Book: Кто брал Рейхстаг. Герои по умолчанию...



Кто брал Рейхстаг. Герои по умолчанию...

Николай Ямской

Кто брал Рейхстаг. Герои по умолчанию…

Рейхстаг бравшие, без вести пропавшие… (Вместо предисловия)

Последний аккорд Великой Отечественной войны. Кто из нас не задерживал глаз на этих полных радости и торжества снимках о Великой Победе? Группа автоматчиков, бегущая к Рейхстагу. А на его ступенях – крупным планом – молоденький, с усталым, покрытым пороховой сажей и одновременно светящимся от счастья лицом солдатик. Дальше он же, но уже укрепляющий красный флаг у подножия конной скульптуры на крыше германского парламента. И группа бойцов вместе с офицером, радостно салютующая на фоне все той же скульптурной композиции.

Имена военных корреспондентов – авторов снимков и зафиксировавшей те же сюжеты кинохроники хорошо известны. Каждый может найти их в подписях и титрах.

Сложнее с теми, кто запечатлен на пленке. В подписях под упомянутыми фото их фамилии – за редким исключением – почти не упоминаются. Хотя военкоры, конечно же, держали в своей памяти и имена, и обстоятельства, в которых осуществлялась съемка. Откуда возникла эта «фигура умолчания» – читатель поймет из дальнейшего повествования. А для начала ликвидируем хотя бы пробел с именами в только что упомянутых кинофотокадрах.

Молоденький солдатик с флагом – рядовой 674-го стрелкового полка 150-й Идрицкой дивизии Григорий Булатов. Той самой, два батальона которой вместе с третьим, но уже из другой, 171-й дивизии, во время штурма Рейхстага находились в первом эшелоне.

Бегущие и салютующие на его крыше бойцы – в основном однополчане Булатова, разведчики из группы лейтенанта Семена Сорокина. На групповом снимке, сделанном у скульптуры на крыше Рейхстага, он стоит вместе со своими ребятами, вскинув вверх руку с пистолетом.

Справа от Сорокина точно в такой же позе, но с маузером в поднятой руке, еще один офицер. Это капитан Степан Неустроев – командир первого батальона другого полка уже упомянутой нами 150-й дивизии: под номером 756. Бойцы именно этого подразделения вместе с приданной батальону штурмовой группой из разведчиков-артиллеристов первыми ворвались через главный вход в Рейхстаг. И первыми вступили в многочасовую кровопролитную схватку с его гарнизоном. Вот только на снимках, о которых мы ведем речь, искать их бесполезно. Да и вообще – в официальной фотолетописи многие особо отличившиеся при штурме представлены очень скупо или не представлены совсем…

Не меньшую загадку оставила кинохроника. Хоть и не сразу, но все больше и больше зрителей стали со временем подмечать в ней некую странность. В сюжете, отснятом знаменитым фронтовым оператором Романом Карменом, все та же группа, что и на фотографиях, бежит по ступенькам к главному входу в Рейхстаг, прилаживает над ним красный стяг и, радостно салютуя, кричит «ура». На протяжении более полувека диктор, комментируя это действо, торжественно сообщал, что Знамя Победы над фашистским логовом водрузили сержанты Михаил Егоров и Мелитон Кантария. Но в группе-то их нет! И это очевидно, поскольку уж кого-кого, а этих двух современники ни с кем перепутать не могли. Ведь не одно десятилетие их боевой путь и подвиг прославляли в газетных статьях и книгах. Они прочно прописались в энциклопедиях, укоренились на киноэкране и в мемуарной литературе. Да и кто из военного и послевоенного поколения не знал растиражированный в миллионах экземпляров, ставший хрестоматийным фотоснимок с подписью: «Разведчики 756-го полка 150-й стрелковой дивизии М. А. Егоров и М. В. Кантария со Знаменем Победы. Берлин. Май 1945». Более точно определить дату съемки позволяет белеющая за их спинами надпись на победном стяге. Ее нанесли в двадцатых числах мая, готовя к отправке в Москву, на парад Победы. А за три недели до того знамя развевалось над Рейхстагом лишь со звездой и серпом и молотом на полотнище. Именно в таком виде доставили его туда два бравых сержанта, ворвавшись, как нам сообщалось, в здание германского парламента вместе с передовыми частями 3-й ударной армии. Почему же демонстрировавшаяся позже кинофотохроника зафиксировала совсем других солдат?

И – что совершенно очевидно – совсем другое знамя?

Забегая вперед, сразу же скажем: пытливые военные историки ответы на эти вопросы уже давно знают.

Сложнее с информированностью широкой общественности. Слишком долго ей морочили голову мифами, пряча правду о настоящем подвиге за правильной, но очень уж удобной для умолчаний общей фразой: «Великую Победу завоевал весь советский народ!»

Весь, да не каждый! У любого события есть время и место. А у поступка – имя. Забывать это – на войне ли, в миру – значит снова и снова обрекать многих лучших сынов Отечества на участь «неизвестных солдат». Но мы по этому показателю и без того впереди планеты всей…

Так что уйдем от патетики к конкретике. И отдадим должное факту.

А выводы читатель сделает сам…

Глава 1

Увертюра войны

Кто виноват и что же сделали…

Нарушив ранним утром 22 июня 1941 г . государственную границу СССР и оккупировав за первые четыре месяца войны почти всю европейскую часть страны, германская военная машина подкатила к самой Москве. К этому времени в Красной Армии от ее кадрового состава осталось лишь восемь процентов. Размер потерь до сих пор не укладывается в сознании: почти два миллиона убитых, сотни тысяч раненых. Только за лето – осень первого года войны еще около двух миллионов советских солдат и офицеров оказались в плену.

С тех пор вот уже какое десятилетие спорим: кто в этом «блицкриге» виноват? И как, несмотря ни на что, победили?

Одни, если убрать полутона, обвиняют во всем Сталина: слишком поверил в свою гениальность, очень уж с Гитлером заигрался. Другие – опять же отвлекаясь от деталей – истошно кричат: только с ним и могли победить.

А спорить-то, между прочим, не о чем. Сам Генералиссимус на оба вопроса и ответил.

Ответ на первый дал уже на седьмой день войны, когда 29 июня 1941 года после посещения Наркомата обороны в сердцах бросил: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали…»[1]

На второй вопрос Вождь ответил через четыре года войны – 24 мая 1945 г ., когда на торжественном приеме, посвященном Победе, провозгласил тост «за здоровье русского народа», за его «ясный ум, стойкий характер и терпение» [2].

Горькое «мы… просрали» у Сталина вырвалось в весьма трагичный для всей страны час. Потому что, сумбурно отбиваясь, но так и не преодолев до конца шок от чудовищных первоначальных потерь, Красная Армия все никак не могла прийти в себя. Ее по-прежнему раздирали бестолковщина, неразбериха и паника. От наркома обороны С. Тимошенко и начальника Генштаба Г. Жукова к Сталину все время поступали какие-то явно запоздалые, путаные доклады. И это как раз тогда, когда для принятия решений была жизненно необходима пусть очень горькая, но точная информация.

Собственно, именно за ясностью Сталин и отправился в Наркомат. Но вместо этого вдруг обнаружил, что командование Красной Армии не только не имеет никаких более или менее внятных планов ведения боевых действий, но и в значительной степени утратило контроль над ситуацией.

Именно тогда на выходе из Наркомата у Сталина и вырвался краткий ответ на витавший в воздухе вечный российский вопрос: «Кто виноват?»

Ответ, правда, размывался в множественном местоимении «мы». И за ним в первую голову вроде бы скрывалось армейское командование, а именно – маршал С. Тимошенко и его заместитель Г. Жуков.

Но ведь и тот, и другой в момент, когда Вождя прорвало, не присутствовали. Тимошенко остался «завивать горе веревочкой» в своем наркомовском кабинете, а Жуков еще раньше, во время нахождения в этом самом кабинете высоких гостей и резких тирад вождя, со слезами на глазах пулей вылетел из него вон…

Нет! Не в безвоздушное пространство бросал свой горький упрек Сталин. За его спиной понуро переминались члены Политбюро: Берия, Маленков, Молотов, Микоян (как раз двое последних, не сговариваясь, описали потом этот эпизод в своих мемуарах). И именно на них, своих самых верных, принадлежащих к так называемому «ближнему кругу» представителей высшего политического руководства страны, возлагал Вождь ответственность за обрушившуюся на страну беду.

Сложнее вопрос: включал ли он в этот ряд безусловно виноватых самого себя?

Судя по ситуации и тону, похоже, что включал.

Но если так – то это был один из редчайших случаев, когда он себе такое позволил…

Странности политической любви

Если верить официальной (при жизни вождя) советской историографии, Сталин поражений не знал. И до Великой Отечественной войны, и в ходе ее, и уж тем более после Победы он неизменно считался вдохновителем и организатором всех наших побед, в том числе и ратных.

С кончиной Вождя все перевернулось. Тогда и политики, и историки наперебой заговорили о сталинских преступлениях и непростительных промахах. Пошли критические комментарии по поводу его «полководческого таланта». Оказывается, «Вождь всех народов», без которого еще вчера была «невозможна наша Победа в войне», был сугубо гражданским человеком, о войсковых операциях «судил по глобусу» и даже вряд ли мог уверенно, без посторонней подсказки разобрать затвор винтовки-трехлинейки.

Не знаю, как насчет «трехлинейки», но в схватке за власть Сталин был игроком «вышей лиги». Не зря же, заняв в 1924 г . поначалу весьма скромный пост генсека, он в итоге переиграл всех, в том числе самых серьезных соперников. И сосредоточил к середине 30-х годов ХХ века в своих руках невероятную власть. В борьбе за нее Сталину совсем не потребовалось самому передергивать затвор «трехлинейки». Для этой – как и для всякой другой «черновой» работы – у Вождя имелись специалисты. Его же миссия заключалась совсем в другом: указывать мишени. Вершить суд. И определять главные задачи.

В области международной в предшествующие войне полтора десятилетия важнейшим приоритетом для Сталина были отношения с Германией. Еще Лениным эта страна, проигравшая Первую мировую войну и униженная грабительским Версальским договором 1919 г ., рассматривалась как весьма удобный объект для стравливания ее с главными обидчиками на Западе – Францией и Англией. Основатель советского государства видел в такой схватке «империалистических хищников» замечательный шанс для победы «революции мировой». Логика у Ленина была «железной»: сцепившись, они в конце концов обескровят друг друга. А из этой резни «вырастет революция», которая при активной помощи Советской России (в том числе и военной) приведет к победе социализма сразу в нескольких капиталистических государствах Европы[3]. Надо только Германии «помочь».

«Помогать» из Советской России начали сразу же, отказавшись широким жестом от соответствующей части репараций, которые Германия, в соответствии с подписанной ею статьей 116 мирного договора, обязана была выплатить[4]. Потом появилось советско-германское торговое соглашение от 6 мая 1921 г ., по которому из опаленной засухой и охваченной голодом России повезли «братским немецким рабочим» хлеб. Пролетариату Германии от этих поставок, понятное дело, достались крохи. Ведь распределением ведали госчиновники и биржевые спекулянты. 16 апреля 1922 г . в итальянском местечке Рапалло дружеские отношения были закреплены восстановлением дипломатических и консульских соглашений. А главное, в августе усилены секретным соглашением о военно-техническом сотрудничестве[5]. Почему секретным? Да потому, что по условиям Версальского мира Германии запрещалось иметь военную и морскую авиацию, любые дирижабли. А Страна Советов заявляла о своей готовности предоставить в ее распоряжение аэродромы и персонал, необходимый для испытания немецких воздушных судов и авиационного оборудования. Сама родина Ильича в накладе вроде бы не оставалась. Берлин обязался предоставить русским техническую информацию, полученную в ходе этих испытаний, и поделиться достигнутым.

Так что Сталину, ставшему в одночасье «Великим», вместе с ленинской политтехнологией «стравливания и подкармливания» перешла вполне конкретная материальная структура. Начиная с 1924 г . и до начала 1930-х годов в Липецком летном центре прошла подготовку большая часть будущих гитлеровских воздушных асов во главе с Г. Герингом. В основанной в 1926 г . танковой школе «КаМа» в Казани интенсивно поучились будущие мастера германских «бронированных клещей», в том числе генералы Гудериан и Гоппнер. А в сверхсекретном центре химических войск «Томка» в Саратовской области немецкие специалисты настойчиво трудились над новейшими методиками применения боевых отравляющих веществ.

Если добавить к уже названным хотя бы еще несколько фамилий слушателей Академии Генштаба им. Фрунзе – будущих фельдмаршалов Браухича, Кейтеля, Манштейна, Моделя, то станет ясно, кто больше всего извлек пользы из «двустороннего» военно-технического сотрудничества.

Между прочим, им – будущим высокопоставленным разработчикам и исполнителям плана «Барбаросса» – было что подсмотреть у тогдашней Красной Армии. На общевойсковых маневрах 1935 г ., проходивших под названием «Борьба за Киев», присутствующие на них весьма компетентные в военных вопросах иностранные наблюдатели пережили настоящий шок. Они были поражены появлением и четкой слаженностью действий в Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА). И широко раскрыв глаза, наблюдали за невиданно массированным тогда применением танков, а также воздушно-десантных частей и соединений.

Однако самым большим откровением для загранвоенспецов оказалось совсем другое. Абсолютно уверенные доселе в своей гегемонии в области оперативного искусства, они вдруг обнаружили, что советская военная мысль по части стратегии и тактики не только шла в ногу со всей Европой, но и в чем-то ее опережала.

Действительно, основы теории «глубокой операции», заложенные в 20-х годах группой способных стратегов во главе с маршалом Тухачевским, на многие годы вперед стали необходимым элементом организации и управления наступательными операциями сильнейших армий мира.

Не менее ценной, как показало время, оказалась теоретическая работа преподавателя Военной академии А. Свечина. Прозорливо предугадав, что будущая война будет войной тотальной, требующей предельного напряжения всех сил, Свечин детально разработал принципы стратегической обороны. Ее суть заключалась в том, чтобы с наименьшими для себя потерями измотать противника на промежуточных оборонительных рубежах. А затем, сохранив силы для решающего массированного удара, в удобный момент бросить их в контратаку. Именно так на уже упомянутых маневрах 1935 г . действовал командующий войсками Киевского военного округа, видный практик отечественного военного строительства И. Якир. Действовавшие под его командованием соединения «красных» с минимальным для себя уроном вымотали рвавшегося к Киеву условного противника. А затем, «перемолов» его основные силы, нанесли «агрессору» сокрушительное поражение.

Дальнейшее, к сожалению, подтвердило, что нет пророков в родном Отечестве. И когда в июле 1941 г . грянула настоящая война, всеми этими замечательными разработками воспользовалась не Красная Армия, а гитлеровский вермахт. В начале военных действий немцы эффективно применили тактику, обкатанную еще Тухачевским, – стремительное наступление с максимальной концентрацией сил на главном направлении и энергичным вводом на оперативную глубину обороны противника бронированных механизированных корпусов. А в 1943 г ., когда сложившаяся обстановка вынудила вермахт перейти к стратегической обороне, его командование весьма эффективно воспользовалось теоретическими наработками репрессированного и потому всеми в родной стране забытого Свечина. Особенно убедительно это «работало» там, где ширина и глубина фронта соответствовала имеющимся у немецкого командования силам. В этом случае они успешно отражали удары, несмотря на шестикратное, а иногда и двенадцатикратное превосходство противника. Не случайно, воюя, по существу, в одиночку с превосходящими силами союзников, вермахт ухитрился продержаться целых два года. Наша же армия в схожих условиях лета 1941-го оказалась лишенной организации, воли и военной мысли. В результате чего всего за несколько месяцев откатилась до рубежа Москва – Ленинград.



Финская подсечка

Сталин о такой перспективе даже не подозревал. Всю вторую половину 1930-х годов он был всецело поглощен затеянной им глобальной игрой, основанной все на той же ленинской идее подталкивания «мировой революции». Приход в Германии к власти Гитлера, развязавшего в Европе войну, открывал, как считал Сталин, новую перспективу для дальнейшего перевода «войны империалистической в войну революционную» [6]. Пусть сцепившиеся с гитлеровской Германией Франция и Англия – а затем и неизбежно вовлеченные в конфликт США, как можно больше вымотают друг друга в кровопролитной схватке. Тем гарантированней будет успех СССР, когда он вступит в борьбу. А пока главное – «тянуть резину» с англо-саксами и подпитывать сильную в военно-экономическом отношении, но бедноватую сырьевыми ресурсами Германию. Переговорный процесс с Англией и Францией для Сталина кончился сразу же, как только был найден общий язык с Гитлером по территориальным вопросам. В результате подписанного 23 августа 1939 г . советско-германского пакта о ненападении (а точнее, укрытым в нем секретным протоколам) СССР почти без особых хлопот присоединил к себе Эстонию, Латвию, Правобережную Польшу, Молдавию (позднее к этому списку добавилась и Литва). Эти добытые без единого выстрела, а только за счет сговора приобретения невероятно воодушевили Сталина. После этого он абсолютно уверился, что и далее ситуация будет развиваться исключительно по его хитроумным планам. На радостях Вождь не удержался и попытался силой прирезать к уже имеющемуся «немного Финляндии»…

За это «мероприятие» СССР исключили из Лиги наций. Зато место «поджигателей войны» на страницах советской печати прочно заняли Франция и Англия. А вот слово «антифашизм» оттуда исчезло еще раньше – после заключения советско-германского пакта. Более того, Председатель Совнаркома В. Молотов, выступая 31 октября 1939 г . перед Верховным Советом СССР, заявил: «Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за „уничтожение гитлеризма“, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за „демократию“».

При такой логике советская «подпитка» гитлеровской Германии, усиленно раздувающей пожар Второй мировой войны, не только не сбавила, а набрала новые обороты. В соответствии с первым Хозяйственным договором от 25 октября 1939 г . своими массированными поставками зерна, нефти и другого сырья Советский Союз в немалой степени помог Берлину подготовиться к широкомасштабной европейской войне. Еще больше получила Германия по второму соглашению от 11 февраля 1940 г . – экспорт стратегического сырья из СССР в третий рейх возрос более чем в 10 раз. В процессе заключения очередного, уже третьего, Хозяйственного договора, СССР своими поставками хлеба просто выручил Гитлера: в наступающем 1941 г . закрома Третьего рейха были катастрофически пусты, а новое зерно кроме как с Востока получить было неоткуда.

А вот ответный поток в виде промышленного оборудования и военных материалов немецкая сторона сознательно сдерживала, в результате чего образовался крайне обременительный для СССР дисбаланс. Ситуация с хлебом всполошила германское внешнеполитическое ведомство. У «Советов» появилась прекрасная возможность очень чувствительно наказать Гитлера за саботаж. Не говоря уже о способности перекрыть проходящий по советской территории единственный путь, с помощью которого Германия осуществляла в то время хозяйственные связи со странами Азии и Южной Америки. Однако Сталину его стратегия была дороже. Так что эшелоны с отборным российским зерном шли в Германию бесперебойно вплоть до рассветных часов 22 июня 1941г. …

А между тем недвусмысленные сигналы о том, что Гитлер ведет свою собственную игру, что в его планах – не только вернуть подаренные СССР территории, но и проглотить самого «одариваемого», начали поступать от нашей разведки в Кремль еще перед нападением на Францию в 1940 г . Первое такого рода донесение было связано с неким предупреждением Гитлера командованию вермахта о том, что после похода на Запад оно должно быть готово «к большим операциям на Востоке». Почти молниеносный разгром Франции создал новую стратегическую ситуацию в Европе. Взвешивая шансы двух возможных вариантов следующих ударов – высадка в Англии или нападение на Советский Союз, – Гитлер сделал выбор в пользу «быстротечной кампании» против нашей страны. Уверенность в том, что она будет «быстротечной», фюрер почерпнул, сравнив с помощью своих военных экспертов результат триумфального похода вермахта по Европе с вымученной победой мощного Советского Союза над маленькой Финляндией. Результат показал, что при примерно равной численности советских и германских войск за вермахтом оставалось преимущество в качестве. Причем в отношении техники, оперативного искусства, умении управлять боем и обученности рядового состава – подавляющее.

Куда за год—два до «Зимней войны» с Финляндией подевались те блестящие командиры РККА, под боком у которых так успешно в российских боевых центрах подросла и налилась силой германская армейская элита, Гитлер был в курсе. Знал он и то, чем бы грозило столкновение с такими «серьезными ребятами» на поле брани. Ведь некоторые из них – например, командующие крупнейшими в стране военными округами И. Уборевич, И. Якир, А. Корк, В. Примаков и другие – стажировались по обмену в Академии Генштаба Германии. А будущий первый зам. наркома обороны СССР М. Тухачевский (первый раз под именем «генерал Тургуев») приезжал для участия в маневрах и учениях германских ВС аж шесть раз. Но то было в конце 20-х – начале 30-х годов. А к 1940 г . никто из этой плеяды в списочном составе Красной Армии уже не числился.

Огонь по собственным штабам

Официально вычеркивание всех поименованных выше военачальников плюс начальника Военной академии им. Фрунзе Р. Эйдемана, Б. Фельдмана, военного атташе в Лондоне В. Путны, а также не пожелавшего оказаться в руках сталинских палачей и потому застрелившегося начальника Политуправления РККА Я. Гамарника – состоялось 11 июня 1937 г . Тогда центральные советские газеты опубликовали сообщение Прокуратуры СССР об их аресте. В этот же день Военная коллегия Верховного суда обвинила арестованных в предательстве и шпионаже в пользу Германии, Японии, Польши и приговорила к высшей мере наказания.

На самом деле судьба этих людей, стараниями которых росла и крепла мощь Красной Армии, была предрешена еще 1—4 июня, на Военном совете, где столь страшные обвинения в их адрес выдвинул лично Сталин. Никаких доказательств при этом он не предъявил. Да и нечего, как выяснилось после смерти Вождя, было предъявлять. Как ни искала современная историческая наука подтверждающие их «вину» факты, но так и не смогла их обнаружить ни в захваченных в 1945 г . архивах немецкой разведки, ни – тем более – в папках сталинских следственных органов. Единственной правдой в гуще неряшливо сфабрикованных чекистскими дознавателями дел было только то, что обвиняемые действительно выезжали в служебную командировку в Германию. Но как раз эти поездки помогли Тухачевскому и его товарищам лучше понять, куда клонит Гитлер. Именно там они пришли к однозначному выводу, что агрессия со стороны фашистской Германии неминуема и к ней надо без проволочек готовиться. В своей статье, опубликованной 31 марта 1935 г . в «Правде», Тухачевский, анализируя агрессивные планы Гитлера, без всяких экивоков предсказал, что Германия, несомненно, скоро развяжет войну нападением на европейские страны и Советский Союз. Статья Тухачевского вызвала бурю протестов в Берлине. Германские правительственные круги и печать обвинили его в подогревании международного конфликта. Реакция Сталина была, как тогда казалось, более чем странная. Вскоре после опубликования статьи Тухачевского один из сталинских приближенных заявил на приеме в германском консульстве в Киеве, что «было бы абсурдным для Советского Союза вступить в союз с такими дегенеративными странами, как, например, Франция». На самом деле ничего странного в этом не было. Просто таким окольным путем Сталин тайно заверял Берлин, что вот-вот начнется новая эра советско-германского сближения.

Разумеется, ни Тухачевский, ни близкие ему по духу и взглядам другие высшие командиры РККА долгое время не подозревали, что для нацелившегося на сближение с Гитлером хозяина Кремля оказались досадной помехой. Сразу же по возвращении – с учетом увиденного и опираясь на собственный уникальный боевой опыт, полученный во время тяжелых, но, в конечном счете, победоносных сражений Гражданской войны, – они взялись за реформирование всего военного дела в стране. В духе новой стратегии и тактики перестраивалась боевая учеба в войсках. Предпринимались энергичные меры по перевооружению армии современным оружием. Тухачевский и Эйдеман принимали непосредственное участие в создании первых боевых ракет, новых типов самолетов, в формировании еще не существующих в зарубежных армиях авиадесантных войск. Якир организовал сеть школ по подготовке партизан-диверсантов, способных быстро развернуть настоящую войну в тылу противника. Примаков принял участие в укреплении подступов к Ленинграду и в разработке прообраза танка Т-34.

Однако то, что Тухачевский и его единомышленники делали для армии и Родины, для Сталина большой цены не имело. Он был совершенно убежден, что на международном фронте ему хватит ума и хитрости, чтобы методом «столкновения соперничающих лбов» сразу убить двух зайцев: и внешнюю опасность от страны отвести, и «лагерь социализма» расширить. А вот то, что кто-то столь уверенно и амбициозно распоряжался у него под носом, да еще в таком силовом «хозяйстве», как армия, Сталина неимоверно напрягало. По его разумению, это нарушало единство внутренних рядов, расшатывало ту монолитность, без которой (он был абсолютно уверен) ничего путного в России не построить. Ведь ради этой монолитности, став в 1924 г . генсеком и постепенно превращаясь в Вождя, Сталин терпеливо, изо всех сил и не стесняясь в средствах подминал под себя партию, жестко ставил под личный контроль госаппарат. Теперь, когда не за горами «наша Варшава и наш Берлин», подошло время заняться и «человеком с ружьем» – надежно, так сказать, поставить его по стойке смирно под портретом «Великого Сталина». Для пользующихся огромным авторитетом в стране и армии «реформаторов» это был не достойный сознательного бойца революции культ. Для самого Генсека – стальной стержень всей властной конструкции. Не зря же он так зорко следил, чтобы у «Великого Сталина» все его ипостаси были одинаково великими: Великий Вождь, Великий Отец и Учитель, Великий Полководец…

Укрывая прошлое

Над закреплением своего полководческого образа Сталин немало потрудился, легендируя и продвигая на высшие военные посты слепо преклонявшихся перед ним выходцев из Первой Конной армии, с которой был связан его личный, не такой уж и богатый военный опыт. Что с того, что выдвинутый им еще в 1925 г . на пост наркома обороны бывший «первоконный» политработник К. Ворошилов так и застрял в своих военных познаниях на уровне «красноармейской тачанки»? Хватило же ему сообразительности еще в 1919 г . преподнести Сталину шашку с надписью «Великому полководцу Гражданской войны». Теперь этот образ должна носить в своем сердце вся страна. А тут какие-то своевольные, независимо мыслящие военачальники! Да еще к тому же хорошо знающие о действительных его, Сталина, «военных подвигах». Вождю уже не раз докладывали, что в их среде «военачальника с такой фамилией не знают» и здравицы в честь «великого полководца Сталина» встречают с неприкрытой иронией.

Так что «потрошить зарвавшихся армейских наполеончиков» Сталин взялся с особой энергией…

Самое трагичное, что многие командиры, занесенные своим главным экзекутором в черный список «внутреннего оппортунизма», абсолютно не подвергали сомнению его политический вес. Почти все они – до своего самого последнего часа – не переставали считать Сталина хоть и не без греха, но несомненным лидером страны, старшим товарищем по партии.

Даже на судилище в Главной военной прокуратуре, где по иезуитскому сталинскому замыслу одних «красных генералов» – оклеветанных, замордованных на Лубянке – судили другие, которых вскоре тоже расстреляли, среди арестованных бытовало убеждение: «Сталин ни при чем! Кто-то ввел его и партию в заблуждение!»

Пожалуй, только у нескольких «фигурантов» из числа первых лиц не было на этот счет никаких иллюзий. Это в первую очередь относилось к Тухачевскому и пустившему буквально накануне ареста себе пулю в лоб Я. Гамарнику. Последний застрелился после того, как узнал, что во время обыска на квартире одного из арестованных офицеров Красной Армии чекисты обнаружили фотокопию документа из досье царской охранки. Досье представляло собой агентурную папку из петербургского архива Охранки на своего многолетнего сотрудника по кличке «Коба-Рябой», или «в миру» – «Иосиф Виссарионов Джугашвили». За этой чудом все время ускользавшей от него папкой Сталин охотился с 1912 г ., когда в своей двойной карьере жандармского агента и быстро двигавшегося в гору функционера РСДРП сделал однозначный выбор в пользу политической карьеры в стане большевиков. Пробежав глазами переданный ему чекистами текст, Сталин мгновенно понял, что сведения о его темном «революционном прошлом» наверняка попали в руки армейской верхушки, которую он мысленно укладывал в понятие «гнездо Тухачевского». И, надо отдать должное, угадал. Потому что материалы из его агентурной папки несколько дней спустя были обнаружены в стальном сейфе при обыске квартиры Гамарника. Теперь Сталину стало совершенно ясно, какая опасность и откуда ему грозит. Поэтому он решил не оставлять в живых ни одного из тех, кто видел или мог видеть уличающие его документы…

Так что кто-кто, а Тухачевский уже знал, кого на самом деле имел он и его единомышленники в главных судьях. Рассчитывать при этом на пощаду было наивностью. Не зря маршал демонстративно отказался на суде что-либо говорить.

Отказался склониться на этом мероприятии и Примаков, который не только сам отказался выступать, но и резко оборвал горячо оправдывавшегося Якира: «Брось, Иона, перед кем бисер мечешь!» Примакова, бывшего лихого командира корпуса червонного казачества, которому в Гражданскую будущий Вождь помог разжиться конской сбруей, еще до суда привезли к Сталину. После «беседы по душам» бывшему комкору стало ясно: всех их приговорили еще до ареста…

А Якир, известный своей беспримерной храбростью и самообладанием в бою, все пытался втолковать кремлевскому «небожителю», что его совесть чиста. Даже осознавая, что его казнят, Якир написал Сталину: «Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей. Я умираю со словами любви к Вам, партии, стране, с горячей верой в победу коммунизма».

Ровно через два десятилетия этой сохранившейся в партархиве запиской Г. Жуков на июньском 1957 г . Пленуме ЦК прижал «к стене» сталинских соратников из Президиума. Потому что зачитал три резолюции на ней: «Подлец и проститутка. Сталин»; «Совершенно верное определение. Молотов»; «Мерзавцу, сволочи и бляди одна кара – смертельная казнь. Каганович».

Интересно, вспомнил ли тот же Молотов свою резолюцию, когда в июне 1941 г ., на седьмой день войны вместе с тремя другими членами Политбюро на выходе у дверей Генштаба услышал гневное сталинское: «Просрали!»?

Взбесившийся конвейер

За противоестественную для «шпиона» непоколебимую любовь к партии командарма Якира расстреляли сразу же в день вынесения приговора. Остальных на рассвете 12 июня. Тела вывезли на Ходынку, где шла какая-то стройка, свалили в траншею и засыпали негашеной известью, чтобы даже следа от праха не осталось. Сверху все заровняли землей…

Казалось, благословив расправу над восьмеркой наиболее амбициозных командиров высшего ранга, Сталин остановится. Трудно представить, что с самого начала в его планы входило учинить широкомасштабный кадровый разгром всей РККА. Все же наиболее важным для Вождя было пресечь «утечку» сведений о своем темном прошлом. И заодно выкорчевать из армейской среды ростки инакомыслия, чтобы все остальное в ней подравнялось под уже установившийся в обществе порядок, основанный на неукоснительном подчинении и абсолютной в него вере.

Однако запущенный самим Сталиным и ранее обкатанный чекистами на четырех тысячах «троцкистов» и «зиновьевцев» чудовищный механизм охоты за «врагами народа» уже жил по своим собственным истребительским законам. В соответствии с ними – и при общенародном, можно сказать, энтузиазме – волна репрессий с фантастической быстротой распространилась и вглубь, и вширь. Так что Сталину, выпустившему в очередной раз этого «злого джина из бутылки», только и осталось, что привычно возглавить движение «бдительных масс». В результате «лавина» всеобщей ненависти, подозрительности и исполнительского психоза сначала поглотила «вредоносную верхушку». Потом накрыла уже более многочисленный отряд «их скрытых пособников». Затем взялась за «нерадивых судей», в одночасье тоже оказавшихся нежелательными свидетелями и даже «пособниками».



В конце концов стали брать просто так, для плана… Вместе с военными в чекистских «воронках» повезли арестованных изобретателей, конструкторов, инженеров – создателей передовой военной техники.

Уцелеть в этой чудовищной молотилке можно было лишь по воле случая. Особенно когда к везению подключалась еще и личная находчивость. Юрий Витальевич Примаков – сын расстрелянного комкора, многое в период «реабилитанса» узнавший из уст уцелевших сослуживцев отца по червонному казачеству, рассказал мне о генерале Сергее Борисовиче Козачке. Тот и после Гражданской остался в кавалерии, где одно время служил под началом у верного «ворошиловского стрелка» Щаденко. Потом их пути разошлись. В самый разгар репрессий Казачок уже был командиром дивизии. А Щаденко – зам. наркома Ворошилова по кадрам. И вот вызывает Щаденко комдива, с которым у него вообще-то были хорошие отношения, и говорит:

– Слушай, Сергей! Вот на тебя пришел донос, что ты служил у Примакова. Верно?

– Верно. Служил. Я ж – червонный казак. Щаденко:

– Ну а что ты на допросе-то скажешь?

– А что я скажу! Скажу, что сначала служил у Примакова, потом у тебя служил, у Щаденко…

Щаденко:

– Вот сукин сын! На тебе направление и вали на Дальний Восток. Чтобы твоего духу к утру не было…

Казачок мгновенно понял, чем дело пахнет. Скоренько собрался – и на другой край страны. А там у чекистов и на «своих-то» уже рук не хватало. В общем, забыли про Казачка в суете расстрельных дел…

В обратном направлении – с Дальнего Востока на Запад – «потерялся» от компетентных органов генерал Николай Эрастович Берзарин. До конца 30-х он блестяще командовал стрелковым полком в Особой Дальневосточной армии (ОКВД), участвовал в боях с японцами близ озера Хасан ( 1938 г .), за что получил орден Красного Знамени и очень скоро был выдвинут комбригом. Однако в самом начале 40-го года из-за неважного состояния здоровья старшей дочери (дальневосточный климат оказался ей вреден) написал рапорт и был срочно переведен в Прибалтику. Вот этот-то перевод и сыграл роль счастливого случая. Потому что к данному моменту все армейские учителя и начальники комбрига, начиная с командующего ОКВД Блюхера и кончая непосредственным командиром, героем Гражданской войны Федько, тоже, по несчастью, поучившемся в Академии германского Генштаба, оказались «врагами народа». Да и на самого Берзарина все у того же зам. наркома обороны Щаденко уже давно ждала своего часа убойная бумага от полковника «И» (в архивном документе чья-то ответственная рука деликатно вымарала остаток его фамилии). В ней любовно засекреченный аноним сообщал, что комдив «защищал людей, впоследствии уволенных из РККА, идя вразрез с мнением политаппарата». В те времена комдивов и комбригов в расход отправляли и не за такое. Однако Берзарину повезло. Срочная, за восемь тысяч километров переброска с запада на восток, а затем разразившаяся в одночасье война выхватили комбрига из-под стылого чекистского ока…

А вот история еще одного собеседника Юрия Примакова.

Генерал-лейтенант Батороль Степан Федорович тоже когда-то участвовал в дерзких рейдах червонного казачества по белым тылам. Во второй половине 30-х – уже комдив – Батороль возглавлял целое авиационое соединение.

Юрий Примаков: «Спрашиваю Степана Федоровича, как у Вас в 1937-м сложилась судьба?

Он говорит:

– Мне так повезло, Юрко! Так повезло! Я в Москве служил, в наркомате обороны. Отца твоего уже взяли. Наших, из червонных казаков которые, тоже почти всех похватали. Ну, думаю, вот-вот моя очередь подойдет. А тут вдруг срочный вызов в Ленинград. Так, думаю, вот меня там и загребут, как всех… Переведут. И загребут. Но приказ есть приказ. Я летчик – сел за штурвал. Самолет, слава Богу, в районе Бологого терпит аварию. Свалились более или менее удачно. Я только ногу сломал. Месяц лежу в горбольнице. Выписываться не тороплюсь. Мне ни к чему. Пока лечился, пока выписывался, то-се. Вижу: волна спала. Наверху дальше пошли, а на Лубянке закрутились. Словом, повезло мне… »

Вот так! Попал в авиакатастрофу, чудом остался жив, ногу сломал. И при всем при том, оказывается, «повезло».

А как же? Ведь очень многим даже такого «везения» не досталось. Характерное на этот счет свидетельство можно обнаружить в воспоминаниях маршала С. Бирюзова: прибыв после окончания академии по распределению в 30-ю Иркутскую дивизию, он с изумлением обнаружил в кабинете комдива… старшего лейтенанта. Оказалось, что все старшие офицеры дивизии арестованы. По этой причине командование по боевому расписанию вынуждены были принять командиры рот и отделений штаба.

И это тогда, когда в воздухе уже попахивало порохом. Сталин потом кивал на «внезапность нападения», сваливал на разведку, которая «проспала». Но Гитлер подписал директиву о ведении войны против СССР по плану «Барбаросса» в середине декабря 1940 г . А уже через полтора месяца довольно обстоятельная информация о главных положениях этого плана, добытая берлинской резидентурой советской разведки, поступила в Москву. Потом в течение всей первой половины 1941 г . она детализировалась, дополнялась и многократно перепроверялась другими источниками. В архивах эти разведданные хранятся вместе с данными по рассылке, где имя Сталина, естественно, стоит первым. А на некоторых есть и написанные рукой Вождя резолюции, из которых следует, что читать-то их он читал, да только посылал источники – процитируем один из его автографов в смягченном варианте – к «такой-то матери». По этой реакции видно, как Сталина выводило из себя все, что противоречило его же непоколебимой вере в свое умение предвидеть, хитрить, выжидать и внезапно нападать.

Только с кем он собирался нападать, после того как столь славно потрудился на ниве «пропалывания» армейских рядов?

Получалось, что вермахт еще только готовил боевое соприкосновение с Красной Армией, а она уже потеряла пять первых маршалов. А за ними 643 человека из высшего командного состава – большинство командующих округами и флотами, членов военных советов, командиров корпусов. Наконец – все с той же нелегкой генсековской руки – отправили в небытие сотни и даже тысячи командиров частей, многие из которых, между прочим, не только овладели тактикой стратегической обороны, но и были вполне подготовлены к маневренным наступательным действиям.

Потом, уже после Победы в Великой Отечественной войне, ученые поклонники Вождя будут взахлеб расписывать мощь десяти знаменитых «сталинских ударов» по врагу. Но стыдливо умолчат о самом первом, наиболее опустошительном – по собственной армии. Другие, претендующие на большую объективность историки, не преминут вспомнить, что, спохватившись, Сталин лично притормозил процессы, обвинив наркома внутренних дел Ежова и его подручных «во вредительском перегибе». Но на кого же еще он мог спихнуть собственную вину, как не на своего недавнего любимца и его опасно опьяневший от большой крови аппарат? Да и что это меняло в уже содеянном?

Ведь пока в ослепленном тяжелым недугом подозрительности Вожде просыпался вполне Вменяемый Прагматик, он уже успел поставить такой рекорд, которого история вообще не знала. Конечно, случалось, что полководцы, проигрывая на полях сражений, теряли почти всю армию. Но так, чтобы буквально накануне войны кто-либо из них сам перебил лучшее свое воинство, такое удалось только Сталину.

Что с воза упало, то пропало

Все случившееся дальше продолжило убедительно его опровергать. «У нас незаменимых нет!» – любил повторять Вождь, в стране, где уже давно под совершенно незаменимым подразумевался лишь один человек – он сам. Но хочешь не хочешь, а те чудовищные пробоины, которые проделали репрессии в кадровом составе армии, требовалось срочно заделывать. В армии шло создание новых частей, поступала новая техника, обстановка требовала срочного принятия мобилизационного плана. Катастрофическую ситуацию в высшем комсоставе Сталин принялся решать еще в процессе репрессий. Посты убиенных по его указке где только возможно занимали все те же командные кадры из

Первой Конной армии, которым Вождь доверял больше других. Остальные вакансии принялись судорожно заполнять людьми, большинство из которых почти не имели опыта штабной работы и никогда не командовали более или менее крупными соединениями. Попадались и просто малообразованные в военном отношении.

Впрочем, что удивляться, если таковым был сам нарком обороны К. Ворошилов, который сначала попортил много крови Тухачевскому и другим военным реформаторам, а затем лично приложил руку к расправе над ними. Вновь назначенные заместители наркома – И. Проскуров и П. Рычагов, мало чем могли подкрепить его профессионально. Еще в 1937 г . оба были лейтенантами. А уже через два года, то есть буквально накануне нападения фашистской Германии, обоих спешно сделали генерал-лейтенантами и «правой – левой рукой» министра обороны.

Подобным же образом формировались «полководцы» на уровне родов войск.

В июне 1937 г . из Испании срочно отозвали комбригов Я. Смушкевича, Н. Воронова и Д. Павлова. Их быстренько, через очередную ступень, повысили в звании. И назначили: первого – заместителем начальника ВВС, второго – начальником артиллерии РККА, третьего – заместителем начальника Бронетанкового управления.

Не вина, а беда этих лично храбрых и отнюдь не бесталанных в военном деле людей заключалась в том, что они еще были слабо подготовлены к вынужденно занятым ими высоким постам, что с трагичной очевидностью обнаружилось в первые же дни войны. Тот же Д. Павлов, головокружительно проскочивший за три предвоенных года путь от комбрига до генерала армии и ставший в 1941 г . командующим Западным Особым военным округом, в ходе первых же боестолкновений с вермахтом оказался совершенно не в состоянии предпринять какие-либо действенные контрмеры. Он полностью потерял управление войсками. В результате вверенные ему соединения и части Западного округа оказались обреченными почти на полное уничтожение, а самого командующего, объявив изменником Родины, расстреляли.

На тех же основаниях и мотивах всех остальных вышеупомянутых (кроме Воронова), кого в 1940-м, а кого – в 1941 г . – также назначили «козлами отпущения» и поставили к стенке.

Как и в 1937 г ., перед самой войной и в ее начале Красная Армия продолжала нести потери отнюдь не от вражеских пуль.

В своей книге «Спецоперации» один из руководителей разведки советских органов безопасности, генерал-лейтенант Павел Судоплатов вспоминает довольно любопытный эпизод:

«В мае 1941 года немецкий „Юнкерс-52“ вторгся в советское воздушное пространство и, незамеченный, благополучно приземлился на центральном аэродроме в Москве возле стадиона „Динамо“. Это вызвало переполох в Кремле и привело к волне репрессий в среде военного командования: началось с увольнений, затем последовали аресты и расстрел высшего командования ВВС. Это феерическое приземление в центре Москвы показало Гитлеру, насколько слаба боеготовность советских вооруженных сил» [7].

Фактор времени в эпоху большого страха

Но кадровая чехарда и перспектива схлопотать «высшую меру» только усугубляли дело. Они подрывали боевой дух, сеяли страх, душили инициативу. И уж тем более никак не могли вернуть главного: вместе с расстрелянной верхушкой в РККА была уничтожена военная культура. Еще в 1936 г . в перечне обязательных дисциплин для изучения на оперативном факультете Академии им. Фрунзе значился курс стратегии. Но чуть позже из преобразованной из факультета Академии Генерального штаба этот курс, являющийся базовым для овладения оперативным военным искусством, был исключен.

И действительно – зачем? Стратегией безраздельно владел сам товарищ Сталин, доверивший ее восторженно озвучивать и воплощать таким «корифеям» военного искусства, как Ворошилов или Буденный. Стараниями последних еще совсем недавно весьма эффективная с учетом конкретных условий «стратегия сокрушения» оказалась доведенной до идиотизма, выродившись в лубочную, хвастливую агитку: «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью могучим ударом».

«Могучий удар» по Финляндии осуществился так позорно и принес столь вымученную победу, что сам Сталин счел необходимым по ходу дела отстранить показавшего свою полную несостоятельность маршала Ворошилова. Однако сменивший его несравненно более состоятельный С. Тимошенко и даже новый амбициозный начальник Генштаба Г. Жуков уже ничего радикальным образом изменить не могли. И не только потому, что время для этого было упущено. При всем своем уме, воле, военных талантах и Тимошенко, и Жуков были классическими сталинскими генералами. В том смысле, что тот был для них во всем абсолютным авторитетом, чуть ли не Богом, с которым можно было в чем-то внутренне не согласиться и даже открыто поспорить, но только до той черты, за которой звучало его последнее слово. И тогда можно было даже не вспоминать о печальной судьбе расстрелянных предшественников, а всего-навсего сказать себе: «Он – Сталин! Он разбирается глубже и видит дальше!» Поэтому, конечно же, и тот, и другой не раз и не два пытались что-то предпринять. Зная, что на западной границе уже сосредоточилось до 180 немецких дивизий, они то готовили директивы по превентивному развертыванию советских вооруженных сил (Тимошенко), то даже предлагали планы опережающего удара (Жуков). Однако каждый раз, натыкаясь на сталинское равнодушие, раздражение, а то и строгое предупреждение не провоцировать своими действиями немцев, сникали. О том, что Вождь по-прежнему предпочитает больше верить в непогрешимость своих политических расчетов, чем хотя бы самому себе признаться в их полном крахе, они и помыслить не могли. Но набив несколько раз «шишки» и, может быть, даже решив, что у гениального Сталина есть какие-то особые, не постижимые умом простых смертных резоны, Тимошенко и Жуков в конце концов стали маневрировать между указаниями Вождя и необходимостью исполнять наконец-то утвержденный в феврале 1941 г . мобилизационный план. Однако и этот документ, составляющий одну из основ обороноспособности государства и предусматривающий своевременный, планомерный переход с организации и штатов армии мирной поры на организацию и штаты военного времени, нес на себе каинову печать организационной раздвоенности и чисто военных просчетов. Достаточно сказать, что с мая 1940 г . он перерабатывался четыре (!) раза. Согласно первому варианту, Вооруженные силы после отмобилизования должны были насчитывать 8,7 млн человек (206 дивизий). Однако эти цифры, учитывая, что в 1939 г . в стране была введена всеобщая воинская повинность и Красная Армия утроила свой состав, вскоре увеличили до 8,9 млн человек (303 дивизии). На качестве это никак не сказалось: армии по-прежнему не хватало образованных, профессионально обученных людей. Зато само увеличение совпало с реорганизацией большинства соединений, в результате чего в большинстве войсковых частей и соединений возник большой недокомплект. Среди них появилось большое количество небоеготовых или ограниченно боеготовых. Полное обеспечение вооружением новых соединений последним вариантом мобплана предусматривалось… лишь через пять лет.

