрыскалась одеколоном, чтобы напомнить себе, что она все-таки женщина…

Она старалась пройти по коридору, как можно тише. Чем дольше будет спать Розмари, тем лучше. Почти рассвело. Скарлетт задула лампу. «О, дай Бог, это будет хороший день. Дай Бог не наделать ошибок. Пусть весь день будет таким же, как завтрак. И вся следующая ночь. Эта ночь — новогодняя».

Стояла особая предрассветная тишина. Стараясь не наделать шума, Скарлетт спустилась вниз. Ярко горел огонь. Должно быть, Ретт подбросил еще дров, пока она одевалась. Она с трудом могла различать темную тень, обрамленную падающим от окна серым светом. Он сидел в кабинете спиной к ней. Она на цыпочках подошла к его двери и осторожно постучала.

— Можно, я войду? — прошептала она.

— Я думал, ты легла спать, — сказал Ретт. Его голос был усталым. Она вспомнила, что он всю ночь провел, охраняя дом. И ее. Ей захотелось прижать его голову к своей груди и снять усталость.

— Не было смысла ложиться спать. С рассветом тараканы зашуршали, как сумасшедшие. Ничего, если я здесь посижу?

— Входи, — сказал Ретт, не глядя на нее.

Скарлетт вошла и тихо села. «Интересно, почему он так напряженно смотрит? Ждет нападения Клинча Докинса?»

Закукарекал петух и испугал ее. За окнами скользнули первые лучи рассвета. И так, картина, которую увидела Скарлетт, заставила ее закричать. Сожженный дом темнел своими неровными руинами, казалось, что он еще тлеет, а Ретт спокойно смотрит, как он догорает.

— Не смотри, Ретт, — умоляла Скарлетт. — Не причиняй себе лишней боли.

— Мне нужно было быть там. Я должен был их остановить.

Его голос, казалось, не принадлежал ему.

— Вовсе нет. Их там могли быть сотни… Они бы убили тебя и сожгли все вокруг.

— Они не убили Джулию Эшли, — сказал он как-то неуверенно.

Красный свет за окном переходил в золото, от чего отчетливее стали видны черные зияющие дыры каминов. Ретт отвернулся от окна и яростно схватил рукой подбородок, настолько яростно, что стало слышно, как шуршит под пальцами небритая щетина. Под глазами образовались синяки, видные даже в темной комнате. Черные волосы были в беспорядке. Он встал, зевнул и потянулся.

— Сейчас все спокойно, я могу прилечь. Вы с Розмари постерегите.

Он лег на лавку и сразу заснул.

Скарлетт наблюдала, как она спит.

«Я никогда ему не скажу, что люблю его. Это делает его слишком самоуверенным. Я никогда это не скажу…»

Глава 25

С утра Ретт был чем-то озабочен. Он просил Скарлетт и Розмари не мешать и уйти куда-нибудь. Он строил что-то вроде трибуны, чтобы на следующий день устроить здесь церемонию с речами.

— Рабочий люд не любит присутствия женщин на таких мероприятиях.

И мне не хочется, чтобы мама задавала мне вопросы, откуда девочки узнали так много не самых лучших слов.

Послушавшись Ретта, девушки отправились погулять в сад. Дорожки были довольно пыльные, и скоро черные туфли Скарлетт стали серыми. Как здесь все отличалось от Тары, даже земля. Ей все казалось ненастоящим: и пыль не была красной, и овощи были слишком большими, а многие ей не были известны.

Но сестра Ретта любила владения Батлеров с такой страстью, что даже удивляла Скарлетт. «Почему она так восхищается этим местом, как я восхищаюсь Тарой?» Розмари не замечала попыток Скарлетт найти знакомую ей землю.

Она была потерянной в потерянном мире: Данмор Лэндинг перед войной.

— Это место называлось «сад-невидимка» потому, что эта живая ограда вдоль тропинки скрывала его от людского глаза до тех пор, как ты в него не войдешь. Когда я была маленькой, я там пряталась, чтобы не идти мыться. Слуги бродили по тропинкам, кричали и не могли найти меня. Я себе казалась тогда такой умной. И когда мама меня находила в саду, она изображала удивление… я ее так люблю.

— У меня тоже была мама. Она…

Розмари ничего не слышала, кроме себя самой.

— Вниз по тропинке будет сверкающий пруд. Там плавали лебеди черные и белые. Ретт говорит, что, может быть, они вернутся. Для них там всегда все готово. Видишь заросли кустарника? Они специально посажены для лебедей, чтобы они могли там строить гнезда. Там был маленький греческий замок. Многие боятся лебедей из-за клювов и крыльев. Но наши позволяли мне даже плавать с ними. Мама читала мне «Гадкого утенка», сидя на скамейке. Когда я выучилась читать, я читала его лебедям…

— Эта дорожка ведет в розовый сад. В мае его запах чувствуется за милю… Там, вниз по реке, был огромный дуб с дуплом. Ретт его соорудил, когда был еще мальчиком. Затем я там играла. Я забиралась внутрь с книгой, брала с собой пирожных и могла там сидеть часами. Дуб гораздо лучше, чем беседка, которую мне сделал папа. Там все было игрушечным, игрушечная мебель, чайная посуда, куклы…

Идем сюда. Здесь болото. Может быть, здесь еще остались аллигаторы.

Погода хорошая, и они не должны сидеть в своих зимних жилищах.

— Нет, спасибо. Ноги устали. Я посижу минутку на камне.

Камень оказался куском статуи женщины, одетой в античные одежды. На самом деле Скарлетт не устала, просто у нее не было никакого желания смотреть на аллигаторов. Она уселась на камень, подставляя спину под солнце. Постепенно она начала привыкать к окружающей ее природе. Жизнь здесь была совсем не такая, как в Таре. Жизнь здесь текла совсем по другим законам, о которых она совсем ничего не знала.

Несмотря на тепло солнца, она немножко замерзла. «Даже если Ретт будет вкалывать до конца дней своих, он никогда не сможет его сделать таким, каким оно было когда-то. Он, по-моему, этим и хочет заняться. И у него совсем не будет оставаться времени для меня. И даже будучи специалистом в луке или морковке, она не смогла бы приобщиться к его жизни, в любом случае.

Розмари вернулась разочарованная: она не нашла ни одного аллигатора. Она без умолку тараторила на всем пути обратно, рассказывая Скарлетт о полях и садах, умиляя ее байками про сорта риса и про то, как косить траву, веселыми историями из своего детства.

— Ненавижу лето!

— Почему? — удивилась Скарлетт.

Она всегда любила лето. Когда много праздников каждую неделю, шумно и весело.

Розмари ей рассказала, что летом все отправляются в город, потому что с болот поднимается какая-то зараза и можно заболеть малярией. Все, кто могут, уезжают в мае и возвращаются с первыми заморозками в октябре.

В конце концов, тогда у Ретта может оставаться время на нее. Здесь тоже есть Сезон. И Ретт должен приезжать, чтобы сопровождать маму, сестру и ее. Она была даже рада отпустить его к своим цветам. На целых пять месяцев, если остальные семь он будет с ней. Она даже могла бы выучить названия его камелий.

— Что это? — Скарлетт уставилась на огромный белый предмет, который напоминал ангела, стоящего на большом постаменте.

— О, это наша могила. Ей уже сто пятьдесят лет. Когда я протяну ноги, тоже буду здесь лежать. Янки немного попортили ангела. Но могилы оставили нетронутыми. Я слышала, что иногда они разрывали могилы в поисках драгоценностей.

Дитя ирландского иммигранта. Скарлетт была потрясена долголетием и постоянством этой традиции. «Я вернусь в то место, где дороги ведут вглубь», — сказал однажды Ретт. Сейчас она понимала смысл этих слов.

— Пошли, Скарлетт. Ты как будто приросла. Мы почти пришли. Скоро отдохнешь.

Скарлетт вспомнила, почему она пошла на эту прогулку.

— Я совсем не устала. Я думаю, скоро праздник. И нужно собрать несколько веток сосны, чтобы украсить дом…

— Отличная мысль. Здесь полно сосен. Очень хорошо, — сказал Ретт, осматривая только что сооруженную платформу, украшенную белыми, красными и голубыми лентами. — Выглядит очень симпатично, как раз для праздника.

— Что за праздник? — поинтересовалась Скарлетт.

— Я пригласил издольщиков с семьями. Очень нужное дело. К утру они так напьются, что у них не возникнет желания завтра выяснять отношения с черными. Ты, Розмари и Панси отправитесь наверх перед их приходом. Здесь все будет очень круто.

Скарлетт сидела в спальне и молча смотрела на огонь свечи. На улице готовились к новогоднему фейерверку. Как она жалела, что не осталась в городе. Завтра она весь день просидит, как взаперти. А к тому времени, когда они рассчитывают вернуться, будет слишком поздно делать себе прическу для бала.

И Ретт никогда не поцелует ее.

За все прошедшие дни Скарлетт получила столько удовольствия, сколько не получала за всю свою жизнь. Она была прекрасна. Она была в центре внимания. На приемах мужчины вились вокруг нее. А она флиртовала с ними, как в былые времена, становясь все прекрасней. Ей как будто опять было шестнадцать.

Но скоро ей все наскучило. Ей был нужен только Ретт, но к нему ей так и не удалось приблизиться. Он был обходителен в присутствии других. Но Скарлетт была уверена, что он постоянно смотрит на календарь, считая дни, когда сможет уехать от нее. Неужели он навсегда потерян для нее?

Особое раздражение вызывала дружба Ретта с Томми Купером. Юноша постоянно крутился вокруг Ретта. И тот был к нему благосклонен. Томми на рождество подарили яхту, и Ретт учил его с ней обращаться. В доме на втором этаже был маленький телескоп. И Скарлетт, кусая губы от злости, следила за тем, как они кружили по водной глади, как птицы… «Почему бы и меня не взять покататься? Я так люблю кататься! Раньше так много каталась и в такой лохани, как у Томми. Им там хорошо, они так счастливы!»

К счастью, у нее не всегда было время просиживать у этого шпионского глазка. По-прежнему приемы и вечеринки оставались главным занятием Сезона. Да и другие дела были.

Было бы, конечно, лучше, если бы ревновал Ретт, а не она. Но было как раз наоборот. Его, казалось, не трогала та привлекательность, которую вновь приобрела Скарлетт. Безрезультатно!

Она должна его заставить заметить ее! Она решила выбрать одного из дюжины поклонников: богатого, красивого, моложе, чем Ретт. Такого, который мог бы вызвать ревность. Она покрасилась, обильно надушилась и отправилась на охоту, сделав при этом самое невинное выражение лица.

Мидлтон Кортни строен и красив, с выразительными глазами, ослепительно белыми зубами и не менее ослепительной улыбкой. Скарлетт он показался самым изысканным мужчиной в городе. Самое главное, у него была тоже фосфатная шахта и в двадцать раз больше, чем у Ретта.

Он взял ее руку в приветственном реверансе, посмотрел украдкой и улыбнулся:

— Дорогая, я почел бы за честь пригласить вас на следующий танец.

— Если бы вы этого не сделали, вы бы разбили мое сердце.

Когда полька кончилась, Скарлетт небрежно раскрыла веер и замахала так, что волосы стали развеваться в разные стороны…

— Боже, я чувствую, что мне не хватает воздуха, я так могу упасть в обморок, прямо вам на руки, мистер Кортни.

— Будьте так добры.

Он предусмотрительно подставил согнутую руку. Скарлетт почти повисла, и он довел ее до скамьи около окна.

— О, пожалуйста, мистер Кортни, сядьте передо мной и чуть пониже.

У меня болит шея, и так мне будет удобно смотреть на вас.

Кортни уселся, очень даже близко.

— Совсем не хочу быть причиной неудобств для вашей шеи, — сказал он.

Его глаза медленно скользили вниз по шее, груди. Он был не менее опытным в той игре, в которую они играли.

Она сидела, опустив скромно глаза, как будто понимала, чего хочет Кортни. Украдкой она бросала на него взгляд сквозь ресницы.

— Надеюсь, что эта моя слабость, вы понимаете, не предлог удержать вас и лишить возможности потанцевать с девушкой вашего сердца.

— Леди, с которой я сейчас разговариваю, и есть девушка моего сердца, миссис Батлер.

Скарлетт посмотрела ему прямо в глаза и обольстительно улыбнулась.

— Будьте осторожны, мистер Кортни. Вы рискуете вскружить мне голову.

— Я этим и занимаюсь, — сказал он ей прямо на ухо, и она почувствовала тепло его дыхания на своей груди.

Очень скоро публичный роман стал предметом обсуждения номер один в Сезоне. Сколько раз они танцевали вместе на каждом балу, когда они пили вино из общего бокала…

Жена Мидлтона, Эдит, становилась все белее и белее. И никто не мог понять невозмутимости Ретта. Почему он ничего не делает? Маленький мир Чарльстона находился в недоумении.

Глава 26

Ежегодные гонки были вторым по значимости развлечением в Чарльстоне. А холостяки считали это единственным событием. «На вальсах много не заработаешь», — многозначительно заявляли они.

Перед войной, во время Сезона, скачки проводились целую неделю. Потом наступили годы осады, артиллерия огнем прошлась по всему городу. На огромном овальном поле, где проводились скачки, был разбит госпиталь армии Конфедерации. В 1865-м город сдался. В 1866 предприимчивый энтузиаст, банкир с Уолл-стрит Август Белмонт купил огромные ворота из камня, которые служили входом на старое поле для скачек, и перевез их; они должны были стать воротами в парке Скачек Белмонта.

Традиция балов и вечеринок возродилась спустя два года после войны. Но гораздо больше времени ушло на возобновление скачек на поле, изрытом воронками от снарядов. Но все было уже не так, как раньше. Проводился один бал вместо трех. Вместо Недели скачек проводился День скачек. Ворота так и не восстановили.