А война началась через четыре месяца. Причем сразу же выявила принципиальную, роковую ошибку его создателей, предполагавших, что противнику после нападения на СССР потребуется для своего стратегического развертывания до 15 суток. В действительности вермахт напал в состоянии уже произведенного полного развертывания. Связанные с этим расчеты, что первый эшелон советских войск будет иметь на отмобилизование 1—3 суток, а второй эшелон (все танковые части, большинство стрелковых дивизий) – от 8—15 суток, оказались сразу же опрокинутыми.

Ошибочным оказался и сталинский прогноз о главном направлении будущего удара противника. Ближе к лету 1941 г ., задумавшись под давлением очевидных фактов о вероятной войне, Сталин решил, что главный удар агрессор направит на юго-запад, на Украину с ее богатейшими ресурсами и нефтеносный Кавказ. Логика, в общем-то, была правильная: поступи так Гитлер – и Красная Армия осталась бы без горючего. Однако это совершенно противоречило разведданным армейской разведки и зарубежной агентуры НКВД. Согласно им, вермахт планировал основную мощь обрушить по центру, через Белоруссию. Так оно потом и произошло. Нарком обороны и начальник Генштаба разведке доверяли. Но в конечном итоге руководствовались мнением Сталина. После чего можно было уверенно готовиться к большому, долгому кровопролитию. Командование и готовилось. Правда, весьма своеобразно. 15 марта 1941 г . Тимошенко подписал в этом плане достаточно красноречивый приказ. Согласно ему, до 1 мая весь личный состав должен был получить пластмассовые пенальчики-медальоны. Каждый боец обязан был вложить в них листок бумаги с краткими биографическими данными и адресом родных. Но примерно половина солдат, погибших в первые недели войны, таких медальонов не имела. Те же, кто уцелел, поспешили избавиться от них, как от «черной метки». И в общем-то, оказались правы. Тем более, что потом, в декабре 1942 г ., по личному указанию Сталина спецмедальоны были вообще отменены: при невероятных потерях, понесенных Красной Армией в первый год войны, Вождю весь этот «социалистический учет» был совершенно излишен. Между тем, эта отмена до сих пор аукается жуткой итоговой цифрой наших «без вести пропавших» солдат.

Впрочем, что тогда, перед самой войной, могло запрограммировать «похоронную ситуацию» лучше, чем сведение всей предвоенной подготовки к имитации и полумерам? Ведь и Гитлера в нападении не упредили, и к обороне должным образом не подготовились. А только сами создали условия, в которых нападение вермахта оказалось внезапным.

Грустно об этом повествовать, но в те предшествующие большой войне месяцы на весь высший командный состав армии нашелся лишь один человек, который не спасовал перед сияющим авторитетом Вождя и мужественно выполнил свой профессиональный воинский долг. Речь идет о флагмане 2-го ранга, наркоме Военно-морских сил Н. Г. Кузнецове. Именно он создал и начиная с 1939 г . отработал на флоте систему оперативных готовностей. Согласно ей, по одному-единственному переданному сверху сигналу каждое соединение, корабль, матрос знали, где следует находиться, что делать. Характерно, что все попытки Кузнецова увязать действия флота с высшим армейским начальством оказались тщетны. И Тимошенко, и Жуков отговаривались крайней занятостью. В итоге эта дипломатическая «занятость» уже в первый день войны обернулась большой бедой. 22 июля 1941 г . директива Жукова о начале боевых действий добралась до западных приграничных округов только тогда, когда их уже вовсю бомбили и атаковали. Флот же, загодя подготовленный Н. Г. Кузнецовым, не позволил застать себя врасплох. И по одному-единственному условному сигналу из штаба флота встретил массированные налеты вражеской авиации организованным огнем. В те первые трагические для Красной Армии часы на флоте не были потеряны ни один корабль, ни одна база…

Кроме всего прочего, пример адмирала Кузнецова убедительно показал, что если бы Красная Армия с имеющимися на конец июня силами и средствами была заблаговременно приведена в боевую готовность, война с самого начала могла бы приобрести совершенно иной ход.

Так что лукавили потом в своих мемуарах и статьях высшие армейские чины предвоенной поры, когда в вопросе вины за разгром летом 1941 г . все спихивали только на Сталина. Послушно внимать Вождю и учить армию по планам войны – не совсем одно и то же. Последнее можно и нужно было делать независимо от поведения политического руководства. Конечно, для этого надо было быть Тухачевским. Или Кузнецовым.

Но как раз за такого рода независимость первый был расстрелян. А второму – Сталин в Кремле, Жуков в Минобороны – все припомнили после Победы…

Глава 2

Германское правительство объявило нам войну

Конец большой игры. Начало народной беды

Ну а тогда, в первые часы и дни разразившейся катастрофы, Вождю уже было не до «укрощения строптивых». «Большая сталинская игра» закончилась полным крахом. В ночь на 22 июня иссиня-белый, с погасшей трубкой в руке Вождь мрачно сидел в своем кремлевском кабинете и вместе с членами Политбюро слушал доклад военного руководства. Вот как описывал эту встречу Г. Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления». Фрагмент этот назначенные в ЦК бдительные консультанты вымарали еще при подготовке первого издания. Восстановлен он был только в 10-м издании 1990 г . Так что приведем его полностью: «Мы доложили обстановку. И. В. Сталин недоумевающе сказал:

– Не провокация ли это немецких генералов?

– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация?.. – ответил С. К. Тимошенко.

– Если нужно организовать провокацию, – сказал И. В. Сталин, – то немецкие генералы бомбят и свои города…– И, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом… »

После разговора с германским послом графом фон Шуленбургом В. И. Молотов быстро вошел в кабинет и сказал: «Германское правительство объявило нам войну.

Наступила длительная, тягостная пауза.

Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.

– Не задержать, а уничтожить, – уточнил С. К. Тимошенко.

– Давайте директиву, – сказал И. В. Сталин. – Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушили немецкую границу» [8].

Невероятно, но факт! Война уже была свершившимся фактом. Враг наступал на всех стратегических направлениях. А Сталин все никак не мог преодолеть себя и как-то перестроиться.

Директива № 3, подписанная Сталиным, Жуковым и Тимошенко сразу же после начала войны, говорила о том же самом. Без твердого знания обстановки и состояния войск, так до конца и не уяснив для себя планов противника, без сосредоточения достаточных сил Вождь и высшие военные лидеры страны выступили с абсолютно невыполнимой задачей. Они бездумно требовали наступать и «к исходу третьих суток захватить Люблин». Гитлер и его генералы, с самого начала опасавшиеся, что организованно отошедшая Красная Армия сохранит свой боевой потенциал и, сжавшись, как пружина, обретет способность нанести мощный контрудар, только того и ждали. Ведь запрещая отступления и постоянно понуждая войска переходить в ничем не обеспеченные контратаки, советское командование буквально затаскивало советских солдат в немецкий плен.

Чуть позже, придя в себя, Сталин, по обыкновению, о своей собственной ответственности даже не заикнулся. Максимум, на что его хватило, это уже упомянутый эпизод в Наркомате обороны на седьмой день войны. Там он, упрятав себя в множественную форму первого лица, еще хоть как-то делил свою личную ответственность с членами Политбюро. Отчасти именно это обстоятельство помешало ему тогда строго спросить с утративших управление и закопошившихся перед накатившейся вражеской силой Тимошенко и Жукова. Зато чуть позже ни с поиском виновных, ни с их наказанием не задержался. И того же командующего войсками Западного фронта Д. Павлова, который скрупулезно исполнял вышестоящие распоряжения, без колебаний распорядился поставить к стенке…

О народе Сталин вспомнил лишь в начале третьей недели войны, когда нашел нужным 3 июля обратиться к нему по радио. В самый же для этого важный момент – первый день войны он перепоручил эту миссию наркому иностранных дел В. Молотову. И тот, выполняя малоприятную роль гонца, оглашающего страшную весть, говорил о «вероломном, ничем не спровоцированном нападении», о необходимости сплотиться вокруг «родной партии большевиков». Но запомнился людям только первым страшным словом «война» и последней фразой: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

«Мы будем сражаться…»

Слова, которые мог бы сказать сам Сталин и которых народ ждал от него 22 июня, произнес лидер совсем другой страны.

Узнав о нападении фашистской Германии на СССР, Уинстон Черчилль немедленно выступил с радиообращением к нации, в котором сказал: «Мы будем сражаться на суше, на море и в воздухе». Но британскому премьер-министру было проще. Он, конечно, был бы не прочь поиграть с Гитлером в те же игры, что и Сталин, то есть столкнуть СССР и Германию лбами и отскочить в сторону. Был за плечами его предшественников и позорный мюнхенский сговор, в результате чего Чехословакия была просто отдана фашистской Германии на растерзание. Но все же так цинично, как Сталин, Черчилль с Гитлером Европу не делил. Его страна вступила – пусть сначала лишь формально, пусть в какую-то странную, но все же войну еще 3 сентября 1939 г . И когда Гитлер напал на нашу страну, Черчилль не стал двуличничать, а прямо заявил: «Никто не был более упорным противником коммунизма, чем я, в течение последних 25 лет. Я не возьму назад ни одного из сказанного мною слова, но сейчас все это отступает на второй план перед лицом развивающихся событий. Опасность, угрожающая России, – это опасность, угрожающая нам и Соединенным Штатам».

Итак, война пришла на нашу землю. Пришла во многом из-за невероятного самомнения хозяина Кремля, уверенного, что в собственной стране кроме него незаменимых нет, а на международной арене он может переиграть кого угодно. Но первые же залпы обнаружили, что подлинное сталинское «величие» заключалось совсем в другом. В безрассудной жестокости, с которой он уничтожил перед войной цвет Красной Армии. В невероятном упрямстве, с которым – когда уже бомбили наши города – продолжал считать, что Гитлер играет по его, а не по своим собственным планам. Признавать это на всю страну, да еще в первый день войны? Нет, Сталин не был безумцем. Да и не было в том уже никакой нужды. Теперь народу уже было не до выяснения причин и истоков. Теперь гражданам страны надо было идти «сражаться на суше, на море, в воздухе». Защищать свой дом, своих близких, страну. И личными жертвами, собственной жизнью, судьбой своих близких оплачивать «прозорливую деятельность» заигравшегося Вождя.

Выплата эта продолжалась до самого последнего дня войны. Но самая большая цена была заплачена в самом начале. Уже к исходу лета 1941 г . от состава тех батальонов, полков, дивизий, которые приняли на себя первый удар, осталось, по существу, одно название. Да и тех, кто чудом уцелел, война добивала еще четыре года. Поэтому до Победы дожили очень немногие. А уж тех, кому посчастливилось дожить, дойти до Берлина, штурмовать Рейхстаг и водружать над ним знамя, вообще остались единицы. Наш дальнейший рассказ как раз о них. Но начнем мы его все же с истории о других. Которые погибали, но выжили. Дошли, но не до Берлина. Водружали, но не над Рейхстагом.

Словом, коснемся судьбы того абсолютного большинства, которое, тем не менее, ко всему этому оказалось причастно самым непосредственным образом. Потому что в любой войне, а уж тем более нашей, боевое знамя с самого первого до самого последнего выстрела передается от уже мертвых к еще живым. И в конце концов победно развевается на древке, отшлифованном не одной тысячей натруженных рук.

Итак, вроде бы обычная судьба обычных солдат. И даже с фамилией у первого, на которой, как говорится, Россия держится.

…О том, что фашистская Германия напала на нашу страну, 23-летний лейтенант, досрочный выпускник Томского артиллерийского училища Николай Иванов узнал в Москве, по пути следования к месту службы в Прибалтийский военный округ.

Когда добрался до Риги, город уже бомбили. Однако в гарнизоне, возглавляемом тем самым генерал-лейтенантом Н. Берзариным, который с такой редкой удачей потерялся для дальневосточных чекистов, никакой паники не наблюдалось. На железнодорожном вокзале вновь прибывших встречали представители округа и сразу же распределяли по частям и подразделениям.

Свежеиспеченного лейтенанта определили в артиллерийский дивизион 183-й стрелковой дивизии, которая в ходе «присоединения» Прибалтики целиком, со всем своим говорящим исключительно по-латышски штатом стала частью сухопутных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

В составе этой дивизии, переодетый в латышскую военную форму (желтые кожаные сапоги, рыжеватая шинель, коротенькая плащ-накидка), и начал Николай Иванов отход под напором превосходящих сил противника к старой границе СССР. Стрельбой из не ведомых ему доселе 120-мм английских гаубиц овладевал по ходу дела. А молниеносный карьерный рост (будучи всего-навсего лейтенантом, принял батарею) совершил благодаря своему предшественнику, капитану-латышу. Тот тихой безлунной ночкой, прихватив лошадь (артиллерия в полку была на конной тяге), убыл в неизвестном направлении.

Вообще-то, латыши в своей массе оказались надежными, упорными в бою вояками. И не доходя до родных хуторов, сражались достойно. Дальше, правда, с Красной Армией расставались так же, как их учили и вооружали (то есть по-английски, не прощаясь). Не забыв, однако, прихватить с собой оружие и конский состав…

Русскоговорящий комдив и латыш-комиссар оказались людьми мужественными, не боящимися смотреть фактам в лицо. И потому как-то в перерыве между боями под предлогом разбора минувших сражений собрали офицеров-латышей поодаль от остальных и попросили определиться. Большинство тут же прямо заявило, что будет добросовестно оборонять родимый край. Но только до его границы. За такую обезоруживающую честность их тут же разоружили и отпустили на все четыре стороны.

На следующий день у Гульбене дивизию ожидал сюрприз. Миновать этот живописно расположившийся в окружении лесов и болот городок никак было нельзя: через него пролегала единственная ведущая на восток дорога. Так вот: на подходе к Гульбене дивизия была встречена убийственной по точности и кучности стрельбой.

Кто так исключительно метко поливал их огнем, так и осталось до конца не выясненным. Говорили о заброшенном в наши тылы немецком десанте. Однако сам Иванов никак не мог избавиться от каверзной мыслишки, что не обошлось тут без отпущенных накануне бывших сослуживцев. Уж больно хорошо они знали, что, сколько и где в дивизии находится. И с поразительной точностью предугадывали все действия батареи Иванова.

Однако хуже всего дело обстояло в пехоте. Буквально накануне в дивизию поступило пополнение. Новобранцы – в основном мобилизованные из Рыбинска и Ярославля – успели лишь получить оружие. Но при этом все равно остались необученными, необстрелянными и даже не обмундированными.

В первом же бою вся эта наспех раскиданная по взводам масса в белых рубашечках под цивильными пиджаками густо перемешалась с латышскими мундирами и штатным красноармейским обмундированием. И создала при перемещениях такую сумятицу, что разобраться, кто куда бежит и что делает, стало решительно невозможно.

Дабы восстановить управление, комдив вынужден был пойти на экзотический шаг: приказал всему подчиненному воинству оголиться по пояс. Однако ни солидная численность идущих в бой (дивизия была 10—12-тысячного состава), ни полугладиаторский, способный вызвать у слабонервных оторопь вид атакующих нужного результата не дали. Люди рвались вперед, гибли десятками, но не то чтобы ворваться в город, даже зацепиться за его окраину не смогли…

От полного уничтожения личный состав спасло другое решение. Буквально за ночь вымостив натруженными солдатскими руками колонный путь в обход мало гостеприимного городка, дивизия обошла Гульбене по лесам и топям, чтобы затем снова выйти на шоссе и с боями продолжить свой отход на восток…

«Смерть врагу» на конной тяге

Кое-как отбиваясь от по-бульдожьи наседающих немецких мехколонн и одновременно быстро тая, дивизия на двенадцатый день войны дошла до Пскова.

Древний русский город, служивший когда-то форпостом на пути наступавших из Ливонии псов-рыцарей, запомнился Иванову расклеенными повсюду бумажками с текстом радиовыступления товарища Сталина. Впервые с начала нападения фашистской Германии на страну Великий Вождь и Учитель обращался к своему воюющему народу. И как! Почти по-христиански: «Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К Вам обращаюсь я, друзья мои!»

Это горестно-задушевное «друзья мои» вместе с признанием, что над страной нависла смертельная опасность, просто обдавали сердце холодком…

Под Псковом оставшиеся без боезапаса и потому бесполезные английские гаубицы Иванов утопил в реке. А взамен получил новенькие 76-мм пушки. При своем сравнительно небольшом весе они были весьма удобны для маневрирования. Но в то же время обладали мощностью, достаточной для того, чтобы подбить танк…

С этого момента в военной судьбе лейтенанта Иванова наступил удивительный период, когда ему пришлось делать такое, что не предусматривалось никакими уставами, не описывалось ни в каких наставлениях. Но где легло «в масть», сошлось как в прицеле многое. И уже кое-какой поднакопленный боевой опыт. И изначально имевшийся в наличии бойцовский, не страшащийся сближения с противником характер. И волевая, не теряющаяся в самой критической ситуации натура…

Батарею Иванова включили в специальный подвижной отряд, состоящий из пехотинцев, саперов, минеров. И забросили за спину немецкого мотопехотного авангарда – резать транспортные коммуникации, сбивать гитлеровцев с бодрого марша по шоссе в направлении Сольцы – Новгород Великий – Ленинград.

Как показало дальнейшее, отряд для подобного рода задачи оказался слишком громоздким. И по ходу дела естественным путем распался на небольшие самостоятельно действующие группы. Чему командир отряда майор Чернов по-воински мудро не препятствовал. И даже благословил прибывшего к нему за указаниями Иванова репликой:

– Ты парень неглупый – решай сам!

Лейтенант и решал. Переправился со своими пушками на конной тяге глухой ночью через речку Шелонь. Поставил орудия на прямую наводку. И как только забрезжил новый день, вдарил по населенному пункту Боровичи, в котором на ночь разместилась какая-то крупная немецкая часть.

Отвыкшие от такого гитлеровцы, бросив более сотни машин с различным имуществом, несколько подбитых танков и десятки покалеченных мотоциклов, бросились из Боровичей в диаметрально противоположные стороны. Одна группа – поменьше – решила искать нападавших впереди и бросилась на восток, к Сольцам. Другая – самая многочисленная – предпочла отходить на запад, под крыло выдвигавшихся навстречу подкреплений.

Вот она-то и стала легкой добычей артиллеристов батареи Иванова. Потому что с грамотно выбранной командиром позиции на много километров открывался шикарный вид: убегающее на запад шоссе, прилепившиеся к нему населенные пункты, а главное – спешно ретирующиеся гитлеровцы.

Для почина Иванов приказал бить зажигательными по «голове» и «в хвост» колонны. Потом перенес огонь батареи по всем видимым с позиции целям – мостам, переправе, населенным пунктам: там наверняка стояли гарнизоны. А затем, используя для быстрой смены позиции отечественных «саврасок» и трофейные грузовики, пустился в преследование, не позволяя противнику разорвать дистанцию и перевести дух.

И долбил, долбил, долбил… Да так основательно, что еле поспевающая за батареей пехотная часть десантного отряда прошла за артиллеристами 12 километров без единого выстрела…

В течение следующих двух недель, приказав подцепить орудия к трофейным грузовикам и пересадив расчет на лошадей, Иванов обходными проселками выводил по ночам батарею к трассе. А днем дерзкими огневыми налетами терзал тянувшиеся к передовой вражеские подкрепления.

Теперь лейтенант по личному опыту знал, что пользы от таких маневренных, сбивающих противника с темпа действий было во сто крат больше, чем от нашей традиционной, выстроенной эшелонами обороны. Ведь уже не немцы своими бронированными кулаками заученно дубасили «рус иванов» с флангов. А его, командира Красной Армии Иванова, пушки чувствительно били тевтонов под дых.

Но вот она, драма войны на своей территории! Стрелял-то он по проклятым завоевателям. Да стволы разворачивал на родные просторы и веси. Сейчас в этих уютных деревеньках и тихих городках отдыхал, хозяйничал, укрывался смертельный враг. А значит, не было, не могло быть там для лейтенанта ни родной стороны, ни места, которое могло бы вызвать в его душе чувства сомнения или пощады.

…Решение пробиваться к своим Иванов принял только тогда, когда расстрелял почти все снаряды.

Выходить наметил в ночное время, разделив батарею пополам. Противника подловил на «распылении внимания»: пока два расчета вели беглый огонь по врагу, два остальных с подцепленными к грузовикам пушками незаметно для немцев проскочили передний край. А там, «спешившись», начали уничтожать фрицев с другой стороны. В то время, как вконец запутанный противник крутил головой, пытаясь разобраться, откуда по нему бьют, оставшиеся, расторопно подцепив орудия к машинам, без особых помех повторили маневр своих предшественников.

Полковник Кажеухов – начальник артиллерии корпуса, в расположение которого вышла батарея, удивился несказанно:

– Неужели все живы?

Только после этого «неужели» до Иванова дошло, что командование, отправив их отряд на задание, обратно никого особенно не ждало. Главное, чтобы посланные, «пережав» раз-другой тыловые артерии противника, хоть на день, хоть на ночь, хоть на час ослабили его наступательный порыв. А дальше – обычное дело – могли сгинуть. Или вернуться. Но при этом все равно остаться в масштабном полководческом сознании уже списанными, снятыми со всех видов довольствия единицами неизбежных на войне потерь…

Отбивная по-генеральски

Будучи всего-навсего лейтенантом, Иванов не знал, да и не мог знать, что в эти драматичные дни совсем другие, гораздо более глобальные вопросы занимали наши верховные умы. Ведь заканчивался всего-навсего первый месяц войны. А немцы уже вовсю хозяйничали на землях Украины, Белоруссии, в Прибалтике. Так что срочно требовалось эту страшную военную машину как-то и чем-то остановить.

Но легко сказать «как-то»! А на деле не только мечущийся по фронтам и участкам Г. Жуков, но даже сам Верховный, еще недавно строго-настрого всех предупреждавший, что Германия на нас ни за что не нападет, испытывал очевидные затруднения. А тут еще в конце июля нависла угроза сдачи Киева и полного окружения обороняющих столицу Украины войск. Чтобы не потерять и то и другое, на срочном докладе у Сталина начальник Генштаба предложил эти войска – пока еще они не оказались в одном мешке с Киевом – срочно перебросить на самый слабый и потому самый опасный участок – Центральный фронт. Далее произошла сцена, которую Жуков в своих воспоминаниях описывал так:

«– А как же Киев? – в упор смотря на меня, спросил И. В. Сталин.

– Киев придется оставить, – твердо сказал я… Наступило тяжелое молчание… Я продолжал докладывать,

стараясь быть спокойнее.

– На западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа…

– Какие еще там контрудары, что за чепуха? – вспылил И. В. Сталин. – Опыт показал, что наши войска не умеют наступать…– И вдруг на высоких тонах бросил:

– Как вы могли додуматься сдать врагу Киев? Я не смог сдержаться и ответил:

– Если вы считаете, что я, как начальник Генерального штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы Родине.

Опять наступила тягостная пауза.

– Вы не горячитесь, – сказал И. В. Сталин. – А впрочем, если вы так ставите вопрос… »

Далее следовала фраза, которую советская редактура из жуковской рукописи вычеркнула, и ее восстановили только в 10-м издании 1990 г .: «…мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся…» [9]

Без Ленина, действительно, обошлись. За два дня до кремлевской размолвки самую дорогую советскую реликвию – тело «вечно живого» вождя эвакуировали из Москвы на Урал. Судя по этому мероприятию, сам Сталин беспокоился уже не за Киев, а за Москву. Да и Жукова без своего внимания не оставил. В Генштаб, правда, не вернул. Но всю войну посылал туда, где должна была решаться судьба самых важных сражений.

Забегая вперед, следует признать, что присылка подобного рода дополнительных контролеров, которые ни за что не отвечали, а только создавали лишнее напряжение и суету, лишь мешала делу. Оторванные от своих прямых обязанностей, посланцы Ставки обязаны были докладывать Сталину каждые два часа и еще раз в день составлять итоговое донесение. Это помимо того, что командующие фронтом и даже армией тоже регулярно докладывали. Вся эта излишняя опека со стороны Вождя преследовала одну главную цель – самое важное в начале войны решение об отходе могло быть принято только с его разрешения. Из-за этого под Киевом, где командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М. Кирпонос не смог вовремя получить письменного приказа об отступлении, Красная Армия потеряла сотни тысяч солдат. Несколько позже командующий Западным фронтом И. Конев в самый критический момент из-за нарушений связи не смог доложить Сталину. А самостоятельно отвести войска не имел права. В результате около 600 тысяч красноармейцев попали под Вязьмой в окружение.

Как это ни страшно звучит, но эти сотни тысяч окруженных были лишь малой толикой жертв, подготовленных сталинским командованием к уничтожению и плену. Уже в первые недели войны счет плененных гитлеровцами наших солдат и офицеров шел даже не на десятки, а на сотни тысяч. Еще около миллиона оказались за немецкой колючкой после «котлов» под Вязьмой, Харьковом, Волховом, на Керченском полуострове. Правительство Сталина ухитрилось предать этих солдат и в плену, отказавшись поставить подпись СССР под Международной конвенцией о военнопленных. Из-за этого только они – из представителей всех воюющих стран – не получали через Международный Красный Крест помощи. И были обречены умирать от голода в германских концентрационных лагерях.

А ведь война только набирала обороты.

Так что пока штабная мысль ждала высочайшего благословения, а будущие полководцы набивали руку на разрешенных свыше отходах да на утвержденных в Ставке прорывах из котлов, перелом в войну пытались внести традиционным на Руси способом – обильным мобилизационным призывом. Начиная с третьей декады июня и вплоть до конца сентября Ставка ГК ежедневно бомбардировала командующих Северным и Северо-Западным фронтами директивами. В одной сообщалось о срочной отправке «20 маршевых батальонов всего двадцати тысяч разных специальностей». В другой требовала подтвердить получение «12 батальонов из Вологды и 12 из Казани», направленных «для доукомплектации». Третья подымала дух сообщением о «командировании 100 человек командного состава».

И нигде ни одного намека на существование какого-то плана, помогающего осознать, как всем этим кадровым богатством потолковее распорядиться. Только однообразно-директивные «об исполнении доложить», «ни шагу назад», «задержать на рубеже…», «перейти к активным действиям».

В ответ «кутузовы» всех уровней – от фронта до армии, от дивизии до полка – конечно же, старались. И в своих ответных докладах наверх «переходили», «задерживали» и «сообщали». Однако на практике все неизбежно сбивались на одно: получив пополнение, тут же затыкали им очередную брешь, а затем «недомолотые» немцем, отступающие в беспорядке остатки лично хватали за грудки, чтобы гнать их снова на передовую для «доиспользования».

Удостоился такой «чести» и лейтенант Иванов. Хотя не отступал, не бежал, а организованно следуя во главе батареи в распоряжение своего полка для пополнения людьми и боеприпасами, ступил на дорожный мост через реку Ловать.

И тут же напоролся на окрик: «Куда рвешь, подлец?» Да еще и сильно, с оттягом получил по спине палкой. Хозяином палки и зычного командирского голоса оказался невысокий, с гладкой, как бильярдный шар, головой дядечка в кожаной комсоставовской куртке.

Все попытки Иванова предъявить разрешение на проход, которое предусмотрительно выдал ему полковник Кажеухов, все старания объяснить, что вверенная ему батарея сутки как вышла из длительного рейда по немецким тылам, разъяренный чин пресекал одной фразой: «Назад!»

И только лейтенантская реплика о том, что «у батареи боезапаса нет – только два снаряда осталось», заставила его немного «сменить пластинку»:

– Как нету? – заорал он. – Иди на передний край, с чем есть! Может, там хоть один немецкий танк подобьешь! Или машину! И тем оправдаешь свою дурацкую смерть…

Оправдывать свою смерть лейтенант Иванов считал делом несправедливым и глупым. Он предпочитал жить и сражаться. Но обострять ситуацию не стал. Мало ли он за это время таких погонял повидал. До войны, небось, только со взводом управлялся. Да и то – лишь по строевой. А тут вылезло: умение – не по уму, ответственность – не по чину. Сколько с начала войны воюет – ни одного генерала не встречал: полками командовали капитаны, дивизиями – полковники…

Словом, развернул без лишних разговоров свое невеликое воинство, отошел по берегу реки на полтора-два километра вниз до полуразрушенной запруды старой мельницы, да и перетащил там с ребятами свои орудия на руках на нужную сторону.

Эх, лейтенант, лейтенант! Знал бы он, рядовой труженик войны, что предотвращал на мосту массовый уход в тыл не кто иной, как лично генерал-лейтенант Павел Алексеевич Курочкин. Командарм 43-й армии, который очень скоро, а точнее с августа 41-го, возглавит весь Северо-Западный фронт…

Эшелон отложенной смерти

Впрочем, спроси в те дни у того же Г. Жукова, кого более всего сейчас не хватает ему на огромной, протянувшейся от Кольского полуострова на севере страны до отрогов Карпат и Черноморского побережья на юге фронтовой полосе, он скорее всего сказал бы не о генералах, а о полковниках, лейтенантах и даже сержантах. То, что Красной Армии остро не хватает как раз грамотных, толковых командиров среднего и младшего звена, стало очевидным еще на Финской войне. Сам Жуков в не пропущенном цензурой варианте мемуаров вспоминал: «…На сборах командиров полков, проведенных летом 1940 г ., из 225 командиров полков ни один не имел академического образования. Только 25 окончили военные училища и 200 – курсы младших лейтенантов». Что же после этого можно было сказать о лейтенантах и сержантах!

Ликвидировать этот нетерпимый для любой армии пробел взялись только перед самой войной. И стали чуть ли не в массовом порядке направлять в центры военной подготовки не только выпускников школ, но и срывать с учебы студентов младших курсов. Об одном из них – призывнике 41-го, нам придется, ненадолго оставив лейтенанта Иванова и его расчеты на берегах реки Ловать, сказать несколько слов.

Девятнадцатилетнего студента механико-математического факультета МГУ Валентина Чернышева призвали в армию за полтора месяца до войны. Круглого отличника, еще совсем недавно окончившего с «золотым» аттестатом школу, записали в пехоту и отправили на Украину, в армейские Краснянские лагеря под Черниговом. Здесь в учебном взводе из таких, как он, собирались быстренько наштамповать ставшие столь дефицитными в Красной Армии свежие кадры для нижнего и среднего командирского звена.

Ну надо, так надо. Полстраны тогда шагало и пело: «Если завтра война, если завтра в поход…» Хотя если уж начистоту – душа лежала совсем к другому: к философии, литературе, языкам. А более всего к любимым математике с радиотехникой.

Казалось, с мечтами и планами придется лишь немного повременить. Кто же мог предположить, что это «немного» растянется на целых четыре года.

…22 июня, в первый же день войны, их полк отправили пешим ходом на передовую. Почти весь путь колонна шла навстречу нескончаемому потоку беженцев и неоднократно попадала под бомбежку. Несмотря на всеобщую неразбериху и даже панику, видно, отнюдь не везде организационные начала в армии были подавлены. Потому что на подходе к передовой тех из рядовых, у кого было среднее, среднеспециальное и незаконченное высшее образование, сбили в отдельную группу и отправили в Харьков, в школу сержантов.

По окончании оной новоиспеченного младшего сержанта Чернышева откомандировали на крупный артиллерийский склад. А уже оттуда, назначив начальником караула, с целым эшелоном боеприпасов отправили на Западный фронт.

От Харькова до пункта назначения – станции Новодубинская – состав тащился… два месяца. И все это время сопровождавший эшелон караул находился в невероятном напряжении. По сторонам все время возникали какие-то душераздирающие, давящие на психику сцены: то беспомощно мечущаяся по привокзальному перрону толпа гражданских, то окутанные дымом пожарищ поселки и города, то полевой аэродром с закопченными остовами уничтоженных еще на земле краснозвездных самолетов.

Конечно, больше всего напрягали налеты вражеской авиации. Безнаказанная наглость, с которой она хозяйничала в нашем небе. А еще понимание того, что попади в их эшелон хоть одна, самая маленькая бомбочка – от всего караула даже пуговицы от гимнастерки не останется.

Однако, как ни странно, но всю дорогу им почему-то фантастически везло. Даже тогда, когда эшелон попал под жуткую бомбежку в Вязьме. Как на грех, к этому моменту все многочисленные пути этого крупного транспортного узла были буквально забиты железнодорожными составами. Впритык друг к другу, словно сельди в бочке, на станциях Вязьма-1, Вязьма-2, Вязьма-3 и т. д. стояли бесконечные вереницы вагонов, в которых наряду с другими крайне необходимыми фронту грузами находились сотни, тысячи тонн взрывчатых и горюче-смазочных материалов. Позже поговаривали, что среди эшелонов затесался даже целый состав с ОВ – боевыми отравляющими веществами.

И вот все это гигантское взрывоопасное хранилище на колесах средь белого дня и при ярком солнечном свете, без всякого противодействия с земли или воздуха бомбили и расстреливали проносящиеся на бреющем полете «Юнкерсы».

Вокруг, казалось, полыхало и взрывалось все, даже небо…

Спасение от этого ада караул во главе с младшим сержантом Чернышевым нашел поначалу в небольшом примыкающем к обочине крайнего железнодорожного пути болотце. Пересидев там налет, чуть ли не на ощупь перебрались сквозь пелену густого дыма на противоположный сухой берег. И побрели к ближайшему неразрушенному жилью. Таковое обнаружилось лишь в виде полупустой деревеньки. Переночевав там, бойцы поутру решили на всякий случай вернуться на пепелище. К их полному изумлению, состав стоял цел и невредим. Вагонов с ОВ вообще не было. Как потом выяснилось, какой-то машинист – отчаянный, видно, парень – успел к своему паровозу подцепить страшный состав и в самый последний момент «выдернул» его из адского пекла…

Однако в самой Вязьме спасать, собственно, было нечего. Перед тем, что раньше было зданием вокзала, прямо по земле змеились скрученные невероятно высокой температурой рельсы. Шпал под ними не было – они выгорели начисто.

Но за вокзальными руинами картина была еще более страшной. Там, где еще вчера был город, жилье, люди, насколько охватывал глаз, простиралась дымящаяся пустыня. Ее «оживляли» лишь основания стен да сиротливые ряды одиноких печных труб…

Сказать, что сержанту и его подчиненным в очередной раз редкостно подфартило, значит ничего не сказать. По одному из наскоро восстановленных путей их под завязку забитый не одной тысячей отложенных на время смертей эшелон продолжил свой многодневный бег к конечному пункту назначения – арт-складу Западного фронта.

Камень с души у Чернышева и его ребят свалился только после передачи груза. Задание было выполнено. Однако после этого стало сразу же ясно, что здесь до них больше никому дела нет. И надо как-то самим добираться до своей части. Другого способа, кроме как идти пешком, не нашлось. Вот так и шагали походным порядком, преодолевая усталость и легкое головокружение от голода, до самой Москвы. Харьков к тому времени уже сдали. И с родным полком им помогли воссоединиться уже на марше: его поредевшие батальоны уходили в направлении Сталинграда. Сколько еще частей и даже соединений отходило с ними, сержант Чернышев точно сказать не мог. Но очень много. Потому что в память врезались картинки, напоминающие перемещение знаменитого «железного потока» времен Гражданской войны в описании писателя Серафимовича. Орудие на конной тяге с пристроенной на лафете детской коляской. Измученные командиры во главе своих подразделений и с домочадцами в обозе. Сами бойцы (кто поймал в степи лошадь – верхами, кому меньше повезло – пешим порядком) целыми днями месили жирную, противно чавкающую под ногами осеннюю грязь.

Но бездорожье бездорожьем, а километров по 80 в день, тем не менее, проходили. Правда, с постоянной текучестью в составе. Дезертирство, особенно когда шли по Украине, носило весьма распространенный характер. По родным хаткам разбегались в основном призывники из местных. Многие потом ушли в партизаны – поняли, что такое под немцем куковать…

До Сталинграда еще оставалось шагать и шагать, когда откуда-то с самого командного верха пришел очередной приказ по кадрам. В соответствии с ним, тем рядовым и сержантам, кто имел законченное среднее и неоконченное высшее образование, приказали выйти из строя, посадили в теплушки и отправили аж за Урал, в военные училища – «осваивать науку побеждать».

Валентин Чернышев попал в артиллерийское училище, расположенное в небольшом городке Сухой Лог Свердловской области. Курс на разведфакультете этого эвакуированного из солнечной Одессы училища был ускоренный. Уже через восемь месяцев бывший младший сержант примерял гимнастерку с лейтенантскими отличиями.

Рассеяны, окружены, забыты

Пока одни, как Чернышев, ускоренно готовились в тылу в качестве фронтового офицерского пополнения, для таких, как Иванов, уже по горло навоевавшихся в рассекаемой по частям, попадающей из окружения в окружение Красной Армии, Ставка Верховного Главнокомандования подготовила «подбадривающий» документ.

Ставший печально известным приказ № 200 был озаглавлен «О случаях трусости и сдачи в плен и мерах по пресечению таких действий». Согласно ему, всех отступающих легко можно было зачислить в дезертиры, а военнопленных объявить предателями и изменниками. Предполагалось, что позорная участь попавших под этот веющий могильным холодком документ сразу же всколыхнет всех остальных. И впредь каждый предпочтет получить пулю в бою, а не перед строем. Однако коренной причины поражений Красной Армии документ не касался, а следовательно, и не решал. Это главное заключалось отнюдь не в трусости тех или иных конкретных лиц. Дезорганизованная еще в мирное время армия оставалась таковой и в бою. В ее действиях отсутствовали элементарный порядок и должное управление. Потому что там, где оно реально присутствовало, реально не в виде начальственной палки, а как элемент воинского искусства – сразу же обнаруживалось, что даже отступление, даже полное окружение еще «не вечер». И тот же приказ № 200, хотели того его высокопоставленные сочинители или нет, в части, где пропагандировалось нечто безусловно положительное, это доказывал. Позитив содержался в действиях командующего 3-й армией генерал-лейтенанта В. Кузнецова, который, отступая от города Гродно вместе с подчиненными ему командирами, «умело, с уроном для врага вывел из окружения 498 вооруженных красноармейцев». А заодно «помог пробиться из окружения частям 108-й и 64-й стрелковых дивизий» [10].

В атмосфере всеобщего хаоса и организационной неразберихи такое поведение дорогого стоило. Поскольку сохраняло в войсках боевой настрой и создавало потенциал к переходу в контрнаступление. Что, между прочим, генерал-лейтенант В. Кузнецов убедительно продемонстрировал уже через два месяца под Москвой.

О том, что Москва вот она, считай, уже за спиной, лейтенант Иванов не то чтобы задумывался – на то у него не было ни сил, ни времени – а скорее чувствовал. Будто с каждым шагом назад все ближе и ближе подступал к какой-то невидимой черте, за которую, хоть умри, но переступать нельзя. Впрочем, в его ситуации как раз умереть-то было легче всего. Сложнее было выдергивать себя и свои расчеты из свинцового плена страшной усталости. Обгонять действия противника на три шага вперед, чтобы отступить только на один. Менять позиции. Засекать цели. И бить прямой наводкой. Огрызаться осколочным, фугасным, бронебойным. Долбить по врагу из шипящих на дожде раскаленных стволов. Долбить до пороховой рези в глазах. До почти полной глухоты и сочащейся из ушей крови…

Думать в масштабе фронтов и участков было не его работой. Такими категориями могли мыслить Жуков, Кузнецов другие командиры высоких рангов. Иванову на войне была выделена всего лишь маленькая делянка, на которой он был един в двух лицах: воевал, отдавая, как командир, приказы другим, но при этом сражаясь на передовой лично, по-солдатски.

Зачем было в этих условиях гадать, скажем, на неделю вперед, если поутру не знаешь, доживешь ли до вечера?

В боях у городка Парфино близ озера Ильмень Псковской области у батареи Иванова работы оказалось ну просто невпроворот. Лейтенант дерзко, даже можно сказать нагло, выдвигал расчеты на самые танкоопасные направления. И оставлял позицию только тогда, когда был уверен, что те, чей отход прикрывали его пушки, зацепились за новый рубеж. Сама батарея при этом каждый раз оказывалась в условиях круговой обороны.

Иванова это не смущало. Он заранее готовил на данный случай маршруты выхода. И поэтому из западни, как правило, выскальзывал.

К сожалению, в ходе боестолкновения у реки Ловать сделать этого не удалось. Внезапным фланговым ударом немцы отсекли передний край от второго эшелона. А заодно и наблюдательный пункт Иванова, откуда он направлял огонь оставшейся у него за спиной батареи. Натасканные лейтенантом батарейцы успели с позиции сняться. А вот отпрянувшую назад пехоту немцы кинжальным фланговым огнем перебили почти всю. Сам же Иванов уцелел только потому, что с двумя прибившимися к нему солдатами пошел не назад, а вперед, где темнела стена большого соснового бора. Там с наступлением сумерек можно было надежно укрыться от преследования…

Ночью в занятом гитлеровцами Парфино аппетитно задымили полевые кухни и загорланила на всю округу радиоустановка. Предложенный ею репертуарчик был явно рассчитан на окруженцев. Программа началась с песни «Широка страна моя родная». А продолжилась текстами типа «Сдавайтесь в плен. Мы вас накормим. У нас уже находятся ваши товарищи такие-то, такие-то… Они подтвердят!».

Видно, что-то из этой «лирики» сработало. Потому как вырвавшись поутру из глубокого, словно обморок, сна, Иванов своих спутников не обнаружил. Зато начавшие спозаранку прочесывать лес немцы как-то на удивление плотно стали его обкладывать со всех сторон.

К счастью, у преследователей почему-то не оказалось собак. Благодаря чему лейтенант, петляя средь стволов и отстреливаясь, сначала оторвался от погони. А потом, перекантовавшись до ночи в укромном местечке под поваленным деревом, кружным путем побрел в направлении озера Селигер.

К своим вышел в районе Полы. На родной батарее обрадованные ребята вручили своему командиру свеженький номер армейской газеты «Знамя Советов» с посвященной ему заметкой. В газете лейтенанта Иванова называли «Героем Отечественной войны», а также «бесстрашным» и «неуловимым». После этого «всезнающий солдатский телеграф» понес слух, что наверх пошло представление на награждение Иванова чуть ли не Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Каких-либо следов того представления в дальнейшем так и не обнаружилось. Зато заметка просто выручила. Потому что спасла лейтенанта от серьезных неприятностей.

Случилось это после драматичного окружения в районе Демянска, где приписанная к 27-й армии батарея Иванова вместе со всем соединением оказалась в жутком котле.

Получив приказ пробить из него «коридор», лейтенант под покровом темноты вывел свою батарею в первую траншею. И в меру имевшихся у него возможностей попытался расчистить огнем дорогу для мотострелкового полка. Однако цели разведка указала неверно. Да и фрицы разгадали маневр.

Так что пехота, поднявшись было в атаку, снова залегла. А оказавшимся в ее сильно поредевших рядах артиллеристам пришлось с потерями, под шквальным огнем противника оттаскивать свои пушки назад, во второй эшелон. Сам же раздосадованный неудачей лейтенант задержался в боевых порядках и стал разбираться с пехотным начальством. Это-то и спасло ему жизнь. Потому что отошедшую назад батарею буквально «заутюжили» прорвавшиеся в тыл немецкие танки…

Из очередного окружения Иванов с группой чудом уцелевших красноармейцев выбирался… больше месяца.

Голодные, холодные, они сутками тащились по дремучим демянским лесам, обходя обширные гибельные топи. Изредка кормились у сельских теток – как правило, сердобольных, жалостливо готовых отдать «сынкам» последний кусок хлеба.

Но случалось и по-иному. Один ласковый, говорливый дедок чуть не заманил их прямо карателям в лапы.

А дело было так: столкнулись в узкой лощине лоб в лоб с немецким дозором: не увернуться, не разминуться. Схватились врукопашную – молча, страшно… Злее оказались наши. Те, кому не повезло, вповалку с немцами остались лежать на первом, уже в октябре выпавшем снежку. Уцелевшие побрели дальше.

К своим вышли в районе города Осташков на озере Селигер. Тут уже фронт установился – немцам пришлось притормозить.

На сборе в Бологое, где родной Иванову 623-й полк, по существу, формировался заново, армейская контрразведка дотошно разбиралась, кто, как, почему… Артиллеристов особенно пристрастно пытали на один предмет: не забыли ли они при отступлении снять и похоронить замки от своих орудий. Успели ли забить стволы песком и, выстрелив, их разворотить.

Забывчивых карали безжалостно. Одного из подчиненных Иванова – офицера Сарычева – трибунал без лишней волокиты приговорил к высшей мере наказания.

Поставив осужденного перед строем и зачитав: «За трусость и невыполнение приказа…», приговор тут же привели в исполнение.

Обреченный на позорную смерть Сарычев только успел выкрикнуть: «Прощай, Ро…» Полностью «Родина» уже не договорил – пуля прервала.

Вот так добавилась еще одна «единица» к тем 17 тысячам человек, которых мы в те страшные, казалось совершенно беспросветные, дни ежедневно теряли убитыми на бескрайних полях сражений.

А ведь мог бы еще воевать…

Рецидивы «большой игры»

Иванова ретивые бойцы невидимого (с передовой) фронта теребили не меньше других. И кто знает, чем бы весь этот их энтузиазм для лейтенанта закончился, если бы не газетная вырезка с рассказом о его геройстве. Да еще ох как вовремя поданная реплика члена Военного Совета генерала Веревкина, у которого хватило совести и мужества заявить дознавателям:

– В том, что батарея была не подорвана, а раздавлена и брошена – не только их вина. Это вина всех. Так что же теперь – всех карать?

Действительно, по логике приказа № 200 получалось, что покарать можно любого. Того же Иванова, который хоть и отбивался и пробивался, но все же из окружения, а главное – отступал. Или, например, тех чудом уцелевших командиров и солдат, которые не удержали Минск, Смоленск, Ельню. Но именно тогда, в тех хоть и проигранных, но упорных боях к середине сентября в Красной Армии родилась гвардия. Сотая, сто двадцать седьмая, сто пятьдесят третья и сто шестьдесят первая стрелковые дивизии стали соответственно 1-й, 2-й, 3-й и 4-й гвардейскими. Да, они отошли. Но сражаясь за Смоленск, почти на месяц выбили немецкое наступление из графика. Не в конце августа, как планировалось, а только 30 сентября войска германской группы «Центр» под командованием фельдмаршала Бока начали наступление на Москву. Правда, уже через две недели гусеницы фашистских танков вовсю залязгали по Подмосковью. Другие бронированные колонны вермахта двигались на фланге с севера в направлении Калинина. С юга противник угрожал захватом Тулы и продолжением движения в целях захвата Москвы с востока. Начальник генштаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Ф. Гальдер сообщал в Берлин: «Операция „Тайфун“ развивается почти классически». Казалось, еще несколько дней – и гитлеровские армады ворвутся в пригороды столицы СССР. Под прессом именно этого ощущения Сталин стал задумываться о пусть грабительском, пусть кабальном, но немедленном замирении с Гитлером. Речь идет об эпизоде, свидетелем которого оказался Г. Жуков и который произошел 7 октября (по другим данным – в июле и даже июне), когда Сталин вызвал к себе Берию и дал ему указание через свою агентуру прощупать возможность быстрого заключения с Германией сепаратного мира. О том, что он действовал по приказу Сталина и с полного одобрения Молотова, подтвердил и сам Берия на допросе в августе 1953 г ., когда он был арестован и обвинялся, кроме всего прочего, в подготовке плана свержения Сталина[11]. Отвергая это, Берия на следствии объяснил, что задание ему было дано с целью забросить дезинформацию противнику и выиграть время для концентрации сил и мобилизации имеющихся резервов. Несколько иную интерпретацию дал впоследствии тоже арестованный по аналогичному обвинению непосредственный исполнитель задания Павел Судоплатов, который действовал через болгарского посла в Москве Стаменова, завербованного НКВД еще в 1934 г . Слух этот якобы был рассчитан на то, чтобы припугнуть англичан и подтолкнуть их поэнергичнее вмешаться в борьбу[12].

Версия о «дезе» для англичан, которые с нападением на СССР сразу же превратились из «поджигателей войны» в союзников, малоубедительна. Антигитлеровская коалиция и без того развивалась необычайно быстро. Уже 12 июля 1941 г . в Москве было подписано советско-британское соглашение о совместных действиях против Германии. 2 августа было продлено еще на один год советско-американское торговое соглашение, подписанное еще в 1934 г ., но «приторможенное» из-за сталинской разборки с Финляндией.

Более реальной можно было бы считать версию некоего продолжения – с вынужденной корректировкой, разумеется, – «большой игры» Сталина с Гитлером. Если бы не одно «но», ставшее известным уже в наши дни. Речь идет о свидетельстве германского посла в СССР Ф. Шуленбурга по поводу того, что ему перед отъездом из Москвы было вручено некое «предложение о компромиссном мире», которое он должен был передать А. Гитлеру. Посол по прибытии в Берлин это предложение фюреру передал, однако получил от него отрицательный ответ. Но если подобный «зондаж» не сработал в условиях, когда гитлеровские войска были еще только в начале своего пути к Москве, на что рассчитывал Сталин в те дни, когда они стояли уже у стен столицы?

Не будем гадать: вспомнил ли он при этом присланную ему еще 15 мая 1941 г . главой НКВД записку, в которой цитировались слова некоего авторитетного берлинского источника о том, что если Сталину после захвата Германией европейской части страны «удалось бы спасти социалистический строй в остальной части СССР, то Гитлер этому не мешал бы» [13]. Достаточно аналогии с «похабным» Брестским миром, по которому в 1917 г . за небольшой кусочек «Советской власти» в Центральной России Ленин отдавал той же Германии полстраны. Сталин, как его верный ученик, был готов сделать то же самое. Это, собственно, подтверждает и Судоплатов. В своей объяснительной записке от 7 августа 1953 г . в Совет Министров СССР в перечне вопросов для Стаменова, которые Берия, без конца заглядывая в свою записную книжку, зачитал Судоплатову, значился следующий: «Устроит ли немцев передача Германии таких советских земель, как Прибалтика, Украина, Бессарабия, Буковина, Карельский перешеек?» [14]

Чтобы предлагать фюреру в качестве «дезинформации» земли, которые и без того уже находились под его сапогом, – Сталин не был так наивен. Просто-напросто он ощущал, что приперт к стене здоровущим бандитом. И спасая самую важную часть своей «собственности» – власть, скидывал ему другие, менее дорогие для себя ценности: авось клюнет, отвлечется, ослабит свою волчью хватку и даст передых…

Что же касается трактовок Судоплатова и уж тем более Берии, то им в их ситуации летом 1953 г . никакого варианта, кроме игры в «дезу», не оставалось. Самого Главного Игрока с того света в свидетели не позовешь. А новые хозяева Кремля уже и так – по делу, без дела – шили им «планы уничтожения советского руководства с помощью ядов». Брать при этом на себя еще и «измену Родине» – это же самого себя под расстрел подвести…

НКВД уходит в подполье

Получивший соответствующее поручение шеф НКВД Берия решил, что и ему, со своей стороны, нужно готовить Москву к худшим временам. По его отмашке был приведен в действие так называемый «Московский план». В соответствии с ним и по замыслу чекистских начальников в занятой гитлеровцами столице должна была действовать специальная агентура. Для этого соответствующим образом готовили людей, создавали тайники, куда закладывались рации, боеприпасы, взрывчатка.

14 октября заместитель Берии Б. Кобулов положил на стол шефу «совсекретную» справку, из которой следовало, что агенты уже переведены на нелегальное положение и получили задания. Их нацеливали на внедрение в ряды и организации оккупантов, разведку, диверсионно-террористическую деятельность. Для осуществления последней подготовили даже специальную группу «Лихие», состоящую из бывших воспитанников Болшевской трудкоммуны НКВД – в прошлом уголовных преступников. Особое значение придавалось конспиративному прикрытию. Людей НКВД планировалось задействовать повсюду: в дирекции Прохоровской мануфактуры (агент «Лекал), в слесарно-технических мастерских (группа „Рыбаки“), на железнодорожном транспорте (группа „Преданные), в ресторане (агент „Коко“), печатных изданиях (агент – журналист „Шорох“), драмтеатре (видный театральный деятель, агент „Семенов“) и даже в божьем храме (тергруппа «Семейка“ из бывших духовных лиц)… [15]

На самом деле, в случае захвата Москвы все эти хлопоты с организацией подполья пошли бы прахом. Фюрер готовился к полному уничтожению города. Директивой главного командования сухопутных войск вермахта от 12 октября 1941 г . предписывалось: «…Должно действовать правило, что до захвата города его следует громить артиллерийским обстрелом и воздушными налетами…

Всякий, кто попытается его оставить и пройти через наши позиции, должен быть обстрелян и отогнан обратно». Далее говорилось о создании небольших незакрытых проходов для гражданских беженцев. «Чем больше населения, – пояснялось в директиве, – устремится во внутреннюю Россию, тем сильнее увеличится там хаос и тем легче будет управлять оккупированными восточными районами и использовать их». Для доистребления уцелевших после арт– и авианалетов жителей планировалось введение в блокированный город специальной зондеркоманды «Москва».

Похоже, что ни руководство страны, ни спецы из НКВД об этом не знали. А если и знали, то упорно продолжали жить и руководить страной по какими-то своим особым, весьма оторванным от реальности представлениям.

«Народ и партия едины. Но только разное едим мы…»

А тучи над столицей продолжали сгущаться. 15 октября в 9 часов утра Сталин собрал у себя в кремлевском кабинете членов Государственного Комитета Обороны (ГКО) и Политбюро. Он сообщил, что до подхода наших резервов из Сибири и с Урала немцы попытаются раньше подбросить свои, и фронт под Москвой может быть прорван. Вождь предложил немедля эвакуировать правительство, важнейшие учреждения, видных политических и государственных деятелей. В этот же день в соответствии с постановлением ГКО саперы приступили к минированию крупнейших заводов, электростанций, мостов, систем жизнеобеспечения метрополитена. Руководство Моссовета приняло решение продавать рабочим и служащим сверх нормы по одному пуду муки или зерна, выдать вперед месячную зарплату.

16 октября в сводке Совинформбюро появилось сообщение о прорыве фронта под Москвой. Это был, пожалуй, самый черный день в ее истории. Не работало метро, не ходили трамваи, закрылись булочные. Уходящее на восток шоссе Энтузиастов было забито автотранспортом – разнообразное начальство в панике покидало город. Простые москвичи смотрели на это с возмущением. Многие это открыто выражали. А в ряде случаев дело словами не ограничилось. Из справки начальника УНКВД г. Москвы и Московской области М. Журавлева: «…16 октября 1941 г . во дворе завода „Точизмеритель“ им. Молотова в ожидании зарплаты находилось большое количество рабочих. Увидев автомашины, груженные личными вещами работников наркомата авиационной промышленности, толпа окружила и стала растаскивать вещи. Раздались выкрики, в которых отдельные части рабочих требовали объяснения, почему не выданы деньги и почему, несмотря на решение правительства о выдаче месячного заработка, некоторым работникам выписаны деньги только за две недели…» [16]

Но многим очень большим начальникам было уже не до разъяснений. Из совершенно секретного рапорта заместителя начальника 1-го отдела НКВД СССР Д. Шадрина о результатах осмотра здания ЦК ВКП(б) после эвакуации персонала: «… В кабинетах аппарата ЦК ВКП(б) царил полный хаос. Многие замки столов и сами столы взломаны, разбросаны бланки и всевозможная переписка, в том числе и секретная, директивы ЦК ВКП(б) и другие документы… Вынесенный совершенно секретный материал в котельную для сжигания оставлен кучами, не сожжен… Оставлено больше сотни машинок разных систем, 128 пар валенок, тулупы, 22 мешка с обувью и носильными вещами, несколько тонн мяса, картофеля, несколько бочек сельдей и других продуктов… В кабинете тов. Жданова обнаружено пять совершенно секретных пакетов» [17].

Сам Сталин Москву 16 октября так и не покинул. Уже приехав на вокзал, он неожиданно приказал развернуть машину и вернулся в Кремль. Этот поворот потом советская историография преподносила чуть ли не как подвиг Вождя, который решил остаться и разделить судьбу с народом. На самом деле тот факт, что Сталин не убежал, а остался в Москве, говорит лишь о том, что до него наконец-то дошло главное: хоть армады Гитлера и докатили до Москвы, это еще далеко не конец.

А вернее – только начало. Потому что на защиту страны поднялся весь народ. А Красная Армия, хоть и продолжает пятиться, но сражается все отчаяннее, все упорнее. И это уже поломало график агрессора, обещая ему вместо теплого постоя в отвоеванных местах долгие тяжелые сражения в суровых зимних условиях. «Блицкриг» явно не вытанцовывался. Германская военная машина все больше увязала в Великой Отечественной войне, где исход сражений предрешали не вожди, не генералы и даже не количество танков, а неброский каждодневный героизм и сила духа тех самых «дорогих братьев и сестер», о которых сам Сталин вспомнил и нашел нужным обратиться по радио лишь в начале третьей недели войны.

Кто не сдается, тот побеждает

Надо отдать должное основной массе москвичей. Они не поддались психозу и панике. В столице началось формирование 16 дивизий народного ополчения. Эти народные добровольческие формирования, состоящие в массе своей из ограниченно годных к строевой по возрасту или здоровью людей, были слабо обучены и кое-как вооружены. В чисто военном отношении они, конечно же, сильно уступали опытным профессионалам из вермахта. Но в тяжелейшие дни конца октября и весь ноябрь дрались отчаянно, гибли сотнями, буквально перегораживая своими телами дорогу на Москву. Сразу же после прохождения по Красной площади 7 ноября участвовавшие в праздничном параде войсковые колоны превратились в маршевые. Морозы в том году ударили рано. И участники парада, прошагав по заметенным снегом московским улицам к уже очень недалекой от них передовой, в этот же день вступили в бой.

Обильно полили своей кровью подмосковную землю и моряки. Осенью 41-го Сталин вспомнил об их знаменитой храбрости и предложил перебросить 25 морских бригад на самые уязвимые для вражеских прорывов подмосковные участки. Сидеть в окопах моряки не любили. При малейшей возможности бросались вперед. И хотя до сближения с противником тоже несли страшные потери, но, дорвавшись до рукопашной, даже в малом количестве не оставляли гитлеровцам никаких шансов на спасение. Именно так, например, воевали моряки 71-й Тихоокеанской бригады. В бой они вступили 1 декабря, в самый, можно сказать, переломный момент битвы за Москву. Армии группы «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока хоть и с вынужденным сбоем в сроках, но уже почти обойдя двумя группами Москву с юга и севера, вот-вот должны были замкнуть танковые клещи за ее восточной окраиной. Однако чем дальше, тем больше каждый шаг к этому «вот-вот» давался агрессору все труднее и труднее. Г. Жуков, возглавивший непосредственно обороняющий столицу Западный фронт, очень расчетливо упреждал действия противника. И точно маневрируя достаточно скромными силами, каждый раз успевал перекрыть самые опасные направления. Германскую военную машину это не останавливало. Но тормозило и изматывало изрядно. Ведь немцам приходилось ввязываться в изнурительный процесс преодоления исключительно упорной, вязкой обороны. Силы обороняющих Москву войск Красной Армии при этом тоже таяли. Но Жуков, стиснув зубы, сколько мог, тянул с вводом резервов до последнего: отыгранное у противника по дням, часам и даже минутам время необходимо было для формирования мощного контрнаступательного кулака. Первыми эту ситуацию неустойчивого равновесия пробили немцы. В ночь на 27 ноября, нащупав неприкрытый стык в нашей обороне, 7-я танковая дивизия вермахта захватила в районе Яхромы мост и перемахнула через канал Москва – Волга. Накатывавшим за ней основным силам 3-й танковой армии до столицы оставалось от силы час-полтора ходу. Казалось, никаких естественных или искусственных преград, никаких сопоставимых с германскими бронированными колоннами сил на их пути уже нет. Командующий соединением генерал Гальдер вздохнул облегченно: его подвижные группы уже начали просачиваться в направлении Загорска и Пушкина. Узнав об этом, на срочно собравшемся совещании в Ставке Верховного Главнокомандования Жуков сказал: «Пора!» Ближайшие к месту прорыва силы из резерва Ставки формировались северо-восточнее Яхромы. Это была 1-я Ударная армия генерал-лейтенанта В. И. Кузнецова – того самого, о котором всего два месяца назад в приказе № 200 упоминалось как о специалисте по выводу войск из окружения. Теперь, находясь во втором эшелоне и принимая пополнение из Сибири и с Урала, он готовился к наступлению. Участок одной из его будущих бригад находился неподалеку от захваченного немцами Яхромского моста. А один из батальонов бригады уже дрался в окружении. Обо всем этом Кузнецов со своего основного КП в Загорске немедленно сообщил в Ставку. Спустя несколько минут в аппарате ВЧ-связи раздался обеспокоенный голос Сталина. Подчеркнув, что захват противником плацдарма на восточном берегу канала представляет серьезнейшую угрозу для Москвы, он приказал принять все меры к нанесению контрудара по прорвавшейся группировке и отбросить ее за канал.

– Об исполнении доложите! – сказал он на прощание и положил трубку.

В бой, лично поставив задачу, Кузнецов 28 ноября бросил все, что на тот момент у него было укомплектовано и вооружено: бронепоезд, две стрелковые бригады, танковый батальон из 35 единиц, которые командарм берег пуще глаза для будущих сражений, и дивизион передвижных установок залпового огня («катюш»). Против немецкой танковой дивизии и посаженной на бронетранспортеры пехоты это было не бог весть что. Тем не менее, 29 ноября к 9.00 на восточном берегу канала Москва—Волга не осталось ни одного живого гитлеровца. К 1 декабря командарм уже смог подтянуть еще три бригады в первый эшелон и столько же – во второй. Для участка в 30 километров это тоже было маловато. Но в этот же день, только-только разгрузившись в Дмитрове, к атакующим действиям присоединились моряки 71-й бригады. Переправившись через канал, они с ходу, побросав в глубокий снег шинельки и оставшись в одних фланельках, пошли на немецкие танки. Пораженные этим самоубийственным действом гитлеровцы решили их подпустить поближе. Но, зазевавшись, открыли огонь только тогда, когда «черная смерть» уже ворвалась в зону штыкового боя. Подожженные бутылками с горючей смесью немецкие танки растерянно крутились на месте, не понимая, что делать и куда стрелять. В «Европах» они такого мордобоя не видели. Впечатление оказалось столь сильным, что, растеряв всю свою самоуверенность, противник сначала откатился от одного села, потом оставил и другое. Опомнились немцы только у деревни Языково. И уж здесь-то, наученные горьким опытом, делали все, что могли, чтобы не доводить дело до рукопашной. Но без этого все равно не обошлось. Несколько дней деревня по несколько раз за сутки переходила из рук в руки, пока 5 декабря хваленая боевая машина тевтонов окончательно не спасовала перед знаменитым флотским куражом.

А на следующий день заговорила артиллерия всего Западного фронта, за которым двинулись в наступление Калининский, правое крыло Юго-Западного, а позднее и Брянского фронтов.

Перевес в технике и организации все еще оставался за вермахтом. Но миф о его непобедимости уже трещал по всем швам. Жестоко битая, но так и не добитая Красная Армия стала явно умнее воевать, яростнее атаковать и смелее окружать.

Получалось, что боевой дух солдат, их воинское умение крепли совсем не от сталинских рецептов «исправления расстрелом». Что нормальная организация и толковый командир были несравненно более полезны для атакующих батальонов, чем нацеленные им в спины пулеметы заградотрядов НКВД.

Отрадно, что на этот раз прогресс в управлении войсками шел с армейских верхов. Назначив Жукова командовать Западным фронтом 10 октября, то есть в самые драматичные, по-настоящему судьбоносные дни, Сталин непрестанно выдергивал его на доклады, но от обычного вмешательства, а то и диктата отошел. Это развязало руки Г. Жукову, который к тому же под влиянием безжалостных фактов начала войны уже довольно далеко отошел от беззаветной веры в чрезвычайную осведомленность и полководческие качества Вождя. Словом, он наконец-то смог полностью отдаться тому, что знал и умел лучше очень многих: в полной мере проявить свой полководческий талант. Да при этом он оставался по-сталински жестким, даже жестоким военачальником, любящим дожимать противника солидным численным перевесом и не страшащимся ради победы никаких солдатских жертв. Но в битве под Москвой такой возможности у Жукова просто не было. Во время наступления на столицу войска противника обладали превосходством по людям в 1,4 раза, по артиллерии – в 1,8 раза, по самолетам – в 2 раза. Так что Жуков, точно разгадав все замыслы противника, начисто переиграл фон Бока и в тактике, и в стратегии, и даже в умении управлять войсками.

Ну а наш мобилизационный ресурс как всегда не подвел. В стратегическом плане очень скоро после проигранной гитлеровским вермахтом битвы под Москвой стало ясно, что для развития «блицкрига» людские резервы Германии весьма ограничены. А СССР еще мог поставить под ружье не менее 12 миллионов.

Себестоимость родной пяди

Видимо, успех под Москвой и эти резервные «миллионы» вновь вскружили Сталину голову, потому что, несмотря на скрытый ропот военачальников и открытые возражения Г. Жукова, тот настоял на развертывании к лету 1942 г . широкого наступления на всем советско-германском фронте. Но противник не был разбит. Он закрепился на новых позициях. И все стратегические угрозы сохранялись. Да, командование Красной Армии бросало в бой все новые и новые «тысячи штыков», однако многие неоспоримые плюсы организационного и технического плана по-прежнему оставались в распоряжении вермахта. Гитлеровская авиация, например, полностью хозяйничала во фронтовом небе. Что, в общем-то, неудивительно: своих воздушных асов Германия продуманно, не один год натаскивала в специальных центрах, в том числе типа Липецкого, где им, кроме всего прочего, была предоставлена прекрасная возможность доподлинно изучить не только потенциального противника, но даже будущие цели. Позже немецкие летчики набирались боевого опыта в небе Испании и в воздушных боях над Европой. А наших «испанцев» погубили: кого еще на земле, объявив «врагами народа», кого в воздухе, посадив вместо самолетов на бракованные, не доведенные «до ума» машины. О том, что военная приемка гнала в армию авиационную технику, которая имела серьезные конструктивные и производственные дефекты, Сталин прекрасно знал. Буквально накануне войны он провел заседание, на котором спросил тогдашнего командующего Военно-Воздушными силами Героя Советского Союза П. Рычагова об аварийности в ВВС. Тридцатилетний главком, с блеском воевавший в небе Испании, в Китае, командовавший авиацией в боях на озере Хасан и не боявшийся ни противника в воздушном бою, ни начальства в больших кабинетах, дерзко ответил: «Аварийность и будет высокая. Потому что вы нас заставляете летать на гробах!» Сталин ни эту дерзость, ни эту правду главкому не простил. В июне 1941 г . Рычагов с санкции вождя был арестован и в октябре того же года, когда немецкие танки вышли к Химкинскому водохранилищу под Москвой, в числе других столь нужных на фронте видных военачальников был расстрелян. Положения с качеством в отечественном авиастроении это, конечно, мгновенно не выправило. Немецкие же истребители на протяжении первых трех лет Великой Отечественной войны по совокупности боевых качеств серьезно превосходили истребители ВВС РККА, уступая лучшим советским образцам разве что по маневренности. У нашей фронтовой авиации по-прежнему больше всего «хромало» качество моторов и уровень культуры производства. Из-за этого приходилось брать количеством: летный состав частей, воевавших осенью 1942 г . на самых распространенных тогда в ВВС истребителях Як-1 и Як-7, считал, что для успешного исхода воздушного сражения под Сталинградом «на каждого немца необходимо иметь пару „Яков“». Но главным все равно оставался человеческий фактор. Потому что в небе 1941—1942 гг. навстречу германским асам, у которых боевой счет сбитых машин противника, как правило, подваливал к сотне, чаще всего выскакивали, в основном, наспех обученные «сталинские соколы». Доучиваться им приходилось непосредственно в воздушных схватках. «Зачеты» сдавать ценой собственной жизни. Самые отчаянные шли на таран, чтобы таким, как правило, смертельным образом разменять свою жизнь с врагом хотя бы один на один. В конце концов, этот быстро распространившийся с воздуха на море и сушу персональный размен и накрыл фашистскую Германию гробовой крышкой.

Но до той – главной, бесповоротной, окончательной победы было ох как далеко. К весне 1942 г . наступательный потенциал Красной Армии, выложившейся в битве за столицу, был еще слабоват. На северо-западном и, в частности, на Вяземском направлении бои в основном приняли затяжной позиционный характер. Все наступательные операции под Харьковом, Ленинградом и Ржевом провалились с колоссальными потерями. Последняя, под кодовым названием «Марс», проводившаяся Г. Жуковым в районе Ржева и Сычевки с 24 января по 15 декабря 1942 г ., по своим масштабам, количеству задействованных войск и танков была равна операции «Уран» во время Сталинградской битвы. Но по результатам сравнялась с ней только в количестве потерь.

Что касается южного направления, то там немцы сами перешли в мощное наступление, стремясь как можно скорее выйти на берега Волги. В эту тяжкую пору нового вынужденного отступления Сталин решил в очередной раз, да посильнее, подстегнуть советского солдата. По его инициативе нарком обороны СССР подготовил приказ за номером 227. Под угрозой самой суровой кары он требовал до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый клочок земли. «Подбадривание» страхом (штрафбатами, заградительными отрядами, виселицами для собственных солдат) больших успехов ни в обороне, ни тем более в наступлении не принесло. Оно лишь в очередной раз обеднило тактику, понуждая командиров «упираться рогом» даже там, где выгоднее было отойти на более выгодную позицию для обороны или, скажем, для удара в обход. Собственно, немцы так и поступали. А наши ветераны потом долго вспоминали свою войну, в основном примерно так: «Фрицы на высотке, мы – в болоте; они – в укрепленном населенном пункте, мы – в чистом поле». Соответственно этому пядь родной земли на передовой обходилась бойцам дополнительно пролитой кровью и новыми «похоронками» домой. Так потом и сложилась очень неприятная и потому засекреченная Советской властью арифметика Великой Отечественной войны. По ее окончании сам Сталин лимит наших безвозвратных боевых потерь определил в «7 миллионов человек». По высшей математике Вождя – примерно столько же, сколько потеряла армия противника. Но на Восточном фронте, то есть против Красной Армии, потери вермахта составили 2,8 млн. Таким образом, даже опираясь на расчеты Вождя, но отбросив его «милое лукавство», получается: на одного немца – два с половиной наших…

К счастью, таранным разменом, расстрельными приказами и лобовой тактикой дело не ограничилось. После тяжелых уроков первых месяцев войны, и особенно в ходе битвы под Москвой, в командирской среде Красной Армии худо-бедно, но все же постепенно стало укореняться стремление действовать не навалом, а «по уму».

Забегая немного вперед, следует в этой связи напомнить, что сам Сталин данное качественное изменение не оставил незамеченным. Правда, по-своему, по-сталински. 6 марта 1943 г . он произвел себя в маршалы Советского Союза, а советская пропаганда провозгласила его «величайшим стратегом всех времен и народов».

Лекарство от ревматизма

На Северо-Западном фронте благая тенденция по налаживанию нормального управления войсками четко обозначилась еще в середине октября 41-го, когда в частях и соединениях шла усиленная подготовка к контрнаступлению под столицей. Понимание того, что действовать дальше, не ведая точного расположения целей, не только малоэффективно, но и гибельно, наконец-то пошло по команде сверху вниз. Об этом, в частности, свидетельствовал поступивший в 27-ю армию приказ о формировании специальной службы артиллерийской разведки. Ознакомившись с имеющим прямое к нему отношение документом, начальник всего пушечного хозяйства армии Николай Михайлович Хлебников сразу же подумал о лейтенанте Иванове. Бывший топограф, толковый, инициативный, испытанный в бою командир. Пожалуй, более подходящей кандидатуры и не сыскать.

Иванова это совершенно неожиданное для него назначение не сильно обрадовало. На войне он свое дело уже нашел. И был в нем не последним человеком. А тут – только новая головная боль. Да еще и все время у начальства под ногами…

Но приказ есть приказ. Приученный все делать основательно, с толком, лейтенант, получивший к прежнему званию приставку «старший», взялся за организацию отдельного разведывательно-артиллерийского дивизиона (сокращенно ОРАД). И довольно быстро увлекся. Специальность звукометристов до событий 1941 г . не имела широкой известности просто в силу того, что применялась очень ограниченно. И только начиная с описываемого момента и вплоть до последних залпов войны сыграла очень большую роль в повышении эффективности артогня. Ближе к 1944 г . на одной из звукобатарей служил в развед-дивизионе известный впоследствии писатель Александр Солженицын. Возглавлял дивизион тот же самый командир, который в 1941 г . был вместе с Н. Ивановым одним из организаторов ОРАД 27-й армии.

Формирование этого подразделения происходило на Валдае, в селе Рождество, близ все того же озера Селигер. Для службы требовалось отобрать ни много ни мало 800 человек. С грамотными, знающими дело специалистами особых проблем не было. Не случайно посетивший часть маршал К. Ворошилов назвал артиллеристов «армейской интеллигенцией». Но для дивизиона, где результат должен был складываться из дружной совместной работы батарей звуковой и оптической разведки, наблюдателей с воздуха, топографической службы и т. д., требовались люди особого склада – не только грамотные, не просто храбрые, а хладнокровные, не теряющие способности подмечать, анализировать и рассчитывать в самых экстремальных условиях. Этот сплав был близок к натуре самого Иванова, поэтому нужных себе людей он носом чуял. А приметив, почти без осечек выхватывал под самым носом конкурентов из других частей. Наиболее удачный улов выпадал, как правило, в так называемых запасных батальонах. Здесь перед отправкой на передовую собирали только что выписанных из госпиталей, а то еще и не совсем долеченных. Народ в ротах выздоравливающих был в своей массе хоть и молодой, но уже понюхавший пороху, бывалый.

Одного такого Иванов приметил как раз в такой роте. Впрочем, строго говоря, бывший студент Ленинградского авиационного техникума Михаил Минин попал в запасной батальон не с ранением, а после очередного острого приступа ревматизма. Муторную эту болезнь рослый, крепкого сложения сельский паренек подхватил еще в мирной жизни. А виной тому была обычная для молодости бесшабашность и общая для рабоче-крестьянского студенчества бедность. Хоть и учился Михаил почти на одни пятерки и – в соответствии с установленным тогда правилом – удостаивался стипендии, но что это были за деньги? Жить приходилось впроголодь. Сильно сэкономив на питании, можно, конечно, было купить ботинки. А тогда на носки уже не хватало. Вот и ездил на занятия до самых холодов в обуви «на босу ногу». А между прочим, ехать в студеном трамвае нужно аж двадцать остановок: именно таким было расстояние от пригородного общежития до техникума. Так что ревматизм заработал, даже не заметил как…

На войну пошел добровольцем. Только-только 21 июня с блеском сдал весеннюю сессию. А уже 30 числа записался в народное ополчение. Медкомиссии при наборе никакой не было. Но зато без лишних церемоний выдавали винтовку и ставили в строй.

Боевое крещение рядовой Михаил Минин принял через две недели на подступах к Ленинграду, неподалеку от Среднего Села. По свойственной возрасту наивной вере в собственное бессмертие особого страха не испытал. Но зато намаялся от дикой боли в распухших коленях. Вдобавок к этому нормально передвигаться мешал еще и тяжеленный боезапас. Обвешавшись брезентовыми патронташами и подсумками, запасливый новобранец забил их патронами по самое некуда…

На счастье Михаила, в пехоте его долго не продержали. Еще в мирной студенческой жизни он поражал сокурсников и преподавателей редкой способностью невероятно быстро и очень точно считать в уме – сложнейшие математические задачки щелкал как орешки. В армии с таким талантом да еще зычным, под стать орудийному рыку голосом ему был прямой путь именно в артиллерию.

Однако и там проклятый ревматизм не отцепился. Несколько раз прямо из боевых порядков Минина отсылали в медчасть. Пока, наконец, вообще не отправили для более или менее капитального лечения в Ярославский госпиталь. Оттуда после целого ряда приключений Минину удалось перебраться поближе к передовой, в запасной батальон.

Вот тут-то уже обстрелянного бойца да с редким талантом «рассчетчика» и углядели отцы-командиры из дислоцированного поблизости артиллерийского полка. Иванова, подскочившего к ценному кадру вторым, «отцы» послали в обидное место. И были уверены, что старший лейтенант уже не вернется. Однако, видно, плохо разглядели, с кем имеют дело. Иванов что в бою, что в миру, упершись, хватался, как говорится, «зубами за землю». Словом, не просто вернулся, а ворвался, выпросил, вымолил, вырвал Минина из чужих рук. И заполучил для батареи звуковой разведки замечательного, редкой военной специальности бойца-вычислителя.

Два бойца

Были у Иванова и другие удачные приобретения. Одно из самых ценных было им сделано уже на передовой. Среди кадровых, довоенного призыва солдат, воюющих в поле его зрения, положил он глаз на двух сержантов – Гизи Загитова и Александра Лисименко. Во время зимнего 1942 г . наступления Северо-Западного фронта оба бойца воевали в составе противотанкового артиллерийского полка. Татарин из Башкирии Гизи Загитов был наводчиком противотанковой пушки. А украинец из среднерусского городка Клинцы Александр Лисименко – связистом. Прежде чем попасть в один взвод, оба бойца прошли по фронтовым дорогам несколько сотен километров. Участвовали в прорыве немецкой обороны на озере Селигер, отличились в тяжелых боях за город Холм.

По характеру и темпераменту закадычные, что называется «не разлей вода», друзья являли собой полную противоположность друг другу. Среднего роста, юркий, подвижный Гизи по первому впечатлению поражал неким контрастом в своей внешности. Суровое вроде бы лицо. Жесткие, цвета вороньего крыла короткие волосы, мелкие рытвинки на щеках и курносом носе – след перенесенной в детстве оспы. И вдруг почти по-ребячьи ясные голубые глаза, придающие всему облику Гизи какую-то внутреннюю умиротворенность. И даже нежность.

Во внешности Саши Лисименко наоборот – все было увязано и гармонично. Темные пряди волос над широким светлым лбом. Густые брови вразлет. Светло-серые, излучающие доброту глаза. И забавные ямочки, которые – стоило только их хозяину засмеяться – тут же обнаруживались на его смугловатых щеках.

Вообще, скажи постороннему, что за плечами этих, в общем-то, совсем молодых ребят и нелегкий в предвоенные годы путь к знаниям, и жестокий боевой опыт самого драматичного начального этапа борьбы с захватчиками, вряд ли кто поверил бы.

А ведь Загитова призвали на действительную военную службу еще в 1940 г ., прямо с третьего курса Бирского медицинского училища. И хотя, как показало дальнейшее, был он разведчиком от Бога, да и курсы младших офицеров во время войны успел окончить, полученные в медучилище навыки частенько использовал на практике. За что уважительно получил от однополчан прозвище «лейб-гвардии лекарь».

Особенно частенько пришлось Гизи использовать свои лекарские таланты летом – осенью 41-го. Тогда боец Загитов, проходивший военную службу в Таллине, параллельными с лейтенантом Ивановым дорогами с боем отходил от новых прибалтийских границ аж до железнодорожной магистрали Москва – Ленинград…

Сашу Лисименко война тоже сорвала с учебы. И тоже буквально за год до окончания текстильного техникума. Но пришла беда – открывай ворота! В первые же недели войны Лисименко добровольцем ушел на фронт. А там науке ненависти враг учил каждый день. Чего стоило одно только увиденное и пережитое во время прорыва немецкой обороны на озере Селигер! Тогда противника пришлось штурмом выбивать из небольшого поселка, превращенного им в мощный опорный пункт. Атака была такой стремительной, что гитлеровцы не успели уничтожить следы своих преступлений. На улице штабелями лежали вымороженные трупы стариков, женщин, детей. А рядом стояли заполненные бензином бочки и валялись соломенные факелы… После такого красноармейцу Лисименко и его товарищам уже не надо было читать политотдельские листовки о бдительности и ненависти к врагу. Пленных тоже стало тяжело брать – палец сам на курок ложился.

Впрочем, мало ли в чем на войне приходится себя преодолевать. Взять хотя бы те же выматывающие душу и тело бои за город Холм в марте—апреле 1942 г . Что с того, что по низким берегам реки Ловать, вдоль которой еще семь месяцев назад пробивался к своим лейтенант Иванов, Саша Лисименко теперь наступал. Все те же тяжелые кровопролитные бои. А еще непроходящая усталось. И грязь – она была везде и всюду. По колено в этой водяной жиже ему и другим ребятам из артполка приходилось ежедневно ходить за три—четыре километра на полковые склады и таскать оттуда к себе на передовую все, что требовалось для «поддержания огня»: от ящиков с боеприпасами до мешков с продовольствием. Между прочим, на день тогда выдавали каждому не более двух сухарей…

От такого питания в атаку шли на ватных ногах. И на одном морально-волевом факторе, с помощью которого приходилось еще преодолевать и головокружение от голода. Единственно, на что не надо было тратить силы, так это на преодоление естественного чувства страха. Его успешно подавляла почти смертельная усталость. И все та же непреходящая ненависть к врагу.

Со временем вопрос с питанием наладился. И даже были передышки. Вот только злость, став более привычной и расчетливой, никуда не делась. И в этом был секрет мгновенного преображения Гизи Загитова и Саши Лисименко в бою. Встретившись и подружившись на войне, эти добродушные и смешливые по натуре ребята в боевой обстановке превращались в умелых, отважных бойцов, где невероятная дерзость и находчивость Загитова удачно сочетались с расчетливой отвагой и редким самообладанием Лисименко.

Последний новичок. Прощание с Ивановым

Надо ли удивляться, что именно этих двух бойцов в мае 1942 г . старший лейтенант Иванов перетащил к себе, во взвод оптической разведки. Там, «впереди передовой», только такие ребята и могли справиться. Ведь цели они частенько высматривали буквально на виду у противника, или, как говорили сами бойцы, «сидя у фрица на мушке».

А как же иначе? Как еще осуществить точную засечку координат огневых позиций противника?

Только визуально, глаза в глаза. В любых погодных условиях. В любой обстановке.

Попробуйте-ка в мирных условиях в самый погожий летний день просидеть, замерев на час-другой на дереве, или пролежать распластанным на земле – мало не покажется!

А если под дождем промозглой осенью? А зимой в лютую стужу? А еще под пулеметным или артиллерийско-минометным огнем, ни на секунду не прерывая наблюдения, не сбиваясь в координатах, чтобы цель была точно накрыта, и по возвращении в дивизион ребята не встречали насмешливым: «Привет, „мухобой“!»

Тут выдержку стальную нужно иметь. Каковую, кстати сказать, проявил тот же Саша Лисименко в феврале 43-го, когда влетевший в их блиндаж снаряд ранил и самого Сашу, и всех его подчиненных с первого поста взвода оптической разведки. Отправив раненых на попутной машине в санчасть и оставшись в одиночестве, истекавший кровью Лисименко еще несколько часов корректировал огонь наших батарей. Да как! В течение всего боя безошибочно наведенные им огневые расчеты точнехонько укладывали снаряд за снарядом в местах наибольшего сосредоточения войск противника.

Чуть позже за этот подвиг, за эту высококлассную работу Александр Лисименко первым из рядового и сержантского состава разведдивизиона был удостоен ордена Красной Звезды.

Впрочем, лиха беда начало! Служба в ОРАД (как и вообще на войне) требовала смелых да умелых. Когда три года спустя суровой фронтовой судьбе потребовалось к трем вышеназванным героям добавить четвертого смельчака, она выбрала старшего сержанта А. Боброва – их однополчанина с батареи звуковой разведки.

Как и Г. Загитов, Алексей Бобров начал службу в Красной Армии еще в 39-м году. В допризывном возрасте будущий разведчик успел сделать две вещи: окончить девятилетку и получить три судимости. Какая недюжинная, необузданная энергия провела его через школьные коридоры в тюремные – сказать трудно. При вовсе не злобном, но вспыльчивом, воспламеняющемся, как порох, характере и живых родителях Алексей беспризорничал, бузотерил, без устали убеждая себя и других, что любые рамки умеренности не для него. Как при этом проскакивал еще и рамки законности – сам не замечал.

Неизвестно, что уж там предприняла вконец отчаявшаяся мать, какие в военкомате доводы приводила, но против всех существовавших тогда строгих правил обремененного судимостями Алексея Боброва в ряды Красной Армии все-таки взяли.

Нелегкая, построенная на жесткой дисциплине армейская служба, а главное, разразившаяся вдруг война серьезно преобразили Боброва. Попав буквально с первых дней войны в кровавую фронтовую кашу, осенью 41-го он зло и одновременно расчетливо дрался под Москвой. А оказавшись в мае 42-го в «хозяйстве» лейтенанта Иванова, так и прошел с разведдивизионом по нелегким фронтовым дорогам аж до самого Берлина. Осенью 1944 г . мать Алексея получила письмо с фронта. Командование части, в которой воевал ее сын, извещало, что Алексей «награжден высокой правительственной наградой – орденом Красной Звезды». Далее в письме рассказывалось о том, как «много раз приходилось ему выполнять боевую работу в трудных условиях непосредственно под огнем противника. И он никогда не покидал боевого поста. С помощью Алексея Петровича разведаны несколько сот вражеских батарей и несколько десятков батарей уничтожены или подавлены» [18].

Товарищи по батарее звуковой разведки Боброва действительно ценили. За дерзкое и одновременно совершенно не выставленное напоказ бесстрашие. За верность товарищескому долгу. За неунывающий нрав. И подлинно тёркинскую способность метким словом да озорной шуткой и в бой поднять, и напряжение разрядить.

А уж в умении петь «русские народные, блатные, хороводные» равных ему не только в дивизионе – в бригаде не было…

Впрочем, все эти плюсы нет-нет да и сметались в момент одним, но очень серьезным минусом, от которого, впрочем, больше всего проблем было у самого Алексея. Отнюдь не в боевой, а именно бытовой обстановке задетый чем-то за живое, он начисто терял над собой контроль. И поскольку в этом заведенном состоянии для него не существовало ни чинов, ни званий, он запросто мог отчебучить такое, за что его ждал трибунал и отправка в штрафбат…

Так что начальству с Бобровым было хлопотно. Правда, и врагу – случись с ним в бою встреча – вряд ли кто позавидовал…

Впрочем, так в те уже страшно от нас далекие дни сражались многие. Вот почему хоть и очень медленно, трудно, со скрипом, но, тем не менее, все более очевидно война начала все больше перемещаться на Запад. Только вот теперь эти так спешно оставленные в первые месяцы войны родные просторы приходилось отбивать по крохам, по шажку, щедро орошая каждую пядь земли солдатским потом и кровью.

В конце 1943 г . старшего лейтенанта Иванова ранило. Сколько перед тем адресованных именно ему смертей просвистело мимо! А тут невесть откуда прилетевшая, явно шальная пуля прямо в руках разворотила бинокль. Разлетевшиеся от окуляров осколки не очень глубоко, но щедро исполосовали обе кисти. Раны поначалу показались пустяшными. Наспех перебинтовавшись, Иванов в горячке боевых будней провоевал еще несколько дней.

Да только скоро аукнулись эти «пустяки» гангренозным процессом. Да еще холодные ночевки в окружении – в болотах на снегу – свое добавили: начались дикие боли в почках…

Словом, протащили его беда да недуги по госпиталям вплоть до 1944 года…

У «Бога войны» за пазухой

Однако вернемся в 43-й год. Пока санитарный поезд транспортировал буквально тающего на глазах лейтенанта Иванова в глубокий тыл, невольно покинутые им «крестники» из ОРАД продолжили свое поступательное движение в прямо противоположном направлении. Поступь эта становилась все более и более уверенной. Жестоко поначалу битая, но так и не добитая Красная Армия день ото дня все шире расправляла плечи, все круче наливалась могучей силой новых соединений и особых частей.

В одну из таких в середине 43-го получил назначение уже знакомый нам бывший младший сержант пехоты, а ныне свежеиспеченный выпускник артучилища Валентин Чернышев.

Часть носила название 322-й отдельный артиллерийский дивизион особой мощности. Командовал этим действительно особым, предназначенным для использования исключительно в наступательных операциях дивизионом подполковник Дорожкин.