Однако в январе 1875 все население Чарльстона праздновало вторую годовщину скачек. Все машины были украшены зелено-белыми лентами в честь цвета Клуба. Лошади в зелено-белых попонах. В хвосты и гривы были вплетены красочные ленты.

Ретт подарил своим трем леди по маленькому зонтику, от солнца. Он радостно улыбался:

— Янки взяли наживку. Мистер Белмонт сам прислал двух кобыл, и Гугенхейм — одну. Они не знают о новом выводке, который Майлс Брютон спрятал на болотах. Майлс присмотрел одну трехлетку, которая с легкостью может сделать толстые кошельки худыми.

— Так вы там на деньги ставите? — поинтересовалась Скарлетт.

— Нет, просто так, наверное, — засмеялся Ретт. Он раздал женщинам пустые бланки для ставок.

— Поставьте на Милую Салли, а на выигрыш накупите себе всяких безделушек.

«В каком он хорошем настроении, — подумала Скарлетт. — Он засунул бумажку прямо мне в перчатку. Мог бы мне дать в руки. Но так бы он не коснулся моей руки. Почему он стал замечать меня? Он думает, что я увлеклась другим. Похоже, сработало».

Она беспокоилась, что зашла очень далеко с Мидлтоном, даря ему каждый третий танец. Она знала, люди говорят об этом. Ну и пусть говорят, лишь бы был прок и Ретт вернулся.

Ее поразили размеры поля. Она не могла подумать, что оно такое огромное! Что здесь будет оркестр! Так много людей. Она растерянно вертела головой.

— Ретт… Ретт, смотри, повсюду солдаты янки. Они хотят запретить скачки??

Ретт улыбнулся.

— Ты думаешь, янки не азартные люди? Они пришли сюда, чтобы поделиться с нами своими деньгами. Я с удовольствием смотрю на того полковника, вон там, с другими офицерами. Они наверняка больше проиграют, чем выиграют.

— Почему ты так уверен? — пыталась разобраться Скарлетт. — Их лошади вон какие статные, а твоя Милая Салли — болотный пони.

Ретт поджал губы.

— Внешний вид не играет роли, когда в дело вовлечены деньги. Ты можешь поставить на кобылу Белмонта. Я дал тебе деньги, ты можешь ими распоряжаться, как хочешь. Мама, пойдем наверх, оттуда лучше видно. Пойдем, Розмари.

Он взял их под руки.

Скарлетт поспешила за ними.

— Я не имела в виду…

Но она наткнулась на стену молчания. Она остановилась в недоумении. Куда же в самом деле поставить деньги?

— Могу я вам чем-нибудь помочь, мэм? — сказал рядом стоящий мужчина.

— Может быть.

Он выглядел вполне пристойно. Она виновато улыбнулась.

— Я никогда не играла на скачках.

Мужчина снял шляпу, нервно сжимая ее в руках, и как-то необычно смотрел на Скарлетт. «Может, мне не стоило с ним заговаривать?» — пронеслось в голове.

— Простите, мэм. Не удивительно, что вы меня не помните. Но я вас знаю. Вы мисс Гамильтон. Вы ухаживали за мной в госпитале. Меня зовут Сэм Форрест из Моултри, Джорджия.

Госпиталь! Перед глазами пронеслись измученные лица, кровавые бинты, гангренные пятна на телах мертвых солдат.

Лицо Форреста приняло выражение неловкости.

— Извините, мисс Гамильтон. Я не хотел вас обидеть или расстроить.

Скарлетт считала, что уже никогда ей не придется вспоминать о тех днях. Она взяла Сэма за руку и улыбнулась ему.

— Я замужем давно и ношу другую фамилию. Уже много лет я миссис Батлер. Мой муж из Чарльстона, вот почему я здесь. А ваш акцент Джорджии вызывает у меня ностальгию. Что привело вас сюда?

Его привели лошади. После четырех лет в кавалерии он разбирался только в лошадях и ни в чем другом. Он скопил немного и стал покупать лошадей.

— Сейчас занимаюсь разведением пород. И вот я здесь. Это было таким прекрасным известием для меня, что в Чарльстоне опять начались скачки. Нигде на Юге такого нет.

Скарлетт делала вид, что ей интересно, пока они шли делать ставки и обратно на трибуну. Она попрощалась с ним так, как будто, наконец, смогла отвязаться.

Трибуны были забиты, но Скарлетт без труда нашла своих по зонтикам и стала пробираться к ним. Элеонора помахала ей, Розмари смотрела куда-то в сторону.

Ретт усадил Скарлетт между Розмари и матерью. Элеонора была неестественно напряжена. Мидлтон Кортни со своей женой сидел в этом же ряду. Они приветственно помахали, и Ретт ответил. Мидлтон стал объяснять жене, где старт, где финиш. В этот момент Скарлетт громко сказала матери:

— Вы не представляете, кого я сейчас видела. Солдата из госпиталя.

И Скарлетт почувствовала, как Элеонора облегченно вздохнула.

Шевеление на трибунах усиливалось. Лошади выходили на старт. Скарлетт сидела, раскрыв рот. Очень необычно было для нее такое зрелище. Праздничный блеск, нарядно одетые наездники. Оркестр играл веселый мотивчик. Скарлетт смеялась, сама того не замечая.

— Смотрите, смотрите! — веселилась она, совсем не замечая, что Ретт смотрел не на лошадей, а на нее.

После третьего заезда объявили перерыв. Среди толпы шныряли официанты с подносами, на которых стояли бокалы, полные шампанского. Она взяла один, притворяясь, что не узнала дворецкого Минни Вентуорт. Она уже знала обычаи Чарльстона давать в долг на время даже слуг, как будто они принадлежат хозяевам торжества, и все об этом знали.

— Глупее я ничего не знала, — сказала Скарлетт, когда миссис Батлер в первый раз объяснила ей это. Как можно притворяться, если у слуги Минин Вентуорт на подносе стоит клеймо Эммы Онсон. Таковыми были некоторые причуды Чарльстона.

— Скарлетт, — позвала Розмари. — Скоро звонок. Пошли на место, пока вся толпа еще здесь.

Люди возвращались на места. Скарлетт смотрела на них через маленький бинокль, который она одолжила у мисс Элеоноры. Там были и тетушки. Слава Богу! Она не наткнулась на них во время перерыва. И Салли со своим мужем. С ними была Джулия Эшли. Она тоже делала свои ставки.

Скарлетт водила биноклем в разные стороны. Как здорово наблюдать за людьми, когда они не замечают этого. А! Там был старый Джози Энсон. Он дремал, а жена ему что-то оживленно рассказывала. Вот будет ему взбучка, если она заметит! А! Росс! Очень плохо, что он уже вернулся, но Элеонора будет рада. О, там Анна. Она выглядит, как старуха, с детьми. Наверное, это сироты. «Видит ли она меня? Идет сюда. Нет, она сюда не смотрит».

Она выглядит очень оживленной. Наконец Эдвард Купер сделал ей предложение? Должно быть. Она смотрит на него, как будто он идет по поверхности воды. Да, однозначно предложение.

Скарлетт перевела бинокль на Эдварда.

Ее сердце забилось. Там был Ретт. Он разговаривал с Эдвардом. Она выглядел так элегантно. Он навела на резкость, в поле зрения попала Элеонора. Скарлетт сидела затаив дыхание. Вокруг больше никого не было. Она посмотрела на Анну, на Ретта, опять на Анну. Не было сомнений! Скарлетт стало плохо. Потом бешенство охватило ее.

«Ах ты, несчастная воришка! Она мне так нагло льстила, а сама за моей спиной крутит романы с моим мужем. Да я ее собственными руками удушу!»

На ладонях выступил пот. Бинокль дрожал в руках. Неужели он на нее смотрит? Да нет, смеется с мисс Элеонорой… поздравления Хугеров… Халси… Пински… Сэвиджи… Скарлетт смотрела на Ретта, не отрываясь, пока глаза не заслезились.

Она больше не смотрела на Анну. Та уставилась на него, как будто хотела съесть. Но он даже не замечал этого. В принципе, беспокоиться было не о чем. Просто юная девчонка хотела окрутить взрослого мужчину.

Но почему у нее ничего не вышло? Почему не получается у всех девушек Чарльстона? Он такой красивый, такой сильный, такой…

Она снова уставилась на него. Он поправил шаль, съехавшую с плеча матери, и аккуратно взял ее за локоть. Солнце садилось, и подул прохладный ветер. Ретт осторожно повел маму к своим местам, являя собой образец заботливого сына. Скарлетт с нетерпением ждала, когда они придут.

Ретт выбрал места повыше, чтобы солнце своими последними лучами погрело мисс Элеонору. Они сидели теперь за спиной Скарлетт. Она совсем забыла про Анну.

Когда лошади пошли на четвертый круг, зрители начали вставать, отчаянно скандируя. Скарлетт запрыгала на месте.

— Весело? — Ретт улыбался.

— Отлично! Какая из них Майлса Брютона?

— Я думаю номер пять. Самая черная, номер шесть — Гугенхейма. Белмонт на последней позиции. Его иноходец под четвертым номером.

Скарлетт хотела спросить, что такое «иноходец» и «четвертая позиция», но лошади уже вышли на старт.

Наездник под пятым номером не выдержал и рванул раньше выстрела пистолета. С трибуны понеслись неодобрительные крики.

— Что случилось? — спросила Скарлетт.

— Фальстарт. Они стартуют еще раз. Посмотри на Салли. — Ее лицо было похоже на обезьянье сейчас больше, чем обычно. Ретт надуманно засмеялся. — Я бы на месте жокея ее лошади перемахнул через забор и был таков. Она смотрит так, как будто готова сделать из кожи жокея коврик в своей спальне.

— Вовсе не смешно.

Ретт засмеялся еще сильнее.

— Позволь поинтересоваться, ты тоже поставила на Милую Салли?

— Конечно. Салли Брютон — моя лучшая подруга. Да и если проиграю, то все равно не свои.

Ретт опешил.

— Отлично сказано, мэм.

Грянул выстрел, и гонки начались. Азарт настолько захватил Скарлетт, что она, не помня себя, кричала, прыгала, хватала Ретта за руку. Она даже перекрикивала всех стоящих вокруг. Когда Милая Салли, вырвавшись на полкорпуса, выиграла забег, радости Скарлетт не было предела.

— Мы победили! Мы победили! Как прекрасно! Ретт расслабился.

— Я уж думал, что вообще ни в чем не разбираюсь в этой жизни. Это действительно прекрасно. Болотная крыса выиграла у лучших кровей Америки.

Скарлетт недоуменно посмотрела на него.

— Ретт, ты хочешь сказать, что ее победа, неожиданность для тебя? После всего того, что ты мне сказал сегодня днем? Ты говорил с таким знанием дела.

Ретт улыбнулся.

— Ненавижу пессимизм. Не хотелось никому портить настроение. Ты сама разве не на Салли поставила? Только не говори, что поставила на янки.

— Я вообще не ставила.

У Ретта отпала челюсть.

— Когда сады в Лэндинге вновь зацветут, я хочу выращивать лошадей для скачек. Я даже нашла несколько кубков, которые когда-то выиграли лошади Батлеров. Они были знамениты на весь мир. Я поставлю только на лошадь, которую сама выращу.

Ретт повернулся к маме.

— Что ты купишь на свой выигрыш?

— Знаю, но не скажу.

И все вместе рассмеялись.

Глава 27

Месса несколько вдохновила Скарлетт. Ей очень нужны были внутренние духовные силы. Она еле смогла смотреть на Ретта во время ужина, который был устроен вчера Клубом скачек после заездов.

Возвращаясь после мессы, Скарлетт пыталась найти причину, чтобы только не завтракать вместе с тетушками. Но те ничего не хотели слышать.

«Нам нужно поговорить с тобой о чем-то очень важном».

Скарлетт уже предвкушала лекцию по поводу того, что она танцует слишком много с Мидлтоном Кортни.

Но, как оказалось, его имя вообще не было упомянуто.

— Мы узнали, что ты уже Бог знает сколько не писала своему дедушке Робийяру, Скарлетт.

— С чего вдруг я буду ему писать? Этому старому крабу, который за всю жизнь и пальцем не пошевелил ради меня.

Элали и Полина онемели от шока. «Прекрасно!» — подумала Скарлетт. Ее глаза победно блестели.

— Вам нечего ответить, не правда ли? Он никогда ничего не делал для меня. И для вас тоже. Кто вам дал денег на то, чтобы душа не рассталась с телом, когда дом чуть не продали за неуплату долгов? Не дед, это уж точно. Я. Я дала денег, чтобы достойно похоронить дядю Кэри. И благодаря мне вам есть что одеть и чем накрыть стол. Вам только остается смотреть на меня, как двум лупоглазым лягушкам. Вам нечего мне сказать?»

Но у тех было, что сказать! Об уважении к старшим, о долге, о добропорядочности, о преданности семейным традициям.

Скарлетт грохнула чашкой о блюдце.

— Хватит нотаций, тетя Полина! Я устала от них до смерти! Мне наплевать на дедушку Робийяра. Он был груб с мамой, со мной, я ненавижу его. Пусть даже за это мне придется гореть в аду!

Она выпустила пар и сразу почувствовала себя легче. Слишком долго копилось! Слишком много было вечеринок, завтраков, приемов, где ей приходилось держать язык за зубами, притворяться и выслушивать о достоинстве предков и прапредков, вплоть до древнейшего средневековья.

— Не смотрите на меня так, как будто у меня выросли рога или в руках вилы. Вы знаете, что я права. Но вы не так воспитаны, чтобы говорить об этом вслух! Дед мешал всех с дерьмом. Я дам вам сто долларов, если он ответит на ваши письма. Он их даже не читает. Так же, как и я ни разу не читала его писем. Потому что там всегда одно и то же. Стремление побольше захапать денег!