Основу огневой мощи вверенной ему части составляли пушки необычно крупного 305-го калибра. Каждая весила без малого 64 тонны. Транспортировали такую махину по железной дороге. Да и то предварительно разобрав на части. Собирали же орудия непосредственно на позиции, куда каждый раз от основного пути специально прокладывали узкоколейку. На самой позиции саперы прежде всего закладывали мощный фундамент. И уж на этом основании осуществлялся монтаж: сначала гигантская платформа, потом многотонный лафет и, наконец, огромный, того самого особого калибра, ствол.

Все это чудо отечественной наступательной военной техники было изготовлено еще в 1916 г . на Обуховском заводе в Петрограде. Однако, несмотря на свой почтенный возраст, каждая суперпушка была способна нанести противнику прямо-таки непоправимый урон.

Судите сами: орудия стреляли двумя типами снарядов. Первый, весивший 374 кг , назывался «граната Виккерса». Второй, именовавшийся «Русской гранатой», представлял мощнейший бетонобойный снаряд и вместе с порохом тянул на целую тонну. Оба «подарка» разносили «в мелкие брызги» любое, даже в несколько метров толщиной бетонное укрепление.

Естественно, в основном «по бетону» дивизион и «работал». Но поскольку каждый выстрел обходился казне в весьма круглую сумму, цель надлежало поражать одним-единственным снарядом. При этом – вполне разумно – экономили и на пристрелке: ее производили батареи другого, меньшего калибра.

Все эти условия предъявляли исключительно высокие требования к работе дивизионной разведки, в которой и занял одну из командных должностей двадцатилетний лейтенант Валентин Чернышев.

Оно и понятно: даже небольшая неточность в определении цели обходилась очень дорого и по существу перечеркивала труд сотен людей.

Иного другого новичка такая большая ответственность могла и подломить. Но Чернышева выручил молодой, слабо подверженный стрессам организм; обстоятельный, непугливый характер и высокий, как теперь принято говорить, коэффициент интеллекта. Над совершенствованием этого своего боевого «инструмента» молодой офицер работал упорно и даже, можно сказать, фанатично.

Всю войну Валентин протаскал за собой в вещмешке книжки. И как только предоставлялась возможность – в теплушке, на привале в походе, в окопе во время затишья, где угодно, занимался своей любимой математикой.

Даже в том изнурительном переходе к Сталинграду от своей переносной библиотечки за спиной не избавился.

Не отложил учебники в сторону даже тогда, когда их приписанный к 1-му Белорусскому фронту могучий дивизион был отведен на станцию Киверцы в Западной Украине. А ведь дело молодое: рядом квартировал целый дружественно настроенный женский батальон 1-й Польской армии.

Более того, когда еще перед Киверцами дивизион почему-то долго выдерживали под Тулой, Валентин ухитрился договориться в местном Пединституте и сдал экзамены за очередной семестр. На экзамены, между прочим, отлучался тайком, без разрешения старшего по команде. Да и кто ж ему в такое время разрешил бы? За подобную «самоволку» офицера в ту пору могли наказать восемью сутками ареста и 50-процентным вычетом из жалованья за каждый день отсидки.

К слову сказать, потом и узнали, и наказали. Влепили аж 36 суток – ровно по восемь дней за экзамен. Да только сессия уже была позади…

«А мы с тобой, брат, из пехоты…»

Питомцы лейтенанта Иванова тем временем тоже на месте не стояли. В конце июня – начале июля 1944 г . недалеко от города Пустошки на базе краснознаменного 455-го артполка, овеянного боевой славой еще в советско-финляндской войне и достойно сражавшегося в первые годы Великой Отечественной войны, была сформирована 136-я Артиллерийской Пушечной Артиллерии бригада (сокращенно 136-я АПАбр). Вот в нее-то и включили 832-й отдельный разведдивизион. Теперь М. Минин, Г. Загитов, А. Лисименко, А. Бобров и другие разведчики из дивизиона осуществляли гораздо более масштабную задачу. Их подразделение совместно с несколькими полками дивизионной и корпусной артиллерии вело контрбатарейную борьбу. А кроме того, обеспечивало данными инструментальной разведки штабы всех общевойсковых соединений, входящих в 3-ю ударную армию. Последняя была сформирована в первые месяцы войны на Волге и называлась вначале 60-й резервной. Осенью 1941г. отдельными соединениями принимала участие в боях под Москвой, затем была преобразована в 3-ю ударную армию и переброшена на Северо-Западный фронт. С рубежа озера Селигер сначала в составе Калининского, а потом Северо-Западного фронтов вела наступательные бои в направлении Холм, Великие Луки, вышла на ближние подступы к городу, частью сил участвовала в окружении демянской группировки противника.

Именно в составе этой армии капризная фронтовая фортуна к концу 1944 г . начала сводить в соседние боевые ряды многих непосредственных участников штурма сначала Берлина, а потом и Рейхстага.

Осенью 1943 г ., когда наведенная разведдивизионом Иванова артиллерия пробивала коридоры «матушке пехоте» в районе города Великие Луки, сюда же из-под района Старой Руссы перебросили 150-ю стрелковую дивизию. В одном из ее полков, носящем номер 756, командовал ротой человек, к которому полтора года спустя, в часы штурма Рейхстага не только с КП полка, но дивизии и даже корпуса по армейской связи будет нетерпеливо нестись набор одних и тех же фраз: «Где находишься? Доложи обстановку! Повтори атаку!»

Вообще-то, следует сразу подчеркнуть, что царскими подарками судьба Степана Неустроева не больно-то радовала. Невысокого росточка, явно не богатырской комплекции. До войны мечтал стать летчиком, да медкомиссия «зарубила». Поступил в пехотное. Но вместо положенных двух лет отучился всего полгода – началась война. Пришлось обойтись ускоренным курсом и тонкости постигать на передовой.

В «окопных университетах», если сразу не убьют, воинским наукам добре обучали. Но жестоко. Только Неустроева назначили командиром разведки полка, только притерся к этой строгой работе, как тут же и первое ранение. Два ребра сломано. А осколок в печени так на всю дальнейшую жизнь и остался. В госпитале, правда, подлатали неплохо. Но при выписке «обрадовали»: «К строевой годен. Для разведки не подходит».

Назначили командиром стрелковой роты. Опять пошли суровые ратные будни. Это только в кино: «В атаку! Вперед! За Родину, за Сталина!» А в жизни мат-перемат, пот, кровь, грязь и сплошной недосып. Для пехоты круглый год плохая погода. То холод, то жара, то снег, то дождь. А уж в межсезонье – просто беда. Если в траншее находишься – значит, по пояс в воде. Неделями не переодевались, не переобувались. Сушиться негде. «От самого аж пар идет – собственным телом шинельку согреваешь», – вспоминал потом С. Неустроев[19].

В бою, однако, зябко не было. Скорее в жар бросало. В феврале 43-го, когда крепко сцепились с немцем, рвущимся вызволять своих из Демянского котла, от неустроевской роты после первого же боестолкновения остались лишь он сам да еще пять бойцов. «Кровавая баня» продолжалась даже тогда, когда инициатива вроде бы прочно перешла в наши руки. За спиной армии уже были победные битвы на Курской дуге, в Сталинграде. Но на Запад по-прежнему тянулись бесконечной людской полосой сменные полки и дивизии. И по-прежнему безостановочно сновали по фронтовой зоне многочисленные эшелоны, доставляющие в тыл наши неиссякаемые санитарные потери.

С пополнением, которое стало поступать с начала 1944 г ., пришлось повозиться. Это была в основном молодежь из тех районов, которые совсем недавно были под оккупантами. Правда, среди новичков было немало бывших партизан – людей, как правило, смелых, инициативных, хорошо владеющих стрелковым оружием. Однако много было и совсем зеленых юнцов, которых надо было с ходу обучать самым простым солдатским вещам. Но Неустроев командовал не учебной, а самой что ни на есть фронтовой ротой. Они неделями не выходили из боя. Так что в учебе пополнения доминировала практика, в процессе которой пули в первую очередь находили как раз молодых, неопытных солдат.

Впрочем, в тяжелых наступательных боях на территории Латвии досталось и самому Степану Неустроеву. В 1944 г . он был дважды ранен. В последний раз – особенно тяжело. Обгорелого, с перебитыми ногами молоденького лейтенанта доставили в тыловой госпиталь города Осташков. «К последнему на земле пристанищу», – поначалу подумал Степан. Но военно-полевая медицина оказалась на высоте: с того света вытащила, выходила, на ноги поставила… Да еще и после выписки крупно повезло – снова направили в ту же 150-ю стрелковую дивизию, в родной 756-й полк. Причем принял уже не роту, а батальон.

Дальше события и темп продвижения на Запад пошли примерно в одном ритме, то есть все более и более ускоряясь.

Комдив Шатилов

В мае 44-го дивизию возглавил новый командир. В армейской жизни от комбата до комдива – как от земли до Бога. Так что о новом военачальнике Неустроев до поры до времени знал только то, что носил по окопам «солдатский телеграф». А этот всезнающий источник от одного к другому передавал, что полковник В. Шатилов в армии с 24-го года, окончил Военную академию, «участвовал в освободительном походе советских войск в Западную Украину и Белоруссию». А также что на фронте с первых месяцев войны…

Однако первое впечатление при личном общении сложилось неважное. Комдив «больше говорил сам, чем слушал, – вспоминал после войны Неустроев. – Дивизия в то время вела бои в районе реки Великой…» [20]

Эти-то бои очень скоро и поменяли мнение комбата к лучшему: «Шатилов часто покидал свой наблюдательный пункт. Обходил позиции рот, подбадривал бойцов и давал советы командирам. Он шел по траншее в полный рост, не пригибаясь… Чувствовалось, что комдив человек отменной смелости. Мы, командиры, как-то сразу изменили к нему отношение…» [21]

В Латвии комдив Шатилов убедительно доказал, что кроме личной отваги обладает способностью находить выход из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций. В середине лета 1944 г . 3-й ударной пришлось наступать по Лубянской низменности – району сплошных многокилометровых болот. Через эти необозримые топи пролегала единственная грунтовая дорога. Но она прикрывалась многочисленными опорными пунктами противника, проволочными заграждениями, завалами и минными полями. Кто мог из соседей слева и справа стали искать обходы, тропки и перешейки между болотами. Но у 150-й и такой возможности не было. Перед ее полками лежало пять километров топкой, зловеще пузырящейся трясины, которую надо было преодолеть. Одно утешало: за таким болотом противник явно не ждал. Но как через эту топь перескочить? Причем не налегке, а с вооружением и боеприпасами? Шатилов нашел ответ буквально под ногами. И не выходя из штаба, который временно расположился в старой, заброшенной лесопилке. Посовещавшись с начальником разведки и дивизионным инженером, он приказал пилить бревна на доски и прокладывать из них настил. Одновременно стали готовить палки вроде лыжных, с большими опорными кругами из лозы. При передвижении по узкому настилу они помогали сохранять равновесие. Позже, когда уже начали продвижение, выяснилось, что по уложенному настилу за ночь можно переправить не только людей, но и протащить в разобранном виде тяжелые минометы. Под утро передовой полк без каких-либо осложнений преодолел топь и с ходу вступил в бой. Атака была внезапной. И это решило ее исход с минимальными для дивизии потерями…

Период с середины августа прошел для генерала Шатилова и его дивизии почти в непрерывном наступлении. Теперь на третий год войны уже не гитлеровские военачальники, а советский генерал демонстрировал, как надо стремительно обходить и молниеносно окружать. Например, в Эгерли – важном узле дорог на пути к Риге – наши танки и пехота ворвались в тот момент, когда противник все еще был уверен, что станция находится у него в глубоком тылу. А тем временем пассажиры прибывшего из Риги пригородного поезда с изумлением смотрели на стоящие у вокзала «тридцатьчетверки» и разгуливающих по перрону солдат с красными звездами на пилотках…

Впрочем, «именинниками» в те дни были не только шатиловцы. Большого успеха в боях на подступах к столице Латвии добились и многие другие части и соединения армии. Например, 171-я стрелковая дивизия полковника А. Негоды. Военная судьба не раз поворачивала так, что дивизии Шатилова и Негоды воевали бок о бок. А на войне прикрывающий твой фланг, как в мирной жизни добрый сосед, считай, дороже родственника. Оба комдива умело управляли боем, были весьма упорны и изобретательны в обороне, но больше все-таки любили наступать и даже в некотором роде соревновались в этом друг с другом. Правда, один раз – в июле 1944 г . при взятии Себежа и тот и другой сильно подвели командующего 79-м корпусом генерал-майора С. Переверткина. Попытка взять город с ходу не удалась. Однако Негода, чья дивизия поначалу довольно лихо ворвалась на окраины, поспешил доложить о взятии. В штабе Шатилова командиру корпуса также подтвердили, что и их дивизия вошла в Себеж. Обрадованный Переверткин тут же доложил командующему армией. И только потом, по следующим докладам из дивизий понял, что Себеж как был за немцем, так и остался. А наверх – с подачи подчиненных и его стараниями – ушла «липа». По воспоминаниям Шатилова, расстроенный командир корпуса тут же связался с ним, но не ругался, а задал только один вопрос:

– Что же теперь делать?

– Я думаю, надо передоложить, сказать правду… [22]

О том, передоложил Переверткин или нет, Шатилов не пишет. А упоминает лишь о его решении штурмовать хорошо укрепленный город в тот же день. Решение командир корпуса принял, конечно, сгоряча. Но тут же получил одобрение от командующего армией.

Новый наспех подготовленный штурм грозил обернуться большой кровью. К счастью, в ситуацию вовремя вмешалась высшая сила: узнав о неудаче, командующий бывшим Северо-Западным, а теперь Вторым Прибалтийским фронтом генерал А. Еременко приказал отойти и как следует подготовиться…

Так что и обе дивизии – 150-я шатиловская и 171-я Негоды – получили возможность немного передохнуть, перегруппироваться и уже «на свежую голову» выбить гитлеровцев из Себежа.

Любопытно, что очень скоро в самом центре Берлина военная судьба в очередной раз, но гораздо теснее, сведет генерала Шатилова (это звание ему присвоят 2 ноября 1944 г .) и полковника Негоду бок о бок перед одной целью. Но это будет в последний раз, потому что уже после войны, в мирной жизни они разойдутся раз и навсегда…

«Ледовое побоище» полковника Зинченко

Не сладка и без того нелегкая солдатская доля у тех, кто ходит под азартно соревнующимися в бою командирами. Но Неустроев считал, что ему повезло: как бы ни был крут генерал Шатилов, а имелся у комбата свой непосредственный начальник. Командир 756-го полка полковник Ф. М. Зинченко просто так бросать солдат в топку войны не любил. В бою был осторожен, действовал толково, с хитрецой. У него потерь было меньше, чем в других полках 150-й дивизии. Первое боевое крещение Зинченко принял еще в 1920 г ., в частях особого назначения у себя на родине, в бывшей Томской губернии. Потом, через четыре года, продолжил службу в рядах Красной Армии. Война застала в должности зам. начальника политотдела Ленинградского военного училища воздушного наблюдения, оповещения и связи. Училище эвакуировали в Башкирию. Но молодой кадровый офицер счел себя не вправе заниматься каким бы то ни было – пусть самым ответственным и необходимым – делом в глубоком тылу. Ведь враг топтал и терзал родную землю. Поэтому после многочисленных настойчивых ходатайств в апреле 1942 г . прибыл на Северо-Западный фронт.

Первую правительственную и сразу очень высокую награду – орден Красной Звезды – майор Зинченко получил в марте 1943 г ., когда на подступах к Старой Руссе его часть в ходе ожесточеннейших боев разгромила мощный вражеский узел сопротивления «Луиза». Разгромила, несмотря на бешеное сопротивление со стороны гарнизона, основу которого составлял батальон штрафников – бывших гитлеровских офицеров.

Вторая награда была уже сугубо полководческой – орден Суворова 3-й степени. В самый канун Нового, 1944, года майор Зинченко получил приказ ввести свой полк в узкий, накануне пробитый в обороне противника коридор. По этой смертельной для любой воинской части «кишке» майору предстояло провести своих бойцов в довольно обширный прифронтовой район неподалеку от озера Неведро в Псковской области. Причем провести очень резво, поскольку со дня на день гитлеровцы намеривались ликвидировать образовавшуюся там партизанскую вольницу.

В отнюдь не рождественскую погоду, под проливным дождем и в слякоть, таща на себе станковые пулеметы, минометы и по два комплекта боеприпасов на каждого, бойцы и офицеры полка совершили 20-километровый переход. И 29 декабря заняли оборону неподалеку от озера Неведро. Через день, когда наконец-то ударил благодатный морозец, подошли артиллерия и обоз.

Далее процитирую самого Ф. М. Зинченко: «А утром 1 января гитлеровцы двинулись на партизанский район. Шли двумя цепями по 500—600 человек в каждой, без единого артиллерийского или минометного выстрела. Стало ясно: противник не знает, что перед ним регулярная часть Красной Армии, и рассчитывает на легкий успех. Оценив обстановку, принял решение: подпустить противника на 20—30 метров, забросать гранатами, прочесать кинжальным пулеметным огнем и решительно, всеми силами, ударить в штыки. В это же время одним батальоном выйти во фланг и тыл второй цепи, тем самым подсечь атакующих под корень, отрезав путь к отступлению.

Все произошло так, как мы рассчитывали… Цепи сбились в кучу, начали откатываться назад, фашисты в смятении бросились к озеру Неведро. Неокрепший лед тут же проломился. Оказавшись по грудь в ледяной воде, гитлеровцы просто обезумели, большинство побросало оружие, над озером неслись дикие крики, вопли «Гитлер капут».

… Я приказал прекратить огонь, отойти на сто метров и передать фашистам, чтобы они выходили на берег и складывали оружие. В плен было взято 1200 солдат и офицеров, мы же потеряли двоих убитых и троих раненых. Весь бой длился менее часа…» [23].

Вместе с высокой правительственной наградой проявивший высокое командирское мастерство и устроивший «псам-рыцарям» новое «Ледовое побоище» майор Зинченко получил три звезды на погоны. А к ним, четыре месяца спустя, и новое назначение – в 756-й полк 150-й дивизии.

Так потихоньку выстроилась в дивизии командирская вертикаль: комдив Шатилов – полковник Зинченко – комбат Неустроев, о которой потом будут писать и говорить более полувека, но так и не скажут самого главного…

«О родные края! Вы уже за холмом…»

К концу ноября 1944 г ., когда войска 3-й ударной вместе с другими соединениями крепко-накрепко зажали остатки прибалтийской группировки противника в Курляндском котле, майор Иванов чуть-чуть не встретился со своими «крестниками» из дивизиона артиллерийской разведки. После долгой и трудной поправки его направили совсем в другую часть. В ее составе он победоносно вступил в Латвию – туда же, где начал воевать в первые дни войны и где теперь, где-то совсем неподалеку, двигались на Запад и его «крестники». В боях с Курляндской группировкой они еще больше приблизились друг к другу. Казалось, еще немного – и встреча обязательно состоится… Но жизнь распорядилась по-иному. Иванов так и закончил войну там, где начал, – в Прибалтике. Здесь 8 мая 1945 г . встретил капитуляцию фашистской Германии. А потом несколько дней перемещался в самой гуще выкинувших белый флаг немецких войск: изучал и принимал из рук вчерашнего противника трофеи. Так что полностью вернул должок тем, кто в 1941 г . пытался неоднократно его «окружить», «рассеять», «пленить». Вот только одно омрачало душу: из тех в дивизионе, с кем он продолжил после ранения войну и дошел до победной точки, в строю остались (считая и его)… всего трое.

Ну, а его «крестникам» до победы предстояло проделать несколько иной, более прихотливый маршрут. В самом конце ноября 1944 г . 3-я ударная армия получила указание Ставки сдать свою полосу обороны 10-й гвардейской и сосредоточиться в районе Елгавы для погрузки в эшелоны. Куда, на какой фронт будут направлены войска, сначала в армии ведал, наверное, только ее командующий – гвардии генерал-лейтенант Н. Симоняк. С командующим 3-й ударной, конечно же, повезло. Герой Советского Союза Н. Симоняк хоть и был твердого, волевого характера человеком, но бездумных, авантюрных решений не любил. С первых месяцев войны он на удивление продуманно и эффективно командовал стрелковой бригадой, оборонявшей полуостров Ханко, а до вступления в командование 3-й ударной армией воевал на Ленинградском фронте в должности командира дивизии, а затем гвардейского корпуса. Такой стремительный рост, пожалуй, лучше всего свидетельствовал о его незаурядных способностях военачальника.

Известие о передислокации на 1-й Белорусский фронт генерал Симоняк воспринял со смешанным чувством. Причина этой двойственности прояснится позже, когда армия окажется на старой германо-польской границе у реки Одер.

А вот офицеры и солдаты армии, разведав, куда их перебрасывают, встретили эту весть однозначно положительно.

Границу пересекли без пересадки: транспортники за чрезвычайно короткий срок ухитрились перешить колею для пропуска наших поездов. Без этого в осеннюю распутицу пришлось бы идти до места сосредоточения пешим маршем.

А так разом перемахнули черту, которая в биографии наших героев отделяла родные края от чужих земель. Позади остались отступления, окружения, контрнаступление 1941-го. И 800-километровый путь на Запад в 1942—1944 гг., когда с боями по крохам и пядям пришлось возвращать то, что так быстро было утрачено в самом начале войны. Цена возврата тянулась за спиной бесконечной цепочкой братских могил однополчан…

И вот новый поворот судьбы, все ближе и ближе подводящей героев нашей истории друг к другу. Теперь в разных литерных эшелонах, но в одном направлении двигались в разболтанных, всепогодных теплушках и доблестные воины шатиловской дивизии, и отважные артиллерийские разведчики из дивизиона, когда-то так рачительно, с «бора по сосенке» собранного, а потом вынужденно оставленного неугомонным лейтенантом Ивановым.

Теперь уже всем стало ясно, что их перебрасывают к Варшаве. А за ней уже шел прямой путь туда, откуда война пришла, – в фашистскую Германию.

Польский вопрос и варшавский реквием

Но Красная Армия, всего за несколько недель до того отбившая у врага около четверти территории Польши и вплотную подошедшая к столице, вдруг отказалась от концентрации сил для броска в этом, казалось бы, самом желанном для нее направлении. Оставив часть войск под Варшавой, советское командование начало широкомасштабное наступление на юго-западе, в направлении Балкан, Венгрии и Австрии. Инициатива совершения такого кульбита исходила лично от И. Сталина. И была продиктована, по крайней мере, двумя важными для него резонами. С одной стороны, тем самым Красная Армия опережала продвижение в эту часть Европы действовавших в Италии англо-американских войск. С другой – «решала польский вопрос». Суть последнего заключалась в том, что 1 августа 1944 г . в Варшаве началось восстание, которое готовила Армия Крайова, – военная организация, находившаяся под контролем лондонского эмигрантского правительства. Начало восстания было приурочено к тому моменту, когда советские войска заняли Прагу – варшавское предместье на восточном берегу Вислы. Командование Армии Крайовой стремилось освободить «столицу Ржеч Посполитой» еще до прихода Красной Армии. И это, по мнению Сталина, в намечавшихся переговорах между советским руководством и польским эмигрантским правительством могло дать последнему лишние козыри.

Поэтому остановленные приказом сверху на варшавском рубеже советские солдаты в досадном бездействии наблюдали за тем, как немцы сначала подтянули к городу резервы и технику, а потом, к началу октября, методично и жестоко расправились не только с участниками восстания, но и гражданским населением…

Однако фактор измотанности все-таки тоже присутствовал. Из тех войск, что остались под Варшавой, большая часть участвовала в Белорусской операции, которая развивалась без перерыва аж с конца июля. Недокомплект в составе частей и соединений хронически зашкаливал за 50% штатного состава. В полках 3-й ударной армии ситуация была ненамного лучше. И сохранялась она практически до самой зимы. Недаром комбату Неустроеву так врезался в память разговор со своим предпочитающим воевать не числом, а умением командиром – полковником Зинченко. Произошло это близ польского городка Минска-Мазовецкого в один из морозных декабрьских деньков на КП 756-го полка. «Полковник, – цитирую Неустроева, – встретил меня радушно, спросил о здоровье, о самочувствии, предложил вместе почаевничать. Я видел, что он был очень озабочен. Когда сели за стол, Зинченко сказал: „Последние бои в Латвии были тяжелыми. В полку два стрелковых батальона, в батальонах по 70—80 человек. Будем пополняться. Сформируем третий батальон. Формировать будете вы“»[24].

Разговор о новом подразделении возник не на пустом месте. К началу перебазирования во многих полках – в том числе и у Зинченко – в связи с недокомплектом третьи батальоны были вынужденно упразднены. Но теперь в дивизию поступало пополнение численностью полторы тысячи человек. И наконец-то появилась возможность сделать все стрелковые полки снова трехбатальонными. Для Неустроева это был, по существу, вопрос восстановления нормальной боеспособности его подразделения: ведь пока у него под началом было 80 бойцов, то есть столько, сколько полагается не батальону, а роте. Правда, пополнение поступало слабоподготовленным, а если говорить о большинстве – не подготовленным совсем. Вместо обычного доучивания в запасных частях их сразу же распихивали по полкам и батальонам. Но что делать? Как и другим командирам, пришлось Неустроеву ускоренным путем дотягивать новичков до приемлемого уровня: вместо плановых в полевых условиях восьми—десяти часов подготовки в сутки комбат муштровал их по 15—16 часов подряд. Догадывался, что за спиной клял его молодняк на все лады и называл «зверюгой». Но знал и другое: плохо обученный, слабый в солдатском ремесле солдат – и в бою не боец, и на свете не жилец. А потому в преддверии грядущего наступления, не жалея ни себя, ни других, гонял новичков до седьмого пота…

К счастью, высшая стратегия подарила ему и всей армии еще почти два с половиной месяца.

14 января 1945 г . войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Г. Жукова нанесли по врагу сразу два мощных удара: главный с Магнушевского плацдарма и вспомогательный – с Пулавского. На четвертый день наступательной операции была освобождена столица Польши – Варшава. Но 3-я ударная армия к участию в наступлении не привлекалась: командующий фронтом, отдав приказ о ее перебазировании в район города Быдгощ, оставил армию в своем резерве. А вот всем подразделениям инструментальной разведки 136-й артбригады пришлось поработать от души. Еще за две недели до наступления они заняли боевые порядки на Магнушевском плацдарме и провели всю необходимую предварительную работу для котрбатарейной борьбы с немецкой артиллерией. За это время разведчики дивизиона по-снайперски точно засекли более ста немецких батарей, что позволило нашему «Богу войны» во время артподготовки успешно их подавить и тем самым расчистить путь «Царице полей» – матушке пехоте. За эту ювелирную работу Михаил Минин и Александр Лисименко были награждены медалями польского правительства «За освобождение Варшавы».

А еще получили одобрение от Гизи Загитова. Похвала от такого матерого, авторитетного в солдатском кругу бойца дорогого стоила. Сам Гизи в одном только 1943 г ., когда еще награды давали очень скупо, последовательно получил полный набор знаков солдатского мужества: медали «За боевые заслуги», «За отвагу» и орден Славы 3-й степени…

На четвертые сутки боев за Варшаву артиллерийская бригада со своими гаубицами и разведчиками вошла в предместья Варшавы. Картина, которая предстала здесь перед взором уже бывалых, навидавшихся и на собственной земле всякого воинов, была поистине ужасной. Всюду, куда только доставал глаз, лежали сплошные руины. Во многих местах еще дымились пожарища. В воздухе стоял тошнотворный запах взрывчатки. На зубах бойцов скрипела кирпичная пыль: она тучами поднималась из-под ног шагающих колонн. Саперы успели разминировать и расчистить грейдерами лишь несколько улиц, ведущих с востока на запад. По остальным, из-за сплошных завалов и нависающих, готовых вот-вот обрушиться остатков стен когда-то многоэтажных домов, двигаться было крайне опасно. Поэтому артиллеристы из 136-й бригады, например, сколько на своих машинах ни кружили, но так и не смогли найти подходящей улицы, чтобы пересечь Варшаву кратчайшим путем. Так что пришлось вернуться назад и объезжать город окраинами…

Надежные ребята

Мощное наступление Красной Армии с Магнушевского плацдарма в обхват Варшавы, этот когда-то цветущий город, увы, не спасло. Но другую, собственно стратегическую, задачу выполнило: создало все необходимые условия для развития наступления на Берлинском направлении.

Впрочем, наступление наступлением, а враг сопротивлялся умело. И даже попав в окружение, оружия не складывал, а настойчиво пробивался к своим. В середине февраля 1945 г . дивизиям и полкам 79-го стрелкового корпуса пришлось вступить в ожесточенный бой с вражеской группировкой, которая, вырвавшись из котла в районе Шнайдемюля (Пила), несколькими колоннами, с танками и артиллерией, попыталась пробиться северо-западнее города Ландек. То есть как раз там, где межфронтовой стык обороняла 3-я ударная армия. Наиболее ожесточенное сражение разгорелось в районе городка Радовнитца – на участке 150-й дивизии, где первыми вступили в бой батальоны полковника Зинченко и бойцы другого полка дивизии – 674-го, под командованием подполковника А. Плеходанова. Самое суровое испытание выпало на долю батальона С. Неустроева. Его бойцы столкнулись с гитлеровцами в лесном массиве. Вести прицельный огонь в таких условиях почти невозможно. Поэтому пришлось ввязаться с противником в рукопашные схватки. Прекрасно проявили себя в том бою старший лейтенант Кузьма Гусев и оказавшийся в то время в батальоне замполит полка Алексей Берест. В полку Плеходанова отличился батальон капитана Василия Давыдова. Поскольку через два месяца все трое сыграют важную роль во время штурма Рейхстага, скажем о каждом несколько слов. До войны Кузьма Гусев жил в Подмосковье и работал мастером на заводе «Электросталь». Боевую биографию имел богатейшую. Оборонял Могилев, участвовал в битве под Москвой, прорывал вражескую блокаду Ленинграда, прошел с боями всю Прибалтику. Несколько раз выходил из окружения. Был тяжело ранен, снова вернулся на фронт. И теперь, как и все, мечтал закончить войну в Берлине.

Замполита Алексея Береста природа не обидела, хотя судьба не баловала. Высоченного роста, плечистый, ладно скроенный лейтенант Берест всегда был подтянут и невозмутим. Силой обладал богатырской: он легко поднимал несколько человек. Береста знал и любил весь полк. Очень уж он был примечателен как фактурной внешностью, так и боевыми делами, храбростью и отвагой. Однако мало кто из однополчан знал о его непростом жизненном пути. Еще в детстве Алексей остался без родителей. Одно время беспризорничал. Но на неверную дорожку не стал. Устроился рабочим на металлический завод в Ростове-на-Дону. Когда подошли года, призвали в армию. Служил недалеко от Ленинграда, там и школу связистов окончил. Войну встретил под Старой Руссой. Потом сражался на Волховском фронте, где его – человека с явными задатками строевого командира – стали почему-то продвигать по политчасти. Сначала сделали парторгом отдельной артиллерийской батареи. А затем послали в Военно-политическое училище имени Ф. Энгельса. После его окончания лейтенант Берест и попал в 150-ю дивизию, в батальон Неустроева замполитом. Свою лямку политработника Берест тянул честно. Но на КП никогда не засиживался. В бою всегда оказывался в первом эшелоне и – в случае необходимости – действовал как заправский строевой командир.

Комбат Василий Давыдов в полку Плеходанова считался основательным, крепким командиром. В быту он чрезвычайно напоминал своего комполка: был человеком острым на слово, с иронией, умел не зло, но точно высмеять тот или иной недостаток, веселой шуткой поднять настроение. В бою никогда не терялся. И действовал так, словно предвидел ход событий на несколько шагов вперед…

Впрочем, такого уровня командиров – умелых, инициативных, способных на своем участке боя решить любую самую сложную задачу, на завершающем этапе войны в Красной Армии было уже много. Страшный дефицит 1941 г . в квалифицированных кадрах в звеньях среднего и младшего состава был наконец-то преодолен. Даже – увы! – неизбежная на всякой войне частая убыль опытного младшего командира в бою на общих действиях подразделения таким роковым, как в начале войны, образом почти не сказывалась. За спиной выбывшего, как правило, оказывался вполне достойный, прошедший обкатку преемник. Так, например, во время летних 1944 г . боев под Ригой в одном из лучших батальонов 380-го полка дивизии полковника Негоды пал смертью храбрых его легендарный командир – капитан Михаил Ивасик. Капитан был из тех кадровых моряков из Тихоокеанской бригады, которые так лихо сражались под Москвой в составе армии генерала Кузнецова. Гибель Ивасика была чувствительной потерей для полка. Однако вынужденно занявший его место старший лейтенант Константин Самсонов ничуть не «испортил обедни». Бывший слесарь, бывший строитель московского метро, а с 1937 г . кадровый военный Константин Самсонов на фронт попал в 1943 г . В 1944-м окончил ускоренные командирские курсы, получил звание старшего лейтенанта и, став комбатом, с боями, но в общем-то благополучно довел свой батальон до самого Рейхстага…

Словом, с такими ребятами можно было воевать. И не сомневаться, что победа будет за нами. Вот и бой под Радовнитцей продолжался без перерыва пять часов. И к вечеру 16 февраля рвавшаяся на Запад колонна гитлеровцев была разгромлена…

Далее был 12-суточный бросок на север, бои в Восточной Померании и выход к Балтийскому морю. За это время войска 3-й ударной армии четыре раза отмечались в приказах Верховного

Главнокомандующего. Указом Президиума Верховного Совета СССР в числе награжденных боевыми орденами частей и соединений оказались 150-я и 171-я дивизии, а также славные артиллеристы из 136-й пушечной бригады с ее исключительно «глазастым» и даже «ушастым» дивизионом разведчиков. Питомцы лейтенанта Иванова уверенно продолжали свой нелегкий, но победоносный путь на Запад.

Командарм-ударник и комкор-плановик

Еще в ходе развернувшейся Висло-Одерской операции и одновременного уничтожения Померанской группировки противника не только высший командный состав, но и мыслящая солдатско-сержантская масса все чаще и чаще стала прикидывать: а не их ли соединения или даже часть будут брать Берлин?

Каждый при этом руководствовался тем, чем, собственно, сам и располагал. Бывалые штабные умы на корпусном и армейском уровне внимательно оценивали кадровые перемещения, происходящие в высших командных кругах, а также спускаемые оттуда директивы.

А изменения происходили симптоматичные. 21 марта 1945 г . в 3-й ударной армии сменился командующий.

Замена командующего в столь ответственный момент стала полной неожиданностью. Генерал-лейтенант Н. Симоняк был вполне на своем месте. В армии его уважали и даже, несмотря на довольно крутой характер, любили. Однако рапорт о переводе на другой фронт генерал собирался подать давно – еще тогда, когда стало известно, что армия передислоцируется на 1-й Белорусский фронт. А все потому, что с командующим фронтом Г. Жуковым, получившим в 1943 г . маршальское звание, отношения у командарма не сложились. Генерал Симоняк отдавал должное его полководческим качествам. Но категорически не принимал излишнюю, с его точки зрения, жесткость и даже жестокость маршала. На дворе все же стоял не 41-й и даже не 42-й год. Другой теперь была армия. Гнать да погонять большой нужды не было. А вот доверять и, конечно, проверять, можно было бы и больше. Словом, несколько раз схлестнувшись с Жуковым и трезво оценив ситуацию, Симоняк посчитал более полезным для общего дела самому уйти из состава 1-го Белорусского фронта. В Ставке его рапорт удовлетворили. А Жуков, получив копию приказа, только удовлетворенно хмыкнул: баба с воза – кобыле легче.

Армии, между тем, стало не легче, а сложнее. Потому что место сурового, но гибкого Симоняка занял генерал-полковник В. И. Кузнецов. Тот самый, что ни в контратакующих действиях под Москвой в 41-м, ни на только что оставленной им высокой должности заместителя командующего 2-м Прибалтийским фронтом не изменял своей славе типичного генерала-ударника, любящего и умеющего пробивать самую глухую защиту противника.

В этом плане между новым командармом и командиром наиболее крупного соединения армии – 79-го стрелкового корпуса – генерал-полковником С. Переверткиным сложился более гармоничный тандем. В армии комкор Переверткин провел большую часть своей сознательной жизни. И начал сразу с практики: шестнадцатилетним пареньком, на фронтах Гражданской войны. В 1937 г ., подведя под уже богатый армейский опыт основательную теоретическую базу, окончил Военную академию имени М. И. Фрунзе. Суровой проверкой для молодого офицера стала советско-финская война 1939—1940 гг. Осадок от нее остался весьма горький: в обстановке идущей с самого верха управленческой безалаберности и сведения оперативных действий только к одной методе – навалу, никаких особых знаний, никакого мало-мальски полководческого таланта проявлять не требовалось. Для того чтобы «уговорить» маленького, но строптивого северного соседа «отодвинуть» советско-финляндскую границу подальше от Ленинграда (она в то время проходила от города всего в 32 километрах ), огромная, но неуклюже управляемая, недостаточно – как сразу же выяснилось – обученная в своей массе Красная Армия заплатила страшную цену: 70 тыс. убитых, 170 тыс. раненых и обмороженных. Потери и позор военных могли бы быть еще большими, если бы их не перекрыл успех отечественной дипломатии, сумевшей-таки и в столь драматических условиях заключить весьма выгодный для нас мир.

Полтора месяца спустя при совершенно ином по масштабности уроне, но уже от подкатившего под самую Москву вермахта, о повторении дипломатических игр нечего было и думать. Шла Великая Отечественная война. Над страной нависла смертельная опасность. И решать ее судьбу – хоть числом, хоть умением – можно было только на поле брани.

Генерал Переверткин предпочитал умением. И именно так пытался воевать, начиная с 10 июля 1941 г ., когда вступил в свой первый бой под Витебском, а затем в изматывающих тело и душу оборонительных боях отступал на Восток к Смоленску, Вязьме, Гжатску. Потом достойно держал суровый командирский экзамен на знаменитом Бородинском поле под Можайском у самых ворот Москвы. И упорно оттачивал ратное мастерство в процессе возвратно-поступательного движения на Запад через тот же Смоленск, через Идрицу, Себеж, Латвию, Литву, Польшу и, наконец, здесь, в Померании.

Но умение умением, а прижатый к стенке начальством и обстоятельствами, любящий и умеющий красиво переиграть противника, командир корпуса Переверткин мог не постоять и за «числом».

Впрочем, изначально он все же не бросался сломя голову исполнять приказ. А обдумывал и планировал. Вот почему, уже располагая на своем уровне информацией о направлении главного удара, объявил о проведении корпусных тактических учений с преодолением большой водной преграды.

Сама преграда, естественно, не называлась. Но перед корпусом находился только один подобного типа рубеж – река Одер. А за ней – немецкий городок Кюстрин.

А вот уж оттуда шла прямая дорога на Берлин…

Приметы прямые и косвенные

Неуклонное движение 3-й ударной в этом направлении вроде бы сулило неплохие шансы для участия.

Правда, такой удачи вполне заслуживали своими действиями и многие другие. Например, воины той же 5-й ударной армии генерал-полковника Н. Э. Берзарина.

Еще во время январского 1945 г . наступления они захватили на западном – «вражеском» – берегу Одера несколько небольших плацдармов. Несмотря на отчаянные контратаки противника, эти небольшие прибрежные клочки в районе города Кюстрин были не только удержаны, но и расширены. В результате к концу марта здесь образовался сплошной, до 45 км по фронту и 10 км в глубину, плацдарм, имеющий неоценимое оперативное значение для дальнейшего продвижения на Берлин.

Потому что именно с этой довольно внушительной площадки, накопив грозную силу и запустив мощный наступательный механизм, можно было решать задачу окончательного разгрома гитлеровской Германии.

150-я дивизия к тому времени еще находилась в 5 км восточнее Одера, в районе небольшого городка Клосов. Именно здесь в ее полках и батальонах произошло то, что сразу же дало однозначный ответ на заветный вопрос.

А началось-то все вроде с весьма обычного дела: днем 8 апреля начальника штаба 756-го полка А. Казакова вместе с топографом вызвали в штаб дивизии для получения новых карт.

Казалось бы, ну что такого? За последние полгода частых наступлений подобные выдачи стали обычным делом. И в любой другой ситуации немногие обратили бы на данный факт внимание.

Но не теперь. Ведь карты-то выдаются именно той местности, по которой данная часть или соединение будут вести боевые действия! Значит, в них и содержится точный ответ, куда дальше ляжет путь дивизии, полка, батальона…

Отсюда понятно, как взбаламутило полк известие об убытии начштаба за картами.

Вот как вспоминает этот эпизод комполка Ф. М. Зинченко: «У штабной землянки собрались офицеры, внимательно присматривались и прислушивались к ним бойцы. Неустроев просто сгорал от нетерпения:

– И где этот Казаков? Может, послать кого-нибудь навстречу? Кто-то из офицеров пошутил:

– Что ты, Степан, вертишься на месте? Снял бы сапоги – и вперед! За то время, что ты туда-сюда бегаешь, уже, поди, под Берлином был бы!

Неустроев сокрушенно покачал головой:

– Не могу терпеть больше. Уж несколько ночей подряд во сне вижу, как фашиста по Берлину гоняю.

Майор Казаков вернулся веселый, улыбающийся. И всем стало ясно: идем на Берлин!» [25]

С этого момента в подготовке войск стала просматриваться определенная направленность. На 12 апреля генерал Переверткин назначил у себя сбор командиров дивизий и полков. Цель сбора – штабные занятия «Бой усиленного стрелкового полка при прорыве сильно укрепленной и глубокоэшелонированной обороны противника». Для того чтобы максимально приблизить учения к реальной обстановке, занятия проводились на ящике с песком, где топографы в уменьшенном масштабе, но скрупулезно воссоздали местность, на которой корпусу предстояло разворачивать свое наступление.

Незадолго до наступления в 150-ю дивизию с проверкой прибыл сам командарм В. Кузнецов. Комдив Шатилов, еще до войны одно время служивший под началом генерал-полковника и знавший о некоторой его склонности к разносам, на всякий случай готовился к неприятностям. Но все прошло на удивление гладко.

Небольшой занозой остался в памяти лишь один эпизод, который Шатилов в своих мемуарах описывает так: «Мы с Василием Ивановичем обходили строй дивизии. Солдаты – старые и молодые – браво выпячивали грудь, застыв в положении „смирно“. Вдруг взгляд командарма задержался на двух пулеметчиках. Они стояли рядом – молодой парнишка и пожилой, степенный боец. На гимнастерке молодого красной эмалью и тусклым отблеском благородного металла светились три ордена и две медали. У старого не было ни одного отличия.

Кузнецов остановился перед этой парой.

– Вот, товарищ ефрейтор, – обратился он к старику, – посмотрите на своего соседа. Видите, сколько у него наград? А у вас ни одной. Хоть он гораздо моложе вас, а вам у него надо учиться мужеству.

У старика кровь прилила к щекам.

– Разрешите доложить, товарищ генерал? – произнес он сдавленным голосом. – Насчет того, кому у кого учиться, это вам, конечное дело, виднее. Только Васька – мой сын, и два года мы вместе с ним в одном расчете воюем. Я первый, а он второй.

– Так почему же вас ни разу не наградили? – спросил Кузнецов.

– А это уж, товарищ генерал, кому какая планида. После боя я завсегда в медсанбат или в госпиталь. А Васька целехонек. Ему и ордена идут. Чего ж там, воюет он здорово, по-нашенски.

– Что ж, будут и у вас награды, – пообещал Василий Иванович. – Желаю вам отличиться в первом же бою, но ран не получать.

Он двинулся дальше вдоль строя. Я за ним.

– Шатилов, – сказал командарм вполголоса, – этого солдата надо наградить.

– Разрешите вашей властью?

– Нет, незачем. Наградите сами…

Вскоре старый солдат был удостоен ордена Красной Звезды…

…Но и сейчас стоят у меня перед глазами эти два бойца – сын, впитавший отцовскую науку воина, и отец, принимавший на себя все пули, предназначенные им обоим» [26].

А уже два дня спустя под интенсивным обстрелом противника 150-я дивизия начала переправу через Одер, чтобы занять предназначенную ей позицию на Кюстринском плацдарме.

Смекалка для бойца – второе счастье

Была еще одна примета, о которой не ведали не только ушлые штабисты из выдвигающихся на боевые позиции частей, но и глазастые разведчики из дивизиона инструментальной разведки.

Не знали, потому что, во-первых, происходило данное «мероприятие» – понятное дело – без лишней огласки.

А во-вторых, хоть и разворачивалось близ все того же Одера, да только в нескольких десятках километрах выше по течению.

Но если бы знали, то и без всех остальных уже ими «вычисленных» примет с уверенностью бы сказали: впереди – штурм Берлинского оборонительного района.

Потому что в эти дни на «наш», восточный берег Одера подтянул по железной дороге свои суперпушки и начал их установку 322-й отдельный артдивизион особой мощности.

Тот самый, в разведке которого служил неукротимый в освоении математических и прочих любимых им наук и ставший из младших лейтенантов старшим Валентин Чернышев.