Скарлетт закрыла рот рукой. Она зашла слишком далеко. Она нарушила три непреложных правила южного кодекса поведения. Она упомянула слово «деньги», напомнила старухам, что те находятся на ее иждивении, и она «добила» поверженного врага. Ее охватил стыд, когда она посмотрела в глаза тетушкам. «Я никогда не была такой прямолинейной и никогда не была великодушной. Я могла бы им дать гораздо больше, совсем не жалея об этом».

— Простите меня, — прошептала она дрожащим голосом и заплакала.

Прошло некоторое время, прежде чем Элали вытерла глаза и нос платком.

— Я слышала, у Розмари появился новый поклонник, — сказала она неровным голосом, — говорят, очень милый. Ты его не видела, Скарлетт?

— Он из хорошей семьи? — добавила Полина.

Скарлетт сморщилась, но лишь слегка.

— Его зовут Эллионт Маршалл. Смешнее типа я не видела. Длинный, как жердь, и тощий. Должно быть, он храбрый. Но если он будет слишком досаждать Розмари, она разорвет его на кусочки. К тому же он янки.

Тетушки издали звук неодобрительности. Скарлетт закивала головой в знак согласия.

— Из Бостона, — Скарлетт старалась говорить медленно и многозначительно. — И мне кажется, более обамериканившегося янки вы не встретите. Какое-то крупное предприятие по удобрениям открылось, и он там работает управляющим…

Скарлетт откинулась на спинку стула, уселась поудобнее, рассчитывая на долгую беседу.

Когда время завтрака вышло за всякие границы, Скарлетт встала и поблагодарила за прекрасно проведенное время.

— Я не могу остаться дольше. Мисс Элеонора будет ждать меня к обеду.

Я ей обещала. Надеюсь, что мистера Маршалла не позовут к обеду. Янки совсем не чувствуют, когда им не рады, и могут прийти в любой момент.

Скарлетт поцеловала тетушек.

— Если придется обедать с янки, возвращайся к нам, — пошутила Элали.

— Вот именно, — подхватила Полина. — И постарайся поехать с нами на день рождения отца в Саванну. Мы едем на трехчасовом поезде, сразу после мессы.

— Спасибо, тетя Полина, но у меня скорее всего не получится. У нас приглашения практически на все дни и ночи Сезона.

— Но, дорогая. К тому времени Сезон вроде кончится.

Слова Полины резанули слух. «Почему Сезон такой короткий? Совсем не остается времени, чтобы позаботиться о Ретте».

— Посмотрим, сейчас мне нужно идти, — быстро попрощалась она.

Скарлетт удивилась, обнаружив дома только маму Ретта.

— Джулия Эшли пригласила Розмари к себе пообедать, — объяснила Элеонора. — А Ретт плавает с Купером-младшим.

— Сегодня так холодно.

— Да. И зимой нам всем придется несладко. Я это вчера на скачках почувствовала. Такой сильный холодный ветер. Я чуть не простудилась. — Миссис Батлер улыбнулась и сделала таинственный вид.

— Как насчет тихого маленького обеда в библиотеке перед камином? Это немного заденет самолюбие Маниго, но я его упрошу. Это будет так приятно. Ты и я вдвоем.

— Конечно, хочу.

Внезапно Скарлетт почувствовала, что хочет этого больше всего на свете. Это было так хорошо еще раньше, до Сезона. Когда Розмари еще не приехала. И внутренний голос добавил: «И Ретт не вернулся из Лэндинга». Ей так не хотелось признавать этого. Как было спокойно: она не вздрагивала от каждого его шага, не нужно было следить за его поведением, стараясь понять, о чем он думает.

Тепло камина так расслабило Скарлетт, что она зевнула.

— Простите, мисс Элеонора. Это же не в компании.

— Да, ты права, — и Элеонора тоже зевнула. И они обе рассмеялись. Скарлетт и забыла, какой веселой может быть мать Ретта.

— Я люблю вас, мисс Элеонора, — выпалила Скарлетт, не долго думая.

Элеонора Батлер взяла ее руку.

— Я так рада, дорогая Скарлетт. Я тебя тоже люблю. Я даже не спрашиваю тебя ни о чем и не ругаю, когда мне что-то не нравится в твоем поведении. Ты сама знаешь, что делаешь.

Скарлетт слегка опешила от скрытой критики.

— Я ничего такого не делаю! Она вырвала руку.

Элеонора никак не отреагировала на замечание Скарлетт.

— Как поживают Элали и Полина? Я их обеих так давно не видела. Сезон так отвлек меня, — спросила она непринужденно.

— Прекрасно. Они хотели меня уговорить поехать с ними на день рождения дедушки.

— О Господи! Он еще не на том свете? Скарлетт снова засмеялась.

— Я об этом тоже подумала, но Полина сняла бы с меня кожу заживо, если бы я обмолвилась об этом. Ему около ста лет.

Брови Элеоноры съехались от арифметических расчетов, которые она пыталась сделать. «Больше девяноста, это точно», — наконец, подсчитала она.

— Я помню, он женился, когда ему было под сорок, в 1820 году. У меня была тетя — она уже умерла — она так и не смогла с этим смириться. Она так его любила. И он обращал на нее внимание. Но Соланж — твоя бабушка не оставила тете Алисе никаких шансов, и та даже пыталась покончить собой.

Скарлетт стало грустно.

— А что она сделала?

— Выпила бутылку болеутоляющего средства. Она была при смерти.

— И все из-за деда!

— Он был очень красив. У него была отличная солдатская выправка. И, конечно же, французский акцент. Когда он говорил, «доброе утро», это звучало, как в опере. Десятки женщин сходили по нему с ума. Я слышала, мой отец говорил, что когда Пьер Робийяр приходил к церковь Гугенотов, там службу читали на французском, она была битком набита женщинами, а корзинка с подаяниями была полна с горкой. — Элеонора мечтательно улыбнулась. — И, только подумай, моя Алиса вышла замуж за профессора французской литературы из Гарварда. И вся ее практика во французском очень ей пригодилась.

Скарлетт не хотела, чтобы Элеонора отклонялась от рассказа о деде.

— Это прекрасно, но что дальше было с дедом? И бабушкой? Я вас спросила о ней однажды, но вы ушли от ответа.

— Я даже не знаю, как и сказать. Она была очень необычной женщиной.

— Она была красивой?

— И да и нет. О ней сложно говорить. Она была такой переменчивой. Как настоящая француженка. Французы говорят, что женщина не может быть понастоящему прекрасной, если в ней нет чего-нибудь гадкого. Они очень тонкие люди, очень мудрые. Англо-саксонцам их никогда не понять.

Скарлетт не могла уяснить, что Элеонора имела в виду.

— В Таре есть ее портрет, и она на нем очень красивая, — упорствовала Скарлетт.

— На портрете — да. Она могла быть прекрасной. Могла — гадкой. Как захочет. Она была такой, какой хотела быть. Она могла быть такой незаметной среди других. Затем могла посмотреть своими темными, прожигающими глазами, как будто гипнотизируя. Дети тянулись к ней. Животные ее очень любили. Мужчины сходили с ума. Твой дед очень чтил военную службу и был готов выполнять неукоснительно любой приказ. Но стоило ей посмотреть на него, и он становился ее рабом. Она была старше его. Но разницы не было заметно. Он не придавал этому значения. Она была католичкой, но он не обращал на это внимания. Она настояла на том, чтобы дети были католиками. Он шел на все, хотя сам был протестантом. Он бы стал даже друидом, стоило ей только захотеть. Она была для него всем. Я помню, она решила, что должна быть окружена только розовым светом, потому что стареет. Он приказал солдатам заменить все светильники на другие, с розовыми плафонами. Она сказала, что была бы счастлива, если бы вокруг все было розовое. Это закончилось тем, что в доме все было перекрашено в розовый цвет: стены, полы, потолки и даже дом снаружи. Он был готов сделать все, лишь бы она была счастлива.

Элеонора вздохнула.

— Все было так прекрасно, сумасбродно и романтично. Бедный Пьер. Когда она умерла, он тоже умер, вскоре. Он оставил в доме все, как было при ней. Очень тяжело было твоей матери и ее сестрам…

На портрете Соланж Робийяр была одета в такую облегающую одежду, что казалось, под ней ничего нет. «Вот что, наверное, сводило мужчин с ума, и деда тоже», — подумала Скарлетт.

— Ты мне часто напоминаешь ее, — сказала Элеонора, и Скарлетт вновь заинтересовалась.

— Каким образом, мисс Элеонора?

— Твои глаза так же блестят. Они так же глубоко посажены. Ты такая же страстная и так же хорошо этим играешь. Вы обе удивляете меня, жизнь в вас плещет через край.

Скарлетт улыбнулась. Она была так польщена.

Элеонора смотрела на нее с такой любовью.

— Сейчас я думаю немножко поспать, — сказала она с чистой совестью.

Рассказала очень много, чистую правду. И вместе с тем не сказала ничего лишнего. Она не сказала, сколько было вздыхателей у Соланж и как много любовников. И как много дуэлей по этому поводу. Не говорила, чтобы не забивать неискушенную голову Скарлетт такими мыслями.

Элеонора действительно была озабочена отношениями между ее сыном и Скарлетт. Об этом она не могла спросить у Ретта. Если бы он хотел, он бы сам сказал ей. Скарлетт же не хотела открывать своих чувств.

Миссис Батлер закрыла глаза, пытаясь заснуть. Она сделала все, что было в ее силах. Оставалось только надеяться на лучшее. Скарлетт была взрослой, и Ретт был взрослым мужчиной. Но вели они себя, как считала Элеонора, как маленькие дети.

Скарлетт тоже попыталась расслабиться. Она поднялась наверх и схватилась за телескоп. Но на горизонте не было ни одной яхты. Наверное, Ретт утащил его на речку. Может, она что-то не уследила, когда смотрела в бинокль на скачках на Ретта и Анну. Это по-прежнему ее беспокоило. Впервые в жизни она почувствовала себя старухой. И очень усталой. Что все это могло значить? Анна Хэмптон безнадежно влюблена в чужого мужа. Разве Скарлетт не влюблялась в чужих мужей в свое время? Будет ли Анна тратить свои молодые годы на безнадежные мечтания о Ретте? Какой смысл в любви, если она несет разрушение.

«Что со мной случилось? Я веду себя, как старуха. Нужно пойти погулять, что ли. Стряхнуть с себя эту белиберду, развеяться».

Маниго постучал в дверь.

— К вам пришли.

Скарлетт была настолько рада видеть Салли, что чуть не расцеловала ее.

— Садись сюда, Салли. Поближе к огню. Не правда ли, кошмар — провести зиму взаперти? Я попросила Маниго принести чаю. Я думаю, что победа Милой Салли — самое прекрасное зрелище в моей жизни, — оживилась Скарлетт.

Салли веселила ее рассказами о том, как целовали лошадь Майлз и жокея. Наконец Маниго принес поднос с чаем.

— Мисс Элеонора спит, а то бы я ее позвала. Когда она проснется…

— Я тогда уйду, — прервала ее Салли. — Я знаю, что Элеонора спит после обеда. Потому и пришла сейчас. Я хотела поговорить наедине.

Скарлетт насыпала чай в стакан. Ее заинтриговал голос Салли. Салли Брютон ничто, казалось, не могло расстроить или выбить из колеи. Она налила кипяток в стакан с заваркой.

— Скарлетт, я хочу сделать непростительное, — отрывисто проговорила Салли. — Я хочу вмешаться в твою личную жизнь. Я, хуже того, хочу дать тебе несколько советов. Продолжай в таком же духе с Мидлтоном Кортни, если так хочешь. Но ради Бога, будь осмотрительной. То, как ты это делаешь, меня просто потрясает.

У Скарлетт глаза медленно поползли на лоб.

«Продолжай в том же духе! Как ей стукнуло в голову подумать обо мне такое? Только падшие женщины могут этим заниматься».

— Я хочу, чтобы вы поняли, мисс Брютон, что я тоже леди.

— Тогда веди себя, как леди. Встречайся где-нибудь днем и веселись сколько угодно. Но не заставляй своего мужа и его жену наблюдать на вечеринках, как вы пялитесь друг на друга. Как кобель на сучку в брачный период.

Скарлетт казалось, что ничто не может быть ужаснее ее слов. Но это было еще не все.

— Должна предупредить тебя, что в постели он не так уж хорош. Он донжуан. Но во всем другом деревенский идиот.

Салли протянула руку за чайником.

— Тебе подлить? — Она приблизилась к лицу Скарлетт. — Бог мой, тебе, по-моему, все равно. Я не понимаю, давай я насыплю тебе побольше сахара.

Скарлетт откинулась на спинку. Ей хотелось плакать. Закрыть уши. Она любила Салли. Она гордилась, что та ее подруга. И она оказалась такой дрянью!

— Бедное дитя, если бы я знала, что это произведет на тебя такое впечатление. Я бы обошлась другими словами. Считай все это дополнительным образованием… Ты живешь в Чарльстоне и замужем за чарльстонцем. Это старый город со старыми традициями. Ты должна чувствовать то, что могут чувствовать другие. Пустяковые проступки не замечаются. А серьезные грехи становятся темой для разговоров среди твоих друзей. Ты должна делать все так, чтобы другие могли притворяться, что ничего не знают.

Скарлетт не могла поверить в то, что слышала. Это — отвратительно. Она была замужем три раза. Но ни разу не изменяла мужьям физически.

«Я не хочу быть такой, как все это общество». Она теперь не сможет смотреть ни на одну женщину в Чарльстоне, не представляя ее любовницей Ретта в прошлом или настоящем. Зачем она приехала сюда? Здесь она чужая. Она не хочет принадлежать обществу, о каком рассказывает Салли.

— Я думаю, тебе пора, — сказала Скарлетт. — Мне нездоровится.

Салли кивнула.

— Я извиняюсь за причиненное тебе расстройство. Я не хочу тебя совсем расстраивать. В городе много таких же целомудренных, как и ты. Незамужние девушки и девы всех возрастов, которые не говорят об этом, потому что ничего не знают. Много верных жен. Я счастлива быть одной из них. Майлс изменял мне пару раз. Но я никогда не соблазнялась. Возможно, ты тоже. Прости за всю нелепость разговора. Допивай чай… и веди себя поаккуратнее с Мидлтоном.

Салли отработанными движениями надела перчатки и пошла к двери.

— Подожди! — остановила ее Скарлетт. — Я хочу знать. Ретт. Ретт с кем?

Мартышечье лицо Салли растянулось в милой улыбке.

— Никто не знает. Клянусь тебе. Он уехал из Чарльстона в девятнадцать лет. В этом возрасте ходят в бордели или же развлекаются с бедными белыми девчонками. После возвращения он вел себя очень добропорядочно, вежливо давая понять, что не имеет смысла закидывать удочки. Я уверена, что Ретт — верный муж.

— Хочу сама убедиться.

Как только Салли ушла, Скарлетт поднялась к себе в спальню и заперлась. Плюхнулась на кровать и лежала поперек нее без движения.

«Какой дурой нужно было быть, чтобы пытаться заставить его ревновать». Когда она устала от своих мыслей, она позвала Панси, умылась, привела себя в порядок. Она не смогла бы спокойно общаться с Элеонорой, ей нужно было уйти, хотя бы ненадолго.

— Мы идем гулять, — объявила она Панси. — Подай мне плащ.

Скарлетт быстро шла в полном молчании. Она проходила мимо чарльстонских домов. Они стояли так, словно им было все равно, как они выглядят. Главное, чтобы прохожие не узнали, что делается внутри, за высокими садовыми заборами.

Секреты. Все хранят свои секреты. Все вокруг притворяются.

Глава 28

Было почти темно, когда Скарлетт вернулась. Дом выглядел безжизненным. Ни лучика не пробивалось сквозь шторы, которые опускали с заходом. Она осторожно открыла дверь, не издавая ни звука.

— Скажи Маниго, что у меня болит голова и я не буду ужинать, — сказала она Панси в прихожей. — Развяжи мне шнурки, я иду спать.

Маниго всем расскажет. Она никого не хотела видеть. Она поднялась в натопленную комнату. Розмари громко рассказывала, что Джулия Эшли думает по тому или иному поводу. Скарлетт старалась ходить бесшумно.

Она забралась под одеяло, после того как Панси помогла ей раздеться. Если бы только она могла заснуть! Забыть Салли Брютон. Забыть все, забыться. Она была в полной темноте. Не могла даже заплакать. Слишком много она пережила сегодня.

В комнату пробился луч, и скрипнула дверь. Скарлетт подняла голову, щурясь от яркого света.

В дверях стоял Ретт с лампой в поднятой руке. Лицо искажали грубые тени от лампы. Он был мокрый. Прилипшая одежда подчеркивала его мышцы. Он выглядел страшным.

Сердце Скарлетт забилось от страха. Это было то, о чем она так долго мечтала, — Ретт зашел к ней в спальню. Он направился к кровати, закрыв дверь ударом ноги.

— Ты не спрячешься. Вставай, не притворяйся!

С грохотом он смахнул со стола погашенную лампу и поставил свою горящую. Сгреб одеяло с нее, взял за руки и вытащил из кровати.

Растрепанные волосы упали на ночную рубашку. Щеки вспыхнули, а зеленые глаза стали почти черными. Ретт бросил ее на кровать, она попыталась уползти в угол, но он вновь сгреб ее.

— Проклятая девчонка! — его крик был ужасен. — Тебя следовало бы убить, как только твоя нога ступила на землю Чарльстона.

Скарлетт держалась за спинку кровати, чтобы не упасть. Кровь застыла в жилах. «Что могло привести его в такое бешенство?»

— Не строй из себя забитое создание. Теперь я тебя знаю, как никогда лучше. Не бойся, я не убью тебя и даже пальцем не трону. Но, Бог свидетель, ты заслуживаешь этого.

Рот Ретта страшно искривился от гнева.

— Двуличность тебе к лицу, моя дорогая. Грудь вздымается, глаза широко раскрылись — я так невинна! Все несчастье в том, что ты действительно невинна для своего извращенного сознания. Тебе абсолютно все равно, что переживает жена этого несчастного ловеласа.

Губы Скарлетт невольно растянулись в улыбке. Он переживает по поводу ее победы над Мидлтоном Кортни! Сработало — заставила его признаться, что он ревнует. Теперь она должна сделать так, чтобы он признался ей в любви. Она заставит его.

— Я не кляну тебя в том, что ты из себя сделала посмешище, — странно повернул Ретт. — Это действительно было весело наблюдать, как средних лет женщина пытается себя убедить, что она еще в соку и ее так же легко соблазнить, как девочку. Ты не можешь никак выйти из детства, Скарлетт? Сильнейшее твое желание — навечно остаться красавицей. Сегодня уже это звучит смешно! — кричал Ретт. Он отчаянно жестикулировал. — Сегодня утром, когда я возвращался из церкви, ко мне подошел старый друг и даже близкий родственник и предложил свои услуги в качестве секунданта на дуэли с Кортни. Он не сомневался в том, что у меня могут быть другие намерения. Как ни странно это звучит, но твое доброе имя должно быть защищено. Ради семьи.

Беленькие зубки Скарлетт отстукивали барабанную дробь.

— Что же ты сказал ему?

— Приблизительно то же, что и тебе. Дуэль не потребуется. Моя жена не привыкла к такому обществу, и ее поведение не так поняли. Я ее проинструктирую.

Он резко приблизился к ней и больно схватил за локоть.

— Урок первый.

Ретт приблизил ее к себе так, что она откинулась назад, пристально посмотрел ей в глаза.

— Мне плевать, что меня будут считать рогоносцем, моя дорогая преданная жена. Но ничто не заставит меня убить Кортни.

Скарлетт почувствовала теплое и соленое дыхание Ретта.

— Урок второй. Если я убью его, то мне придется покинуть город или иметь проблемы с военными. И я, естественно, не собираюсь быть мишенью для него. Он может, конечно, ранить меня, но тут возникают свои проблемы.

Скарлетт попыталась освободиться, но он так ее тряхнул, что у нее отпала всякая охота. Он схватил обе ее руки своей одной, и она почувствовала себя, как в клетке.

— Урок третий. Это было бы иронией моей судьбы — или судьбы глупца Кортни — рисковать жизнью ради спасения чести падшей женщины. Как можно спасать то, чего нет. И поэтому — урок четвертый. Ты будешь следовать всем моим распоряжениям при появлении в свете до тех пор, пока Сезон не кончится. И никакого следа досады или разочарования. Это не твой стиль и только подольет масла в огонь и даст новую пищу для сплетен. Вверх голову и продолжай игры в уходящее детство. Но играй чаще среди женской половины. Я был бы рад сам посоветовать, какого мужчину предпочесть. Я даже настою на этом.

Его руки расслабились, и он толкнул ее на кровать.

— Урок пятый. Ты будешь делать только то, что я скажу.

Рубашка Скарлетт промокла от холодного пота, и она почувствовала усиливающийся озноб. Она попыталась обнять себя руками, чтобы хоть както согреться. Ее рассудок постепенно приходил в норму. Ему было все равно… он смеялся над ней… он заботился только о своем «я».

Какой храбрец! Как смело смеется над ней и выставляет посмешищем среди людей! Как бросает ее по комнате, словно кусок мяса. «Чарльстонский джентльмен» был таким же картонным, как и «леди». Двуличные, притворные, с любовью на стороне…

Ретт продолжал ей что-то говорить, периодически встряхивая ее. Скарлетт подняла руки, чтобы заправить назад волосы.

— Можешь перевести дух, Ретт Батлер. Мне не нужны твои советы и уроки. Я не собираюсь им следовать. Я ненавижу твой вонючий Чарльстон. И всех, кто в нем живет, особенно тебя. Я уезжаю завтра. Оставь меня одну.

Она гордо сидела на кровати, высоко подняв голову и решительно скрестив руки на груди. Но тело дрожало под ночной рубашкой.

— Нет, Скарлетт. Ты не уедешь. Побег только подтвердит вину, и мне придется убить Кортни. Ты упросила остаться меня на Сезон, потому что очень хотела. Теперь следуй своим желаниям. И ты будешь делать то, что я тебе скажу. Тебе придется с этим смириться. Или, Бог свидетель, я сделаю из тебя мешок с костями.

Ретт направился к двери.

— И не старайся больше умничать, радость моя. Я буду наблюдать за каждым твоим шагом.

— Я ненавижу тебя! — крикнула Скарлетт вслед закрывающейся двери.

Она услышала, как в двери щелкнул замок. В дверь полетел увесистый будильник. Затем кочерга.

«Слишком поздно», — подумала Скарлетт, толкая двери других спален. Все они были заперты снаружи. Она вернулась в свою комнату и упала на кровать без сил.

— Я уеду, ничто не остановит меня.

Но закрытая дверь убеждала ее в обратном. Не было смысла сопротивляться Ретту, нужно было бежать. Она найдет способ, как это сделать. Нет смысла брать с собой вещи. Вот что она сделает. Она пойдет на вечеринку и потихоньку исчезнет. Сразу в дилижанс. У нее хватит денег на билет. Билет куда?

Всегда, когда у Скарлетт было нелегко на душе, она вспоминала Тару. Там так тихо, мирно и спокойно… там Сьюлин. Если бы Тара была ее, вся ее. Она вспомнила дни, когда она была у Джулии Эшли. Как Кэррин так могла с ней обойтись?!

Какая польза от наследства в Таре была для монастыря в Чарльстоне? Они не могли продать его, даже если бы нашелся покупатель, потому что Уилл на это никогда не согласится. Может быть, они получат часть от каких-нибудь доходов от хлопковых полей? Но это в лучшем случае тридцать-сорок долларов в год. Может быть, они рискнут продать.

«Ретт хотел, чтобы я осталась». Прекрасно! Если только он поможет ей получить третью часть Тары. Тогда, имея две трети, она предложит выкупить у Уилла и Сьюлин. Если Уилл не захочет, она пошлет его к черту.

Какой-то стопор в сознании тормозил ее мысли, и она пыталась встряхнуться. Ну и что, что Уилл любит Тару. Она любит больше. И она ей нужна. Это единственное место, которое ей небезразлично, единственное место, где небезразличны к ней. Уилл бы понял. Тара ее единственная надежда.

Она позвонила. Панси подошла к двери и зашуршала в двери ключом.

— Скажи мистеру Батлеру, что я его хочу видеть здесь в моей комнате, и принеси ужин, я хочу есть, в конце концов.

Она переоделась в сухую рубашку. Зачесала назад волосы. И долго смотрела сама себе в глаза в зеркальном отражении.

Все потеряно. Она не вернется к Ретту.

Слишком быстро весь мир перевернулся в ее глазах. За несколько часов.

Она еще не успела переварить то, что сказала ей Салли Брютон. Она не могла остаться в Чарльстоне после того, что узнала. Это будет все равно, что строить дом на песке.

Скарлетт схватила голову руками, как будто пытаясь удержать расползающиеся, как тараканы, мысли. Она не могла одновременно думать обо всем сразу. Нужно было сконцентрироваться на чем-то одном. Ей всегда везло в жизни, когда она занималась чем-то одним.

Тара… Тара главнее. Когда с Тарой будет решено, тогда все остальное…

— Ваш ужин, мисс Скарлетт.

— Поставь поднос на стол и оставь меня одну. Я позвоню, когда закончу.

— Да, мэм. Ретт сказал, что после еды будет свободен.

— Оставь меня одну.

Трудно было объяснить, что выражало лицо Ретта. Разве что любопытство.

— Ты хотела меня видеть, Скарлетт?

— Да. Не беспокойся, не для поединков. Хочу предложить тебе дело.

Выражение его лица не изменилось. Он не сказал ни слова.

Скарлетт продолжала спокойно и по-деловому.

— Ты и я понимаем, что в твоих силах заставить меня остаться в Чарльстоне и ходить на балы и приемы. И мы оба понимаем, что когда ты оставишь меня одну, я смогу говорить и делать все, что захочу, и ты не сможешь меня остановить. Я останусь и буду вести себя, как ты захочешь, если ты мне кое в чем поможешь. Это не имеет никакого отношения к Чарльстону.

Ретт присел и зажег лампу.

— Я тебя слушаю.

Она объяснила свой план, все больше и больше увлекаясь, и с нетерпением ждала, что скажет Ретт.

— Я восхищаюсь твоими нервами, Скарлетт. Я никогда не сомневался, что ты одна можешь противостоять армии генерала Шермана, но перехитрить римскую католическую церковь тебе не по зубам.

Он смеялся над ней. Но это был дружеский смех. Как в старые добрые времена.

— Я не хочу хитрить, это честное дело.

Ретт удивился.

— Ты? Честное дело? Ты меня разочаровываешь. Ты так много теряешь из-за этого. С тобой что-то случилось.

— Честно! Почему ты такой противный. Ты сам прекрасно знаешь, что я не хочу вовсе хитрить с Церковью.

Наивные порывы Скарлетт еще больше веселили Ретта.

— Я никогда не знал ничего подобного. Тебе эти планы пришли в голову по дороге на мессу по воскресеньям?