За тот период, пока дивизион двигался по территории нашей страны с востока на запад, лейтенант на своей непростой должности вполне освоился.

Более того, когда из Западной Украины дивизион перебросили под Варшаву, Чернышев уже командовал исключительно серьезным подразделением. Называлось оно взвод дистанционного управления. И включало в себя, ни много ни мало, отделения собственно разведки, топоразведки, проводной связи и радиосвязи. В итоге в руках ученого молодого человека вдруг сосредоточилось почти все, что необходимо для управления артогнем.

Бетонобитным, напомним, дорогим… Таким, что случись какая промашка – сразу станут «стружку снимать».

Однако даже в самых сложных боевых ситуациях старший лейтенант и его взвод работали надежно. Не хуже сокрушительных залпов дивизионных суперпушек, которых он со своими ребятами «делал зрячими» сначала на плацдармах в районах Магнушева, Пулавы, Сандомира. А потом, перейдя с польской земли на германскую, на Лебушском «пятачке» и на подходах к Берлину.

…Когда богатырский, особо крупного калибра дивизион укоренился на «нашем» берегу Одера и через его полноводную ширь уперся своими мощными стволами в расположенный на другой стороне франктфуртский транспортный узел, лейтенант Чернышев получил приказ: вместе с группой своих «управленцев» переправиться через реку и развернуть на Лебушевском плацдарме наблюдательный пункт.

Легко приказать «переправиться»! Но на чем? Через вольно разлившийся по весне Одер и на понтоне-то перебраться нелегкое дело. А у них под рукой не то что понтона – даже утлой лодчонки не предвиделось. К тому же надо было не только самим через реку переправиться, а еще и проводную связь к будущему НП протащить!

Ну, дело командования – поставить задачу. А озадаченного исполнителя – искать решения. И находить…

К берегу Чернышев со своей командой притопал «налегке», то есть не только без всякого решения, но даже намека на таковое. Зато уж тут наметанный глаз разведчиков быстренько засек хоть и чужое, но крайне им сейчас необходимое имущество в виде нескольких лодок. А около них – каких-то незнакомых, явно приставленных к данным плавсредствам солдат.

Остальное решили фронтовой блат и не по годам мудрая армейская предусмотрительность комвзвода Чернышева.

«Предусмотрительность» висела на лейтенантском ремне и бессовестно побулькивала чистейшим медицинским спиртом. За перспективу, хоть и весьма умеренно, но припасть к такой благодати мгновенно подобревшие «хозяева» не только подогнали разведчикам лодку, но и великодушно отрядили с ними небольшой отряд «перевозчиков».

Последний жест стоил дороже любой выпивки. Потому что и добровольные «перевозчики», и озадаченные «пассажиры» не на водную прогулку в Парк культуры и отдыха отправились. Несмотря на наш очевидный перевес, немцы цепко держали контроль над переправами. И при любой возможности старались взять на мушку все, что плыло к ним с востока.

Но обошлось! Свою пулю, как известно, не услышишь. А те, что слышали, переправляющиеся предпочитали не замечать. Да и заняты были до крайности. «Перевозчики» энергично скрипели уключинами. А разведчики тянули связь. Перед отходом от «родных берегов» по приказу своего командира ребята подобрали бесхозную бочку с какой-то трофейной смазкой. Лейтенант собственноручно пропустил через нее кабель, навязал на него в качестве грузил кирпичи и теперь, продвигаясь поперек реки, не суетясь, опускал его в воду.

Уложенный таким образом на дно Одера, а потом протянутый до самого НП кабель служил разведчикам верой и правдой. Связь, во всяком случае, работала бесперебойно. Жаль только, что в этот раз целей, достойных для их дивизиона, у противника не оказалось: пришлось ограничиться лишь отслеживанием вражеских передвижений…

Клещи для «берлинского орешка»

Впрочем, далее, за Одером, наши войска ждали серьезнейшие испытания. Большую проблему для наступающих создавал сам природный ландшафт, который противник – надо отдать ему должное – использовал с максимальной для себя пользой. Из воспоминаний Ф. М. Зинченко: «Еще во время рекогносцировки, которую проводил накануне переброски дивизии на плацдарм генерал Шатилов, все мы обратили внимание на местность, по которой предстояло наступать. Это был низменный, ровный как стол луг, тянувшийся километров на 15, с едва заметным понижением перед Кунерсдорфом – первым крупным населенным пунктом на нашем направлении, имевшим на карте отметку 4,8. К тому же весь район изрезан густой сетью водоотводных каналов» [27].

О том, что было дальше – за первой, второй и третьей линией гитлеровской обороны, полковник Зинченко, конечно, имел весьма приблизительное представление. Не его это был уровень. Точно об этом знал командующий фронтом, Генштаб, Ставка. А более всего тот, кто вообще все знал обо всем – лично товарищ Сталин. По поводу большой прочности последнего, самого мощного барьера, который стоял теперь перед Красной Армией на пути к Победе, Сталин имел возможность судить вполне объективно. И не потому, что сам себе в 1943 г . присвоил высокое звание маршала, а в 1945-м милостливо разрешил пришпандорить к сему еще и титул единственного в СССР Генералиссимуса. Полководцем – что бы там ни пела подобострастная советская историография – ни в Гражданскую, ни тем более в Великую Отечественную войну Сталин все же не стал. Иное дело, что для такой незаурядной, цепкого ума личности каждодневное общение с крепкими профессионалами ратного труда и судьбоносная необходимость вникать в суть предлагаемых ими решений просто не могли пройти бесследно. Поэтому на четвертый год войны И. Сталин без особых затруднений читал армейские карты, достаточно уверенно ориентировался в штабных расчетах по той или иной операции, вполне профессионально судил по поводу правильности поставленных задач и средств их обеспечения. Так что никаких иллюзий относительно «легкой прогулки» на Берлин у него не было. Согласно представленным наземной и воздушной разведкой данным, за Одером на протяжении нескольких десятков километров до Берлина раскинулась мощная оборонительная система. Все естественные водные препятствия – реки, озера, каналы – гитлеровцы включили в общую систему обороны. Все высоты, холмы и лесные массивы превратили в опорные узлы сопротивления, окружив их минными полями, ощетинив надолбами и проволочными заграждениями. Здания в населенных пунктах, имевшие в своем большинстве прочные каменные стены, приспособили для оборудования мощных огневых точек. На оттисках аэрофотосъемки хорошо просматривалось, как все эти сооружения выстраивались в три прикрывавших германскую столицу кольцевых обвода: внешний (в 25—40 км от города), внутренний и центральный. На этих рубежах разместились четыре армии численностью до миллиона человек, около 10 тыс. орудий и минометов, полторы тысячи танков и самоходок, свыше трех тысяч самолетов воздушного прикрытия.

Сам Берлин по существу был превращен в гигантский укрепрайон, гарнизон которого располагал всем необходимым, чтобы успешно вести затяжные уличные бои…

Уже разработанный Генштабом и утвержденный Верховным Главнокомандующим план завершающей войну Берлинской операции должен был смести эту «крепость» с лица земли. Окружение – вот что было изюминкой этого плана. Согласно указаниям Ставки, войска 1-го Украинского фронта под командованием Конева наносили удар по Берлину с юго-востока. Одновременно соединения 1-го Белорусского фронта маршала Жукова и прежде всего – два его ударных бронированных «кулака» (1-я и 2-я Гвардейские танковые армии) должны были развить успех с обходом Берлина с севера. При такой мощи, да еще с подключением соединений 2-го Белорусского фронта под командованием маршала К. Рокоссовского Красная Армия имела все шансы прорвать оборону противника по рекам Одеру и Нейсе. А затем, развивая наступление в глубину, окружить основную группировку немецких войск на берлинском направлении, расчленить ее и полностью уничтожить по частям. Точно такая же участь ждала гарнизон и самого Берлина. Для этого фронтовым соединениям Жукова предписывалось пробиться по менее укрепленным районам севернее германской столицы и охватить Берлин со стороны его западных окраин. Далее Красной Армии оставалось выполнить маневр, который осенью 1941 г . под Москвой оказался не по силам вермахту: развернув часть войск на восток, совместно с наносящими на город удар с юга частями 1-го Украинского фронта сомкнуть клещи. А затем – или принимать капитуляцию, или, в случае отказа, взяться без лишней спешки методично и основательно перемалывать оказавшийся в окружении гарнизон.

Издержки хватательного рефлекса

Вот эта-то «неспешность» Генералиссимуса больше не устраивала. В своих политических расчетах он уже давно перешагнул через задачи Великой Отечественной войны и мыслил категориями передела послевоенного мира. А если конкретнее, по существу, снова вернулся – только уже на новом уровне – к своим довоенным планам «социализации» Европы.

Для их достижения вопрос о том, кто поставит жирную точку в войне взятием столицы третьего рейха, был в данный момент ключевым. Согласно прозорливому расчету Вождя, взятие Берлина Красной Армией исторически закрепляло за Советским Союзом роль мировой державы, внесшей основной и решающий вклад в дело разгрома гитлеровского фашизма. А это, в свою очередь, существенно «утяжеляло» набор политических козырей в переговорах с союзниками весьма весомой, почти «небьющейся картой».

Ощущение, что эту «карту» союзники попытаются выхватить из-под носа, возникло у Сталина полтора месяца назад, чуть ли не сразу же после Ялтинской конференции глав стран – союзниц по антигитлеровской коалиции. И хотя он сам, президент США Ф. Рузвельт и британский премьер-министр У. Черчилль четко тогда договорились, что советская зона оккупации пройдет примерно в 100—120 км западнее Берлина, Сталин был совершенно не расположен этим договоренностям безоглядно верить. Правда, Рузвельту он более или менее доверял. Но при этом учитывал, что тот тяжело болен. И что за спиной у него к звездно-полосатому штурвалу уже тянут свои ручонки совсем иные политики – ребята хваткие, которые не только своего не упустят, но подвернется – и чужое мигом прихватят. Что же касается Черчилля, то эта фигура для «дядюшки Джо» вообще была родственно прозрачной. По мощному хватательному рефлексу и твердому следованию правилу, что в «политике нет вечных друзей, а вечны только интересы», они были близки, понятны и ненавистны друг другу как два однояйцевых близнеца-медведя, вынужденно оказавшиеся в одной берлоге.

Так что прощально помахав высоким гостям в Ялте ручкой и вернувшись к своему кремлевскому столу, Сталин уже подготовил себя к глубокому проникновению в истинные замыслы друзей-соперников. Искомое нашел довольно быстро. Причем не столько в личной с ними интенсивной переписке, сколько в обширной базе оперативных данных, которыми, письменно и устно, его ежедневно и в изобилии снабжали Генштаб, НКВД, а точнее их глубоко внедренные в стан лукавых союзников «глаза-уши». Понятно, что из этого бурного потока, полного разнообразной, а порой и противоречивой информации, цепкий сталинский глаз прежде всего выхватывал то, на что была всю жизнь настроена вся его невероятно подозрительная к внешней среде натура. А тут материала для размышлений было сколько угодно. Очень уж, например, легко, судя по сводкам Генштаба, англо-американские войска перемахнули Рейн. И слишком уж очевидно гитлеровское командование оголяло западные подходы к Берлину, перебрасывая основные силы на восток, навстречу наступающей Красной Армии. Скрытые источники в штаб-квартире союзников – да и сами Рузвельт с Черчиллем в своих личных к нему посланиях – все чаще сообщали о попытках гитлеровской верхушки вести сепаратные переговоры. Вождя от такого иезуитства просто распирало: а уж не пытаются ли союзнички своей показной открытостью усыпить его бдительность; не блефуют ли фюрер и компания, пытаясь эдаким манером расколоть антигитлеровскую коалицию? К началу апреля подозрения перешли почти в уверенность. Последнюю же точку поставило конфиденциальное сообщение из штаб-квартиры генерала Д. Эйзенхауэра: главнокомандующий экспедиционными войсками союзников в Западной Европе вдруг взялся за подсчет возможных потерь при штурме Берлина. Насчитал, что одних убитых получится до 100 тыс. Все остальное Сталин уже просто пробежал глазами. Ибо главное ему уже было ясно: «Берлин! Надо быстрее брать Берлин! Его взятие разом снимет все вопросы. И в настоящем. И на будущее… »

Сталинская наука побеждать

С ускорением Сталин не задержался. Тем более что и «ускоритель» уже имелся. На эту роль страстно напрашивался Г. Жуков. О горячем желании последнего ударить главными силами напрямик и, проломившись через Зееловские высоты, на плечах противника ворваться в Берлин, Сталин уже был в курсе. Не был для него секретом и истинный мотив нетерпеливости амбициозного маршала. Очень уж того не устраивало «окружить» и «совместно с 1-м Украинским».

Ведь «окружить» – еще не «взять». А брать вместе с маршалом Коневым – значит, и славу с ним делить…

Потери при жуковском варианте, конечно же, вырастали в разы. Но когда данное обстоятельство останавливало Жукова? И почему оно должно останавливать его, Сталина? Тем более сейчас, когда до Великой Победы осталось каких-то несколько десятков километров? Да и такими уж и большими будут эти потери, если у того же Жукова общее превосходство над противником в 3—4 раза при норме 1,5?

Главное – не тянуть. Самое краткое расстояние между двумя точками, как известно, прямая. По этой прямой войска Жукова быстрее пробьются к Берлину. А «соцсоревнование» с Коневым – это даже хорошо. Резвее будут шевелиться оба…

Поздней ночью 29 марта 1945 г ., зная, что командующий 1-м Белорусским фронтом еще утром по вызову Ставки прибыл со своим планом в Москву, Сталин вызвал его и начальника Генерального штаба А. Антонова к себе в кремлевский кабинет. Получив от последнего подтверждение, что войска Рокоссовского все еще заняты добиванием противника в районе Данцинг – Гдыня, Сталин объявил о своем решении начать берлинскую операцию, не дожидаясь подхода соединений 2-го Белорусского фронта. И с корректировкой плана Ставки в соответствии с предложениями Г. Жукова. Уже на следующий день А. И. Антонов познакомил Жукова с проектом стратегического плана Берлинской операции, куда полностью был включен план наступления 1-го Белорусского фронта.

Так была окончательно решена судьба последней грандиозной битвы Великой Отечественной войны.

Две недели спустя, 12 апреля, получив скорбную весть из Вашингтона о кончине Президента США Франклина Делано Рузвельта, И. Сталин, конечно же, огорчился. Но лично собой остался удовлетворен: это событие он уже сумел предусмотреть.

«Мы за ценой не постоим…»

Однако далее это теплое чувство самоудовлетворения резко пошло на спад. Потому что начавшаяся через четверо суток и спланированная на девять дней операция (первоначальный срок исполнения Верховный указал – 25 апреля) растянулась более чем на две недели. И завершилась безоговорочной капитуляцией фашистской Германии только 8 мая.

Так что никакого выигрыша по времени не получилось.

Да и самое главное: спешить-то, оказывается, было совсем ни к чему. Понять это Генералиссимусу было совсем несложно. Всех и делов-то: глянуть на тот злосчастный доклад о «берлинских» подсчетах Эйзенхауэра ясными, не замутненными подозрением глазами. И не отмахиваться, как от «дезы», от последующих донесений внешней разведки. А ведь та сообщала, что, сделав подсчет возможных потерь «при взятии Берлина» и заручившись поддержкой Объединенного Комитета начальников штабов союзников, Эйзенхауэр предложил политикам самим объяснить гражданам США и Великобритании, во что обойдется армиям этих стран столица третьего рейха. После чего пункт «штурм Берлина» из планов союзников был просто изъят. Более того, сразу же после кончины Президента США и за четыре дня до начала Берлинской операции Сталин сам отослал телеграмму генералу Дуайту Эйзенхауэру, в которой просил остановить наступление союзников с тем, чтобы советские войска первыми вошли в Берлин «в соответствии с соглашением с Рузвельтом и ввиду массы пролитой нашим народом крови… » Эйзенхауэр ответил положительно.

Казалось бы, самое простое – не спешить. И вернуться к менее кровопролитному первоначальному плану Генштаба.

Но как раз это, казалось бы, самое простое для Сталина и было самым сложным. В его сознании совершенно не укладывалось, что человеческий фактор для союзников являлся столь существенным. Ведь в нашем первом в мире рабоче-крестьянском государстве и втрое большие жертвы не считались чрезмерными. Причем, объективности ради, важно подчеркнуть: так считали отнюдь не один Сталин или верные его полководческой школе военачальники. Ну, скажи тогда, почти на самом исходе долгой войны нашим бойцам – всем этим рядовым, сержантам, старшинам, офицерам, что есть иные пути, другие решения. И что 100 тыс. жизней даже за поверженный Берлин – слишком высокая цена. Уверен: девять из десяти потемнели бы лицом, но приняли бы как должное.

И не только потому, что вместе со своим Главнокомандующим не могли выкинуть из своей цепкой солдатской памяти, как не очень-то поспешали союзники с открытием второго фронта, как легко теперь расступались перед ними немцы.

И даже не потому, что давно уже не ведали в своей жизни иного отношения и иного порядка, кроме приказного: «Умри, но исполни!»

А потому что воевали не за ордена, а за Победу. За ту, за которую и без приказов сверху своей жизни не жалели…

Так что весной победного 45-го Сталин без всяких неприятных для своего иконописного образа последствий мог легко позволить себе то же смещение в сознании, что посетило его в трагическом 41-м. Тогда он до последней минуты верил в то, что разгадал Гитлера и может его перехитрить. Чем обрек наш народ на изнурительно долгую, невиданно кровавую в человеческой истории войну.

Теперь, в победном 1945-м, он снова считал, что «прозорливо разгадал». Но на этот раз союзников. И решив их обскакать, буквально за считанные недели до неизбежного краха гитлеровской Германии взял да и бросил цвет победоносной Красной Армии в бой по самому жуткому, самому жертвенному маршруту…

Солдатские метры и маршальские километры

Старт Берлинской операции был дан в три часа ночи (в пять по Москве) 16 апреля 1945 года.

Потом на многие годы вперед – в газетных публикациях, книгах, на киноэкране вся операция и особенно ее действительно мощная огневая увертюра преподносились исключительно в превосходных, даже былинных тонах. Сначала 143 скрытно развернутых прожекторных установки внезапно высветили передний край немцев. И почти тут же залпы 9000 орудий, минометов, более 1500 установок реактивных снарядов М-13 и М-31, от которых по всему Кюстринскому плацдарму заходила земля под ногами. Через 25 минут атака – танковые колонны (на один километр фронта приходилось в среднем 30 танков и самоходных артиллерийских установок), могучее многотысячное «ура» наступающей матушки пехоты…

Все это, конечно, было. Да только не совсем так, как десятилетиями преподносили нам школьные учебники и военно-патриотическая беллетристика. Полную же правду на долгие годы прибили штампом «совершенно секретно» и упрятали в архив. Лишив тем самым ценнейшего, оплаченного потом и кровью полководческого знания сразу несколько следующих командирских поколений. Что уж говорить про широкую публику!

А надолго засекреченная историческая правда между тем лежала очень близко – всего в паре сотен суток после Победы. В феврале и апреле 1946 г . под Берлином состоялись две военно-научные конференции, в работе которых принял участие почти весь высший командный состав фронтов, задействованных в Берлинской наступательной операции. Здесь, в своем узком профессиональном кругу и, как говорится, «по горячим следам», состоялся откровенный и обстоятельный разговор, многое расставивший по своим местам.

Ну сколько, например, было писано-переписано о новаторском и в высшей степени эффективном использовании мощного, в 14 миллионов свечей, «светового занавеса». И позиции-то врага они «замечательно высветили». И противника «совершенно ослепили». А уж про его почти «полную деморализацию» и поминать нечего: попробуйте найти публикацию о начале Берлинской операции, в которой бы первый абзац не завершался обязательным «враг был ошеломлен!».

А вот что по этому поводу сказал на конференции 1946 г . командующий 8-й Гвардейской армией генерал-полковник В. И. Чуйков: «…Мы отлично знали, что после 25-минутного артиллерийского налета такой мощности, как было на плацдарме, ничего нельзя было увидеть… потому что все поле закрывается стеной пыли, гари и всем, чем хотите. … Я считаю необходимым сказать то, что было, что прожекторные роты (понесли) потери, сожгли много свечей, но реальной помощи войска от этого не получили» [28]. Многие командиры, обнаружив, что освещенные сзади силуэты их наступающих солдат были хорошей мишенью, обращались к командованию с просьбой выключить «иллюминацию». Однако все эти просьбы были отклонены Жуковым.

Теперь о катастрофических для немецкой обороны артподготовках и бомбовых ударах. Плотность советской артиллерии была колоссальной: на участках прорыва – до 300 стволов на 1 км . И все это при полном превосходстве советских ВВС. В последних боях Люфтваффе уже ничего не могли им противопоставить. Тем удивительнее, что беспрецедентно мощный авиа– и артналет в увертюре операции вражескую оборону все же «недодавил». И главной причиной того были навал и спешка. Ведь в распоряжении Жукова находились 11 армий и многочисленные резервы 1-го Белорусского фронта. При этом участки прорыва общевойсковой армии составляли лишь 4—7 км, корпуса 2—3, дивизии 1—2, которые к тому же при вводе вторых эшелонов еще более сужались. Всей этой невероятной силище противостояла хоть и крепко зарывшаяся в землю, но всего одна 9-я армия генерала Т. Буссе. При той сокрушительной ударной мощи, которой располагал маршал Жуков, оборона противника была обречена. Ее блокирование и уничтожение были лишь вопросом времени. Но Жуков очень спешил. И потому предпочитал форсировать события. В своем стремлении как можно быстрее смять, подавить противника он начал с того, что на самом первом этапе наступления счел возможным сократить продолжительность артподготовки в среднем с 30 до 20—25 минут.

Ну какой, казалось, пустяк: подумаешь, пять или там десять минут!

Но именно эта и другие подобные «малости», как частное отражение принципиальной маршальской подмены принципа «больше огня – меньше потери» лозунгом «любой ценой», сыграли в дальнейшем однозначно негативную роль.

Конечно, потом, уже по завершении операции, начальник тыла 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант Н. А. Антипенко мог с гордостью докладывать, что в условиях «ударного наступления по-жуковски» фронт сэкономил (?!) к концу военных действий много артиллерийских снарядов.

Но только нашим наступающим войскам, и особенно их главной атакующей силе – крупным танковым соединениям, вся эта «социалистическая экономия», с одной стороны, и вся эта вызванная «избыточной мощью» суетня, с другой, вышли боком. Как, впрочем, и артиллеристам. В течение целой недели, предшествующей началу операции, старшие сержанты Гизи Загитов, Александр Лисименко и другие ребята из взвода оптической разведки проделали прямо-таки титаническую работу. «Перепахав» по переднему краю около 12 километров , они выявили и определили координаты огромного количества целей. По существу, ребята вскрыли для огневого поражения почти все главные узлы вражеской обороны на данном участке.

Не отстали от них и однополчане из звукобатарей: Алексей Бобров, Михаил Минин и их сослуживцы за семь дней перед наступлением засекли 132 цели.

Практически к началу широкомасштабной артподготовки 16 апреля осталось сделать только одно – засечь репера. То есть определить координаты разрывов от нескольких наших снарядов, которые заранее и специально с отклонением 500—600 метров в сторону от намеченной вражеской цели выпускал один из орудийных расчетов. Противника такие попадания не беспокоили и не настораживали. Зато наши «пушкари» получали важную поправку. Зная реальные координаты цели и быстро введя эту поправку (репер) в свои расчеты, они по команде «огонь!» довольно неожиданно для противника и очень точно накрывали намеченный объект.

Однако в ночь с 15 на 16 апреля, когда танки 2-й Гвардейской армии генерал-полковника С. Богданова стали выходить на исходный рубеж, а артиллеристам осталось только пристрелять репера, произошло то, чего не случалось за всю историю войны. При выдвижении на исходную тяжелые бронированные машины пошли… прямо по проводам, которые соединяли Центральный пункт обработки (ЦПО) с расположенными по фронту от пяти до шести километров звуковыми постами. Находившийся в это время на ЦПО вычислитель – младший сержант М. Минин – после войны вспоминал, что уже приготовился к приему необходимой для расчета информации, когда связь вдруг оборвалась. Это был ужасный момент. Ведь произошедшее фактически сводило на нет двухнедельную работу всего разведдивизиона. Бригадные батареи всего за два часа до начала главной артподготовки вдруг «окривели на один глаз».

А тут еще немцы, видимо почуяв неладное, открыли беглый огонь. На устранение повреждений бросились все: воины вычислительного взвода, звукометристы с постов, даже шоферы. Как только ни бились они над обрывами, что только ни предпринимали, чтобы вновь и вновь соединить провода, которые раз за разом оказывались под траками очередного танка. Когда бронетехника остановилась на исходной и линии связи вроде бы удалось восстановить, обнаружилась новая беда: при подключении линий к звукоприемникам методом холодной пайки да еще в условиях ограниченной видимости и под обстрелом провода перепутали.

В какой-то мере ситуацию спасли находчивость и мастерство младшего сержанта Минина. Получая на один провод сигналы сразу с двух-трех звукопостов, он с помощью разведсхемы ухитрился – и как показало дальнейшее, довольно точно – сделать то, что на профессиональном языке называется «раздешифровать ленту». А проще говоря, восстановить, какой сигнал откуда идет.

Остальное довершили товарищи. Ценой невероятных усилий они наладили более или менее надежную связь звукоприемников с центральным пунктом, откуда вычислители буквально перед самой артподготовкой все-таки сумели передать «пушкарям» всю необходимую информацию[29]. В результате уже в первый день Берлинской операции 136-я артбригада и другие приданные 3-й ударной армии дивизионы на своем участке сумели подавить и уничтожить почти два десятка немецких батарей. Чем, естественно, значительно помогли наступающим стрелковым полкам и дивизиям.

Навал против переката

Могли бы побольше помочь и танкистам. Да только уже не в складывающихся условиях. На болотистой, изрезанной каналами пойме Одера дорог для танков было мало. А их на махоньком участке всего в 10 км «скучилось» до 1000 единиц. В этой толкотне история с обрывом связи в 136-й артбригаде повторилась и на других участках. Так еще до ввода танковых армий Чуйков начал выдвигать свою артиллерию.

«Возникла неописуемая неразбериха. Различные рода войск мешали и даже парализовали друг друга. Танкисты буквально продирались по дорогам, уже занятым Чуйковым. Генерал умолял Жукова внести коррективы. Но тот обычно своих приказов не отменял…

Зато противник, так и не «додавленный» мощной артиллерийско-авиационной увертюрой, действовал эффективно, с умом. В первые часы наступления – как, впрочем, и в последующие дни – после мощных артналетов и последующих атак немцы довольно быстро приходили в себя. По определению все того же В. Чуйкова, противник «отводил свои разбитые войска перекатами, подставляя нам свежие резервы на новых позициях»»[30].

Любопытно все же обнаруживать почти полное сходство впечатлений и оценок одного и того же события у совершенно разноуровневых его участников – крупного военачальника и младшего командира, непосредственного участника сражения.

В ночь на 16 апреля 1945 г . старший лейтенант В. Чернышев получил приказ выдвинуться со своими разведчиками к небольшой деревеньке, приткнувшейся к краю болотистой приречной низины на левом берегу Одера. Здесь он стал свидетелем эпического начала операции и первых часов ее развития. «Когда артподготовка завершилась, – вспоминает Чернышев, – я, получив новое задание, отправился с группой вперед, вместе с наступающей пехотой.

Однако очень скоро ее сравнительно беспрепятственный двухкилометровый бросок внезапно застопорился у самого подножия Зееловских высот. А все потому, что заблаговременно выведенные из-под убийственного артвала на второй рубеж немецкие части встретили наши наступающие шеренги исключительно плотным огнем. Укрыться от этого летящего сверху «свинцового дождя» практически было негде: ноги уходили в вязкую болотистую жижу, а при окапывании любое углубление моментально заполнялось водой…

Выскочившие впереди нашей пехоты танковые батальоны непосредственной поддержки мало чем могли ей помочь. Часть была сожжена, другие завязли в болотах и каналах одерской поймы. А ведь впереди бронетехнику ждали новые, не менее серьезные испытания – танконепроходимые, по существу, склоны высотой 40—50 метров и крутизной в 20—30 градусов. Единственно возможные обходные пути по проходам вдоль шоссе и железнодорожных путей немцы предусмотрительно заминировали, позаботившись при этом, чтобы все это пространство хорошо простреливалось.

Так что пробиваться пехоте пришлось долго, трудно, ценой невероятного напряжения сил и очень больших потерь.

До сих пор не могу забыть, как по ходу движения натолкнулись на младшего лейтенанта. Одежда порвана, сам весь в крови. Ребята его перевязать пытаются. А он вырывается и только одну фразу повторяет: «Все! От всей моей роты один я остался!»

Объективности ради, приведу еще одно свидетельство. Принадлежит оно Валерию Петровичу Блюмфельду – тогда семнадцатилетнему младшему лейтенанту, командиру огневого взвода 229-го Гвардейского легкоартиллерийского полка. Часть эта в составе 3-й Гвардейской танковой армии под командованием генерал-майора П. Рыбалко действовала много южнее, в составе 1-го Украинского фронта.

Но что характерно: и здесь, оказывается, противник весьма эффективно применил против нас тактику «подвижной обороны».

Итак, рассказ бывшего гвардии младшего лейтенанта: «Я, конечно, видел только то, что было непосредственно перед моими глазами, перед моей пушкой. Так вот: и я, и мои товарищи в первые же часы сражения столкнулись с тем, что немцам удалось вывести из-под удара большое количество войск. Получилось, что мы, в общем-то, молотили по пустым укреплениям. И хотя большинство из этих сооружений мы смели, но живой силы в дальнейшем у противника оказалось достаточно, чтобы оказать серьезнейшее сопротивление нашей пехоте и танкам.

Правда, потом дело пошло веселее. Мы обходили сильно укрепленные пункты и с ходу врывались в маленькие городки, где, порой даже не отцепляя орудий, одним автоматно-пулеметным огнем разгоняли какие-то комендантские команды. И продолжали двигаться вперед… »

Толковые герои порой идут в обход

Итак, командующий 1-м Украинским фронтом маршал Конев тоже столкнулся с немецким «перекатом». Но быстро приспособившись, дальше двинулся не в лоб, а охватами, обходя передовыми отрядами укрепленные участки и оставляя эти очаги сопротивления для основательной, «капитальной» обработки войскам второго и третьего эшелонов.

Ну а как же на 1-м Белорусском?

Располагавший несравненно большими силами, но загнавший при этом себя в постоянный цейтнот Г. Жуков эту контригру немцев предпочел проигнорировать. А все потому, что им же намеченный график стал срываться буквально с первых шагов. Во второй половине первого дня наступления наша изрядно поредевшая пехота довольно прочно застряла в низине перед Зееловскими высотами. И тогда, рассчитывая переломить ситуацию, Жуков пошел «ва-банк». Он отказался от первоначальной идеи ввести бронетехнику в чистый прорыв. И силы, предназначенные для развития оперативного успеха, решил применить для прорыва тактической обороны. Вот что по этому поводу на послевоенном «разборе полетов» сообщил командующий 1-й Гвардейской танковой армией генерал-полковник М. Катуков: «Когда мы вышли к Зееловским высотам, развернулись и устремились вперед, все наши попытки успеха не имели. Все, кто высунулся вперед, моментально горел, потому что на высотах стоял целый артиллерийский корпус противника, а оборона немцев на Зееловских высотах сломлена не была…» [31]

Дальнейшие детали – как его подбитые танки сначала перегородили проезжую часть единственной среди пойменных болот и насквозь простреливаемой противником дороги на Зеелов, а потом закупорили и кюветы; как маневрировали командиры уцелевших машин на крутых зееловских склонах, стараясь вскарабкаться на них уступом и тем самым неминуемо подставляясь уязвимой бортовой броней, – обо всем этом командарм распространяться не стал. А лишь подвел печальный для своего соединения итог первого дня наступления: «…Ведь у меня погибли 8 тыс. танкистов, 4 командира бригад, 22 комбата, несколько командиров полков, две сотни танков…» [32]

Не многовато ли после нанесения по врагу «удара невиданной силы»?

И все же вторую полосу немецкой обороны после мощнейшей артиллерийской и авиационной подготовки удалось прорвать. Но только лишь к исходу следующего дня, то есть 17 апреля. При взятии Зеелова особенно отличился один из корпусов танковой армии Катукова. Отличился как раз нестандартными, маневренными действиями. Углядев возможность прорваться по линии железной дороги, рассекавшей Зееловские высоты километрах в пяти севернее города, командир корпуса генерал Бабаджанян основными силами отвлек внимание противника, а отдельную бригаду прямо по железнодорожной насыпи бросил в прорыв, с заходом в тылы вражеских боевых порядков…

В этот же день «именинником» стало и другое соединение армии Катукова – приданный ему танковый корпус под командованием генерала И. Ющука. Впрочем, основную работу для последнего сделали гвардейцы 2-й танковой армии С. Богданова, которые вместе с 3-й ударной армией, с входящей в ее состав 150-й дивизией, наступали гораздо севернее. Чтобы хоть как-то сдержать мощно напиравших «богдановцев», немцы срочно перебросили им навстречу с соседнего участка дивизию.

В результате на какое-то время в сплошной обороне противника образовалась щель. Вот в эту-то щель и успел вклиниться корпус Ющука…

«Цветочки» в штабах и «ягодки» на полях

Нешаблонные действия танкистов имели, очевидно, важные и далеко идущие положительные последствия для всей операции. Но для командующего фронтом, явно рассчитывающего на большее, данный успех был сущей малостью. Ведь шел уже второй день операции. А решающие события и накал сражения лишь только подходили к высшей точке. По справедливости, образовавшуюся задержку Г. Жуков должен был бы записать на свой счет. Ведь по первоначальному плану Ставки ВГК, имея в распоряжении фронта два мощных «бронированных кулака», он достаточно оперативно мог решить задачу обхода Берлина с севера, по менее укрепленным районам. Но, добившись своего от Верховного, маршал эти «кулаки» сам же и «растопырил». По северному маршруту он направил только одну танковую армию – 2-ю Гвардейскую под командованием генерал-полковника С. Богданова. Первой же, той самой Гвардейской М. Катукова, приказал действовать в обход Берлина южнее. Не потому ли, что на подходе к германской столице она – кроме всего прочего – как бы «подсекала» дорогу главному жуковскому сопернику – соединениям 1-го Украинского фронта маршала И. Конева?

Но до Берлина – даже по прямой, длина которой составляла примерно 60 км , надо было еще дойти. А пока сила первого танкового удара уже была «ополовинена». В результате сама по себе мощная, но брошенная на труднопроходимые для техники высоты танковая армия Катукова с трудом и потерями продиралась сквозь густые боевые порядки противника, в то время как усилия всей подвижной фронтовой группы разобщились и ограничились в маневре.

Неужели Г. Жуков, по всеобщему признанию один из самых выдающихся в годы Великой Отечественной войны наших военачальников, таких последствий не предвидел?

Да, конечно, предвидел. Но только отчасти. Иначе не стал бы в 1966 г . (задумку эту маршал вскрыл 13 августа 1966г. в редакции «Военно-исторического журнала») оправдываться, что-де считал: «…чем больше мы втянем резервов противника, уничтожим их в открытом поле, тем легче удастся взять Берлин».

Лукавил маршал! И тогда, когда двадцать лет после войны делал это признание. И особенно весной 45-го, когда отправлял танки и пехоту прямиком в «чистое поле», почему-то «украшенное» Зееловскими высотами и тремя поясами мощнейшей обороны.

Гораздо откровеннее оказался второй по рангу военачальник 1-го Белорусского фронта – член Военного совета, генерал-лейтенант К. Ф. Телегин, который все на той же конференции 1946 г . честно признал: «Мы знали, что вывод танковых войск на оперативный простор осуществить будет почти невозможно. Было решено ввести все танковые войска, чтобы задавить противника массой техники, уничтожить максимум сил и средств его, деморализовать его и тем самым облегчить задачу взятия Берлина… Да, мы считались с тем, что придется при этом понести потери в танках, но знали, что даже если потеряем и половину, то все же еще до 2 тыс. бронеединиц мы введем в Берлин, и этого будет достаточно, чтобы взять его…» [33]

Конечно, легких и абсолютно бескровных побед не бывает. Особенно когда большие потери планируются заранее. Сначала вроде бы «в бронеединицах». А потом, оказывается, в безвозвратных и санитарных потерях…

Но ведь и тезис о почти стопроцентной «невозможности вывода танков на оперативный простор» оказался неверным. Как показал весь дальнейший ход Берлинской операции, прав был не Жуков, а авторы первоначального плана Ставки. Именно северные подходы к Берлину оказались наиболее пробиваемыми. Не случайно двигавшиеся по этому северному обходному направлению танковая армия Богданова, 3-я ударная армия генерала Кузнецова с приданной ей 136-й артбригадой продвигались к Берлину быстрее других.

Кто ищет, тот всегда найдет

Правда, до выхода на тот самый «труднодостижимый оперативный простор» дивизиям и полкам армии Кузнецова пришлось эту «привилегию» завоевывать в труднейших боях.

Хотя первые линии обороны противника со всеми промежуточными и отсеченными позициями были прорваны, гитлеровцы, предварительно подтянув из глубины обороны свежие резервы и тяжелую артиллерию, успевали закрепиться на новых рубежах – как рукотворных, так и естественных.

На пути 150-й дивизии такой естественной преградой оказался канал Фридляндер-Штром. Накануне выскочившие к нему передовые подразделения полка Зинченко с ходу канал преодолеть не смогли. А ведь по ситуации главная цель атаки – город Кунерсдорф, который по замыслу Верховного командования они должны были взять еще накануне днем, находился как раз в двух километрах за каналом. Еще совсем недавно этот городок, живописно расположившийся на поросших лесом высотах, конечно же, был обыкновенным мирным населенным пунктом. Но теперь он смотрел на наших бойцов черными зрачками амбразур многочисленных дотов, дзотов, укрытых железобетонными колпаками пулеметных гнезд.

И перекрывал своей смертоносной системой огня выход из приодерской поймы всему корпусу.

Не знаю, какая выдержка потребовалась Зинченко, чтобы не пороть горячку, а подумать, поискать такое решение, которое бы позволило, невзирая на отсутствие спецсредств, перебросить полк через водную преграду и как можно быстрее – дабы не дать противнику возможность легко расстрелять наступающие цепи – сблизиться с ним на дистанцию рукопашного боя…

И ведь нашел! Углядел, что «фрицы» опрометчиво оставили невырубленными высокие деревья по обеим сторонам канала.

По его приказу 18 апреля в 8.30 утра буквально с первыми залпами нашей артиллерии и под прикрытием ее огненного вала группа саперов и специально выделенных им в помощь бойцов переправилась через водную преграду. Вторая такая же группа осталась на «нашем» берегу. По общей команде обе группы сноровисто начали валить деревья с таким расчетом, чтобы их вершины крепко сплелись аккурат посреди водной глади. По этим импровизированным мосткам канал перемахнули батальон Неустроева и другие пехотные подразделения из первого эшелона атаки. Вслед за ними на вражеский берег скоро переместился весь полк. Артиллерию и минометы переправили на самодельных плотах…

На других участках дивизии нашли свои варианты переправы. Накануне вечером канал попытались преодолеть два наших танка. Попытка окончилась неудачей: оба остались на дне, только макушки башен обозначились над поверхностью воды. Чем не готовые опоры? В ночь на 18-е саперы навели по ним переправу. А к утру по ней двинулись пехота и техника…

Дальше был тяжелый кровопролитный бой, в котором эта техника, к сожалению, буксовала и топла. Словом, толку от нее было по минимуму. Так что все задачи в очередной раз пришлось решать все той же безотказно проходимой матушке-пехоте. Дальше уже судьба распоряжалась. И тоже понятно – как! Уже в какие-то первые четверть часа схватки Зинченко только офицеров, большая часть которых были опытные, прослужившие в полку со дня его формирования воины, потерял семь человек.

Так что утешал лишь оперативный результат. А также то, что верно избранная тактика не оставила эти жертвы совсем уж напрасными. К 15.00 Кунерсдорф был взят.

Для развития успеха и наращивания силы удара командир корпуса Переверткин ввел в действие свежую 207-ю дивизию, которая, пройдя через боевые порядки честно сделавшего свое дело, но изрядно поредевшего 756-го полка, продолжила успешное продвижение вперед – к третьей, последней полосе обороны, прикрывающей подступы к Берлину.

«Давай! Жми! Коль требуют вожди…»

К сожалению, все несомненные успехи, все многочисленные случаи беззаветной солдатской доблести, героизма и командирской находчивости в массе наступающих частей и соединений уже никак не могли в полной мере компенсировать коренной недочет высшего командования.

Более того, они только оттенили к третьему дню операции очевидное: решение идти напролом изначально было ошибочным и даже порочным.

Полагаю, что уж кому-кому, а Г. Жукову это стало понятно первому. Но что-либо коренным образом изменить он уже не мог. И не потому, что не был способен к переосмыслению. И даже не потому, что не собирался отказываться от соперничества с И. Коневым. Все было гораздо серьезнее. Ведь с самого начала, предложив И. Сталину ускоренный вариант наступления, командующий 1-м Белорусским фронтом сам сжег за собой все мосты. Теперь им же названные в кремлевских кабинетах сроки и даты стояли на особом контроле Главковерха. А значит, топором зависли над головой маршала.

Что делать? Будучи личностью особого, крутого замеса, Г. Жуков мог на равных сражаться с любым противником. На любом поле брани. И в любых кабинетах.

Но только не на кремлевском ковре перед гневными очами Вождя…

Ну что ж! Не первый и не последний в нашей истории раз: непродуманные решения и нереальные сроки принимает высшее политическое и военное руководство. А крайними – с отметкой «неполно соответствующий» – оказываются нижестоящие командиры и личный состав.

Характерна в этом отношении директива, которую Г. Жуков разослал «командармам и командирам всех корпусов 1-го Белорусского фронта» по итогам второго дня наступления.

В этом документе маршал буквально обрушился на командующих двух своих гвардейских танковых объединений и их подчиненных.

«Эти армии, – сурово чеканил Жуков, – второй день действуют неумело и нерешительно, топчась перед слабым противником. Командарм Катуков и его командиры корпусов Ющук, Дремов… за ходом боя и за действиями своих войск не наблюдают, отсиживаясь далеко в тылах (10—12 км). Обстановки эти генералы не знают и плетутся в хвосте событий…»

И далее, естественно, «я требую…».

Сегодня, конечно, интересно читать, что в ряду всего прочего командующий фронтом, за плечами которого руководство важнейшими операциями Великой Отечественной войны, требует: «…Всем командармам находиться на НП командиров корпусов, ведущих бой на главном направлении, а командирам корпусов находиться в бригадах и дивизиях 1-го эшелона на главном направлении. Нахождение в тылу войск категорически запрещаю…» [34]

Итак, оказывается, вперед, с шашкой на «броне»!

Назад, в незабываемый 1941-й

Перечитываешь сегодня этот документ и, наткнувшись на дату «18 апреля 1945 года», отказываешься верить собственным глазам. Словно писалось это не за две недели до конца войны и не близ Берлина, а нервно выкрикнуто в разгромном для нас 41-м, на мосту через типично среднерусскую речку Ловать, где зло растерянный генерал П. Курочкин «учил уму-разуму» палкой по спине только что вышедшего из боя лейтенанта Н. Иванова…

Но ведь на этот раз не на шутку разошедшийся военачальник школил не попавшегося ему под горячую руку лейтенантика, а искушенных в ратном деле, прошедших славный боевой путь командиров и комкоров.

Взять, к примеру, того же М. Катукова. Ведь именно он, выходец, между прочим, из среднего командного звена 1-й Конной Армии, талантливо использовал навыки маневренной конной атаки в новых, насыщенных бронетехникой условиях. Именно его 4-я танковая бригада за действия во время битвы под Москвой первой в механизированных частях заслужила звание гвардейской. Именно его армия через два года внесла неоценимый вклад в успешные действия наших войск в ходе битвы на Курской дуге.

И вот теперь опытнейшего командира, дважды Героя Советского Союза, который где бы ни воевал: на Украине ли, в ходе крупнейших Львовско-Сандомирской, Висло-Одерской,

Восточно-Померанской операций – без всяких понуканий сверху и так всегда располагал свой КП в головном корпусе или даже бригаде, призывали «не отсиживаться в тылу», обвиняли «в нерешительности и неумелости» «перед слабым»(?!) противником.

А генерал-полковник С. Богданов? Подло оклеветанный и жестоко репрессированный в 1938 г ., он был выпущен из тюрьмы только тогда, когда над страной нависли грозные тучи, а засадившие его за решетку «ворошиловские стрелки» продемонстрировали свою полную полководческую несостоятельность. Реабилитированный лишь в 1968 г . (т. е., по существу, посмертно), С. Богданов за годы войны победоносно провел свои соединения от Москвы до Берлина. Он был дважды удостоен Золотой Звезды Героя Советского Союза. В 1944 г . на знамени руководимой им 2-й танковой армии появился гвардейский знак.