— Вовсе нет. Сама не знаю, почему я так долго думала над этим. Ну, что, ты можешь мне помочь?

— Я бы и рад. Но не пойму, как. Если не получится, ты останешься до конца Сезона?

— Я же сказала, что останусь, разве нет? Кроме того, не вижу причин для неудач. Я могу предложить гораздо больше, чем Уилл. Я могу использовать твое влияние. Ты знаешь каждого. У тебя всегда все выходит.

Ретт улыбнулся.

— Ты меня тронула, Скарлетт. Я знаю каждого никудышного политика за тысячу миль и каждого захудалого бизнесмена. Но я не могу пользоваться своим влиянием среди порядочных людей. Могу только дать совет. Не води никого за нос. Расскажи все игуменье и соглашайся со всем, что она скажет. Не торгуйся.

— Какой ты дурачок, Ретт! Никто, кроме дураков, не спрашивает цену, если действительно хочет купить то, что ему очень нужно. Монастырю действительно не нужны деньги. У них огромный дом, а в церкви золотые подсвечники и огромный золотой крест над алтарем.

— Я говорю языком человека и ангела, — пробормотал Ретт.

— Что ты там лепечешь?

— Да так. Цитирую.

Он старался быть серьезным, но у него плохо получалось.

— Я желаю тебе удачи, Скарлетт. Считай это моим благословением.

Он спокойно вышел из комнаты, и только на лестнице послышался его смех. Скарлетт сдержит свое обещание. С ее помощью он избежит скандала. Через две недели Сезон закончится, и Скарлетт уедет. Уйдет напряжение и усталость от жизни, которую себе здесь устроила она сама. И он спокойно сможет возвратиться в Лэндинг. Ему так много предстоит сделать.

Как Ретт и предполагал, отношения Скарлетт с игуменьей совсем нельзя было назвать простыми.

— Она не говорит ни да, ни нет. Она даже не хочет выслушать моих объяснений. И понять выгоду от продажи, — объясняла Скарлетт после своего первого визита к ней.

И после второго, третьего… Она была расстроена. Ретт благодушно выслушивал, а в душе смеялся. Он понимал, что он единственный человек, с кем она могла так поговорить. Более того, попытки Скарлетт доставляли ему удовольствие, по мере того как она усиливала свои нападки на игуменью. Затем она стала навещать Кэррин так часто, что скоро узнала по именам всех монахинь. После недели безрезультатных хлопот с игуменьей, Скарлетт была готова на все. Она даже стала навещать вместе со своими тетушками их подружек, пожилых людей, католичек.

— Я вываливаюсь из своей одежды, — нервно жаловалась она Ретту. — Как эти старухи не могут понять, чего от них требуется?

— А может быть, они хотят спасти твою душу, — предположил Ретт.

— У меня с душой все в порядке, спасибо. Я начинаю уже задыхаться от ладана. Я стала похожа на ведьму от недосыпа. Каждый вечер эти праздники.

— Ерунда. Круги под глазами делают тебя похожей на духа. Это должно произвести впечатление на игуменью.

— Ретт, как тебе не стыдно?! Сейчас же пойду пудриться.

Действительно, бессонные ночи стали сказываться. Напряжение прорезало маленькие вертикальные морщинки между бровей. Все в Чарльстоне только и говорили, что она ударилась в религию. Скарлетт стала совсем другой. Она вела себя очень пристойно, но была какой-то рассеянной. Не было уже той красивой обольстительницы. Она больше не принимала приглашений поиграть в вист. Она была озабочена лишь одним. Салли ей однажды сказала:

— Я очень чту Всевышнего. Но ты, по-моему, зашла очень далеко, Скарлетт. Это уже экстравагантно.

Эмма Энсон не согласилась.

— Ты не права. Ее поведение только заставляет меня думать о ней гораздо лучше. Я думаю, что ты, Салли, помогла ей не лучшим способом. Сейчас я взяла бы все свои слова обратно. Всегда есть что-то восхитительное в тех, кто имеет в своих чувствах что-то религиозное.

Утро среды второй недели мытарств Скарлетт было дождливое и пасмурное. «Я даже не могут идти в монастырь в такую погоду. У меня развалится последняя пара обуви. Как было бы хорошо доехать туда в экипаже. Но кучер Ретта куда-то исчез. И нужно идти. Ничего не поделаешь».

— Игуменья уехала утром в Джорджию в школу. Никто не знает, как долго она там пробудет. День, два, а может, и неделю.

«У меня нет столько времени. Каждый день на счету».

Она вышла из дома в дождь и слякоть.

— Выкинь эти туфли и дай мне переодеться, — приказала она Панси.

Дождь прекратился только в полдень. Мисс Элеонора отправилась на Кинг-стрит за покупками. Это было не для Скарлетт. Она уселась на краю кровати и сидела, пока ноги не затекли, затем спустилась в библиотеку. Может, там Рету. Она ни с кем не могла поговорить о своих делах.

— Как идет реформация католической церкви? — спросил он, поднимая брови.

Скарлетт разразилась рассказами об игуменье. В то время как он молча обрезал сигарету, прикурил и перебил ее.

— Погода наладилась, давай выйдем на воздух, на веранду, такой красивый вид на море.

Лучи солнца пробивались сквозь дымовую завесу, Скарлетт вдохнула дым сигары. На улице аромат сада смешался с соленым воздухом с залива. Она так замечталась, что голос Ретта слышался где-то вдали.

— Мне кажется, что та школа в Джорджии находится в Саванне. Ты могла бы поехать на день рождения к деду. Тетушки будут очень рады. Если там действительно важное мероприятие, то там будет епископ. Ты можешь поговорить с ним.

Скарлетт попыталась обдумать предложение Ретта. Лучше, конечно, это сделать, когда его нет рядом. Странно было чувствовать себя неудобно в его присутствии. Он наслаждался дымом сигары.

— Посмотрим, — сказала она и вдруг бросилась прочь, слезы брызнули из глаз. — Что со мной? Я как девчонка. Ненавижу себя за это. Да мероприятие затягивается. Я получу Тару… и Ретт тоже. Хоть на это потребуется сто лет.

Глава 29

— Я никогда не была такой раздраженной, — сказала Элеонора Батлер.

Ее руки тряслись, когда она наливала чай. У ее ног валялся сильно измятый листок бумаги. Телеграмма, которая пришла, когда они были в магазине: кузины Таушенд Эллинтон приезжают из Филадельфии.

— Через два дня! Как будто они и ничего не слышали о войне.

— Они остановятся в гостинице, мама, — сказал Ретт. — И мы пригласим их на бал. По-моему, нормально.

— Ужасно, — сказала Розмари. — Мне не очень хочется красоваться с янками.

— Вообще-то она наша родня. И ты должна прекрасно выглядеть. Кроме того, Таушенд вовсе не янки. Он воевал с генералом Ли.

Розмари промолчала.

Мисс Элеонора засмеялась.

— Хватит спорить. Будет интересно посмотреть, как встретятся Таушенд и Генри Рэтт. Один косоглазый, другой с бельмом. Они не смогут друг другу руки пожать.

«Эллинтоны не такие уж плохие, — подумала Скарлетт, — куда только смотреть, когда разговариваешь с Таушендом?» Его жена Ханна не была такой красивой, как мисс Элеонора, это однозначно. Однако алмазное колье и дорогие платья заставляли чувствовать себя золушкой рядом с ней. Слава Богу, это был последний бал и конец Сезона.

«Я бы бросила камнем в того, кто скажет, что танцы могут утомить меня. Но я действительно устала от них. Только бы все вышло с Тарой!» Она последовала совету Ретта и собиралась в Саванну. Но день за днем тетушки все откладывали, и она решила ждать игуменью здесь. Розмари собиралась навестить Джулию Эшли. А мисс Элеонора всегда хорошая компания. Ретт собирался в Лэндинг, сейчас ей это все равно. Если бы все было, как раньше, то она с трудом дожидалась бы вечера.

— Пусть Таушенд расскажет, действительно ли генерал Ли такой красивый, как говорят, — весело попросила Скарлетт.

Езекиль отполировал экипаж так, как будто собирался везти королевскую семью. Он стоял у открытой дверцы, придерживая ее, готовый помочь сесть.

— Я по-прежнему настаиваю, чтобы Эллинтоны поехали с нами, — сказала Элеонора.

— Мы не поместимся, — недовольно пробурчала Розмари.

Ретт знаком ей показал, чтобы она замолчала.

— Проводов много, Ретт. И ты сам прекрасно знаешь. Они прекрасные люди и родня нам. Но это не оправдание того, что Ханна отъявленная янки. Боюсь, что она нас замучает своей обходительностью.

— Чего она? — спросила Скарлетт.

Ретт объяснил. Чарльстонцы играли в свои порочные игры, которые появились после войны. Они ранили своих противников так утонченно и обходительно, что это просто стало их оружием.

— Гости не должны себя чувствовать, как будто первый раз в жизни надели ботинки. Только сильнейший и обретает опыт. Надеюсь, что нас не настолько будут задевать сегодня вечером, чтобы показать это публично. Китайцы никогда не придумывали пыток только ради их разнообразия. Хотя любили изысканность.

— Хватит, Ретт! — взмолилась мама.

Скарлетт молчала. «Вот что они со мной делали. Что ж, пусть. Я не собираюсь больше возиться с Чарльстоном».

Завернув на Митинг-стрит, экипаж встал в длинную вереницу колясок.

Одна за другой они останавливались и высаживали пассажиров. «Мы опоздаем с этой очередью», — подумала Скарлетт. Она выглянула в окно. По улице прогуливались леди. За ними семенили служанки с коробками для обуви. «Я бы тоже так погуляла. Лучше, чем париться в этой духоте. На улице такая чудесная погода». По улице, сигналя, проезжал автомобиль. Скарлетт уставилась на него.

«Что он здесь делает? — удивилась она. — Им можно ездить только до девяти». Она услышала два удара колокола с часовни. Пробило девять тридцать.

— Не правда ли, прекрасное зрелище, все-пассажиры одеты в бальные наряды? — сказала мисс Элеонора. — Ты не знаешь, Скарлетт, пролетки прекращают ходить рано вечером в ночь Святой Сесилии и делают только специальные рейсы, чтобы отвезти людей на бал.

— Не знала. А как они возвращаются?

— После бала есть пара специальных рейсов.

— А если кто-то хочет покататься во время бала?

— Я думаю, там не до этого. Да и все знают, что после девяти пролетки не ходят.

Ретт засмеялся.

— Мама, ты как принцесса из «Алисы в стране чудес».

Элеонора захохотала.

— Да уж, похоже.

Экипаж медленно следовал мимо приоткрытой двери. Скарлетт заглянула внутрь и увидела сцену, от которой у нее захватило дыхание. Это то место, где будет проходить бал! Огромные железные столбы служили основой для газовых светильников. В каждом таком светильнике было по дюжине горелок. Они освещали мягким светом внутреннее пространство, которое напоминало интерьер замка, огромной длины полотняная дорожка тянулась от входа до самых ступенек портика. Над входом был натянут огромный тент.

— Только подумайте, — удивлялась Скарлетт, — сразу из экипажа на бал, и ни капли не попадет на тебя.

— Хорошая идея, — согласился Ретт. — Только в ночь Святой Сесилии дождь не идет. Всевышний не позволяет.

— Ретт! — сердито оборвала его мама.

Скарлетт победно посмотрела на Ретта, удовлетворенная тем, что ему заткнули рот. Не все же время ему умничать.

— Выходи, Скарлетт, — сказал Ретт, — ты здесь будешь чувствовать себя, как дома. Это Ирландский Холл. Внутри ты увидишь выписанный золотом ирландский герб.

— Не умничай, — опять оборвала его мама.

Она вышла из экипажа, высоко подняв голову, представляя, как это делали ее ирландские предки.

Что там делали солдаты янки? От испуга на секунду перехватило горло. Может, они замышляли как-то отомстить за то, что вчера их избили женщины. Затем она увидела толпу сзади них, которую они сдерживали. Толпа старалась разглядеть людей, которые вылезали из колясок. «Почему янки сдерживают толпу ради того, чтобы мы могли пройти? Как будто чьи-то слуги. Да им никто и не платит».

Она сделала пару шагов и очаровательно улыбнулась толпе. Если бы у нее было новое красивое платье! Уж она бы постаралась. Она расправила складки и ступила на нетронутую дорожку. Затем все прошли на Бал Сезона.

Скарлетт убежала немного вперед и стояла в передней в ожидании остальных. Она восхищенно осматривала неповторимую архитектуру, лестницу, которая вела на второй этаж и которая была уставлена красивыми подсвечниками, с горящими восковыми свечами. Такой красоты она еще ни разу не видела.

— А вот и Эллинтоны, — сказала миссис Батлер. — Сюда, Ханна, мы оставим нашу верхнюю одежду в гардеробе.

Но Ханна остановилась в дверях в нерешительности. Розмари и Скарлетт от удивления чуть не столкнулись с грузным мужчиной. Что было не так? Все внутри было так обычно, что Скарлетт не поняла, почему Ханна так растерялась. Несколько девушек и женщин сидели на скамейке вдоль стены. Они смеялись и шутили, а тем временем их служанки вытирали и пудрили им ноги, надевали чулки и туфли для танцев. Это было обычным для такой погоды. Что там себе думает янки? Не танцевать же в грязной обуви.

— Вы загораживаете проход, — не очень вежливо сказала Скарлетт мисс Эллинтон.

Ханна извинилась и прошла внутрь. Элеонора Батлер стояла у зеркала и поправляла прическу.

— Отлично, — сказала она. — Я уже думала, что потеряла вас.

Она не видела реакцию Ханны.

— Я бы хотела увидеть Шебу. Она позаботится обо всем, что вам потребуется сегодня на вечеринке.

Миссис Эллинтон покорно последовала за Элеонорой в угол комнаты, где на огромном широком кресле сидела не менее огромная женщина с кожей коричнево-золотого цвета. Шеба встала с кресла, чтобы быть представленной гостье и снохе мисс Элеоноры.

Скарлетт с жадностью смотрела на женщину, о которой так много слышала. Шеба была знаменита. Все знали, что она лучшая швея в Чарльстоне. Она научилась, когда была рабыней у Ратлегов, у модистки миссис Ратлег, ее привезли в качестве приданого для дочери. Она по-прежнему служила Ратлегам и еще некоторым избранным леди на ее выбор. Она была поистине королевой в своем роде. Некоронованной королевой. Она каждый год заправляла в женском гардеробе на балах со своими двумя помощницами. Крючки, шнурки, рюшечки, потерянные пуговицы и разбитые сердца — все было под силу этой женщине. На каждом балу есть гардероб, где служанки помогают своим госпожам. Но только на Святой Сесилии есть королева Шеба. От всех других балов она любезно отказывается.

Ретт сказал ей то, что о Шебе никто не скажет вслух. Всего в двух кварталах отсюда у нее был свой кабачок, где солдаты и офицеры армии оккупантов могли всегда купить дешевые виски и женщин любого возраста и цвета кожи и по любой цене.

Скарлетт смотрела недоуменно. «Могу поспорить, что она одна из тех аболиционистов, которые в глаза не видели чернокожего. Интересно, зачем она занимается всем этим, если у нее есть свой бизнес. Ретт говорит, что в Англии у нее больше миллиона золотом в банке. Сомневаюсь, что Эллинтоны могут с ней потягаться».

Глава 30

Когда Скарлетт вошла в зал, она встала, как вкопанная, несмотря на то, что за ней шла вся толпа. Зал поразил ее, как сказка наяву.

Огромный зал был залит теплым сиянием тысяч свечей. Хрустальные люстры, казалось, висели где-то очень высоко. Отражаясь в многочисленных обрамленных золотом зеркалах, пламя приобретало замысловатые рисунки. И в темных окнах, которые тоже служили зеркалами. Серебряные канделябры на длинных столах всеми гранями подчеркивали свою изысканность.

Скарлетт не могла сдержать восхищения и засмеялась.

— Скарлетт, тебе хорошо? — спросил Ретт значительно позже.

— Да, это поистине лучший бал Сезона.

Она действительно так считала. Здесь было все, что должно быть на настоящем балу. Много музыки и смеха со всех сторон. Она, правда, не очень обрадовалась, когда ей дали танцевальную карточку. Казалось, что организаторы бала заранее распределили всех участников. Но музыка была отличной. Ее партнером был немолодой мужчина, которого она знала, потом был молодой человек, разные гости и чарльстонцы, которые съезжались со всего света на этот бал. И каждый танец приносил новые ощущения и новые удовольствия. И никаких разочарований. Имени Мидлтона Кортни не было в карточке.

Скарлетт захихикала, когда увидела Элали в танце. Ее обычная серьезно-унылая гримаса отсутствовала, она улыбалась и смеялась, как все. Не было стоящих вдоль стен и скучающих. Совсем юные дебютантки были в парах со знатоками танца и умения общаться. Она видела Ретта с тремя такими по очереди. И ни разу с Анной Хэмптон. Скарлетт удивлялась, с каким умением был организован бал. Она совсем не завидовала, просто была счастлива. И совсем расхохоталась, когда увидела Эллинтонов. Ханна чувствовала себя, видимо, первой красавицей бала. «Она, наверное, танцевала с отпетыми льстецами Чарльстона», — подумала Скарлетт. А Таушенд вообще, казалось, забыл про свою жену. Кто-то нашептал ему, наверное, что-то ласковое. Они уж точно никогда не забудут эту ночь. Пошел шестнадцатый танец. Он предназначался, как сказал ей Джози Энсон, для самых влюбленных пар. Мужья и жены как будто заново влюблялись друг в друга. Джози был здесь главным, поэтому знал. Это было одним из обычаев. И она будет танцевать с Реттом.

И когда он взял ее в танце и спросил, хорошо ли ей, она из самой глубины сердца ответила: «Да!»

В час ночи оркестр отыграл последний вальс, и бал был окончен.

— Мне так не хочется, чтобы все закончилось, — сказала Скарлетт.

— Отлично, — сказал Майлс Брютон. — Надеюсь, все так считают. Сейчас все идут вниз на ужин. Организаторы гордятся своими устрицами не меньше, чем своим пуншем. Надеюсь, ты выпьешь бокал прекрасного напитка?

— Да, конечно. У меня голова идет кругом.

Пунш Святой Сесилии был смесью шампанского с прекрасным бренди.

— Мы, мужчины, считаем, что это прекрасное восстанавливающее средство для ног на балу. Никак не для головы.

— Майлс! Салли всегда говорила, что ты самый прекрасный танцор в Чарльстоне. Мне теперь кажется, что она хвасталась.

Скарлетт так была рада всему, что шутки сами собой срывались, порой не всегда удачно. Почему так долго нет Ретта? Почему он разговаривает с Эдвардом Купером вместо того, чтобы сопровождать ее на ужин? Салли бы никогда не простила этого своему мужу.

О, слава Богу, идет!

— Я бы никогда не позволил тебе обладать такой прекрасной женщиной, Ретт, если бы ты не был таким большим. — Майлс взял под руку Скарлетт. — Вам повезло» мэм.

— Бог мой, — парировал Ретт. — Я умолял Салли убежать со мной. За последний час она мне вскружила голову. Но, видно, удача изменила мне. — Все трое захохотали и стали глазами искать Салли. Она сидела на подоконнике, держа в руках туфли.

— Кто сказал, что тот бал хорош, после которого появляются дырки на туфлях? У меня появились мозоли, — весело констатировала Салли.

Майлс сгреб ее с подоконника.

— Я отнесу тебя вниз, несчастная, но надень туфли, как подобает настоящей леди.

— Грубиян! — сказала Салли.

Скарлетт заметила, как они обменялись многозначительными взглядами, и ее сердце наполнилось злостью.

— О чем таком прекрасном ты так долго разговаривал с Эдвардом? Я проголодалась.

Она посмотрела на Ретта и зло усмехнулась.

— Он считает, что я плохо влияю на Томми. У него понизилась успеваемость в школе. И в наказание он продает яхту.

— Это жестоко! — воскликнула Скарлетт.

— Мальчик получит ее обратно. Я покупаю ее. Пошли ужинать, пока не съели всех устриц. Первый раз в жизни ты получишь еды гораздо больше, чем сможешь съесть. Даже леди едят здесь до отвала. Это традиция. Сезон заканчивается, и начинается великий пост.

Было около двух, когда двери Ирландского Холла открылись. И двое юношей заняли свои места у дверей, чтобы освещать темное пространство перед экипажами. Кучера зажгли лампы на крыше и у дверок. Лошади переминались с ноги на ногу и мотали головами. Слуга постелил дорожку и стал сметать с нее мусор. Но, заслышав голоса, растворился в темноте.

Вся толпа вывалила на улицу, заполняя ее веселым смехом. Как и в каждый предыдущий год, все говорили, что в этот раз праздник удался, как никогда. Отличная музыка, отличный стол, пунш, устрицы.

— Поедем на пролетке, Ретт. В экипаже так душно.

— Потом придется долго идти.

— Ну и что. Это полезно.

Он глубоко вдохнул свежего воздуха.

— Да, действительно. Иди и займи место, а я скажу маме.

Ехать было не особенно далеко. Завернули на Брод-стрит, проехали один квартал. Там уже город спал. Проехали мимо почты. В пролетке решили попеть и подхватили веселую песню про длинные дороги в Ирландии и про острова.

Музыкальное исполнение песни оставляло желать лучшего, но никто особенно не переживал. Когда они сошли, Скарлетт еще долго продолжала напевать, вторя уносящей певцов пролетке, которая поехала обратно за гостями, не успевшими разъехаться.

— Как ты думаешь, они знают какую-нибудь другую песню? — спросила Скарлетт.

Ретт засмеялся.

— Они и эту-то не знают. По правде сказать, я тоже. Да это и не имеет значения.

Скарлетт захохотала. Но вовремя закрыла рот рукой, слишком громко прозвучал ее смех в ночной тишине. Она долго смотрела вслед удаляющейся пролетке, пока она не завернула за угол. Теплый ветерок приятно обдувал лицо. Свет лампы около почты разливал желтизну по всей улице.

— Так тепло, — прошептала Скарлетт.

Ретт пробурчал что-то невнятное, затем достал часы, посмотрел и сказал:

— Слушай.

Скарлетт даже затаила дыхание, чтобы лучше слышать.

— Сейчас! — сказал Ретт.

Колокола на колокольне Святого Майкла пробили раз, два. Звук долго лился в ночной тишине.

— Половина, — сказал Ретт и положил часы в карман.

От выпитого пунша они были близки к состоянию полета. Ночь становилась темнее, а воздух теплее. Тишина резала слух. Такие вечера запоминаются лучше, чем сами балы. Каждый чувствует какое-то приятное внутреннее тепло. Скарлетт взяла Ретта под руку. Они молча приближались к дому. Шаги глухо отдавались в темноте. В такой темноте Скарлетт не узнавала привычных глазу улиц. «Так тихо и пустынно, как будто мы единственные на всей земле».

Высокая фигура Ретта была частью этой темноты. Скарлетт обвила свою ладонь плотно вокруг его руки. Чувствовалась сила, сильная рука сильного мужчины. Скарлетт прижалась к нему. Она чувствовала тепло его тела.

— Прекрасный праздник получился? — спросила она очень громко. Ей самой показалось так. — Я смеялась так громко над Ханной, что, по-моему, она заметила, она так часто оборачивалась. Ей было непривычно видеть, как веселятся южане.

Ретт сочувственно произнес:

— Бедная Ханна. Может быть, она никогда больше в жизни не почувствует себя такой привлекательной. Таушенд не дурак. Он сказал мне, что хотел бы перебраться на Юг. Этот визит заставит Ханну согласиться. В Филадельфии по колено снега.

Скарлетт мягко засмеялась. Когда они проходили мимо очередного фонаря, она заметила, что Ретт тоже улыбается. Ни о чем не хотелось больше говорить. Было достаточно того, что им было хорошо, оба улыбались, шли вместе, и некуда было спешить.

Они проходили мимо доков. Вдоль пирса стояли корабли и лодки. В маленьких приземистых домиках с магазинами на первых этажах, с темными окнами, многие из которых были настежь раскрыты. Заслышав их шаги, гдето залаяла собака. Они пошли медленнее. Собака еще раз залаяла и замолчала.

Они молча шли от одного фонаря к другому. Ретт уже автоматически замедлял свои огромные шаги, чтобы Скарлетт успевала за ним. В тишине одновременно раздавалось «клак, клак — свидетельство единства и гармонии этого момента.

Один фонарь не горел, и Скарлетт вдруг показалось, что небо совсем близко. А звезды, казалось, слепили глаза. И до них можно было рукой дотянуться.

— Ретт, посмотри на небо. Звезды так близко.

Ретт остановился и взял ее за руку, чтобы она тоже остановилась.

— Это из-за близости к морю. Слышишь его дыхание?

Они стояли очень тихо. Скарлетт напрягла слух. До нее донеслись тихие всплески воды где-то в темноте. Постепенно они становились громче. Следующий всплеск мог бы сравниться с шумом реки. Это была музыка. Она непонятно почему наполнила ее глаза слезами.

— Ты слышишь? — тихо спросила она.

Вдалеке еле слышно действительно раздавалась какая-то музыка.

— Да. Это мелодия «Через широкую Миссури». Моряки сами делают дудки. У некоторых есть настоящий талант музыканта. Смотри, там фонарь, его зажигают, чтобы суда не натолкнулись друг на друга. И всегда стоит вахтенный и следит за этим. И всегда есть маленькие лодки с людьми, которые покажут путь к бухте в полной темноте, настолько хорошо они ее знают. Или те, кто предпочитает передвигаться ночью, чтобы его никто не видел.

— А какой смысл?

— Много причин. Беглецы, нечестные люди.

Ретт рассказывал это так, как будто говорил сам с собой.

Скарлетт смотрела на него, она не могла разглядеть его лица. Она вновь посмотрела на фонарь, который она приняла за звезду, и стала слушать неизвестного музыканта. Часы пробили три четверти третьего. Скарлетт почувствовала соль на губах.

— Ты скучаешь о тех блокадных временах? Ретт засмеялся.

— Лучше сказать, хотел бы быть лет на десять моложе. Я плавал на судах. Мне доставляло радость качаться на волнах и чувствовать вольный ветер. Только там мужчина по-настоящему чувствует себя мужчиной.

Он потянул Скарлетт за собой. Шаги убыстрились, но все так же в такт друг другу.

Скарлетт чувствовала морской воздух и представляла себя в лодке.

— Ретт, я хочу поплавать. Возьми меня как-нибудь с собой. Погода еще хорошая. И совсем не обязательно тебе ехать в Лэндинг прямо завтра.

Ретт на минуту задумался. Скоро она навсегда исчезнет из его жизни.

— Почему бы нет. Было бы глупостью упускать погоду.

Скарлетт потащила его за руку.

— Пойдем. Уже поздно. А мне нужно рано вставать.

Ретт приостановил ее.

— Если у тебя будет сломана шея, то я тебя не возьму. Смотри под ноги.

Она опять пошла с ним в ногу. Это так приятно — го-то.

Перед самым домом он ее остановил.

— Подожди. — Он прислушался. Часы пробили три раза. Гул долго раздавался над спящим городом.

Три… часа… и все так прекрасно!

Глава 31

Ретт критически осмотрел ее костюм, и его лицо слегка перекосилось.