Но, оказывается, и этот испытанный тюрьмой и огнем военачальник, если верить директиве Г. Жукова, – «нерешительный», «не знающий обстановки» и «топчущийся перед слабым противником» [35].

А между тем и Богданов, и Катуков – эти два храбрейших, обладающих уникальным полководческим даром генерала, презрев оскорбительные окрики и понукания, стиснув зубы, упорно торили своими танковыми колоннами дорогу к Берлину. Именно они вместе с опаленными войной командирами других родов войск, принимая нестандартные решения и варьируя направления ударов в сражениях на подступах к Берлину, оперативно более или менее выправили ситуацию.

Не хочется думать, что своими задокументированными для истории окриками Г. Жуков предусмотрительно готовил своих генералов на роль «козлов отпущения», чтобы в случае чего можно было оправдаться перед тем же Верховным:

«Виноват! Но что можно сделать с такими недотепами… »

Предполагаю, что, скорее всего, просто подстегивал, дабы хоть как-то сблизить происходящее с имеющимся у Сталина графиком. Только вот реальность упорно не хотела вписываться в планы и желания Г. Жукова.

И оттого маршал еще более распалялся…

«Казнь» Ющука

Пример командира 11-го танкового корпуса И. И. Ющука, который в жуковском ряду «худших» занял место сразу же за своим шефом – командармом Катуковым, в этом отношении весьма показателен.

Оба крайне раздражали командующего фронтом тем, что, получив от него очередную выволочку, упрямо продолжали следовать проверенному в боях правилу танкистов: рви везде, где можешь, получил отпор – не «упирайся рогом», не лезь на рожон, ищи обхода…

Что с того, что под Зееловом обход у Катукова обозначился на правом фланге, и тот, приняв на себя тяжелую ответственность, снял корпус Ющука, прикрылся истребительной артиллерией и двинул в обход Зееловских высот с северо-запада!

Что толку, что в последующие дни этот маневр позволил 1-й Гвардейской, хоть и с тяжелыми боями, но все же сделать тот шаг, на который в жуковском окружении изначально делали ставку – вырваться на оперативный простор?

Г. Жукову, которому все плохо, что недостаточно быстро, этот очевидный успех – только соль на рану. Так что он его как бы даже и не заметил.

Зато очень даже разглядел ночную задержку возле следующего за Зееловом укреппункта – в районе городка Мюнхеберг.

Катуков тогда времени на оправдания перед высоким начальством тратить не стал – не до того было. А вот через год на военно-научной конференции напомнил: «Наступила ночь, и вот начался кошмар: идут волны наших бомбардировщиков и сгружают свой груз на мой штаб, на колонны и на боевые порядки… жгут наши танки и транспорт, убивают людей. (Из-за) этого мы на 4 часа прекратили наступление, которое развивалось очень успешно» [36].

Напомним то, о чем, видно, запамятовал командующий фронтом: когда Катуков доложил Жукову об инциденте, тот просто отмахнулся. И пришлось проблему эту – странно и горько сегодня о том писать – танкистам решать самим. Как? Да так: взяли и сбили первого попавшегося налетчика. Оказался самолет «Бостон». Наш, конечно! И только тогда танкистам поверили. «Правда, пока доказывали, – вспоминает Катуков, – …у меня штаб горит, окна вылетают. Машина загорелась, снаряды рвутся в моем бронетранспортере…» [37]

Вот так в борьбе с «объективными» и «субъективными» трудностями велось наше наступление на Берлин.

Велось, между прочим, все время имея впереди основных сил армии Катукова тот самый 11-й Гвардейский танковый корпус Ющука, который так лихо трепали с воздуха наши «сталинские соколы». Между тем, первые тумаки – сначала Ющуку, а потом всему корпусу достались лично от командующего фронтом еще 18 апреля, когда 11-й танковый вел тяжелейшие бои в районе Зеелова. Тогда Г. Жуков через голову командарма Катукова, то есть демонстративно нарушив уставную субординацию, объявил генерал-полковнику Ющуку «служебное несоответствие». Основание? Да все то же: «плохо работает», «нерешителен»…

А между тем как раз с 18 апреля именно его корпус, где нужно маневрируя, где нужно тараня, неуклонно двигался вперед вдоль железной дороги Берлин – Зеелов, являющейся как бы горизонтальной осью «Запад—Восток». И, увлекая за собой «в пелетоне» остальных, в начале третьей декады апреля с ходу завязал бои на восточных окраинах Берлина.

Казалось, такой результат мог удовлетворить самого требовательного военачальника. Тем более, что и в Кремле, похоже, смягчились: запросили список особо отличившихся частей и соединений для поздравительного приказа Верховного Главнокомандующего по случаю успешного продвижения к берлинским рубежам. Но, испытав чувство некоторого облегчения относительно собственной участи, Жуков только повысил спрос с подчиненных. Успехи таких, как Ющук, суровый маршал и раньше воспринимал как должное. А уж теперь тем более. Ведь это нисколько не меняло самого для него «больного»: на шестой день операции наши войска находились там, где, по его расчетам и обещаниям Сталину, они должны были бы находиться уже «на второй день ввода в прорыв». Поэтому Г. Жуков сделал все от него зависящее, чтобы даже само название «11-й Гвардейский танковый корпус» не попало в приказ. И не «расчесало раны» ни в Кремле, ни в собственной душе.

В отношении лично себя Ющук подобную «сиятельную» несправедливость еще бы стерпел. Но тут глубоко обидели его танкистов. И он дерзко, с нарушением уставной субординации послал комфронтом шифрограмму с заявлением, что подобное неупоминание «непонятно личному составу корпуса» [38]. В ответ Г. Жуков размашисто, карандашом начертил наискосок по шифрограмме: «Тов. Ющуку. 11ТК действовал плохо, поэтому он и не упомянут в приказе т. Сталина. Если 11ТК будет действовать плохо и в дальнейшем, то Вы лично будете заменены более энергичным и требовательным командиром, а о корпусе не будет сказано ни одного слова. Жуков. 24.04».

«Вот уж напугал ежа голой жопой!» – так наверняка подумал про себя Ющук. И постарался побыстрее утопить обиду в круговерти навалившихся на его плечи дел.

«Не до ордена – была бы Родина! Вот только как ребятам в глаза смотреть?»

Где много крику, там мало смысла

Темп наступления между тем нарастал даже не по дням – по часам. Все дороги были плотно забиты войсковыми колоннами. Частенько буквально рядом с ними вспыхивал жаркий бой. Но мало кто из рвущихся вперед обращал на это внимание. Все спешило, двигалось, ускорялось только в одном направлении – к Берлину. Машины и отдельные подводы, по каким-либо причинам возвращавшиеся в тыл и мешавшие общему движению, массой людей и техники сталкивались в кювет, дабы не мешали мощно катившимся вперед основным наступающим силам.

Вместе с бронетехникой, традиционно совмещающей в себе «огонь и маневр», резко прибавила и полевая артиллерия. «В той же 136-й бригаде, – вспоминал после войны М. Минин, – огневые позиции артбатарей и взводов менялись с таким расчетом, чтобы только четвертая часть орудий находилась в пути. В это время вся остальная артиллерия стреляла по противнику или находилась в полной готовности немедленно открыть огонь. Новые огневые позиции занимались в непосредственной близости от переднего края, а иногда и в тылу крупных немецких опорных пунктов, блокированных нашей пехотой».

Теперь уже не столько управленческая неразбериха, сколько стремительно меняющаяся обстановка мешала традиционные понятия фронта и тыла.

Не раз случалось так, что та же артиллерия вдруг оказывалась в передовых порядках пехоты, а то и впереди… танков. Потом на улицах Берлина такое случалось сплошь и рядом.

Для воинов 136-й артбригады дата 20 апреля 1945 г . оказалась особенно памятной.

В этот день в 13.10 второй дивизион бригады совершил первый залп по Берлину[39]. Поскольку в тылу у артиллеристов шел жаркий бой с участием танков, опытный командир батареи – капитан И. Миркин – приказал два орудия нацелить на город, а два других развернуть в противоположную сторону. И очень своевременно это сделал. Потому что не успел рассеяться дым от первых двух знаменательных выстрелов, как тут же пришлось отбиваться от нападения с тыла. Предусмотрительно развернутые на прямую наводку третье и четвертое орудия немедленно открыли огонь по фашистским танкам и заставили их срочно ретироваться…

Интересно, что памятный первым залпом по столице фашистской Германии день 20 апреля оказался особенным сразу по двум причинам.

Во-первых, они испортили день рождения Гитлеру, который тот отмечал, забившись в свой бункер глубоко под землей. Когда ему доложили об обстреле русскими центра Берлина из дальнобойных пушек, он тут же связался по телефону с главным штабом ВВС и приказал авиации «немедленно подавить эту дальнобойную батарею». Но руки у фюрера оказались коротки: его авиация уже не могла выполнить приказ…

Второе событие, на первый взгляд более локальное, оказалось весьма знаковым для описываемых в данной книге событий.

Дело в том, что начиная с утра «пушкари» – сослуживцы наших героев из дивизионной разведки, метко поддержали огоньком наступление 171-й стрелковой дивизии под командованием полковника А. Негоды. Как и в соседней 150-й «шатиловской», в составе данного полка (порядковый номер 380) нашлось подразделение, которое ровно через десять дней примет активное участие в штурме Рейхстага. А поведет его в бой уверенно выдвинувший к берлинской окраине свой батальон лейтенант К. Самсонов. Помните: тот самый, что во время летних 1944 г . боев под Ригой занял место павшего смертью храбрых капитана Михаила Ивасика.

Конечно, таких солдат уже не нужно было подгонять. Все, что в данной ситуации требовалось от командования, – так это грамотное управление и эффективная поддержка всеми средствами, коими в изобилии снабдила страна свою армию для последней битвы.

К сожалению, если говорить об управлении – как на начальном этапе берлинской операции, так и ближе к ее завершению – сверху вниз слишком часто летели директивы, смысл которых в основном сводился к двум фразам: «вперед» и «любой ценой».

Как раз в то время, когда 136-я артбригада вела огонь по германской столице, командарм 3-й ударной В. Кузнецов получил телеграмму от Жукова, которая заканчивалась категорическим требованием: утром 21 апреля войскам фронта ворваться в пределы Большого Берлина. Во исполнение этого приказа армия вела безостановочное наступление всю ночь. По весьма разумному распоряжению Кузнецова войска армии не ввязывались во фронтальные бои за населенные пункты и узлы обороны, а обходили их, двигаясь только вперед. И утром 21 числа, перерезав окружную Берлинскую автостраду, подошли к северо-восточной окраине города. Однако ворвавшись на пристрелянные, перегороженные баррикадами берлинские улицы, танковые группировки столкнулись с весьма серьезной проблемой.

Да, наши танкисты уже много раз овладевали крупными городами. Но делали это методом маневра, обхода, вынуждая противника к отступлению или даже бегству.

Здесь же им пришлось «вытанцовывать» на зажатых городскими постройками площадках, где ограниченные в маневре тяжелые машины оказались на прицеле у противника. И стали удобной мишенью для сравнительно нового для нас и весьма эффективного оружия заброневого действия – их стали в упор расстреливать фаустпатронами (по-немецки «панцерфауст»).

Казалось, уже имеющийся в нашей армии богатый опыт подсказывал, что в условиях уличных боев крупные бронетанковые соединения лучше «размельчить» и передать в стрелковые батальоны. О том, что в таком штурмовом отряде, усиленном отделением саперов, батареей орудий среднего калибра для прямой наводки и обязательно тяжелыми самоходками или ротой танков, воевать и легче, и эффективнее, стало очевидно уже при первых же огневых контактах на берлинских «плацах» и «штрассах».

Очевидно, о таком сберегающем бронетехнику от безнаказанного расстрела «панцерфаустами» соединении и говорил в своем рапорте командующему 3-й ударной армией подчиненный ему командир 9-го танкового корпуса И. Кириченко.

Ответная реакция командарма В. Кузнецова оказалась вполне «жуковской». В своем боевом распоряжении от 21.04.45 командарм среагировал так: «Вы плохо выполняете не только мои приказы, но и тов. Жукова. Прикажите командирам бригад возглавить на головных танках свои бригады и повести их в атаку на Берлин, иначе ни чести, ни славы своего корпуса Вы не завоюете.

О «панцерфаустах» будете потом рассказывать детям. Кузнецов» [40].

О том, что потом рассказывали «дяди детям», мы еще узнаем.

А пока задержимся на секундочку и проникнемся ощущением совершеннейшего абсурда: опытный, толковый военачальник, за спиной которого и богатейший четырехлетний опыт войны, и постижение высшей научной мысли в Академии им. М. В. Фрунзе, сбивается на то, что вряд ли позволял себе в те времена, когда еще в царской армии служил прапорщиком. Ведь даже Полевой устав 1916 г . строго предписывал: командир не должен находиться впереди своего атакующего подразделения. Про академию и говорить нечего: вот где требовали перво-наперво крепко усвоить, что дело командира – управлять боем, а не «махать шашкой верхом на головном танке».

Глава 3

Цена победы

Как за Россию заплатили Россией

Трудно подсчитать, сколько сил и слов потратила наша официальная историография, чтобы доказать, что только так, по-сталински, мы и могли победить в той войне. Поджигая фашистскую бронетехнику, а заодно и самих себя бутылками с зажигательной смесью. Бросаясь под гусеницы немецких «тигров» со связкой гранат. Вступая в воздушные и танковые тараны. Вызывая огонь на себя и закрывая собственным телом гитлеровские огневые точки. Конечно, в определенных случаях, особенно в трудные первые годы войны, когда не хватало ни боеприпасов, ни техники, ни толковых командиров, частенько только такая смертельная жертвенность бойца могла спасти ситуацию. Но в переломном 1944-м или победном 1945-м, когда у нас хватало и снарядов, и артиллерии, и опытных офицеров, зачем надо было пропагандировать самоубийство как некое стахановское движение? Ведь для подавления дзота хватит нескольких снарядов. Для защиты танков от неизбежного уничтожения достаточно командирского умения своевременно внести изменения в тактику и организацию боя. Однако для сталинских методов войны такие «тонкости» были не характерны. Массовый героизм рядового и офицерского состава не столько умело использовали, сколько нещадно эксплуатировали. А мысль, что у патриота должны быть какие-то иные возможности для подавления огневой точки, кроме как упасть на амбразуру, так и не овладела высшими армейскими умами по существу до сих пор.

В действиях же маршала Жукова девиз «любой ценой» воплощался с особой беспощадностью. Иллюстрация тому – эпизод из уже послевоенной истории. 12 августа 1945 г . по приглашению Жукова в Москву прибыл командующий союзными силами в Европе генерал Дуайт Эйзенхауэр. В беседе с маршалом он поинтересовался, как Красная Армия преодолевала минные поля. Георгий Константинович охотно объяснил: сначала на минное поле бросали пехоту, которая своими телами подрывала противопехотные мины, затем в образовавшиеся проходы пускали саперов, которые обезвреживали противотанковые мины и расчищали путь танкам. «Я живо вообразил себе, – вспоминал Эйзенхауэр, – что случилось бы, если бы какой-нибудь американский или британский командир придерживался подобной практики… »

А у нас – ничего, вполне привычно придерживались!

Вот потому-то полвека и писалась история Великой Отечественной войны совершенно в духе поэмы А. Твардовского «Василий Теркин»: города сдавали солдаты, брали их генералы, а Великую Победу вдохновил, организовал и преподнес Отечеству лично товарищ Сталин. Как он на самом деле к ней готовился и приближал – ни гу-гу. Так же как и о страшных потерях среди многочисленной армии вырванных из мирной жизни людей в офицерских погонах и их солдат, объединенных одним общим для всех званием – «чернорабочие войны».

А ведь именно они – в меру отпущенного каждому судьбой, часто вопреки тяжелейшим обстоятельствам и пустым, бестолковым приказам с самого верха – продолжали честно и мужественно исполнять свой солдатский долг.

И в конце концов вытащили на себе судьбу берлинского сражения. Да и всей войны…

Правда, и цену за то заплатили немалую.

Настолько немалую, что власти без малого четыре десятилетия морочили современникам голову взятыми с потолка, но весьма им удобными, более или менее пристойно выглядевшими цифрами в духе пресловутых сталинских «семи миллионов». Подлинную статистику при этом все эти годы надежно держали за семью архивными печатями как страшную гостайну.

Тайна действительно была не для слабонервных. Это стало ясно, когда в 1993 г . вышел сборник «Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил в войнах, боевых действиях и военных конфликтах». Генштаб, правда, почти тут же скорректировал их в сторону серьезного (в 1,4 раза) увеличения. И это, судя по всему, не в последний раз. Но процитируем хотя бы уже опубликованное для всеобщего пользования. И только по Берлинской операции.

Итак, общие потери 1-го Белорусского фронта с середины апреля по начало мая 1945 г . составили 179 450 человек убитыми и ранеными.

По сравнению с другими фронтами – участниками операции – суточные потери у Жукова оказались в 1,6 раза больше, чем у Конева, и в 3 раза – чем у Рокоссовского[41].

И это, напомним еще раз, при общем имеющемся у маршала превосходстве над противником в силах в 3—4 раза.

В «плюсах» осталась лишь «экономия боеприпасов». Однако точности ради вычтем из этой «экономии» хотя бы потери в танках. Одна только 1-я гвардейская ТА из имеющихся (по состоянию на 16.04.45) 709 танков и самоходных установок потеряла на подступах к Берлину и в самом городе 232 бронеединицы.

То есть почти треть.

И все это ради «экономии времени», которое на самом деле было так же щедро растрачено, как техника и людские ресурсы.

Не нами, а профессионалами военного дела установлено, что уровень полководческого мастерства командующих характеризуется соотношением боевых успехов к числу потерь.

Так что приведенные здесь цифры в особом комментарии не нуждаются.

Они достаточно красноречивы сами по себе. Ибо убедительно показывают, на каком оперативном уровне заканчивали мы войну. А более всего, сколь дешева была чужая человеческая жизнь для высшего политического и военного руководства страны…

Никто не имеет большего права спрашивать за напрасно погубленные жизни, чем тот, кто сам – как никто иной – этой жизнью рисковал.

Комбата С. Неустроева вопрос о наших невероятно великих потерях волновал всю жизнь.

Уже после войны, в 1957 г . по приглашению своего бывшего комдива В. Шатилова, ставшего к тому времени заместителем командующего Приволжским военным округом, Неустроев приехал к генералу в гости.

И там, уже за непринужденной беседой без чинов, не удержался и в осторожной форме задал все еще действующему военачальнику так долго мучивший его вопрос.

Вот что (цитирую по воспоминаниям самого Степана Андреевича) ответил ему Шатилов: «Эх, Степан, Степан, разве я в этом виноват… Десятки раз вышестоящее командование требовало от меня любой ценой немедленно взять такую-то деревню, такую-то высоту и во столько-то часов доложить о выполнении приказа. „А то… пойдешь под трибунал!“ Что мне оставалось делать? Выполнять! Любой ценой! Вот причина больших потерь…» [42]

О том, чтобы «выполнять» и «любой ценой», в трактовке Шатилова выглядело как чей-то высокопоставленный субъективизм.

Однако главного генерал все же не сказал. За этим субъективизмом стоял определенный порядок. Приказом НКО № 356 от 12 октября 1940 г . в Красной Армии был введен Дисциплинарный устав, заставлявший красноармейцев выполнять любые приказы, а в случае невыполнения обязывал командиров применять даже силу и оружие. Требуя бездумного повиновения, устав 1940 г . являлся красноречивым документом сталинского руководства. До этого у военных сохранялась возможность не выполнять преступные приказы. С его появлением объявлялось, что в РККА не может быть незаконных приказов. Однако на деле такие приказы не исключались, а создание механизма их предотвращения даже не обсуждалось. В итоге Устав сыграл злую шутку с самой военной элитой. Беспрекословно выполняя абсолютно все, даже заведомо вредные для дела кровавые приказы Сталина, многие военачальники вольно или невольно оказывались соучастниками его преступлений. Спустя годы в их ситуации, конечно, было самым удобным ссылаться на то, что таковыми были «время и обстоятельства». Но перед историей такое оправдание не работает. Да и наивно, когда генералы и маршалы ссылаются на «приказ начальника» – они все же не новобранцы. Ведь не спас же подобный тезис нацистских генералов в Нюрнберге…

Интересна в этой связи реакция Неустроева на признание генерала Шатилова. Выслушав эту невеселую комсоставовскую исповедь, бывший комбат не без горечи подумал:

«Да, он не виноват, понял я после нашего откровенного разговора. Ему приказывали, генерал выполнял, солдаты погибали… »

Эффекты и аффекты

Да и то верно! Что генералу обобщение опыта, солдату – три строчки в похоронке.

Впрочем, и комкор С. Переверткин, докладывая на конференции осенью 1946 г . о действиях своего соединения, не мог обойтись без траурной ноты: «С 22 апреля по 1 мая… корпус вел тяжелые уличные бои в Берлине. За эти 10 дней (он) 5 раз менял направления… Корпус не имел опыта боев в крупном населенном пункте, коим являлась столица фашистской Германии… Корпус потерял… в общей сложности за Берлинскую операцию без трех человек 5000» [43].

Для комбата Неустроева – будь он на той научно-военной конференции для высшего командного состава – в этих выкладках никакого откровения не было бы.

Только видел он за ними не безликую статистику, а живые лица своих давно уже погибших товарищей.

А также простой, как мычание, факт. Дойдя до берлинских окраин, его родная 150-я Идрицкая стрелковая дивизия была обескровлена настолько, что дальше двигаться просто не могла. В том же неустроевском батальоне, как, впрочем, и других, осталось всего по две неполные стрелковые роты. Так что прежде чем вступать в уличные бои, дивизии было необходимо срочно восполнить потери.

Понимая это, командир корпуса без колебаний отдал распоряжение комдиву В. Шатилову вывести свои полки и батальоны во второй эшелон.

Еще до этого, но уже в своем 756-м полку, вынужденную реорганизацию провел Зинченко. Сильно обескровленный 3-й батальон Степана Неустроева он пополнил остатками 1-го, а заодно и присвоил его порядковый номер.

Так накануне решающего штурма германской столицы – уже в который раз за войну – из нескольких взводов своих чудом уцелевших бойцов и очередного пополнения капитан Неустроев (сам каким-то удивительным «невзначаем» оставшийся в живых и даже не раненый) снова собрал более или менее полноценное подразделение.

Ровно через неделю этот батальон сначала замелькает в идущих на самый верх донесениях, а потом прочно войдет в историю Великой Отечественной войны под номером «первый».

Впрочем, вопрос о том, кто, куда и под каким номером войдет, у нас на Руси спокон веку решала вышестоящая инстанция. Так, на четвертые сутки Берлинской операции, когда основная часть войск 1-го Белорусского фронта находилась еще только на подходе, а артиллеристы 136-й бригады дали первый залп по окраинам германской столицы, высшая инстанция в лице маршала Г. Жукова издала знаменательное распоряжение.

Итак, вот оно:

«20 апреля 1945 г . 21.50.

2-й гвардейской танковой армии поручается историческая задача первой ворваться в Берлин и водрузить Знамя Победы. Лично Вам поручаю организовать исполнение.

Пошлите от каждого корпуса по одной лучшей бригаде в Берлин и поставьте им задачу: не позднее 4 часов утра 21 апреля 1945 г . любой ценой (опять «любой ценой»! – Примеч. авт.) прорваться на окраину Берлина и немедля донести для доклада т. Сталину и объявления в прессе.

Жуков

Телегин» [44].

Не думаю, что острое желание командования фронтом как можно быстрее порадовать Вождя и народ чем-то значимым, нуждается в каких-то особых объяснениях. И так понятно, что загнавшему себя и своих подчиненных в цейтнот Г. Жукову теперь, как воздух, для докладов на самый верх требовался исключительно эффектный, исторически значимый материал.

А что может быть убедительнее картины развевающегося красного флага над поверженной столицей фашистской Германии?

Иной вопрос, какое такое «Знамя Победы» должны были куда-то нести и где-то водружать танкисты генерал-полковника Богданова?

Время готовить стяги

Невероятная вещь! Но даже сейчас, перекопав спустя более полвека горы документов и опросив не один десяток причастных к тому людей, я так и не получил внятного ответа на этот вопрос. Единственное исключение составил, пожалуй, рассказ «главного хранителя» того Знамени Победы, которое сегодня как бесценная реликвия хранится в московском Центральном музее Вооруженных сил. Не год, не два, а добрый десяток с гаком лет, основательно углубившись в тему и собрав сотни документов, свидетельств, фотографий, изучал этот предмет старший научный сотрудник музея, ветеран войны Аркадий Николаевич Дементьев.

По его данным, первое упоминание о том, что же должно развеваться над столицей поверженного врага, датировано 6 ноября 1944 г . Именно в этот день И. Сталин, подводя на торжественном заседании Моссовета итоги боевых операций близившегося к концу года, призвал советских воинов «добить фашистского зверя в его собственном логове и водрузить над Берлином Знамя Победы».

В практическую плоскость вопрос был переведен только пять месяцев спустя, когда наши войска уже вели подготовку к Берлинской операции. 16-го апреля 1945 г . состоялось совещание начальников политотделов всех армий, входящих в состав 1-го Белорусского фронта. Вот тут-то с понятной для того времени неизбежностью и возник вопрос, как выполнять «указание вождя», где, на каком конкретно объекте водружать.

Для начала попросили указаний от Г. Жукова. Резонно рассудив, что вопрос политический и даже судьбоносный, тот переадресовал его в Москву, в Главное политическое управление армии и флота. Там, некоторое время посовещавшись и, возможно, получив добро из Кремля, ответили «Рейхстаг».

На этом же совещании приняли решение «в целях повышения наступательного порыва воинов» изготовить красные знамена своими силами, вручив их тем соединениям, чьи подразделения первыми прорвутся в район Рейхстага. Вопрос внешнего вида оставили на усмотрение военных советов армий.

В ходе завершающей фазы операции – штурма самого Берлина, чем дальше, тем с большей очевидностью стало вырисовываться, что наиболее предпочтительные шансы подойти к Рейхстагу первыми у 3-й ударной армии. Вообще-то, по первоначальному замыслу здание германского парламента, выйдя на него с востока, должна была брать 5-я ударная армия генералполковника Н. Берзарина. И взяла бы. Потому что, кроме всего прочего, доказала свою исключительную боеспособность в Висло-Одерской операции. Достаточно напомнить, что именно эта армия отбила и удержала исключительно важный для развертывания будущей Берлинской операции Кюстринский плацдарм. И, конечно, потому, что имела своим командующим несомненно выдающегося военачальника, про которого даже скупой на похвалу Г. Жуков напишет в боевой характеристике: «Лично решительный, энергичный и культурный генерал». Эпитет «культурный» в устах сверхжесткого, не страшащегося никаких жертв маршала дорогого стоил. Ибо отмечал у Берзарина полководческий талант особого, увы, не частого в нашей армии свойства: умение и задачу выполнить, и войско при этом не побить.

Однако при всех этих очевидных плюсах на долю Берзарина и его армии в Берлинской операции выпала исключительно тяжелая задача – воплощать в жизнь особо любезное сердцу Г. Жукова наступление в лоб, по наиболее укрепленным районам вражеской обороны. При восхождении на эту рукотворную «Голгофу» надежная, как трехлинейка, 5-я ударная положила массу сил и времени. А тем временем наступающая гораздо севернее 3-я ударная армия, предметно демонстрируя преимущества первоначального плана Ставки, удачно прорвала оборону, обошла город и отсюда, уже с северо-западного направления, была брошена Г. Жуковым пробиваться к центру…

Не скажу про весь командный состав 3-й ударной – большинству в этой жаркой схватке было, конечно же, не до мыслей о высоких правительственных наградах. Но кое-кто из высшего командования и особенно политорганов в этой однозначно сложившейся ситуации уже мысленно начал сверлить в гимнастерках дырки за причастность к водружению Знамени Победы. А какое из них станет таковым, решала судьба, а точнее самонадеянно вмешавшееся в ее дела высокое начальство. Логика его, по информации А. Н. Дементьева, якобы была такая: какая дивизия первой пробьется к Рейхстагу и в результате штурма водрузит над ним один из флагов Военного совета, тот и станет Знаменем Победы.

Уже после войны все эти детали были подтверждены начальником политотдела 3-й ударной армии полковником Ф. Лисицыным. По его свидетельству, именно он, вернувшись с фронтового совещания начальников политотделов армий (согласно принятому тогда сокращению – «поармов»), на докладе Кузнецову и другим членам Военного совета армии предложил изготовить не одно, а девять знамен. Совет поддержал предложение Лисицына, уже одним этим определив ту самую «логику» превращения одного из флагов в Знамя Победы, о которой упомянул А. Дементьев. На этом же совещании было решено, как знамена должны выглядеть. Организовать их изготовление поручили все тому же Ф. Лисицыну.

«Получив такое указание, – пишет в своих воспоминаниях бывший поарм 3-й ударной армии, – я вызвал к себе начальника армейского Дома Красной Армии Г. Н. Голикова, ознакомил его с решением Военного совета. Уточнили детали: шить знамена работники Дома Красной Армии будут из обычной красной материи, по размеру и форме Государственного флага СССР. В левом верхнем углу, у древка, должна быть эмблема серпа и молота со звездой.

И закипела работа. Женщины кроили и шили полотнища, художник В. Бунтов рисовал эмблемы, киномеханик Саша Габов изготавливал древки и крепил к ним знамена. Древки венчали металлические наконечники.

Наконец работа была закончена. Г. Н. Голиков привез все девять знамен в политотдел. И в ночь на 22 апреля мы от имени Военного совета армии распределили их между соединениями. Знамя под номером 5, которому впоследствии суждено было стать Знаменем Победы, командир 150-й стрелковой дивизии генерал-майор В. М. Шатилов принял в пригороде Берлина – Карове» [45].

Полотнище номер пять

Самому Шатилову тот день врезался в память наступлением момента, когда вдруг отчетливо почувствовалось, что война подошла к концу. И что вот-вот наступит вчера еще совершенно немыслимая, казалось бы, уже давно позабытая жизнь без стрельбы, без разнообразных лишений, без неуверенности в том, что новый день встретишь живым. Причиной этого настроения была не только близость к последней, самой главной в его военной жизни цели. Но и сама природа. Он вдруг заметил, что листья на деревьях уже вовсю распустились. И столичный пригород Каров просто утонул в зелени садов.

Ранним утром, когда боевые действия несколько поослабли, о близкой мирной жизни можно было и немного помечтать. На самом же деле – это было лишь затишье перед бурей: настоящие бои за Берлин только разворачивались. Со своего дивизионного НП Шатилов еще мог охватить действия соединений 3-й и соседней 5-й ударных армий, наступавших через северо-восточные пригороды германской столицы. Но что происходило в целом, конечно же, не видел и не знал. Нужная для такого дела «вышка» имелась в штабе армии и, конечно, фронта. А оттуда, между прочим, уже было видно, как с совершенно противоположного направления – в южных пригородах Берлина – вели бой войска 1-го Украинского фронта. Жизнь в самом городе, казалось накрепко скованном ужасом неизбежного и скорого возмездия, замерла. Прекратило работу большинство предприятий – не было топлива и электричества. Население оказалось перед реальной угрозой голода – продовольственные склады, расположенные на окраинах и в пригородах, оказались в зоне боевых действий.

К позднему вечеру, когда полки 150-й дивизии почти полностью овладели Каровом, в занятом под штаб коттедже появился начальник дивизионного политотдела Артюхов. Он только что вернулся с совещания политработников среднего и высшего звена, на которое их созывал член Военного совета армии. «Войдя в коттедж, – вспоминал В. Шатилов, – он с порога объявил:

– Вот, товарищ генерал, Знамя нам вручили, – и показал скрученный в трубку и обернутый бумагой сверток, из которого торчало длинное древко.

– Что за Знамя?

– Военный совет учредил… (Далее уже изложенная история про девять знамен и то главное, которое взовьется над Рейхстагом. – Примеч. авт.)

– Почему именно над Рейхстагом?..

Словно бы угадав ход моих мыслей, Михаил Васильевич добавил:

– Как-никак, а Рейхстаг – символ германской государственности. Даже при фашизме.

– Ну что ж, Рейхстаг так Рейхстаг, – согласился я. – Ну-ка покажи знамя…

Артюхов снял бумагу и развернул алое полотнище. Оно было шириной около метра и длиной около двух… Внизу у древка стояла пометка: № 5…

– Номер у нашего Знамени пятый, – сказал Артюхов. – Но это не значит, что нам заказано быть первыми. Так, Василий Никифорович?

– Конечно, так. Кому что брать – не мы решать будем, а командование. Ну а за право быть первыми посоревнуемся. Людям-то о Знамени когда думаешь объявить?

– Да уж приказал, чтоб замполитов полков вызвали. Вот-вот должны подойти. В подразделениях митинги надо провести. Белову дал указание материал в газету подготовить…

– Что ж, все правильно. Действуй, комиссар…» [46]

Далее Шатилов вспоминает, что наутро, когда он задремал после второй бессонной ночи, его разбудил офицер из штаба корпуса. Он привез план и карту Берлина с окрестностями. На одной из них рукой командира корпуса Переверткина было обозначено направление, в котором должно было развиваться наступление дивизии. По ней получалось, что их 150-я пересекала пригородные районы столицы в юго-западном направлении, не захватывая ее центральных районов.

«Выходило, – пишет Шатилов, – что не суждено нам ударить по самому что ни на есть черному логову, откуда 12 лет шло управление всей фашистской империей. Выходило, что и полученное нами Знамя вроде бы и ни к чему» [47].

Это «вроде бы и ни к чему», похоже, на время вытеснило из сознания комдива и мысли о предстоящем Рейхстаге, и, соответственно, о необходимости что-либо над ним водружать. Тем более, что и помимо этого дивизии предстояло, по крайней мере в ближайшие дни, решать непростые боевые задачи в условиях тяжелейших уличных сражений.

По-настоящему вспомнил о нем комдив только 25 апреля, после совещания у Переверткина, когда командир корпуса накануне форсирования канала Фербиндунгс приказал Шатилову:

«Форсируйте канал – будете наступать через Моабит на юг, к Шпрее. А там, не исключено, на восток повернем, к центру города. Понятно?

Куда уж понятнее! Теперь перед нами открывалась хоть какая-то надежда принять участие в штурме сердца Берлина, где расположены посольства, правительственные учреждения, имперская канцелярия, Рейхстаг…» [48].

Некоторое время спустя, уже на своем дивизионном КП, Шатилов вызвал начальника политотдела и сказал:

«Товарищ Артюхов, отправь Знамя, предназначенное для водружения на Рейхстаг, в полк к Зинченко. Думаю, это повысит дух.

Начальник отдела понимающе кивнул головой…» [49] В штабном «хозяйстве» полковника Зинченко зачехленное знамя № 5 благополучно пробудет невостребованным и даже подзабытым почти до самой капитуляции гарнизона Рейхстага. Только тогда настанет момент, когда о нем вспомнят и доставят на крышу Рейхстага, откуда оно прямиком сначала попадет в политдонесения, а затем и в историю…

Все остальные восемь, соответственно, будут забыты и бесследно канут в Лету. Вместе с виртуальным «Знаменем Победы», которое, еще находясь на берлинских окраинах (в соответствии с приказом Г. Жукова), танкисты Богданова должны были срочно водрузить неизвестно где…

С пушкой на руках…

А между тем армейские командиры и подчиненные им бойцы продолжали сражаться, отбивая шаг за шагом каждый огрызающийся огнем и сталью берлинский дом, каждую «штрассе», «плац» или «аллее». Как ни понукало высшее командование «навались, ребятушки!», а специальные штурмовые отряды хоть и буквально на ходу, но все равно пришлось создавать. И включать в них иногда роту, а порой и до батальона пехоты, три-четыре танка, две-три самоходки, саперную группу с мощными подрывными средствами и несколько орудий артиллерии сопровождения для стрельбы прямой наводкой.

Эффективное взаимодействие в таких отрядах наладилось не сразу. Тем более что конкретная обстановка при этом вносила свои, порой весьма причудливые, коррективы. Из-за чего в процессе продвижения то танки оказывались неизвестно где, то пехота отставала на флангах, то «артиллерия сопровождения» оказывалась в гордом одиночестве впереди стрелков и танкистов.

Характерно в этом плане свидетельство командира огневого взвода гвардии мл. лейтенанта В. Блюмфельда:

«Мы вошли в пригород Берлина у Тельтов-канала. Мост через эту водную преграду был перекрыт завалом из огромных вековых деревьев.

Мне было приказано выдвинуть имеющиеся во взводе две пушки на прямую наводку и разбить эту «баррикаду». Моим 75-мм пушчонкам разметать ее, конечно, было не по силам. Но кое-какие проходы мы все же пробили. Чтобы их расширить, вперед выскочил наш танк. Упершись в завал, он часть бревен развернул, а часть скинул в воду. Однако сразу же после этого был сожжен фаустпатроном.

Я впервые воочию увидел это оружие в действии. Прежде, еще в училище, я про такое только слышал. Но специально там его не изучали.

После того как танк загорелся, остальные сразу же отошли. А мы, артиллеристы, получили приказ идти впереди танков.

Так я и прошел весь остальной путь по Берлину: с одним орудием (второе очень скоро вывели из строя) да с четырьмя батарейцами (вместо шести полагающихся по штату).

Стрельбу расчета я направлял по всем точкам, откуда противник вел огонь, стремясь подавить в первую очередь пулеметчиков и фаустников. Били, в основном, прямой наводкой, беглым и только фугасными снарядами – переставлять колпачки на осколочные просто времени не было. Потому что в бою, когда или ты его, или он тебя, – каждая доля секунды ценою в жизнь. Так что много было такого, что ни в устав, ни в инструкцию не укладывалось. Снаряд, например, прежде чем зарядить по правилам, полагалось обязательно протереть. Однако мы этого не делали. И не потому, что у нас под рукой тряпья не хватало. А все из-за тех же драгоценных секунд. Да и какой смысл? Пушки-то у нас были третьего срока. Бывало, ствол чистишь, так ветошь в нем застревает: половина нарезов уже была сработана…

А что делать? Шевелились. Воевали с тем, что имели. Шли вперед…

По командирскому приказу мой оставшийся от взвода расчет должен был взаимодействовать с батальоном пехоты. А практически было в этом батальоне всего 15 автоматчиков, которые нашим прикрытием занимались лишь эпизодически. Хотя надо отдать должное – как раз в особо критических для нас ситуациях.

Вот так и шли на параллельных курсах. Только пехота – из дома в дом: по улице продвигаться ей было невозможно – там все «срезалось».

Ну а нам с пушкой куда? Как раз по улице – этому самому простреливаемому пространству…

Защита известно какая: тонкий орудийный щиток да расторопность при ведении огня и смене позиции. Орудие при этом перекатывали на руках. Весило оно 1116 кг . Плюс еще ящики со снарядами – каждый по 50 кг . Значит, в сумме нашей четверке приходилось управляться с полутора тоннами. Под свист пуль, между прочим. Да не по гладкой мостовой, а перегороженными обрушившимися зданиями, фрагментами стен, россыпями кирпичей улицами. Через эти завалы пушку приходилось протаскивать поэтапно. То есть поднимали вчетвером сначала одно колесо, ставили на какой-нибудь камень, потом тянули другое…

«Механическая тягловая сила» у нас, конечно, имелась: на марше мы пушку к «студебеккеру» подцепляли. И тогда полная благодать: машина ходкая, проходимая. Мы эти грузовики от американцев по «ленд-лизу» получали.

Но тут-то ее враз подбить могли. Так что только один раз своим «студером» воспользовались, когда уж совсем невмоготу стало. И ведь не подвел: по-наглому перетащил нашу пушку через солидный завал. Но только мы ее от машины отцепили, наш шофер, парень опытный, понимающий, что еще несколько секунд – и он отсюда только на тот свет уедет, молниеносно увел «студер» в боковой проулок…

Ну а мы, удачно отстрелявшись, дальше свое орудие опять на руках поперли.

Вот таким макаром и «нанянчились» с ним всю последнюю неделю боев в Берлине.

Слово «нянчиться» я не для красного словца употребил. Как небольшого ранга, но все же командир, я за своих батарейцев в ответе был. Но больше всего – именно за пушку. Солдат у нас тогда жалели меньше, чем матчасть. Вышестоящие отцы-командиры так предупреждали: «Потеряешь пушку – пойдешь под трибунал! А людей в бою потеряешь – ну что ж! На то она и война…»

Ну а танки? Танки так и воевали, в основном, позади нас. Даже обида порой заедала: нельзя же одной артиллерией города брать! О том, что танки совсем не для таких случаев были созданы, тогда как-то не думалось.

И потом другое еще. Когда они вдруг рядом палить начинали, нам от этого – только кровь из ушей. Пушка на Т-34, правда, хорошая стояла – на базе 85-миллиметровой зенитной. Она себя в деле здорово показала. Однако вот беда: многие «тридцатьчетверки» почему-то не имели дульного тормоза. Экипажи из-за этого вынуждены были гасить отдачу при выстреле включенным сцеплением. Коробка скоростей в таком режиме, естественно, «горела». И механики-водители, дабы реже мучиться с неизбежной и муторной переборкой, «химичили»: сцепление оставляли выключенным, но перед тем, как сделать выстрел, искали для своего танка какой-то упор – например, тротуарный бордюр. Или – что бывало чаще всего – просто давали танку отпрянуть назад. Тяжеленную махину откидывало иногда аж на несколько метров.

Вот так и ерзали взад-вперед. При этом грохот во время выстрелов стоял невообразимый. И что еще хуже – при выходе снаряда на нас накатывалась большая боковая взрывная волна.

Так что соседство с этими необъезженными «механическими конями» было хлопотным и малоприятным… »

Голова как вид личного оружия

А вот любопытное свидетельство другого, хорошо уже нам знакомого участника штурма Берлина – старшего лейтенанта Валентина Чернышева. В отличие от командира небольшого огневого взвода В. Блюмфельда, он, как начальник разведки сверхмощного артдивизиона, ни к каким даже чисто символически штурмовым группам привязан не был. И действовал совершенно самостоятельно.

Именно данное обстоятельство (достаточно вспомнить предыдущий эпизод военной биографии ст. лейтенанта, связанный с переправой через Одер) сыграло свою благую для дела роль, развязав руки низовой командирской инициативе.

Впрочем, судите о том сами:

«В Берлин мы попали уже тогда, когда на его улицах вовсю шли бои. Наши могучие многотонные пушки подтянули по срочно восстановленным железнодорожным путям и установили в одном из пригородов. Мне же с группой поставили задачу выдвинуться непосредственно в первый эшелон наступающих, чтобы „наблюдать цели“, „готовить исходные к стрельбе“, „оценивать результат“.

На задание я обычно большую команду не брал. Зачем? Лишние люди – лишние потери. А для дела вполне хватало столько, сколько залезало в мой командирский «додж три четверти» – замечательный вездеход, еще один ценный подарок американских союзников. В нем-то и размещались топограф, радист, несколько разведчиков – всего не более 10 человек.

В перестрелку старались не ввязываться. Потому что другая у разведчиков работа на войне: наблюдать, фиксировать, докладывать…

После нескольких суток непрерывных боев Берлин, по которому мы перемещались где на «додже», а где, укрыв его от поражения, пешком, представлял однообразно ужасное зрелище. Всюду заваленные грудами обломков улицы. Остовы выгоревших зданий по сторонам. В таких условиях без карты, конечно, не обойтись. Но было дело, однажды остались без нее. И получилось-то как? В одном месте, кровь из носу, но надо было пересечь улицу. А на ней, как назло, в этот момент танковая дуэль шла. Я первым перемахнул удачно. А следующий за мной боец, как раз тот, у которого за пазухой карта хранилась, точнехонько под танковый выстрел угодил. Но, по счастью, чудесным образом отделался только тем, что ему несильно обожгло верхнюю часть тела. Ватник, конечно, подпалило. А вместе с ним и карту…

Счастливчик – совсем молодой парень – больше всего по этой самой сгоревшей карте сокрушался. Ну, а у меня одна мысль: как дальше-то ориентироваться? Хорошо, вдруг вспомнил, какими замечательно подробными городскими планами снабжена у немцев подземка. Вот с такого плана у ближайшего входа в метро и скопировал себе схему. Чем не карта?

Так что мозги включать и выкручиваться часто приходилось. Взять ту же проводную связь со штабом. Ее по десять раз на дню наши же танки своими траками рвали. Словом, здорово мы мучились. Пока не пришла ко мне (от отчаяния) мысль использовать эстакады городской наземной электрички. Подсказал своим ребятам, чтобы тянули линию не по земле, а по поднятому над ней эстакадному полотну. Такая связь работала, как часы… »

Начальство обещает звездопад

Начиная с 21 апреля, когда 171-я стрелковая дивизия полковника Негоды в числе первых – не только 79-го корпуса, но и всего фронта – ворвалась на северную окраину немецкой столицы, передовые батальоны этой и 150-й дивизии без малого пять дней подряд вели тяжелейшие уличные бои. Если учесть, что по городу части и соединения 79-го корпуса прошли всего около 18—20 километров, то средний темп продвижения – с учетом того, что отдельные дни выпадали на перегруппировки и сосредоточения в связи с переменой направлений – составлял не более 3—4 километров в сутки[50]. И это были действительно очень тяжелые километры.