— Так, я не хочу снова обгореть на солнце, — сказала она однозначно.

Она надела широкополую малиновую шляпу, которую Элеонора повесила у двери в сад, чтобы надевать ее, когда она обрезает кустарник в саду. Она поверх шляпы повязала голубую ленточку и закрепила ее на подбородке. Скарлетт казалось, что эта шляпка ей очень идет. Она взяла с собой маленький зонтик от солнца. Ее любимый, с голубенькими цветочками.

«Почему Ретт считает, что имеет право всех критиковать? Пусть сам на себя посмотрит. В старой полинялой рубашке, не говоря уже о его куртке».

— Ты сказал — в девять. Ну что, мы идем?

Ретт небрежно поднял с пола холщовую сумку, накинул на плечо и коротко сказал:

— Пошли.

В его голосе было что-то подозрительное. «Он что-то задумал, — показалось Скарлетт, — надо быть начеку».

Она и не представляла себе, что яхта такая маленькая. И что до нее придется добираться по скользкому трапу. Она опасливо посмотрела на Ретта.

— Сейчас отлив. Нам надо было бы прийти в половине десятого. Сложно будет потом вернуться в бухту. Ты все еще по-прежнему хочешь кататься?

— Еще бы, конечно! — Скарлетт взялась за поручень трапа и попыталась пойти по нему.

— Подожди, — остановил ее Ретт.

Она посмотрела на него недовольно и нетерпеливо.

— Я не хочу, чтобы ты сломала себе шею и свалилась в воду. Мне потом придется тебя целый час доставать. Очень скользкий трап. Подожди минутку, я спущусь вниз, чтобы подстраховать тебя. Ты догадалась надеть туфли?

Ретт расстегнул сумку и надел ботинки на резиновой подошве. Скарлетт молча наблюдала за ним. Ретт переобулся и убрал обувь в сумку.

Закончив, резко встал и улыбнулся. От его улыбки у Скарлетт захватило дух.

— Стой здесь. Умный мужчина знает, откуда ждать проблем. Я поправлю поручень и вернусь за тобой.

Он ловко перекинул сумку через плечо и полез по трапу. До Скарлетт только сейчас дошли его слова.

— Ты быстр, как молния, — сказала она в восхищении, наблюдая за передвижениями Ретта.

— Или как обезьяна, — поправил ее Ретт. — Да, дорогая, время безжалостно к мужчинам и даже к женщинам.

Скарлетт было не в новинку лазить по таким приспособлениям. И она хорошо держала равновесие. В детстве она забиралась на самые верхние ветки деревьев или карабкалась вверх на сеновал. И этот трап не был для нее такой уж проблемой. Но ей было приятно, когда Ретт, поддерживая ее, обнял за талию.

Она села аккуратно на сидение, а Ретт приладил парус. Белое полотно развевалось, закрывая весь вид с одной стороны.

— Ты готова? — спросил Ретт.

— Да, конечно.

— Тогда поехали.

Ретт отвязал концы каната от причала и оттолкнулся. Ветер сразу подхватил маленькую яхту и потянул ее на середину реки.

— Сиди на своем месте и старайся прижать голову пониже к коленям, — приказал Ретт.

Он поднял кливер, закрепил фал, и яхта поплыла еще быстрее и увереннее.

— Ну вот, — сказал Ретт, присаживаясь рядом со Скарлетт. Ручка киля была между ними. Двумя руками он старался выровнять движение. Стоял сильный шум от ветра в парусах, от скрипа яхты и плеска воды за бортом. Скарлетт сидела, не поднимая головы. Солнце било в глаза Ретту, он щурился, но не отворачивался и был очень сосредоточен. Лицо сияло от счастья. Скарлетт давно не видела его таким. Встречная волна ударила в борт, разбрасывая море брызг. Ретт захохотал.

— Молодец, девочка! Скарлетт понимала, что это адресовано не ей.

— Ты уже готова вернуться?

— Нет еще.

Скарлетт находилась в прекрасном расположении духа, несмотря на сильный ветер, промокшую одежду и потерянный зонтик, на то, что в туфли постоянно заливалась вода. Все было настолько сказочно для нее. Волны вздымались футов на шестнадцать. Они напоминали молодых животных, которые набрасывались на добычу. Они поднимали и опускали маленькую яхту, словно игрушку. В такие моменты у Скарлетт сосало под ложечкой. Она чувствовала себя частью всей этой стихии. Она чувствовала себя водой и солнцем, солью и ветром. Ретт смотрел на Скарлетт. Ему было приятно, что его любимое занятие так нравилось ей.

— Хочешь попробовать порулить? Я научу.

Скарлетт отрицательно завертела головой, ей просто нравилось то, что можно просто так плыть.

Ретт понимал, как хотелось бы Скарлетт поуправлять яхтой, почувствовать свободу перед стихией. В детстве он тоже чувствовал это. И даже сейчас, в его возрасте, иногда что-то двигало им и заставляло отправляться в плавание еще и еще.

— Наклоняйся, — предупредил Ретт и крутнул ручкой паруса над ее головой.

Резкий рывок вознес их на самый гребень волны. Скарлетт вскрикнула. Над головой летали чайки, как белые пятна на безоблачном небе. Они развернулись. Солнце теперь приятно грело спину. А в лицо ударил соленый ветер. Ради таких дней стоило жить. Он прикрепил парус и полез за сумкой. Достал из нее свитер для себя и поменьше для Скарлетт. Оба были изрядно потрепаны и годились разве что для таких прогулок. Затем, как краб, приполз обратно. Лодка просела под его весом.

— Надень, — протянул он свитер Скарлетт.

— Мне не нужно. На улице словно лето.

— Воздух теплый, но не вода. Сейчас февраль все-таки. Продует тебя, промокнешь и не заметишь, как схватишь простуду. Надевай.

Скарлетт скорчила мину, но все-таки надела.

— Тебе придется подержать мою шляпу.

— Я подержу.

Ретт натянул свой свитер, затем помог Скарлетт. Ветер тут же растрепал ее волосы. Унося с собой шпильки, заколки. Прядь волос забилась в рот.

— Что ты наделал? — недовольно закричала она. — Отдай быстрее шляпу, пока я не полысела.

Ветер был такой сильный, что, казалось, мог унести все ее волосы.

Она никогда в своей жизни не была такой привлекательной. Ее лицо, розовое под порывами ветра и лучами солнца, светилось радостью. С растрепанной копной волос, в шляпе она выглядела довольно смешной в его свитере.

— Ты, конечно, не догадался чего-нибудь взять поесть?

— Только завтрак моряка, — сказал Ретт, — сухари и ром.

— Какие деликатесы! Я не ела никогда ни того, ни другого.

— Сейчас пол-одиннадцатого. Подожди и пообедаешь дома.

— А нельзя плавать весь день? Мне так хорошо! Такой чудесный день.

— Еще час. Мне в полдень надо встретиться с адвокатами.

«Заботится о своих адвокатах». Скарлетт слегка обиделась, но потом решила не портить себе праздник. Она смотрела на блестящее в лучах солнца море, на пену около бортика, затем нагнулась и зачерпнула пригоршню воды. Она как маленький котенок. Рукава были такими длинными, что она могла спрятать в них руки.

— Будь осторожна. Может сдуть, — смеялся Ретт.

Он взял руль, готовясь к развороту.

— Смотри скорее сюда. Могу поспорить, ты никогда такого не видела.

Скарлетт напряженно вглядывалась в даль.

— Акула! Две, три!

— Мое маленькое дитя! Это дельфины, а не акулы. Они, наверное, плывут к океану, осторожнее, пригнись. Мы попробуем поплыть за ними. Это просто класс. Поучиться у них. Они к тому же любят поиграть.

— Рыбы? Играть? Ты меня за дурочку держишь?

— Они не рыбы. Ты посмотри. Сама увидишь!

Дельфинов было семь. Когда Ретт развернулся по их направлению, они были довольно далеко. Солнце било в глаза, и Ретт прикрывал их рукой. Дельфины появились прямо перед носом. Они выпрыгивали, показывая свои спины и с шумом ныряли обратно.

— Ты видел, видел! — задергала Скарлетт Ретта за рукав.

Ретт опустился на лавку.

— Видел. Они зовут нас двигаться дальше. А остальные ждут. Посмотри!

Два дельфина сопровождали их, то и дело выпрыгивая из воды вдоль обоих бортов. Их блестящие спины и плавники приводили Скарлетт в восторг. Скарлетт засучила свои безмерные рукава и хлопала в ладоши. Один дельфин показал свою единственную ноздрю, повернулся и исчез под водой. Вылез снова, посмотрел и опять исчез.

— Ретт! Он улыбается нам! Они плавали туда и обратно, крутились и вертелись под лодкой, выныривали с разных сторон, стукались о борт, вовлекая яхту в игру. И, казалось, смеялись над тем, как эти мужчина и женщина неумело плавают.

— Вон там! — показал Ретт.

— И там! — тыкала пальцем Скарлетт совсем в другом направлении.

Каждый раз появление дельфина было неожиданностью.

— Они танцуют, — настаивала Скарлетт.

— Резвятся, — говорил Ретт.

— Это представление, — согласились они.

Шоу действительно было прекрасным. Ретт совсем не следил за яхтой. Он не заметил тучки на горизонте. Первый раз он почувствовал перемену, когда ветер вдруг стих и дельфины куда-то исчезли, паруса повисли. Он оглянулся вокруг и увидел надвигающийся шторм.

— Ложись на дно и держись, — тихо сказал он Скарлетт. — Сейчас повеселимся. И не в таких переделках бывали.

Скарлетт оглянулась, и ее глаза расширились: только что было солнце и тепло вокруг, и вдруг — облака и черное небо. Без лишних слов она сделала, что приказал Ретт. Он же ловко управлялся с лодкой.

— Нам придется лавировать, — Ретт нервничал. — Зато таких гонок тебе больше нигде не доведется испытать. — В этот момент налетел шквал. День превратился в жидкую темноту. Неба не стало видно. Полил ливень. Скарлетт открыла рот, чтобы закричать, но тут же нахлебалась воды.

«Мой Бог, я захлебываюсь», — подумала она. Она перевернулась на живот и еле откашлялась. Она пыталась поднять голову и спросить у Ретта, что происходит и откуда такой шум. Но ей на лицо наехала шляпа. Она ничего не видела. «Либо я ее выкину, либо задохнусь». Одной рукой она пыталась развязать узел, другой отчаянно вцепилась в металлический поручень. Лодку бросало из стороны в сторону, она то и дело черпала носом и трещала по всем швам. Временами ей казалось, что лодка становится совсем вертикально и просто идет ко дну. «О, пресвятая Божья Матерь! Я не хочу умирать!»

Наконец ей удалось развязать узел и освободить тесемки. Она могла видеть! Она осмотрелась вокруг. Кругом в темноте были стены воды. Они бушевали и обдавали ее пеной.

— Ретт! — пыталась она перекричать шум шторма.

Боже, где Ретт? Она вертела головой по сторонам. «Будь проклят этот

Ретт!» Он стоял, на коленях, его плечи и спина напряглись. Высоко поднята голова. Он смеялся ветру, дождю и волнам. Левой рукой вцепился в руль, правой в поручень. Он привязался веревкой, чтобы его не снесло. Но ему нравилось это! Ему нравилось играть со смертью.

«Я ненавижу его!»

Скарлетт с ужасом посмотрела на очередную надвигающуюся волну. Она старалась себя успокоить. «Ретт прекрасно с ней справится, как и со всем остальным». Она пересилила себя и, высоко подняв голову, посмотрела навстречу этому хаосу.

Скарлетт ничего не знала о беспорядочности ветра в такую бурю. Когда поднимается тридцатифутовая волна, она перекрывает собой ветер. Лодка поворачивается поперек волны, и становится возможным преодолеть волну. Скарлетт не понимала, что Ретт маневрирует со знанием дела среди этой стихии. И все вроде бы было в порядке до тех пор, пока Ретт не закричал:

— Кливер, кливер! Она увидела, как гребешок волны накрывает их.

Она услышала треск где-то совсем рядом и почувствовала, как сначала медленно, затем быстрее огромная масса накрывает ее сверху. Она посмотрела на лицо Ретта. Оно было так близко, затем так далеко и совсем исчезло. Лодка перевернулась, и оба они оказались в ледяной воде.

Она и не подозревала, что бывает такая холодная вода. Сверху лил холодный ливень, и лед сжимал ее конечности. Зубы непроизвольно застучали, дрожь отдавалась в голове с ужасной силой. Она ничего не осознавала, кроме того, что все ее тело парализовано от холода. Но она продолжала двигаться, поднимаясь и опускаясь на волнах и уцепившись за какие-то обломки.

«Я гибну. О Бог, не дай мне умереть. Я хочу жить».

— Скарлетт! Этот звук раздался в ее голове громче, чем шум воды и трескотня зубов.

Он сразу дошел до ее сознания.

— Скарлетт!!! Она знала. Это был голос Ретта. Она почувствовала его руку, крепко сжимающую ее тело. Но где он? Вода заливала ей глаза. Она пыталась что-то закричать, но вода залилась в рот. Челюсти отказывались двигаться.

— Ретт, — проговорила она.

— Слава Богу.

Его голос был совсем рядом. Сзади. Ее сознание начало возвращаться к ней.

— Ретт, — снова повторила она.

— Слушай внимательно, дорогая. Ты никогда в жизни меня не слушала.

У нас есть всего один шанс. Естественно, мы им воспользуемся. Лодка рядом где-то. Я держу канат. Это значит, что нам предстоит поднырнуть под нее, и тогда мы будем в относительной безопасности. Ты все поняла?

— Нет! — вырвалось у нее.

Нырнуть для нее было все равно, что утонуть. Если она нырнет, она уже никогда не вынырнет. Паника охватила ее. Перехватило дыхание. Ей хотелось схватиться за Ретта сильно-сильно и плакать, плакать, плакать…

«Хватит! — слова прозвучали отчетливо. Причем ее же голосом. Это спасет ее. — Ты никогда не спасешься, если будешь вести себя, как идиотка».

— Что д-д-де-е-е-ла-ать? — стучали ее зубы.

— Я считаю до трех, и ныряем. Все будет в порядке. Ты готова?

Не дождавшись ответа, он стал считать:

— Раз… два…

Скарлетт набрала воздуха. Затем ее куда-то утащило под воду. На несколько секунд. Вынырнув, она жадно стала глотать воздух.

— Я держал тебя, ты бы не утонула. Ты вцепилась в меня так, что я чуть сам не утонул.

Ретт показал ей, за что держаться. Руки ее были каменными. Она стала их растирать.

— Вот-вот. Растирай. Но не забывай держаться. Я должен оставить тебя ненадолго. Не паникуй. Я недолго. Я должен нырнуть обратно и отрезать весь такелаж, который может утянуть нас на дно. И не пугайся, когда кто-то схватит тебя за ногу. Это буду я. Лишнюю одежду и обувь тоже придется сбросить. Держись. Я скоро.

Казалось, это продлится вечно.

Скарлетт пока осматривалась по сторонам. Не так уж и плохо. Если бы не холод. Перевернутая лодка служила прекрасной крышей и спасала от дождя. Да и шторм казался не таким страшным, хотя лодку и бросало вверхвниз. Но она не видела этих страшных огромных волн.

Она почувствовала, как Ретт прикоснулся к ее левой ноге. Значит, она еще не совсем отморожена. Скарлетт первый раз легко вздохнула. Скарлетт почувствовала движение ножа, а затем огромный груз отвалился от ее ног, и плечи вылезли из воды. Ретт вынырнул из воды, и от неожиданности она чуть не выпустила из рук поручень.

— Как поживаешь? — спросил Ретт. Его голос показался ей криком.

— Тс-с. Не так громко.

— Как дела? — спросил он тихо.

— Замерзла, как собака, если тебе это интересно.

— Да, вода холодная. Но бывает еще холоднее. Если бы ты была в Северной Атлантике…

— Ретт Батлер, если ты мне будешь рассказывать свои военные приключения… я тебя утоплю!

Они засмеялись, и от этого смеха стало как бы теплее. Но Скарлетт продолжала сердиться.

— Как ты можешь смеяться в таком положении. Совеем не смешно болтаться в холодной воде посреди шторма!

— Когда дела так плохи, что хуже некуда, остается только смеяться. Это спасает от сумасшествия, и зубы не так стучат от страха.

Ее раздражало все, что он говорил. Самое главное, что он был прав. Зубы перестали стучать, когда мысли о близкой смерти улетучились из ее головы.

— Сейчас я хочу разрезать тесемки твоего корсета, чтобы тебе дышалось свободнее. Не двигайся, а то порежу тебя.

Было что-то интимно-возбуждающее в его движениях. Прошли годы с тех пор, когда в последний раз ее тела касалась его рука.

— Ну вот, дыши глубоко, — сказал Ретт, сняв с нее корсет. — Женщины совсем разучились дышать в своих одеждах, а из этих тесемок мы сделаем чтонибудь, что поддерживало бы нас на плаву. Я закончу и сделаю тебе массаж. Дыши глубже. Я заставлю кровь в тебе бегать быстрее.

Скарлетт пыталась делать, что говорил Ретт, но руки у нее еле двигались. Было гораздо проще повиснуть на висюльках, которые смастерил Ретт, и качаться вместе с волнами. Ей так захотелось спать. «Почему Ретт там что-то тараторит? Почему он так настаивает, чтобы я массировала свои руки?»

— Скарлетт! — донеслось до нее отчетливо. — Скарлетт! Тебе нельзя спать. Нужно двигаться. Ударь меня, если хочешь, только двигайся.

Ретт стал яростно массировать ее руки и плечи. Он делал это так сильно и грубо, что Скарлетт тряслась, как погремушка.

— Хватит, мне больно.

Ее голос был очень слабым, как мяуканье котенка. Скарлетт закрыла глаза, и темнота навалилась на нее. Она не чувствовала холода, была только усталость и страстное желание уснуть.

Не говоря ни слова, Ретт стал хлестать ее по щекам, да так сильно, что она ударилась головой о деревянный борт. Скарлетт сразу проснулась, злая и потрясенная.

— Ты что, с ума сошел! Вот выберемся, ты получишь свое. Вот увидишь!

— Так-то лучше, — спокойно проговорил Ретт. — Дай сюда свои руки. Я помассирую.

— Обойдешься! Я оставлю их при себе. Чего и тебе желаю. Ты мне чуть кости не переломал.

— Выбирай: либо я их буду ломать, либо их съест краб. Послушай, если не греться, то можно умереть, Я знаю, ты хочешь спать, но это сон смерти.

И если даже мне придется тебя избить до синяков, я не позволю тебе умереть.

Шевелись, двигайся, говори. Мне плевать, что ты говоришь. Только говори.

Пой мне песни русалки, и я буду знать, что ты жива.

Скарлетт снова очнулась.

— Ты намерен выбраться отсюда? — спросила она безнадежно. Она потерла ногу об ногу.

— Конечно.

— Как?

— Течение несет нас к берегу. Прилив нас принесет туда, откуда мы стартовали.

Скарлетт мотнула головой. Она вспомнила ту радостную суету, с которой они погрузились на яхту. Однако ветер отнес их далеко от залива в Атлантику.

— Сколько времени пройдет прежде, чем мы вернемся? — безжизненно спросила Скарлетт.

— Я не знаю. Храбрись, Скарлетт, — сказал Ретт, продолжая усиленно массировать ее плечи.

Его голос звучал, как на проповеди! Ретт; который всегда был таким веселым. О Господи! Скарлетт хотела изо всех сил, чтобы ее отмороженные ноги зашевелились.

— Мне нет дела до твоей чертовой храбрости, я есть хочу! Какого черта ты не подобрал сумку, когда мы перевернулись?

— Она осталась под лодкой, где-то в воде. Господи, Скарлетт, я совсем забыл про нее. Молю Бога, чтобы она еще была там!

Аромат рома возвращал их к жизни. Скарлетт усиленно задвигала ногами, ступнями. От восстановленного кровообращения появилась боль. Но она только была рада ей. Это означало, что она жива. «Ром в самом деле лучше бренди, — подумала Скарлетт после второй порции. — Он гораздо лучше возвращает к жизни. Жалко, что Ретт выделяет по чуть-чуть… Но она понимала, что он прав. Было глупо сразу высосать всю бутылку. Неизвестно, когда они еще вернутся.

— О-хо-хо и бутылка рома! — совсем развеселилась Скарлетт.

Они запели вместе, и их голоса гулко раздавались в перевернутой лодке.

Ретт прижал ее к себе, чтобы сохранить тепло. Скоро они перепели все песни, которые знали, попивая ром, от которого было все меньше и меньше эффекта.

— Как насчет «Желтых роз Техаса»?

— Мы уже два раза пели, — запротестовала Скарлетт. — Давай лучше споем ту, которую так любил мой отец. Я помню, в Атланте вы шли вниз по улице, распевая ее: «Я помню тот день, когда я встретил милую Пеги…»

— Спой лучше ты. Ты должна знать там каждое слово.

Скарлетт попробовала, но у нее уже запершило в горле.

— Я забыла, — сказала она, скрывая усталость.

Она так устала. Если бы она могла положить голову на плечо Ретта и поспать. Его руки так нежно прижимали ее. Ее голова упала ему на плечо. Больше не было сил. Ретт встряхнул ее.

— Скарлетт, ты меня слышишь? Я чувствую, что течение переменилось. Я чувствую, мы совсем недалеко от берега. Не сдавайся. Держись, моя ласточка. Скоро все закончится.

— …так холодно…

— Черт бы тебя побрал, Скарлетт О'Хара! Ты ни на что не годна! Слова подействовали. Голова поднялась, и в глазах снова появился разумный блеск.

— Дыши глубоко, — скомандовал Ретт. — Скоро приедем.

Он закрыл своей огромной рукой ее нос и рот и утащил под воду. Вынырнув с другой стороны корпуса, Ретт огляделся. Кругом ходили огромные волны.

— Почти дома, моя дорогая, — прошипел Ретт.

Он взял Скарлетт так, чтобы ее голова оставалась над водой и случайно не нырнула. И поплыл, аккуратно лавируя между волнами. Лил мелкий дождь, из-за сильного ветра он бил в лицо. Ретт прикрыл Скарлетт от надвигающейся сзади волны, она подняла их на свой гребень и понесла к берегу.

Ноги Ретта были сильно изранены, но он не обращал внимания. Он с трудом пробирался по песку. К месту, где можно было укрыться от дождя и ветра. Там он уложил Скарлетт на сухой песок.

Его голос срывался, когда он, растирая каждую часть ее тела, постоянно кричал ее имя, пытаясь пробудить ее сознание. Ретт убрал с ее лица волосы и стал тормошить ее бледные щеки. Наконец, Скарлетт открыла глаза цвета темного изумруда. Они мало что выражали. Скарлетт загребла ослабевшими руками песок и еле произнесла: «Земля». И тут же заплакала навзрыд.

Ретт одной рукой обнял ее и прижал к себе, другой рукой стал гладить по щекам, волосам, подбородку, шее.

— Моя дорогая, жизнь моя. Я думал, я тебя потеряю. Я думал, я убил тебя. Я думал… О, Скарлетт! Ты жива. Не плачь, дорогая, все кончилось. Ты спасена. Все в порядке.

Он стал целовать ее в щеки, в шею, в лоб. В ней начала пробуждаться жизнь, и она обняла его, принимая поцелуи.

И не было ни холода, ни дождя, ни слабости — только тепло горячих губ и тел и жар ладоней. И сила, которую она почувствовала, сжимая его плечи. И она чувствовала своей грудью, как бьется его сердце. Так же сильно, как и ее. «Я живу, живу! Да!» — кричала она снова и снова, со страстью отдаваясь Ретту.

Глава 32

«Он любит меня! „Какой я была дурой, что сомневалась“. Соленые и грубые губы Скарлетт расплылись в улыбке. Она открыла глаза. Ретт сидел рядом, поджав колени к лицу и опустив голову. Впервые она огляделась вокруг и почувствовала песок на спине. Так можно и замерзнуть навсегда. Надо было найти убежище, прежде чем снова заняться любовью. Ее коленки дрожали. „Совсем еще недавно нам было наплевать на погоду“. Она провела пальцем вдоль его спины. Он вздрогнул.

— Я не хотел тебя будить. Постарайся еще отдохнуть. Я пойду поищу место, где обсушиться и достать огня. На этих островах должны быть хижины.

— Я пойду с тобой, — заявила Скарлетт.

Ее ноги были укрыты свитером Ретта. И на ней самой был ее свитер. Она чувствовала неудобство из-за этой тяжести.

— Нет. Оставайся здесь.

Он скрылся за песчаными холмами, оставляя Скарлетт в недоумении.

— Ретт! Ты не можешь меня оставить. Я не хочу тебя отпускать!

Он даже не обернулся. Она только могла видеть иногда мелькающую между холмами его широкую спину, к которой прилипла влажная рубашка. На вершине холма он остановился. Огляделся вокруг и крикнул Скарлетт:

— Там домик! Я знаю, где мы! Вставай! Он вернулся, помог Скарлетт встать. Она с готовностью взяла его под руку.

Домики, которые построили чарльстонцы на близлежащих островах, служили защитой от сырых холодных ветров. Они стояли на столбах, чтобы их не заносило песками, и были сделаны на века, хотя казались хлипкими. Ретт знал, что там есть кухня и камни. И можно что-нибудь найти поесть. Как раз для тех, кого выбросило море.

Ретт легко сломал замок. Скарлетт вошла за ним. Почему Ретт так молчалив? Он не сказал ей почти ни слова, даже когда вел ее среди песчаных дюн. «Я так хочу слышать его голос, хочу, чтобы он сказал, что любит. Бог видит, он заставил меня ждать так долго».

Он нашел в шкафу теплый плед.

— Сними все мокрое и накройся. — Он сам укутал ее. — Я разведу огонь.

Скарлетт бросила свои панталоны и свитер в кучу и укуталась в одеяло.

Оно было такое теплое и сухое. Первый раз за много часов она была в тепле, но ее начинала пробивать дрожь.

Ретт принес сухих дров и развел огонь. Скарлетт подошла к огню.

— Почему ты не снимешь с себя мокрую одежду? — пыталась она заговорить. — Плед большой, и я с тобой поделюсь.

Ретт не ответил. Он возился у огня. Через некоторое время он сказал:

— Я снова промокну. Мне придется идти на улицу. Мы в паре миль от форта Моултри. Пойду за помощью.

— Беспокоить форт Моултри! — Скарлетт хотелось, чтобы он прекратил там возиться и пришел к ней. Она не могла с ним говорить, когда он находился в другой комнате.

Ретт вернулся с бутылкой виски в руке.

— Запасы не очень, — улыбнулся он. — Но кое-что есть.

Он открыл буфет и достал два стакана.

— Достаточно чистые. Я налью нам выпить.

— Я не хочу пить. Я хочу…

Он прервал ее.

— Мне нужно выпить.

Он залпом выпил и завертел головой, морщась.

— Немудрено, что они оставили это здесь. Дерьмо порядочное. Но…

Он налил еще.

Скарлетт стало жалко его. «Несчастный любимый. Как он перенервничал».

— Не будь таким наивным, Ретт, — загово