От частых попаданий авиационных бомб и артиллерийских снарядов в городские здания в воздухе сплошной завесой висела желто-бурая пыль. В такой оседающей на одежде и хрустящей на зубах пелене не только передвигаться, даже просто дышать было трудно.

А ведь противник сопротивлялся ожесточенно, цепляясь за каждый рубеж и выжимая максимум из того преимущества, которым он располагал, хорошо зная город и действуя с заранее подготовленных позиций. «Здания, улицы, переулки – все, что имело тактическое значение, использовалось врагом для обороны, – вспоминал Степан Неустроев. – В верхних этажах домов располагались снайперы, автоматчики, наблюдатели, пулеметчики. В полуподвальных помещениях и на первых этажах обычно находились подразделения, вооруженные ручными гранатами и фаустпатронами. На перекрестках улиц фашисты закапывали танки. Бои шли и в метро, и в подземных коллекторах, и в водосточных каналах» [51].

По-своему напряженная работа велась в Военном совете и особенно политотделе 3-й ударной армии. На кратком совещании 23 апреля, где присутствовали начальник штаба, командующие родами войск, представители авиационного командования, спецвойск и тыла, командарм В. Кузнецов сообщил, что только что разговаривал с маршалом Жуковым:

«Фронт доволен действиями нашей армии. Но маршал решительно требует, чтобы мы еще быстрее продвигались к центру Берлина!» [52].

Здесь же были приняты решения о безотлагательном изменении тактики ведения боя и создании в частях и соединениях штурмовых отрядов и групп, которые могли бы быстро проникать в расположение противника через проходные дворы, проломы в стенах, через подвалы и чердаки домов.

На следующий день, 24 апреля, когда юго-восточнее Берлина соединения 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов замкнули кольцо вокруг германской столицы, а две дивизии армии генерала Жадова в районе Торгау вышли на Эльбу и встретились с патрулями американских войск, первые штурмовые отряды и группы, созданные в 3-й ударной, уже начали выдвигаться в первый эшелон. Новое ускорение и – что важно – совершенно в определенном направлении армия получила от командования фронтом 25 апреля. В этот день в армии побывал член Военного совета генерал К. Телегин. Его установка была такой: впереди по-прежнему предстоят трудные бои. Но, тем не менее, 3-й ударной необходимо усилить темп наступления. И как можно быстрее пробиться к центру фашистской столицы, в частности к району, где находится Рейхстаг. Совершенно четкое обозначение этой конкретной цели заставило всех шевелиться еще энергичнее.

Свою лепту – в полном соответствии с главной задачей момента и в целях еще большего ускорения и без того ускоренного процесса – внес и политотдел. Раздав по авангардным дивизиям девять кумачовых флагов – кандидатов на звание «победного», политорганы решили запустить механизм соцсоревнования и в «знаменосном» вопросе. Самый, казалось бы, информированный по данной теме человек – начальник отдела полковник Лисицын – в своих воспоминаниях об этом упоминает как-то вскользь. Он пространно рассказывает о солдатской инициативе водружать над отвоеванными у врага опорными пунктами обороны и узлами сопротивления самодеятельные красные флаги или, как их называли сами знаменосцы, «штурмовые флажки» [53]. Но почему-то совершенно не упоминает о том, как информировали и что обещали тем, кто первым водрузит флаг из «краснознаменной девятки». А награду, между тем, за водружение обещали немалую. Подтверждающий это документ с большим трудом удалось разыскать в архиве Министерства обороны. Датирован он был 26 апреля 1945 г . И представлял собой директиву Военного совета 3-й ударной армии командиру 79-го корпуса Переверткину. В документе содержался призыв к личному составу ускорить взятие Рейхстага. И специально оговаривалось, что командир части, подразделения, которые первыми водрузят знамя над Рейхстагом, будет представлен к званию Героя Советского Союза.

В этом же архиве нашлось и специальное обращение Военного совета, в котором утверждалось, что данную информацию «политработники довели до каждого воина, призывая их еще раз показать в этих боях свою неиссякаемую волю к победе и высокое боевое мастерство…» [54] Вроде бы о том, что «довели», подтверждал в своих воспоминаниях и генерал Шатилов. Рассказывая о том, как 22 апреля знамя Военного совета № 5 поступило в его «хозяйство», он сообщает, что «ночью в батальонах и ротах, где позволяла обстановка, накоротке были проведены митинги, на которых бойцам рассказывали о Знамени, о великой чести, которая выпадала на долю тех, кто водрузит его над поверженным Берлином» [55].

Последнее, мягко говоря, вызвало у меня недоумение. Потому что, изучая в процессе подготовки данной книги свидетельства многих непосредственных участников события, я неожиданно столкнулся с обескураживающим фактом: почти все штурмующие Рейхстаг знали про Звезду Героя за водружение над ним Красного знамени. Но что речь идет именно и только о стяге Военного совета, о его особом, заранее установленном «победном» статусе, – никто даже не подозревал. Более того, большинство рядовых, сержантов, командиров среднего звена и даже политработники чуть ли не в один голос вспоминали совсем другое – самодельные флаги, изготовленные по приказу командования или политорганов соединений и частей, принимавших участие в штурме Рейхстага. Сам главный коммисар армии Лисицын в сборнике «Последний штурм», вышедшем в свет в 1965 г ., это признал, написав, что именно эти «красные флаги батальонов, полков, бригад и т. д. в то время называли знаменами победы» [56]. И называли, между прочим, не зря. Что следует из сохранившегося в архиве донесения все того же Лисицына начальнику Политуправления 1-го Белорусского фронта. В нем черным по белому написано, что, согласно решению Военного Совета 3-й УА, в дополнение к знаменам и флагам, изготовленным в ее войсках, было учреждено еще по одному знамени на каждую из девяти девизий «в целях наступательного порыва воинов» [57].

Итак, что же изначально было «основным», а что «дополнительным»? Да и как можно было на тот момент знать, какому из знамен суждено появиться над последним опорным пунктом врага, чтобы стать общим для всех Вооруженных сил символом победы? Взяться за такое сверхъестественное «планирование» в то время могли только политорганы. Они и взялись, причем сделали это плохо. Что и прояснил мне много лет спустя все тот же Аркадий Николаевич Дементьев. Оказывается, обо всем этом мероприятии с учреждением Военным советом 3-й ударной девяти флагов, один из которых мог стать Знаменем Победы, знали лишь некоторые командиры высшего звена. И то в основном работники политотделов армии и дивизий. В ходе боев за Берлин они действительно должны были провести в войсках соответствующую разъяснительную работу и контролировать ее ход. Однако по скромному признанию много лет спустя все того же Ф. Лисицына, из-за сложной, напряженной боевой обстановки сделать это не смогли. Отсюда и лукавая оговорка в мемуарах Шатилова о проведенных по поводу знамени беседах в частях (там, «где позволяла обстановка»). А также та невнятная скороговорка, с которой этот комиссарский прокол «осветил» в своих послевоенных мемуарах их самый главный начальник в 3-й ударной армии.

С проблемой достоверности сведений, исходящих из «политуправленческого» источника, мы еще не раз столкнемся. А пока остановимся на информации генерала Лисицына, как на одной из версий, которая хоть что-то объясняет. Ну, например, почему не только несшие самодельные стяги, флаги и флажки солдаты, но и отдававшие им приказ командиры зачастую ничего не ведали о знаменах Военного совета армии, находящихся где-то в дивизионных штабах. Почему были так уверены, что Знаменем Победы будет считаться именно тот стяг, который будет водружен первым, а водрузивших его представят к званию Героя Советского Союза…

Словом, стимулов для «усиления наступательного порыва» высшее командование создало предостаточно. Жалко только, позабыло познакомить исполнителей со всеми условиями придуманного высоким начальством конкурса. Так что каждый бегущий в атаку со своим самодельным флажком и, уж тем более, с врученным ему знаменем подразделения не столько знал, сколько верил: быть бы первым, тогда и стяг этот станет символом долгожданной Победы…

Верить-то верил. Да только не ведал, что несет он под пулями не символ, а стимул – нечто вроде морковки, которую хитроумный наездник вывешивает перед носом ускоряющегося к ней «транспортного средства». А настоящий, утвержденный в верхах, символ, оказывается, тем временем неприметно лежал в армейском политобозе. И ждал судьбоносной отмашки с генеральских КП. Дабы высоко и красиво взлететь над куполом поверженного Рейхстага, над грешной, перепаханной металлом и пропитанной кровью землей…

Ну разве мог чем-то хорошим для нижестоящих закончиться этот оторванный от боевой реальности начальственный «полет»? Да конечно же, нет. Он вполне предсказуемо аукнулся всем самым плохим.

Великой путаницей. Лавиной фальсификаций. И морем обманутых солдатских надежд…

За тремя зайцами

Самое интересное, что командир корпуса Переверткин, прочитав адресованную лично ему директиву Военного совета армии от 26 апреля про розданные по дивизиям знамена, просто так уж забыть не мог. Да и сама складывающаяся на тот день обстановка вольно или невольно наталкивала его на мысль, что процедура с водружением совсем не за горами. Остановить движение наших войск, наступавших со всех сторон, гитлеровцы, конечно, уже не могли. Начиная с третьей декады апреля, контролируемая ими территория стала все больше и больше ужиматься к центру, ограниченному по периметру городским оборонительным обводом.

На карте, которая лежала на столе перед командиром 79-го корпуса Переверткина, это ужимание выглядело более чем наглядно. И достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять: еще сутки-другие – и даже от этой малости у Гитлера останется лишь узенькая полоска в самом центре Берлина, прикрытая отвесными, закованными в гранит берегами реки Шпрее (с севера) и канала Ландвер (с юга). На эту полоску, внутри которой напоследок скучковалась вся верхушка Третьего рейха, уже хищно нацеливались с противоположных направлений две группы нанесенных на карту красных стрел.

Одна из них с южного берега канала Ландвер нацеливалась на северо-запад, в направлении зданий штаб-квартиры гестапо, министерства авиации и Имперской канцелярии, в подземном бункере которой в данный момент укрывался сам Гитлер. Все эти стрелки указывали направления атак 5-й ударной армии генерал-лейтенанта Н. Берзарина и наступавших по соседству 8-й Гвардейской общевойсковой и 1-й Гвардейской танковой армий.

Однако стрелки этой группировки войск на плане заметно опережала другая, «выстреливающая» прямо с противоположного направления. Алые графические символы, показывающие направление атак с севера-запада, обозначали наступление их 3-й ударной, усиленной еще одной армией, но только Гвардейской 2-й танковой. Одна из стрелок на карте брала разгон как раз отсюда, из здания, в котором в данный момент временно разместился штаб его корпуса. Своим же острием упиралась в улицу Альт-Моабит. На ней в эти минуты в первом эшелоне вели бой части и подразделения двух дивизий его корпуса: 150-й шатиловской и 171-й полковника Негоды

От их передней линии до моста Мольтке-младший в конце Альт-Моабит – оставалось совсем ничего. А там, за серыми квадратами швейцарского посольства и министерства внутренних дел (или как его прозвала армейская разведка – дом Гиммлера) раскинулась Кёнигс-плас (Королевская площадь) со зданием германского парламента в глубине.

То, что брать этот последний оплот «германского духа» и водружать над ним победное знамя доведется воинам именно 79-го корпуса, сомнений у генерала Переверткина уже не вызывало. Но порождало – и чем дальше, тем больше – противоречивые чувства. С одной стороны, гордость, что именно его соединение будет ставить последнюю точку в этой долгой, кровавой войне. С другой – крайней озабоченности. Достаточно «тертый калач» в высоких армейских сферах, генерал отчетливо понимал, чем реально аукнется ему эта щедро дарованная судьбой историческая миссия. Как задолбают его теперь своим повышенным вниманием не только командующий армией, но и фронтом. Сколько времени, сил, нервов отнимут у него их чуть ли не поминутные «Приказываю незамедлительно…», «Исполнение доложить!», «Почему топчетесь на месте?»

Но ведь ситуация требовала максимальной концентрации на решении совсем других вопросов. В цепи непрерывных штурмовых действий никакие, даже самые результативные, действия артиллерии и танков заменить пехоту не могли. А та в изнурительных и кровопролитных уличных боях выбивалась не по дням, а по часам. Так что ее срочно требовалось усиливать. Причем не только за счет пополнения и ввода резервов второго, третьего и даже четвертого эшелонов, которые тоже, между прочим, «не резиновые». Но прежде всего более слаженными, точно выверенными в быстро меняющейся обстановке ударами по противнику. Особенно в заключительной фазе наступления. Осуществить это без дополнительных «глаз и ушей» на передовой, непосредственно докладывающих обстановку прямо сюда, в штаб корпуса, вряд ли удастся.

А тут еще весь этот «политес» с водружением знамен Военного совета! Конечно, о том, что кто-то под смертельным шквалом огня должен ухитриться оказаться с одним из них в нужное время в нужном месте – должны позаботиться те, у кого они находятся. То есть в самих дивизиях. Но где гарантия, что в пылу и суматохе боя такой важный военно-политический вопрос не будет пущен на самотек?

«Политический аспект» вопроса натолкнул генерала на мысль «размять» его с начальником политотдела корпуса полковником И. Крыловым. Бывший пулеметчик-чапаевец, сын ивановских ткачей, тот был не просто биографически и по происхождению лично близок комкору. Переверткин ценил полковника за живой, цепкий ум. А еще за отнюдь не кабинетный, чапаевской закалки характер. Уж сколько тот имел ранений и контузий: другой на его месте уже давно осел бы глубоко в тылу, на непыльной политвоспитательной работе. А Крылов, преодолев и недуги, и сопротивление врачей, вновь и вновь возвращался в строй, в действующую армию.

Словом, одна голова хорошо, а плюс мнение толкового начальника политотдела – еще лучше…

Правда, окончательного решения их недолгая беседа не дала. Но кое на что натолкнула. В частности, решили подстраховать прижившиеся в дивизиях знамена Военного совета армии своим собственным, корпусным стягом. Глядишь, в случае чего на статус «победного» он вполне сгодится. А исполнение поручить как раз специальной группе, а лучше даже двум, которые совместят в себе сразу три ипостаси: легкую штурмовую, корпусной разведки и «знаменосную». Добровольцы на это рисковое задание найдутся. Главное – поставить во главе групп толковых, проверенных в деле командиров.

Поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, Переверткин вызвал двух офицеров, которых он неплохо знал лично и, стало быть, мог больше, чем на других, положиться.

Были сборы недолги…

Этими двумя были его личный адъютант майор Михаил Бондарь и старший офицер связи штаба корпуса Владимир Маков.

Подозвав срочно прибывших к развернутой на столе карте, Переверткин сразу же «взял быка за рога»:

– Вот, смотрите, ребята: здесь Рейхстаг. Мы с полковником приняли решение сформировать две штурмовые группы – человек по 20 каждая. Посоветовались и решили назначить командирами групп вас. Как на это смотрите?

Ну как? Понятное дело: кто же из нормальных, уже изрядно повоевавших на передовой офицеров, попав в штаб, снова не рвется «на передок»? Особенно, когда вот-вот – и дожмем Гитлера…

Так что ответили дружно:

– Конечно, пойдем! (Из радиорассказа В. Макова.)

Да еще каблуками щелкнули. С чувством благодарности за доверие, так сказать…

Поставленную задачу – действовать в боевых порядках подразделений первого эшелона (Макову со 150-й стрелковой дивизией, Бондарь уходил в 171-ю) и водрузить красный флаг над поверженным Рейхстагом – приняли со всей серьезностью. Благо дело, конечно, стоящее, геройское. Вот только шансов исполнить и живым-здоровым остаться маловато.

Но война есть война. А долг есть долг. «И если не я, то кто?»

Словом, быстренько для себя поставили на этой теме точку. И лишних вопросов, например, что за флаг – задавать не стали. Это политотдела головная боль. А им что доверят, то и понесут…

А вот составом групп не преминули озаботиться – тут с кем в бой пойдешь, то и «пожнешь». Тем более что поручение из серии «поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что».

…Генеральский ответ обнадежил: добровольцев решили, в основном, набирать из артиллерийской разведки. С одной стороны, больше-то и неоткуда: у «пушкарей» в личном составе самые маленькие потери оказались, да еще и фронт в последний момент выделил армии из своего резерва шесть артиллерийских бригад. С другой, ребята в артразведдивизионах подбирались, как правило, надежные, обстрелянные. На задании они привыкли к самостоятельности. И в любых «нештатных» ситуациях действовали дерзко, слаженно, умело…

Отдав необходимые распоряжения офицерам и отпустив сначала их, а потом полковника Крылова, Переверткин снова склонился над картой.

Похоже, создание двух подвижных спецгрупп в первом эшелоне – неплохое решение. При штурме они, конечно же, ловчее со знаменем просочатся. Да и до решающей атаки еще при перемещениях в боевых порядках нужное дело сделают. Обеспечить их надежной связью со штабом – и чем тебе не собственные «глаза и уши»? Прямо с линии огня. С информацией, можно сказать, из первых рук…

Сейчас на этой линии сражались батальоны 150-й дивизии.

Связавшись ближе к ночи с Шатиловым и уточнив, что батальоны его 756-го полка уже захватили тюрьму Моабит и готовы продвинуться в глубь одноименного района, Переверткин поставил новую задачу: выйти к реке Шпрее в северо-восточной части парка Тиргартен.

На следующий день, 27 апреля, когда передовые части 79-го корпуса проделали примерно половину отмерянного им командиром корпуса пути, а сам Переверткин передвинул свой КП в стены отбитой накануне у врага тюрьмы Моабит, в расположении поддерживающих его соединение нескольких артбригад шел отбор добровольцев.

Желающих в той же 136-й бригаде, естественно, было много больше, чем требовалось. Но строгая комиссия, в которую в полном составе вошел весь руководящий «треугольник» развед-дивизиона (командир-майор Н. Максимов, его заместитель по политической части подполковник А. Яшин и начальник штаба капитан В. Абрамов), отнеслась к делу крайне ответственно. И отобрала лишь 11 человек.

«Выбирали самых сметливых, самых храбрых – тех, кто всю войну прошел и опыт имел большой», – вспоминал 40 лет спустя Владимир Анатольевич Абрамов.

Надо ли удивляться, что по таким критериям выбор неизбежно пал на бывалых бойцов – «крестников» старшего лейтенанта Н. Иванова. Что, собственно, и подтвердил в своем рассказе бывший начштаба дивизиона:

«Первыми отобрали двух командиров отделений оптической разведки – Гизи Загитова и Сашу Лисименко. В них никаких сомнений не было. С батареи звуковой разведки взяли начальника поста предупреждения Алексея Боброва. Он тоже всегда действовал впереди, рядом с противником.

Потом стали думать, кого взять четвертым. Здесь нам пособил сам Михаил Минин. Узнал откуда-то, что набирают добровольцев. Он, правда, лицом к лицу с противником не часто сталкивался. Его сильная сторона в другом была: мало кто лучше него умел дешифровать и вычислять. Но парень он был основательный, твердый в своих поступках и решениях.

Вот он-то, помню, не просто вошел, а ворвался к нам. И говорит: «Вы что же, забыть меня решили? Я тоже хочу с ребятами в последний бой идти…»

Переглянулись мы: какие тут сомнения! Максимов поспешил успокоить бойца:

– Не горячись, Миша! Мы тебя обязательно включим! Данной «четверкой» отбор, конечно, не ограничился. Выделили еще семь человек.

Дальше начали снаряжать. Чем? Ну, во-первых, нужно было снабдить ребят картами. К тому времени в бригаде прекрасные карты имелись: 25-тысячного масштаба, нанесены все здания берлинского центра. Ленинградские картографы молодцы: хорошо поработали.

Начштаба с этими документами, когда дело до раздачи дошло, тут же в адрес Минина сколамбурил:

– Ну, Михаил! Вот тебе и карты в руки!

Вручил карты. Лично от себя снял и передал трофейный бинокль. Здесь и остальные ребята из артдивизиона подключились к процессу экипировки. Кто уходящим на задание штык-нож уступал, кто со своего плеча кожаную куртку на товарища накидывал. Одежда ведь в бою тоже не последнюю роль играла: хоть и не по форме, но главное, чтоб удобно было и при движении не стесняла…» [58].

Перед отправкой на сборный пункт бригады капитан В. Абрамов еще раз проверил снаряжение участников группы. И в принципе остался доволен. Каждый имел при себе автомат ППД с запасными дисками, несколько гранат, кортик или нож, пистолет… С обмундированием вроде бы тоже утряслось. Трофейные куртки из непромокаемой ткани, как влитые, на ребятах сидели. Жаль, только погоны приторочить не успели…

Если кому-то суждено

Прибывших в штаб бригады добровольцев проинспектировал сам командир соединения полковник А. Писарев. Задание он сформулировал предельно конкретно: «Командование и политотдел 79-го корпуса, – сказал он, – доверили нашим воинам участвовать в водружении Знамени Победы. Ставлю вам в этой священной войне последнюю, но самую ответственную задачу – первыми водрузить его над Рейхстагом» [59].

После этих слов полковник подошел к Г. Загитову, который на время следования до командного пункта корпуса исполнял обязанности старшего группы, и вручил ему от имени командования и политотдела бригады сверток красного полотна без древка.

Пояснив, что так – свертком за пазухой – с ним будет удобнее во время боя, присутствующий на встрече начштаба бригады подполковник А. Бумагин приказал Г. Загитову связь держать в основном через штаб 79-го корпуса. Но ежедневно, хоть раз в сутки, докладывать ему лично – по телефону или рации – о действиях добровольцев бригады.

Дорога на корпусное КП показалась не очень близкой. А все из-за того, что моросил противный мелкий дождь. Ехать в открытой машине было зябко. Да к тому же несколько раз пришлось менять маршрут в поисках объезда: дорога то и дело упиралась в завалы, образовавшиеся в результате массированных бомбежек и артобстрелов.

Тем не менее, разведчики из 136-й артбригады на место сбора прибыли одними из первых. Поэтому до подхода основной массы добровольцев им отвели комнату, предложив – раз уж появилась такая счастливая возможность – отдохнуть.

Однако ни понятное волнение, которое владело каждым перед выходом на столь ответственное задание, ни сами мрачные помещения тюрьмы Моабит, где на время расположился штаб корпуса, как-то расслаблению не способствовали.

Поэтому часть бойцов – насколько позволяло время – разбрелась для осмотра этого зловеще известного фашистского застенка.

Из воспоминаний Михаила Минина: «Страшное зрелище предстало перед нашими глазами: одни только виселицы занимали длинный ряд, в комнатах со звуконепроницаемыми стенами и дверями в определенной последовательности были расположены самые разнообразные орудия пыток. В просторном помещении стояла гильотина, рядом с которой хранились стеклянные склянки с притертыми пробками для сбора и транспортировки крови казненных.

В некоторых одиночных камерах мы увидели складированное обмундирование немецких офицеров, казненных за участие в заговоре против Гитлера. Одна из камер до самого потолка была завалена только офицерскими фуражками, другая – мундирами, третья – сапогами и т. д. Не одна сотня, а быть может и тысяча немецких офицеров невольно оказалась «донорами» и сложила свои головы на гильотине…» [60].

Как ни ждали бойцы команды на построение, но гулко разнесшееся по коридорам объявление быть готовыми собраться на первом этаже в 20.00 по местному времени прозвучало как-то «вдруг».

Однако до назначенного времени еще оставалось с полчаса. И чтобы несколько скоротать муторно тянущиеся минуты, Г. Загитов, А. Лисименко, А. Бобров и М. Минин расположились в одной из многочисленных комнат, обставленной добротной мягкой мебелью.

На улице, по ту сторону мощных тюремных стен, глухо бухала канонада. От многочисленных разрывов тяжелых снарядов и мин ходуном ходили толстенные бетонные полы и стены.

Однако никто из «четверки» на эту грозную музыку войны не обращал никакого внимания.

И не только потому, что уже очень давно грохот и стрельба стали для них нормальным бытием, а тишина – только настораживала да откликалась звоном в ушах. Просто каждый вдруг задумался о своем. Правда, как очень быстро выяснилось, примерно об одном и том же. О покинутом давным-давно доме (где он теперь, этот дом?). Об оставленных за его порогом родных и близких, доведется ли их еще увидеть, обнять? О пройденных на войне дорогах – сколько было на них обретений! И сколько потерь…

Но вот, похоже, настал их час. Потому что впереди – самый главный, самый нелегкий в их солдатской жизни бой, до которого каждый мечтал дожить.

Так что они пойдут… И будут драться. И будут, если уж выпал такой жребий, умирать. Кто в свои неполные двадцать. Кто в свои полновесные двадцать пять. За несколько дней, часов и даже минут до Победы.

Ибо другого пути нет. И кому-то обязательно придется погибнуть, чтобы те, кому больше повезет, все же дошли…

Почти одновременно вынырнув из тоскливо затянувшейся паузы, ребята переглянулись. У всех были серьезные, сосредоточенные лица. До построения оставались считанные минуты. Словно спохватившись, Михаил Минин вытащил из кармана сложенную пополам школьную тетрадку – «радость вычислителя», как ее прозвали дивизионные острословы, – и вырвал из нее сдвоенный листок.

– Слушай-ка, дай и мне! – не сговариваясь, все остальные тоже потянулись за листочками.

Дружно зашуршали грифели по бумаге. Писали самым родным, самым близким. Тексты у всех были примерно схожи: ухожу мол, добровольно на штурм Рейхстага; поступил так, как велела совесть; если суждено погибнуть, долго не горюйте: миллионы других отдали жизнь за Родину…

Закончив писать, каждый положил свою записку в правый карман гимнастерки – туда, где всегда хранился последний патрон.

Между собой условились: кому доведется остаться живым – тот и перешлет записки родственникам погибших…

Есть такой жуткий исторический факт: спартанцы перед решающей битвой убивали своих женщин. Почему? Да затем, чтобы их никто не ждал. Считалось, что тогда не так больно умирать. Ибо только такой воин способен на полную отдачу

У многих, очень многих наших солдат война отняла самых близких, самых дорогих. Она, в некотором роде, их тоже сделала спартанцами, которым уже нечего было бояться и нечего терять.

Но ведь все же больше было таких, кому как раз было что терять. И им очень, очень хотелось жить.

Но был солдатский долг. И очень тяжелое, но осознанно принятое каждым решение: погибнуть, но победить…

Ровно в назначенное время добровольцев построили в просторном коридоре на первом этаже.

По поручению командования корпуса задачу перед ними ставил уже знакомый нам начальник политотдела всего соединения полковник И. Крылов.

Обратившись к бойцам, он повторил, в сущности, им уже известное: о решении командования сформировать из добровольцев частей корпуса и приданных ему соединений две штурмовые группы; о поставленной самим Верховным Главнокомандующим исторической задаче, которую им надлежит выполнить…

Далее полковник лично разделил строй на две группы по 25 человек в каждой. В первую, куда был назначен командиром гвардии капитан В. Маков, в основном попали добровольцы из 136-й и 86-й артбригад. Во вторую – ее возглавил майор М. Бондарь – вошли бойцы из 40-й артбригады и некоторых других частей.

Главное задание для обеих групп звучало одинаково: «Водрузить знамя над Рейхстагом!»

Уже зная, какое значение это сыграет впоследствии, сразу же подчеркну: ни о каких знаменах, подготовленных по распоряжению Военного совета армии специально для данной акции, речь даже не возникала.

Более того. Четко сформулировав задачу, начальник политотдела корпуса как бы повторил – но уже на более высоком уровне – ту процедуру, которая состоялась при отправке на задание добровольцев 136-й артбригады утром того же дня. Он вручил каждой группе по свертку красной материи. И во всеуслышание заявил (далее цитирую сказанное по свидетельству участника этой процедуры М. Минина): «Что под Знаменем Победы надо понимать первый Красный флаг или Красное знамя, водруженное над Рейхстагом. Таких знамен можно изготовить много, если найдется красный материал» [61].

Серьезность сказанного полковник И. Крылов подкрепил обещанием, «что те воины или группа воинов, которые первыми водрузят Красное знамя, будут представлены к званию Героя Советского Союза, а вместе с ними к этому высокому званию будут представлены и их прямые начальники – от командира взвода до командира дивизии» [62].

Видимо, уловив, что говорит все это бойцам, идущим почти на верную смерть, и потому сводить все к почетным, но скорее всего посмертным наградам как-то «не очень», полковник счел необходимым закончить свою речь такими словами:

– Если кому-то из вас суждено будет в этом бою погибнуть, то его подвиг Родина никогда не забудет, она позаботится и о семье погибшего…»

На этом установочная часть построения была закончена. Теперь, когда идейно-политическая составляющая их миссии была разъяснена, а составы определены, добровольцев предстояло снарядить для исполнения двух других, уже непосредственно боевых задач – разведывательной и штурмовой.

Для этого в каждую группу включили по паре радистов с рацией, а также придали отделение связистов с телефонными аппаратами и несколькими катушками полевого телефонного кабеля.

Теперь, когда первая группа отправлялась в расположение 150-й стрелковой дивизии генерала Шатилова, а вторая уходила в полосу 171-й дивизии полковника Негоды, все дальнейшее зависело только от удачи и грамотных действий самих добровольцев.

И конечно же, их командиров.

А первой группе с командиром явно повезло.

Парень с Арбата

Высокий, подтянутый, атлетического сложения Владимир Маков на артиллерийских разведчиков сразу же произвел хорошее впечатление.

И не только внешностью. Под его случайно распахнувшейся кожаной курткой с капитанскими погонами мастера оптической и звуковой разведки моментально углядели о многом говорящий опытному глазу «иконостас». Мелькнувшие в разлете маковской двубортной кожанки ордена Красного Знамени и Красной Звезды, четыре нашивки за ранения – все это свидетельствовало о том, что командир их группе попался стреляный, боевой.

Однако вряд ли из тех, кто знал капитана до войны, могли бы угадать теперь в этом матером, налитом уверенной силой мужике того долговязого восемнадцатилетнего паренька с московского Арбата, который в августе 41-го добровольцем отправился на фронт. Отправился, между прочим, не просто прервав учебу в Московском индустриальном техникуме до лучших времен, но даже не предупредив о своем решении отца и мать. Весточку прислал уже с передовой: «Простите. Не волнуйтесь. Война… »

Война, как общая беда, сразу же подхватила вчерашнего студента своим кровавым, бешеным течением. И понесла по гибельным омутам и порогам.

Первый бой рядовой Маков встретил в рядах ополченцев на Днестре. Там же решительно переборол в себе первый страх и получил первое ранение. Дальше отступал, мужал и закалялся аж до самого Севастополя. Здесь в октябре 1941 г . среди уже успевших хлебнуть фронтового лиха представителей различных родов войск отобрали самых отчаянных. И влили в состав 7-й бригады морской пехоты. В бригаде, которой командовал легендарный полковник Е. Жадилов, насчитывалось четыре батальона. Из задиристых, быстро набравшихся фирменного флотского куража комсомольцев создали пятый. В него-то попал и быстро дослужился до старшины 2-й статьи бывший студент, бывший рядовой-ополченец Володя Маков.

Дальше начались беспощадные, кровопролитные бои за каждый рубеж, за каждый метр севастопольской земли.

А как же иначе? «Нас мало, но мы в тельняшках…» И сам Сталин дал приказ: «Севастополь не сдавать! Оборонять всеми силами… »

Ну и обороняли. Немец бил с воздуха, давил танками. Морпехи отвечали максимальным сокращением дистанции. А сократив, били фрицев по мордам, танки – по щелям. Кто залезал на броню, подпалив машину, а заодно и себя бутылками с зажигательной смесью. Кто, обвязавшись гранатами, ложился под траки…

С ходу взять Севастополь фашистским гадам не дали. Дрались бескомпромиссно. Так посмотреть: сил вроде бы и для обороны – и то не хватало. А они ведь еще и в контратаки ухитрялись ходить! Во время декабрьских боев 1941-го бригада уничтожила более 2500 гитлеровцев. Правда, и сама осталась с батальонами по 200—300 человек в каждом, не более….

А что удивляться? Врага дожимали «на полундру», исключительно в плотном бою. А там: «Родина моя! Земля русская! Умираю, но не сдаюсь… »

Так довоевали до лета 1942 г ., когда немецкие войска, сконцентрировав многократно превосходящие силы, навалились на всех участках обороны Севастополя. Отойдя с Федюхинских высот, жадиловская бригада уперлась на Сапун-горе – многоступенчатой 150-метровой скале, «державшей под прицелом» всю долину. Фрицы, чтобы отбить эту стратегически важную точку, шли на любые жертвы. Но морская пехота себя давно не жалела. Очень скоро даже от тех «скукоженных» батальонов почти что только названия и остались: в бою оперировали ротами, а в роте… шесть человек.

В начале июля, когда сражение развернулось непосредственно в городских кварталах, Верховное Главнокомандование приказало оставить Севастополь. Рота, в которой воевал старшина Маков, осталась в частях прикрытия. Почти полностью отрезанные от основных сил, страшно измотанные, страдающие от нехватки воды, еды, боеприпасов, моряки сражались на одной злости.

Никто уже не думал ни о жизни, ни о смерти. Только в редкую минуту недолгой передышки посматривали назад, чтобы со смешанным чувством исполненного долга и горечи за собственную, уже по существу решенную судьбу увидеть, как уходят, оставляют Севастополь наши корабли…

Последний, 245-й день обороны города вспыхнул для Макова огненным фейерверком в глазах с последующим провалом в долгое небытие. Что было дальше, кто из однополчан тащил его на своем горбу и транспортировал по воде до маячившего на рейде суденышка, как доставили на Большую Землю, как везли на санитарном поезде в Саратов – все это он совершенно не помнил. Очнулся только на шестые сутки, на операционном столе, после того как из него извлекли 18 осколков.

После такого люди обычно заканчивают свой век инвалидами. Но здоровье у юного старшины оказалось под стать характеру – богатырское. Уже через четыре месяца, буквально накануне выписки из госпиталя Маков вполне по-гвардейски обмывал с друзьями орден Красного Знамени, которым был отмечен еще за Севастополь и который наконец-то «догнал» бойца в глубоком тылу, на излечении.

Так что правы были артиллерийские разведчики – новые его подчиненные, по достоинству оценившие и саму награду, и ее хозяина. Такой орден, да еще в скуповатые на награды первые два года войны – это, считай, «Героя» дали, не меньше…

Ну а сам герой на лаврах не почивал. Добился направления если не сразу на фронт, то по крайней мере в тыловой город Омск, на курсы младших лейтенантов.

По окончании род войск пришлось поменять. Но, в общем-то, равноценно: из доблестной морской пехоты перешел в разведку стрелковой части.

Участок приложения восстановленных сил опять же попался вполне геройский. Располагался он на Западном фронте. А то, что на нем происходило, в планах Генштаба последовательно называлось «Ржевско-Вяземская операция», «Ржевско-Сычевская операция» и, наконец, операция «Марс».

Несмотря на наличие в названиях конечной цели операций – освобождение г. Ржева, ни в первой, ни в двух последующих существенных успехов нашим войскам достигнуть не удалось. Отечественные профессиональные патриоты о том вспоминать не любят, но факты вещь упрямая: наши заслуженно прославленные военачальники Конев и сам Жуков действовали здесь далеко не лучшим образом. Для последнего этот неуспех был особенно болезненен. Ведь прошел только год, когда в битве под Москвой Жуков, вопреки навечно закрепленному за ним званию «короля наступления», убедительно продемонстрировал талант как раз иного рода – «мастера обороны».

Однако под Ржевом Жуков схлестнулся с одним из лучших немецких «оборонщиков» – генералом Вальтером Моделем.

И проиграл. Несмотря на огромные усилия и жуткие потери, в намеченные самим Жуковым сроки Ржев так и не был взят. А начатая 25 ноября 1942 г . операция «Марс» вообще превратилась в кровавую бойню. И к середине декабря, окончательно выдохнувшись, была прекращена. Ржев освободили только через три месяца. И конечно же, ценою невероятного напряжения со стороны рядового и офицерского состава. Ведь потери действующих в данном районе частей Красной Армии составили в тот раз полмиллиона (!) убитых, раненых и плененных…

Маков успел поучаствовать в ржевском побоище на самом последнем, завершающем этапе. Что не помешало ему многократно и даже в избытке познать тот распространенный у нас способ ведения боевых действий, где безответственность и бестолковость одних в итоге более или менее перекрывались беззаветным мужеством и невероятной стойкостью других.

Вот и на этот раз поле боя все же осталось за нами. Но, по обыкновению, уж больно густо усеянное телами победителей…

Макову в этой однозначно убийственной для рвущихся вперед лотерее снова посчастливилось уцелеть. Как и несколько позже, во время жесточайшей рубки под Старой Руссой, где по всем драматично сложившимся тогда обстоятельствам спать бы ему вечным сном в тесно набитой однополчанами братской могиле. Но Маков остался жив. А только в очередной раз – и довольно тяжело – был ранен.

Другого, глядишь, после второй такой серьезной передряги списали бы из армейских рядов подчистую.

Но не Макова. Более или менее сносно «залатав пробоины», он снова прорвался на фронт: на этот раз «в распоряжение командования 3-й ударной армии».

Прием щадящих здоровье процедур на отдаленном от передовой КП командующего фронтом Макова не устраивал категорически. Поэтому навоевавшийся, казалось бы, до изжоги капитан при каждом удобном случае или поручении все равно обнаруживался «на передке», получал очередное ранение, наспех перевязывался в медчасти и снова лез туда, куда, как говорится, сам черт не гоняет…

В конце концов, после освобождения Риги (октябрь 1944 г .) неугомонного офицера передвинули поближе к столь любезным его сердцу боевым порядкам. В штабе 79-го корпуса капитан Маков занял должность старшего офицера связи. Отныне, не сильно засиживаясь на командном пункте, он имел разнообразные возможности заниматься боевой, а не канцелярской работой. Очень скоро в этом столь желанном для себя качестве офицер Маков преуспел настолько, что после Варшавы его «нагнала» очередная высокая награда – орден Красной Звезды. В следующий раз Маков отличился уже во время наступления на Берлинском направлении. На пути от реки Одер корпус на своем пути встретил четыре водных канала на реке Шпрее. Форсирование их было сопряжено с большими трудностями. Враг держал каждую переправу под сильным огнем. Для оказания помощи соединениям, форсировавшим эти водные преграды, штаб корпуса направил самых смелых солдат и офицеров. Гвардии капитан Маков руководил переправами как раз подразделениями одного из полков 150-й дивизии. И сделал это, как отмечалось потом в наградном листе, «с честью, невзирая на опасность для жизни». После чего толкового, храброго, не боящегося отлучиться на передовую и чувствующего себя там как рыба в воде капитана заметил сам командир корпуса генерал-лейтенант С. Переверткин.

Заметил и вспомнил как раз в тот момент, когда остро потребовался офицер – командир группы для выполнения особой важности и сложности задания по захвату Рейхстага.

«Самолюбие не позволяло утонуть…»

Конечно, всего этого бойцы из только что сформированной группы о своем командире не знали. Но главное было понятно. Да и сам капитан, молниеносно перехватив профессионально цепкий взгляд разведчиков на свои боевые награды, счел необходимым сыграть «на понижение»:

– Много раз меня представляли. Но каждый раз наградные где-то терялись. Да и как им было меня обнаружить? Если только представят, а меня, словно нарочно, то в госпиталь отправили, то в другую часть перевели. Словом, не везло. Несколько раз даже тонул. Но каждый раз самолюбие не позволяло просто так бесславно погибнуть…

В дальнейшем узнали разведчики и другие любимые присказки своего командира, из которых следовало, что храбрость у него была, что называется, с «умом». Например, «герой-то герой, да не поступай так, чтобы голова с дырой». Или «умей врага убить, а себя сохранить».

Поскольку проводник, с которым группа должна была следовать в боевые порядки 150-й дивизии, куда-то запропастился, В. Маков, дабы попусту не терять времени, решил, пока суть да дело, обсудить с бойцами некоторые наиболее важные моменты предстоящего задания.

Прежде всего, он предупредил, что группе – в зависимости от обстоятельств – придется действовать или в боевых порядках передовых батальонов, или, разбившись на четверки-пятерки, совершенно самостоятельно. При этом – опять же в зависимости от ситуации – осуществлять, казалось бы, совершенно взаимоисключающие задачи: например, сочетать разведку, где главное – скрытно наблюдать и себя не обнаруживать, с более чем явными атакующими действиями в духе «бури и натиска». Знамя корпуса при этом предполагалось водрузить над Рейхстагом по двум сценариям: идти впереди атакующих и первыми ворваться в здание или, если позволит обстановка, незаметно просочиться внутрь еще до подхода передовых стрелковых подразделений, чтобы закрепить его на видном месте как сигнал к общему штурму. Впрочем, до этих «деталей» еще надо было дожить.

Понимая, что в разведке сидящие перед ним бойцы сами кого хочешь научат, Маков основное их внимание сосредоточил на том, к чему, как показал опыт боев в Берлине, наши солдаты были готовы похуже – к тактике ведения уличного боя. Противник, пояснил он, широко применяет фаустснаряды, от взрыва которых легко обрушиваются стены сгоревших зданий. Но от обвалов есть действенный способ защиты: как только услышите грохот обрушивающейся кирпичной кладки, немедленно перемещайтесь в проемы дверей или окон первого этажа, забегайте под своды арок. Благо обычно обваливаются стены верхних этажей, а нижние, как правило, остаются целыми.

Максимальная концентрация при передвижении по открытому пространству. Улицу поперек следует преодолевать без малейших задержек, на одном дыхании. А вдоль нее перемещаться короткими, быстрыми перебежками от укрытия к укрытию.

«Особая песня» – поведение при захвате помещений и внутри них. На рассмотрении этого вида штурмовой операции, как явно для них доминирующей, Маков счел необходимым задержаться подольше. В городском оборонительном бое, пояснил он, противник использует в первую очередь подвалы и первые этажи: они менее уязвимы при артиллерийском и минометном огне.

– Надо учитывать эту особенность при атаке, – предупредил капитан. – При захвате здания прежде всего старайтесь через окна быстро забросать гранатами тех, кто находится в подвалах и на первых этажах. А после разрыва – сразу же, не мешкая и не давая врагу опомниться, влетайте в помещение. Дальше пусть автомат работает…

Касательно непредвиденных обстоятельств по мере выдвижения к Рейхстагу капитан предупредил, что следует быть готовыми к любым неожиданностям. Например, если противник разрушит мосты через Шпрее, то водный рубеж придется преодолевать вплавь или на подручных средствах…

Поинтересовавшись у разведчиков, кто говорит или хотя бы понимает по-немецки (оказалось, М. Минин) и перебросившись по этому поводу шутками с Лешей Бобровым – тот больше в бою «на кулаках» с ними объяснялся – Маков счел необходимым заметить особо:

– Товарищи! В Берлине находится немало гражданских лиц, преимущественно стариков, женщин и детей. Командир и начальник политотдела корпуса предупредили меня, чтобы ни в коем случае мы не допускали напрасных жертв среди гражданского населения.

В конце разговора, задумчиво поглядев на скучковавшихся вокруг него бойцов, командир группы вдруг спросил:

– А кому же мы знамя поручим нести?

– Разрешите, товарищ капитан! – выступил вперед Г. Загитов. – Вот младший сержант Минин – он парторг батареи. Я предлагаю доверить ему.

Под общее одобрение Маков вдобавок к уже имеющемуся у младшего сержанта знамени, полученному им в штабе артбригады, передал еще один сверток красной материи – на этот раз врученный командованием корпуса.

Так под кожанкой на груди у Михаила Минина оказались два плотно свернутых полотнища обыкновенного кумача. Без всякой символики и надписей. И конечно, без древка: ведь впереди их поджидала череда опаснейших схваток, где руки надлежало держать свободными для оружия…

Да и сами полотнища следовало разместить на себе как можно компактнее. Поэтому, чтобы их уплотнить, Г. Загитов и М. Минин оборвали продольную и поперечную стороны «бригадного» полотна, подогнав его по размеру к тому, что вручил полковник И. Крылов[63].

…Проводник из 150-й дивизии объявился где-то только к 10 часам вечера. Задержку свою объяснил просто: по дороге несколько раз попадал в зоны артиллерийского и минометного обстрела. По этой причине пришлось то искать спасения в первом попавшемся укрытии, то резко отклоняться от маршрута, то петлять в лабиринтах руин и малознакомых улиц. Естественно, и поплутать пришлось. Не без того…

О том, что с ориентированием у проводника проблемы, выяснилось сразу же, как только их невеликий отряд нырнул в ночную темноту. Шли, строго соблюдая маковский приказ: разбившись на мелкие группы по три-четыре человека, строго друг за другом, след в след. Впереди проводник с двумя добровольцами, за ними капитан Маков с А. Бобровым и два радиста с рацией. Далее тройка Загитов, Лисименко, Минин. Замыкали цепочку остальные добровольцы и отделение связистов.

С наступлением темноты артиллерийско-минометный огонь со стороны противника заметно ослаб. Отзвуки и сполохи сильного боя доносились только в нескольких километрах к югу и юго-западу. Оттуда, как потом выяснилось, навстречу 3-й ударной рвались соединения бронированных корпусов 1-й и 2-й Гвардейских танковых, 8-й Гвардейской и 5-й ударной армий. С южных районов Берлина к центру двигались соединения 1-го Украинского фронта, и, в частности, 7-я Гвардейская танковая армия генерала Рыбалко.

К ночи с 27 на 28 апреля в результате глубоко продвинувшихся к центру города армий двух фронтов берлинская группировка противника удерживала лишь узкую полосу в сердце столицы. С востока на запад эта полоса тянулась на 16 километров в длину и два—три (в некоторых местах до пяти) километров в ширину. Теперь вся занимаемая врагом территория находилась под непрерывным воздействием нашей артиллерии. Так что можно было осуществлять план, о котором маршал Жуков вечером следующего дня доложил лично Верховному: расколоть окруженную в берлинском центре группировку, после чего оставшиеся очаги обороны уничтожить по частям…

Пока соединения с юга, юго-востока, и в первую очередь 5-я ударная армия генерала Н. Берзарина, пробивались в направлении Герман Геринг-штрассе, к находящимся сбоку и чуть позади к Рейхстагу зданиям посольского квартала, Имперской канцелярии и министерства авиации, наступавшая с северо-запада 3-я ударная чуть затормозила свое продвижение до утра. Что, естественно, и выразилось в некотором временном ослаблении артиллерийско-минометного противостояния в данном районе.

Походную жизнь группы капитана В. Макова это обстоятельство, однако, не очень-то облегчило. Двигаться ходко все равно не получалось.

А все потому, что проводник часто останавливался, как-то неуверенно озирался и часто бросался то в одну, то в другую сторону. Пока не стало совершенно ясно, что он окончательно запутался и толком не ведает, куда идти…

Сильно, но про себя, его обматерив, капитан внешне остался совершенно невозмутим. Да и винить потерявшего дорогу «поводыря», честно говоря, было сложно. Дома вдоль улиц и переулков, по которым, преодолевая завалы и обходя зоны обстрела, пробиралась группа, были разрушены или сожжены. В этом фантасмагорическом нагромождении руин, да еще в ослепляюще-контрастной игре светотени от пожаров и ночной перестрелки, никакие ориентиры не работали. К тому же, по некоторым наметкам, штаб 150-й дивизии несколько часов назад должен был сменить свое расположение. Поэтому даже в той точке на карте Макова, куда группе надлежало следовать, шатиловцев уже не было.

К счастью, все на той же карте значилось местонахождение штаба одного из полков 150-й дивизии, выведенного генералом Шатиловым во второй эшелон. Добравшись туда, можно было уже с большей степенью точности разобраться в том, где что…

Конечно, продвижение – хоть по карте, хоть с толковым проводником – по ночному воюющему городу, где обстановка и расположение противоборствующих сил меняются чуть ли не поминутно, занятие сложное и опасное. Слишком велика вероятность напороться в этой чересполосице на засаду или даже попасть в лапы к врагу.

Но Бог миловал! К рассвету 28 апреля 1945 г . группа капитана В. Макова благополучно добралась до штаба 674-го стрелкового полка – первого пункта, откуда начался ее драматический путь к короткой славе и долгому забвению…

Несколько замечаний: кратких и необходимых

Вся последующая история штурма Рейхстага и водружения над ним знамени на протяжении многих лет была так заговорена, запутана и фальсифицирована, что весь дальнейший рассказ мы постараемся вести так, чтобы максимально точно привязать изложение к времени и месту.

Во избежание нового искажения при описании того или иного эпизода мы сведем воедино документы и свидетельства таким образом, чтобы читателю легче было разобраться в том, что можно считать установленным фактом, а что оказалось не свободным от послевоенной подчистки и субъективизма.

Особое предпочтение при этом мы, естественно, отдадим рассказу непосредственных участников события. Таким, например, как бывший командир первого батальона 756-го стрелкового полка 150-й дивизии капитан Степан Андреевич Неустроев. Или боец приданной его подразделению штурмовой группы младший сержант Михаил Петрович Минин.

Такое предпочтение продиктовано двумя обстоятельствами. Во-первых, во время штурма Рейхстага оба находились в первом эшелоне атаки. Во-вторых, написанные ими воспоминания выдержали обстоятельную проверку у авторитетных специалистов по военной истории, перелопативших и исследовавших в поиске истины тонны архивных материалов.

К огромному сожалению, столь ценные для потомков свидетельства были изданы местными издательствами, мизерными тиражами и большинству читателей, по существу, неизвестны. Поэтому придется чаще, чем это обычно бывает, обращаться к их текстам.

И уж конечно, не премину впервые поделиться информацией из собственного журналистского архива. Это, в первую очередь, переписка и аудиовидеозаписи бесед «вживую» с теми, с кем посчастливилось общаться лично. А также расшифровки устных рассказов некоторых из них, чьи свидетельства чудом сохранились до наших дней благодаря стараниям замечательной, но, увы, уже рано ушедшей из жизни журналистки Людмилы Николаевны Анненковой. В 1987 г . в своей радиопередаче «Рассказы о героях – строки из Великой Отечественной» она отважно предоставила эфир тем, кто целых четыре десятилетия до того был «высочайше засекречен». Пять лет спустя, по великому равнодушию и халатности работников Радиокомитета эти уникальные аудиозаписи «за ненадобностью» были размагничены. К счастью, в семейном архиве журналистки сохранились ее рабочие материалы. И благодаря стараниям ее супруга – ветерана Великой Отечественной войны, известного врача, профессора Генриха Антоновича Аненнкова записи удалось восстановить…

И наконец, еще один ценный источник. В конце 2001 г . журналистская судьба свела меня с преподавателем Национального технического университета Украины профессором Валентином Денисовичем Чернышевым. О нем – в конце войны старшем лейтенанте, командире разведки 322-го отдельного артиллерийского дивизиона особой мощности, в данном повествовании уже рассказывалось. Важно, что в те последние дни последней битвы Великой Отечественной войны старший лейтенант Чернышев корректировал огонь батарей дивизиона, находясь в непосредственной близости к целям в центральных районах Берлина. В отличие от главных героев нашей истории из 3-й Ударной – в том числе группы капитана В. Макова, наступавших на Рейхстаг с севера, северо-запада, Чернышев со своими разведчиками перемещались и передавали в свой штаб данные с прямо противоположного, юго-восточного направления. Его чрезвычайно важные, уточняющие и дополняющие общую картину сражения за Рейхстаг свидетельства также помогут нам восстановить реальную картину того, что так старательно и настойчиво замалчивалось или искажалось в течение последних шестидесяти лет.

Почему? Из-за чего? – об этом речь пойдет дальше.

А пока постараемся, как можно точнее воссоздать картину происшедшего по дням, а где возможно – даже и по часам…

Глава 4

Штурм Рейхстага

28 апреля 1945 г . Утро. Бои совсем не местного значения

Итак, ранним утром 28 апреля группа капитана Макова благополучно добралась до штаба 674-го стрелкового полка, который находился во втором эшелоне дивизии генерала В. Шатилова. Отсюда до моста Мольтке через Шпрею, к которому во второй половине дня выйдет батальон Неустроева, оставалось совсем немного: каких-то полтора – два километра.

Но круты и малопредсказуемы дороги на войне! Частенько кажется – вот она, цель, совсем рядом: только руку протяни. Ан не тут-то было! По метру, по сантиметру приходится пробиваться к ней, теряя не минуты, а часы и даже дни.

Обстановка, которая царила в полковом штабе, больше напоминала цыганский табор. В просторном подвальном помещении и коридорах, непосредственно примыкавших к штабным комнатам, бродили, сидели, лежали гражданские немцы всех возрастов и, похоже, целыми семьями. Здесь же развернулся и медпункт полка.

Не желая без толку толкаться в этой круговерти, капитан В. Маков оставил за старшего Алексея Боброва, а сам отправился на поиск кого-либо из штабных, чтобы навести справки и уточнить дальнейший маршрут.

Ребят, между тем, после полного хлопот предыдущего дня и не менее утомительного ночного перехода совершенно сморило. И притулившись в углу обширного полуподвала, они в полной уверенности, что штаб надежно охраняется, безмятежно забылись в глубоком сне…

Когда узенькая предрассветная полоска в единственном не засыпанном целиком землей полуподвальном окне сменилась ярким светом начавшегося дня, здание тряхнули несколько последовавших один за другим мощных взрыва.

Из воспоминаний Михаила Петровича Минина:

«Неожиданно в наше помещение влетел капитан В. Н. Маков. На его суровом лице не было ни тени испуга. Сбросив с плеч изорванную в клочья перину, он озабоченно спросил:

– Все ли живы?

К счастью, у нас никто не пострадал. Затем он скомандовал:

– Бобров, возьми десять человек и быстро по внутренней лестнице – на второй этаж! Забросайте через окно фаустников гранатами и автоматным огнем отрежьте пехоту противника, которая засела в соседнем доме. Остальным оставаться здесь и не выходить во двор, так как единственный выход отсюда противник обстреливает из пулемета.

Как потом выяснилось, Маков попал под обстрел фаустников. Рядом с ним разорвалось два снаряда, но командир успел прикрыть себя попавшейся под руку периной. Перина оказалась в клочья разорванной осколками, а Маков остался невредим» [64].

Однако штаб полка и оказавшиеся в нем волей случая разведчики влипли в весьма неприятную историю. Собственно, во многом ее создало само полковое командование. В ту ночь оно почему-то не сочло нужным выставить надежное охранение. Видимо, еще не сталкивалось с тем, на чем уже обожглись другие: в условиях плотной, хорошо им знакомой городской застройки немцы легко заходили хоть с фланга, хоть с тыла и били в тот момент, когда этого меньше всего ожидаешь.

В результате собственной промашки штаб оказался наглухо отрезанным от полковых стрелковых рот. А нападавшие, стоило им лишь отгрести землю от полуподвальных окон, могли легко забросать всех находящихся в помещении гранатами или расстрелять в упор фаустснарядами.

Эту угрозу своими исключительно своевременными, умелыми действиями сорвали Леша Бобров и другие добровольцы. Дружно встретив фаустников гранатами, они не только сбили их наступательный порыв, но и заставили попятиться назад. А тут и резервная рота полка подоспела. Вместе с присоединившейся к ней штурмовой группой, которую В. Маков вывел в полном составе на подмогу, бойцы загнали нападавших в соседний дом.

Финал этой скоротечной, но жаркой схватки оказался с сюрпризом. Из объятого пожаром здания вдруг стали выскакивать немецкие автоматчики, одетые… во все гражданское.

Последнее навело разгоряченных боем солдат на подозрение, что именно прибившиеся к нашему расположению ряженые «гражданские» и навели фаустников на штаб.

Неизвестно, во что вылился солдатский гнев, если бы не жесткое вмешательство начштаба полка. Строго приказав всем успокоиться, он через переводчика разрешил мирным гражданам остаться под прикрытием мощных полуподвальных стен, однако дал при этом указание перевести их в соседнее помещение котельной, которое к тому же являлось несравненно более безопасным местом.

…Около 9 часов утра (здесь и далее время указывается местное, отличающееся от московского, – плюс два часа), подкрепившись из полкового котла (продуктов с собой у ребят не было) и пополнив боеприпасы, группа отправилась дальше, в район, где на подходах к реке Шпрее сражались передовые подразделения дивизии Шатилова.

Примерно через час группа капитана Макова сравнительно благополучно добралась до места, где улица Альт-Моабит плавно переходила в Инвалиденштрассе. Отсюда до Шпрее и пересекающий ее мост Мольтке-младший оставалось совсем ничего. В мирные дни неспешным шагом весь путь занял бы от силы четверть часа. Но сейчас…

Из обстановки, которая сложилась к этому моменту на Альт-Моабитштрассе, стало ясно, что утренний случай с нападением на штаб полка отнюдь не был случайным, а являлся результатом продуманной, сознательно взятой противником на вооружение тактикой. Скрытно выдвигаясь за спину нашим передовым частям и разместив за каменными стенами домов пулеметные расчеты и фаустников, гитлеровцы получили прекрасную возможность «пережимать» коммуникационные артерии наших ближайших тылов. Отсекать или, по крайней мере, мешать нормальному продвижению к передовой боеприпасов и подкреплений.

Таких импровизированных, возникших в мгновение ока вражеских опорных пунктов на пути группы оказалось немало: на одной только Альт-Моабитштрассе, точнее вдоль квартала по ее левой стороне, разведчиков поджидало сразу несколько засад.

Получалось, что прежде чем приступить к выполнению полученного от командования корпуса задания, группе предстояло всласть повоевать в качестве обычного пехотного подразделения.

Решение капитана Макова пробиваться предполагало два маневра. Прежде всего, тщательную разведку подходов к вражеским огневым точкам. А дальше по обстоятельствам: или их обход, или уничтожение.

Для нащупывания обходной дороги капитан отправил по Инвалиденштрассе трех разведчиков во главе с Мининым. А нескольким добровольцам, среди которых оказались Бобров и Загитов, поручил «вскрыть» систему огня оказавшихся на их пути засад.

Миссия Михаила Минина и его товарищей чуть-чуть не закончилась для них расстрелом в упор. Пройдя метров сто по заданному маршруту, разведчики напоролись на большую группу немецких солдат, засевших в массивном, п-образной формы, доме. Лишь мгновенная реакция и слаженные действия помогли бойцам живыми и невредимыми вырваться из западни. Поочередно прикрывая друг друга (пока один перебегал опасную зону, его товарищ длинными автоматными очередями по окнам мешал противнику вести прицельный огонь), ребятам удалось сначала проскочить к высокой насыпи, а потом, воспользовавшись этим надежным укрытием, без особых помех вернуться к исходной точке своего непродолжительного рейда.

Ясно, что теперь предстояло опробовать второй вариант. Команда, где верховодили Бобров и Загитов, сработала исключительно точно. На основе раздобытых ими разведданных группа обошла занятое противником здание на Альт-Моабитштрассе с севера и под прикрытием бетонного фундамента с возвышающейся над ним металлической оградой незаметно подобралась на дистанцию, с которой было удобно забрасывать противника гранатами и поражать автоматными очередями.

Расчет оказался верным. Поэтому в результате первой же атаки сопротивление противника было подавлено, а деморализованные «фрицы», побросав в подвале оружие, оставив там раненых и убитых, подняли руки и потянулись наружу сдаваться.

– Более тридцати немецких солдат пленено. Около пятнадцати убито. Пленных с одним нашим раненым отправляю в тыл, – так капитан Маков доложил по рации в штаб корпуса о результатах уже второго за день боестолкновения.

Конечно, на фоне масштабных передвижений корпуса успех небольшой штурмовой группы выглядел лишь маленьким, частным эпизодом. Поэтому ответ из штаба корпуса напомнил капитану о главном:

– Продолжайте выдвижение в указанный вам район! Прибытие немедленно доложите!

28 апреля. Полдень. Привычная работа

Легко сказать: «продолжайте выдвижение»! Только группа двинулась дальше по Альт-Моабитштрассе, как почти тут же и в том же квартале снова оказалась под прицельным вражеским огнем. На этот раз стреляли явно с приличного расстояния, но весьма точно. Для опытных разведчиков не составляло труда определить: снайперская работа. И с помощью бинокля быстренько засечь: снайперы били с верхней площадки заводской трубы, которая возвышалась над домами метрах в 300—400.

Достать этих «воздушных стрелков» на таком расстоянии, когда все вооружение группы гранаты да автоматы, было невозможно.

Но не зря говорят, что для разведчика первое дело – наблюдательность.

Все и без того всегда первым подмечающий Алексей Бобров углядел неподалеку две наши замаскированные САУ (самоходные артиллерийские установки). Показал на них Саше Лисименко.

«Тот, – вспоминал потом В. Маков, – уже разобравшись, что стреляют с трубы, подполз ко мне и говорит:

– Товарищ капитан, вон наши самоходки стоят!

Мы подползли к машинам, постучали по броне. Командир из люка высунулся. Мы ему:

– Слушай, «гансы» сверху нам пройти не дают. Помоги огоньком!

Тот:

– Без вопросов. Уточни цель!

Уточнили. «Самоходчики» немного повозились: у САУ ведь башня не вращается. Ну, развернулись всем корпусом. И так врезали, что вторым снарядом верх трубы начисто снесло. Вместе со снайперами, естественно… »

Однако «недолго музыка играла»! Лишь метров пятьдесят без особых помех преодолели, как снова – «стоп, машина»: плотный оружейно-пулеметный огонь. Опять пришлось залечь…

Понятно, что не в последний раз. К тому же потери пошли. К середине дня один связист был убит, два бойца ранены и один контужен…

Стало ясно, что дальше так двигаться смысла нет. На их пути подобные очаги будут попадаться на каждом шагу. И если втянуться в частые, тягучие схватки по их подавлению, группа не то что до Рейхстага – до реки Шпрее не дойдет…

Заново оценив ситуацию и помня строгое штабное напоминание «о главном задании», В. Маков принял решение без крайней нужды на рожон не лезть. И где возможно – обходить и маневрировать. По Инвалиденштрассе, на левой стороне которой утром младший сержант Минин с бойцами наскочили на большую группу «фрицев», передвигаться, судя по данному эпизоду, будет так же муторно, как и по Альт-Моабитштрассе. Значит, стоит попробовать уйти переулками правее с выходом на параллельную улицу.

Но и «правее» группа напоролась на ожесточенное сопротивление. Только ее авангард выскочил к небольшому, с виду очень тихонькому скверу, как тут же с дальнего угла обрушился на разведчиков убойный огненно-свинцовый ливень.

Ну что? Опять пятиться, обходить? Решили подавить.

Словом, снова втянулись в затяжные схватки, которые по мере приближения к передовой становились все более частыми и ожесточенными. В нескольких эпизодах судьба группы просто повисала на волоске. А один раз добровольцы вообще оказались в окружении. И все вроде бы поначалу неплохо складывалось.

Под прикрытием полуразрушенных стен, которые совсем недавно принадлежали ряду строений, группа без всяких помех проникла в особняком стоящее неплохо сохранившееся здание, часть которого выходила на набережную Шпрее. По расчетам Макова, батальоны и полки 150-й и 171-й дивизий должны были находиться где-то уже совсем рядом.

Нужно было лишь уточнить, где именно. Что было не так уж и просто, поскольку трескотня интенсивных уличных перестрелок, то и дело перекрываемых мощной канонадой более серьезных калибров, доносилась сразу с нескольких направлений.

Так что пока увлеченно вычисляли, где же именно сейчас бьется батальон Неустроева; пока разбирались, что переправа, видная из выходящих на набережную окон, как раз и есть тот самый мост Мольтке, к которому они пробиваются почти целые сутки, несколько отвлеклись. А когда спохватились, пришлось срочно занимать круговую оборону. И под огнем противника спешно отсылать связистов к своим.

Понимая, что схватка может затянуться и боеприпасы надо экономить, Маков приказал подпускать «фрицев» поближе и бить только наверняка.

Связисты тем временем не подкачали. Можно сказать, по-наглому, прямо под носом у врага протащили проводную связь аж до командного пункта 756-го полка. Причем, подсоединились аккурат в тот момент, когда полковник Зинченко получал по телефону очередную накачку от комдива Шатилова – медленно-де двигаетесь.

Двигались между тем совсем неплохо. И штабы свои – в полном соответствии с требованием вышестоящего командования – периодично передвигали: первый – поближе к батальонам, второй – к стрелковым полкам. Подразделения первого эшелона атаки у Зинченко, и в первую очередь батальон Неустроева, уже вышли к Шпрее и заняли позицию чуть правее моста Мольтке. Слева от них начал разворачиваться батальон старшего лейтенанта Самсонова из 380-го полка соседней 171-й дивизии. Так что можно было начать подготовку к форсированию реки. О чем, сняв трубку полевого телефона, Шатилов собирался уже было доложить Переверткину. Но командир корпуса опередил его своим встречным звонком и нетерпеливым вопросом:

– Ну что там у тебя? Не телись, поддерживай непрерывность действий! И мы тебя поддержим!

Убедившись, что «шатиловцы» и их соседи времени все же не теряют, Переверткин счел разговор оконченным. И буркнув: «Жди приказа! Конец связи!», повернулся к начальнику штаба корпуса:

– Нужно срочно усиливать стрелковые полки у Шатилова и Негоды танками и артиллерией! И подоприте их 201-й дивизией из второго эшелона! Просто так этот мост не перескочишь. А в нем сейчас – вся наша судьба…

На фоне сразу нескольких крайне важных, требующих немедленного и точного решения дел из внимания комкора Переверткина как-то выпал пока еще не такой горящий, но и по крайней мере совсем не второстепенный вопрос: куда же подевались сутки тому назад отправленные в «хозяйство» Шатилова группы Макова и Бондаря?

Но то, о чем еще не ведали ни командир корпуса Переверткин, ни только что пришпоренный им Шатилов, уже точно знал командир 756-го полка Зинченко.

Потому что именно на его КП звучал сейчас по телефону голос Гии Загитова: из окруженного фашистами дома на набережной тот настойчиво просил проверить связь со штабом 136-й артбригады. Причем как раз не по телефону, а по рации. Просьба эта была вызвана тем, что проводную связь с минуты на минуту могли перебить. И потом поди попробуй в условиях окружения ее восстановить! А на позывные имевшейся в группе рации штаб родной бригады почему-то вот уже который час вообще не откликался.

Что там наколдовали спецы – не суть важно. Но можно понять радость ребят и самого Макова, сильно намаявшегося из-за вынужденно долгой «радионемоты», когда штаб бригады вдруг откликнулся…

Теперь артиллерийские разведчики, вынужденные в силу обстоятельств действовать как пехотное спецподразделение, наконец-то могли себя в полной мере проявить по своей основной специальности. Вслед за просьбой «поддержать огоньком» в эфир полетели математически выверенные Загитовым и Лисименко координаты целей.

Особенность момента заключалась в том, что ребята, по существу, вызывали огонь чуть ли не «на себя». Правда, это «чуть ли» опиралось на уверенность, что однополчане сработают ювелирно. Думать о недолетах или перелетах не хотелось. Да и не было на то времени…

Надо отдать должное: ни те, ни другие не обманулись. Буквально через несколько минут первые контрольные снаряды аккуратненько легли, «как доктор прописал», то есть впритык к вражеским цепям. Саше Лисименко осталось только «обсчитать» средние координаты разрывов, а Гизи Загитову не мешкая передать в бригадный штаб поправку.

Далее снаряды стали точнехонько ложиться на боевые порядки противника. После недолгой, но опустошительной «прополки» осколочными и фугасными снарядами кольцо окружения оказалось разорванным. А небольшие группки уцелевших предпочли спешно ретироваться в сторону моста Мольтке, по которому в этот момент отходила на южный берег основная масса обороняющихся немецких войск.

Хорошо наблюдаемый с занятой разведчиками позиции вражеский отход навел наших героев на мысль продолжить так удачно начатую работу и дальше. Теперь было бы очень кстати накрыть отходившего по переправе противника артогнем. Но так, чтобы не повредить самого моста, который теперь – кровь из носа, но крайне нужно было сохранить целехоньким.

Артразведчики и тут оказались на высоте.

По приказу капитана Макова по рации полетели в штаб бригады данные, по которым огнем ее гаубичных батарей гитлеровцы были буквально сметены с мостового полотна. Само оно при этом осталось почти не поврежденным.

А разведчики посылали уже новые расчеты. Согласно им, огонь был перенесен на опорные пункты противника, расположенные на противоположной стороне Шпрее. Как раз туда стекался отступающий через мост враг.

Обычное на войне дело: никак не отмеченная ни в приказах, ни в наградных листах, эта оставшаяся, по существу, незамеченной солдатская инициатива спустя несколько часов обернулась такими плюсами, без которых дальнейшее продвижение всей 3-й ударной армии к Рейхстагу могло бы оказаться под большим вопросом.

28 апреля. Вторая половина дня. Ключик дороже золотого

Вполне естественно, что больше всех по поводу данного продвижения болела сейчас голова у командующего армией генерал-полковника В. Кузнецова.

Больше даже, чем у командующего фронтом маршала Г. Жукова. Для того было гораздо важнее то, о чем он вечером этого дня сообщал в Москву, в докладе тов. Сталину.

А именно, во-первых, что «по состоянию на 19.00 28 апреля 1945 г . … наступающие навстречу друг другу группы войск фронта (имеются в виду 2-я Гвардейская танковая и правый фланг 3-й ударной армий с севера; 5-я ударная, 8-я Гвардейская и две танковых армии с юга. – Примеч. авт.) находятся на удалении полтора километра одна от другой и в ближайшее время соединятся».

И во-вторых, что «наступление частей Конева по тылам 8 гв. А и 1 гв. ТА создало путаницу и перемешивание частей, что крайне осложнило управление боем».

Свой доклад Главковерху маршал завершал настоятельной просьбой. И поскольку по пустякам к Сталину обращаться было не только не принято, но и чревато, по ее содержанию можно с большой степенью точности определить, что на самом деле в этот момент было для Г. Жукова «во-первых», а что «во-вторых».

Так вот, у Верховного Главнокомандующего маршал, ни много ни мало, просил «установить разграничительную линию между войсками 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов или (обратите внимание! – Примеч. авт.) разрешить мне сменить части 1-го Украинского фронта в г. Берлине» [65].

Из процитированного видно, что проблема «разграничения», а еще лучше – «смены», заботила Г. Жукова гораздо в большей степени, чем то, кто именно в конце концов на пути к «соединению» будет брать Рейхстаг.

Ну, допустим, не поспеет 3-я ударная! И что? Со встречного направления задачу выполнит Берзарин или, допустим, Чуйков.

Главное, что при любом раскладе это все равно будут войска его, 1-го Белорусского фронта…

Не ограничившись собственно докладом, Жуков еще продублировал его несколькими телефонными звонками в Кремль. Видя, как маршал из кожи лезет вон, чтобы наверстать в Берлине то, что он потерял на подходах к нему, Сталин благосклонно решил его поощрить. И приказал Коневу вывести войска из тех секторов германской столицы, которые «по плану» должен был захватить Жуков. Нетрудно представить, какие чувства испытывал Конев, когда, скрипя зубами, выполнял этот приказ. О новых солдатских жертвах при этом уже не задумывались. Потому что пока осуществлялась операция вывода частей одного и ввода другого фронтов, немцы успели снова втянуться в уже вроде бы отвоеванные нами районы. Так что пришлось врага оттуда выбивать повторно…

Кузнецову с его 3-й ударной в этом кровавом «повторении пройденного», слава Богу, участвовать не пришлось. Правда, и от главной «головной боли» не избавило. Потому что жуковскую логику относительно взятия Рейхстага «тем или иным командармом фронта» Кузнецов просто так, стоически принимать не собирался. И был готов в лепешку расшибиться, но доказать, что не зря именно по его дивизиям разошлись Знамена Победы. Тем более что одно из них – у Шатилова, к Рейхстагу было сейчас ближе всего. Особенно наглядно это было видно на карте. Вот прямо перед корпусом Переверткина широкая полудуга реки Шпрее! Вот через нее мост Мольтке! А прямо за ним – казалось, только руку протяни – между двумя строениями – белым зданием бывшего швейцарского посольства и темно-красной, занимающей целый квартал громадой Имперского министерства внутренних дел располагался проход на Королевскую площадь. Именно в ее глубине укрылся Рейхстаг.

Только «близок локоток, да не укусишь!». В иные времена и в других условиях проскочить туда одним броском можно было бы. Да только теперь весь раскинувшийся за рекой правительственный квартал с прилегающим к нему парком Тиргартен немцы превратили в настоящий укрепрайон. Аэрофотосъемка и данные армейской разведки свидетельствовали, что улицы и площади вокруг Рейхстага гитлеровцы подготовили к длительной обороне. Всюду, где только позволяли условия, оборудовали траншеи, ходы сообщения, укрытия. Соединенные между собой подземными ходами укрепления не просто бетонировали, а для особой прочности еще и прокладывали двойные стены полутораметровым слоем каучука. Кроме того, вражескую оборону усиливали многочисленные противотанковые рвы, проволочные заграждения, минные поля. Сам Рейхстаг, а также другие обрамляющие Королевскую площадь здания бывшего посольского квартала, МВД и Кроль-оперы, представлявшие собой костяк так называемого девятого оборонительного сектора, были особо сильно укреплены. В них размещались крупные гарнизоны, связанные между собой огневым взаимодействием.

Свежая, датированная 28-м числом разведсводка штаба гласила, что перед фронтом армии всю эту добротно обустроенную крепость обороняет «тридцать один пехотный батальон, примерно равный по своему численному составу четырем пехотным дивизиям». Несколько ранее – уже по другим каналам – командарм получил информацию, что по приказу гросс-адмирала Деница в ночь на 28-е в этот район был сброшен срочно доставленный из Ростока батальон морской пехоты. По сведениям, полученным от захваченных позже пленных моряков, Гитлер лично провел во дворе Имперской канцелярии смотр войск, предназначенных для обороны Рейхстага. И приказал драться до последнего солдата.

Осталось только уточнить количество вражеской артиллерии. Но и без особых подсчетов было ясно, что здесь немцы сосредоточили внушительную силу. По последнему докладу комкора Переверткина, со стороны парка Тиргартен и чуть восточнее по нашим войскам велся интенсивный артиллерийский огонь. Это подтверждало данные армейской и воздушной разведок, что в парке гитлеровцы разместили перенацеленные на наземные цели зенитные и крупного калибра артиллерийские батареи. А в непосредственной близости от Королевской площади установили на прямую наводку дивизион тяжелых орудий.

Часть стволов, судя по всему, противник развернул в противоположную сторону, откуда как раз и двигались на соединение с 3-й ударной армией танковые части и пехотные подразделения генерал-полковников Берзарина и Чуйкова.

Конечно, и на их пути располагались объекты, которые просто так, без ожесточенного сопротивления фашисты сдавать не собирались. Той же 5-й ударной предстояло отбивать сильно укрепленные здания министерства авиации Геринга, гестапо и, конечно же, последнее пристанище Гитлера – подземный бункер в Имперской канцелярии…

Но все же не было на пути конкурентов Кузнецова такой неудобной водной преграды – широкой, с отвесными, закованными в полированный гранит берегами! Перемахнуть через нее по кратчайшему к Рейхстагу пути можно было только по мосту Мольтке.

Так что надо его захватывать, пока он целехонек! Иначе придется разворачивать войска на обходные пути или возиться здесь же с наведением собственной переправы. А это неизбежная потеря людей и техники.

А главное – темпа наступления. Или проще – того самого времени, которое в расчетах нашего командования и лично генерал-полковника В. Кузнецова стало в Берлинской операции самой дорогой вещью. Дороже всех тех богатых трофеев, которые 3-я ударная захватила в течение последних двух недель. Список захваченного лежал перед командармом. Чего только в нем не значилось! И танки, и бронетранспортеры, и орудия, и паровозы, и электростанции, и трамвайные вагоны, и даже 46 кг золота и 20 тонн серебра[66].

Сейчас весь этот драгоценный лом он бы, не глядя, махнул на годный к переправе мост Мольтке – этот заветный «ключик» от двери, открыв которую, можно навсегда войти в историю.

Соответствующее историческое распоряжение командарм Кузнецов уже в этот день сделал: он впервые и конкретно поставил перед корпусом Переверткина задачу взять Рейхстаг…

28 апреля. Вечер. Битва на мосту

В 18.00 комдив Шатилов связался по телефону с Переверткиным и, доложив, что 756-й полк Зинченко первым батальоном вышел к мосту Мольтке, сообщил:

– Мое решение такое: выходить на ту сторону реки, занимать плацдарм и готовить штурм Рейхстага. Захват плацдарма возложу на Зинченко, потом введу полк Плеходанова.

– Правильное решение! – после минутного раздумья ответил Семен Николаевич. – 171-я сейчас тоже выходит к Шпрее левее вас. Будем и ее на ту сторону выводить. А как подойдет 207-я – введем и ее. Она будет справа.

«Вот так и было, – пишет в своих мемуарах генерал Шатилов, – принято решение о штурме Рейхстага. Без звона литавр и барабанного боя. Не было торжественных фраз. Никто заранее не отдавал такого приказа, все получилось обыденно и просто… обстановка сама подсказала: Рейхстаг – вот он. Надо же брать его!» [67].

…Комбата Неустроева столь пространные мысли по поводу взятия Рейхстага в тот момент не только не занимали, но даже не посещали. Со своего наблюдательного пункта – из огромной воронки от фугасного снаряда, расположенного несколько левее моста Мольтке, он имел возможность, пусть и не так панорамно, как командующий армией, но зато более предметно обозревать то, что в ближайшие час-два предстояло преодолеть и отбить его батальону.

Увиденное к благодушию не располагало. Вокруг рвались фашистские снаряды и мины. А впереди сквозь огонь, дым и белесую завесу известковой пыли просматривались абсолютно отвесные, возвышающиеся на три метра выше уровня воды каменные берега Шпрее.

Соединявший их мост пока оставался цел. Час назад исключительно удачно поработавшая наша артиллерия изрядно потрепала и отступавшую по нему немецкую пехоту, и оборону на том берегу. Но при этом ухитрилась оставить сам мост невредимым…

Вот и дальше бы так! Правда, с «нашей стороны» мост был забаррикадирован толстыми, опутанными колючей проволокой бревнами. В одном месте баррикаду сдвинул наш танк Т-34, который попытался преодолеть мост с ходу. Но теперь, подбитый, он стоял на той, вражеской стороне моста и служил дополнительным препятствием для прохода нашей пехоты, а главное техники. Сама же переправа длиной примерно метров 50—60 по всей своей протяженности находилась под прицелом немецкой артиллерии, а также фаустников и пулеметчиков, засевших в зданиях швейцарского посольства и «доме Гиммлера». В последнем, судя по обилию вспышек и плотности ведущегося оттуда огня, противник создал разветвленную, многоярусную систему долговременной обороны.

Но все это, если по-прежнему не подведут артиллерия и танкисты, вопрос решаемый. Все лучше, чем, лишившись готовой переправы, наводить под встречным огнем понтоны или переправляться на подручных средствах, непонятно еще, каким макаром спрыгивать-запрыгивать на высоченные парапеты.

Это ж так и всех ребят утопить недолго…

К 19.00, когда полковник Зинченко передал Неустроеву приказ начать форсировать Шпрее, в район моста с «нашей» стороны подтянулось уже немало народу.

И не только непосредственно для данного дела нужного – вроде только что подошедшего батальона капитана Давыдова из соседнего 674-го полка или батальона лейтенанта К. Самсонова из 171-й дивизии, который выдвинулся на исходную несколько левее.

Словно почуяв особую важность момента, в ближний тыл набежало огромное множество представителей вышестоящих штабов и политорганов. Проникли даже корреспонденты фронтовых и центральных газет.

Не вызвало у Неустроева особого энтузиазма и прибытие адъютанта командира корпуса майора Бондаря, который вместе с несколькими наблюдателями и рацией вдруг плюхнулся, как снег на голову, к нему в воронку, она же НП.

– Ну вот! – досадливо чертыхнулся вполголоса капитан. – И «корпусное око» прибыло – Гитлера живьем брать!

Судя по всему, точно такую же реакцию вызвало поначалу у комбата и появление группы капитана Макова, которая наконец-то добралась до места, назначенного командованием корпуса. Забегая вперед, скажем, что в первом же бою, а затем и в ходе последующих событий действия группы и ее командира заставили С. Неустроева совершенно поменять свое мнение.

К тому же тогда он даже представить себе не мог, с какими приключениями добирались до него «маковцы». Одно из таких, наиболее запомнившееся, произошло в середине дня на самом подходе к мосту Мольтке. Капитан Маков приказал своим ребятам овладеть стоящим на пути их следования полуразрушенным строением, которое находилось на противоположной стороне небольшого сквера. Но только выдвинулись – возникла новая проблема. Вывалилась прямо под дула автоматов непонятно откуда взявшаяся толпа гражданских лиц. И обезумев от страха, заметалась под свист пуль с обеих сторон.

Еще бы! Должно быть, в первый раз так близко, почти нос к носу, столкнулись с «грозным русс Иваном», о «жуткой кровожадности» которого геббельсовская пропаганда прожужжала берлинцам все уши…

А «грозный Иван» сам опешил от такой неожиданной картины. Топтаться на месте – самим попасться на вражескую мушку. Бить через толпу? Как можно! Жизнь этих прижавшихся к стене стариков, женщин, детей и так на волоске: всюду разрывы, визг мин, щелканье пуль по брусчатке. Ближайший дом, где они могли бы укрыться, объят пламенем…

В этой драматичной ситуации быстрее других сориентировался Михаил Минин. Он как раз только-только сменил позицию и оказался неподалеку от входа в подвал, где обосновалось отделение связи с рацией. В своих воспоминаниях Михаил Петрович пишет: «Я попросил капитана В. Макова, который в это время уточнял задачи наступающим, разрешить немецким гражданам хотя бы временно скрыться от огня в этом подвале. Капитан одобрительно кивнул головой, и я на немецком языке громко крикнул: „Граждане, быстрее бегите сюда, в убежище!“ И указал рукой на вход. Считанные секунды они стояли в какой-то нерешительности, а потом все разом побежали. Слезы радости катились у них из глаз. Буквально все взрослые – старики, женщины, девушки и подростки, пробегая мимо меня, искренне благо-дарили» [68].

Как – эту деталь Михаил Петрович скромно опустил. А в приватной беседе со мной, сильно смущаясь, пояснил:

– Они мне руки целовали. Представляете, у каждого из нас после многочасовых приключений в горящих развалинах, перебежек, пальбы не только руки – лица были покрыты густым слоем из пыли, пороховой гари, копоти. А тут вот как я держал автомат – кисти рук вдруг белизной засверкали…

Недолго, однако, они «сверкали». Уже довольно скоро они снова обрели свой привычно закопченный, трудовой вид. Потому что пришлось опять вести бой в окружении в том самом доме, из которого они так удачно корректировали огонь наших батарей по мосту Мольтке.

Теперь этот объект предстояло как можно быстрее брать. И для этого каждый боец, в том числе и из группы Макова, был комбату Неустроеву совсем не лишний. Так оно и случилось, потому что понятный ход комбатовской мысли внезапно оборвало то, чего так опасались на этом берегу все: от самого Неустроева до командарма Кузнецова.

Где-то на середине моста вдруг высоко взлетел огненный столб, а воздух потряс оглушительный взрыв. В реку полетели бетонные квадраты, фрагменты металлических балок, куски облицовочных плит.

При виде этой картины у Неустроева екнуло сердце. Вот оно, самое худшее. Фашисты все-таки подорвали переправу!

Однако, когда рассеялся дым, оказалось, что не все так уж и безнадежно. То ли попав под прицельный огонь нашей артиллерии, грамотно накрывшей отступающих на южный берег гитлеровцев, то ли просто из-за естественно начавшейся спешки, но немецкие саперы явно просчитались. Подвешенные ими к опорам моста фугасы сработали вполсилы. То есть, взорвавшись, они лишь повредили середину моста. В результате полотно на этом участке частично искривилось, частично ушло вниз, застряв на полуразрушенных опорах. Пехота по этим осевшим, но сцепившимся плитам, по торчащей из бетона арматуре проскочить на вражескую сторону вполне могла. Иное дело пушки и бронетехника. И образовавшийся провал, и два застывших на мосту трамвайных вагончика, да и все тот же подбитый фашистами Т-34 – все это самым непосредственным образом затрудняло переброс техники…

Однако все эти вновь возникшие препятствия необходимость срочного форсирования Шпрее не отменяли. Просто теперь – уже в который раз – пехота должна была рассчитывать лишь на себя да весьма осторожную (дабы не задеть в столь плотном бою своих) работу артиллерии.

Из воспоминаний Степана Неустроева:

«Кто пойдет первым? После короткого раздумья я пришел к твердому решению, что следует послать младшего сержанта Петра Пятницкого. Вместе с ним мы прошли большой путь. Я любил его за храбрость, безупречную исполнительность, за хватку в бою. Пятницкий был моим ординарцем. Но когда требовалось выполнить особо важное поручение в масштабе отделения или взвода, я смело поручал его Петру…» [69].

Здесь, немного прервав повествование Неустроева, нужно бы сказать несколько слов о младшем сержанте Пятницком. Уже в самом начале войны – летом 41-го – Пятницкий попал в плен. Два раза бежал. Оба неудачно. За побеги подвергся страшным истязаниям. И то, что после них выжил, – настоящее чудо. Но еще большее чудо, что дожил до 1944 г ., когда его вызволила из неволи наша наступающая армия. После призыва попал в 756-й полк, в батальон к Неустроеву. Воевал не просто храбро – отчаянно. Видимо, душу отводил после всех страданий и унижений в гитлеровском плену…

Но вернемся к эпизоду, когда перед форсированием моста Мольтке комбат Неустроев решил, что именно Пятницкий может лучше других выполнить роль «впереди идущего» в этом смертельно опасном задании.

«Вызвав его к себе, я сказал:

– Придется тебе, Петя, со взводом резерва первому преодолеть Шпрее по мосту, за тобой повзводно пойдет весь батальон.

От волнения на скуластом лице младшего сержанта заходили желваки. Я понимал, что он не боится ни гибели, ни ранения, а озабочен в эту минуту только одним: сможет ли он исполнить то, что ему поручено?

Пятницкий ответил:

– Задача ясна» [70].

Продвижение передового взвода неустроевского батальона началось под бешеный аккомпанемент вступивших в яростную дуэль немецких и наших батарей. В быстро наступающей темноте взводу Пятницкого удалось почти вплотную подобраться к баррикаде у входа на мост. Но как раз в этот момент артиллерия противника перенесла огонь на атакующую пехоту. Дорогу взводу Пятницкого преградила сплошная стена разрывов. Бойцы были вынуждены залечь.

Затаив дыхание, сквозь дым, гарь и всполохи разрывов Неустроев до рези в глазах пытался разглядеть, что же там происходит с его авангардом. Впрочем, и так было ясно: еще несколько минут задержки, и от взвода Пятницкого останутся одни воспоминания. Требовалось предпринимать нечто решительное, способное немедленно переломить ситуацию.

Связавшись по телефону с комполка Зинченко и доложив обстановку, комбат решил уплотнить ряды наступающих и одним броском вперед вывести их из-под вражеского артналета. Для этого он ввел в бой еще один взвод – младшего лейтенанта Н. Лебедева.

Разведчики из группы капитана В. Макова в этот момент срочно перегоняли по рации в штаб своей артбригады данные по первоочередным целям. Видимо, не хуже них наводили пушки на вражеские цели и корректировщики других артдивизионов. Потому что хоть и не сразу, но все более очевидно стали проявляться результаты их умелой работы. Очень скоро огневая поддержка вражеских батарей со стороны Тиргартен-парка заметно ослабла. А главное, оказались подавленными многие огневые точки, оборудованные в укрепленных зданиях на противоположной стороне моста, на набережных Кронпринценуфен и Шлиффенуфен.

В итоге противник уже не мог обстреливать нашу ступившую на мост пехоту с прежней интенсивностью и мощью. Да и опустившаяся густая темнота, лишившая немцев возможности вести прицельный огонь, была нашему штурмовому отряду только на руку…

Вернемся к рассказу С. Неустроева:

«Настал решающий момент для форсирования Шпрее.

Взвод Петра Пятницкого и взвод Николая Лебедева бросились вперед. Следуя за разрывами наших артиллерийских снарядов, солдаты устремились к мосту. Затем вперед бросились бойцы роты старшего лейтенанта Панкратова. Тем временем Пятницкий перебрался на другой берег реки. За ним Лебедев. Вскоре на тот берег перебралась вторая стрелковая рота лейтенанта Михаила Гранкина, за ней пулеметчики, минометчики и остальные подразделения моего батальона» [71].

Наблюдая за ходом боя со своей «невысокой батальонной колокольни», капитан С. Неустроев, естественно, мог отслеживать маневры других участников форсирования лишь постольку-поскольку.

А между тем в темноте да суматохе вслед за взводами и ротами неустроевцев через мост продрались и другие передовые подразделения. В частности, уже упомянутый батальон старшего лейтенанта К. Самсонова, который действовал с левого от моста фланга. Вся эта не бог весть какая по численности «группировка» при дружной поддержке танковых пушек и орудий прямой наводкой с «нашего» берега все-таки сумела перескочить по мосту и зацепиться за небольшой пятачок перед выходящими на набережную зданиями.

Зацепиться-то зацепилась, да очень скоро оказалась отсеченной от основных сил, тщетно пытавшихся повторить маршрут своего авангарда. И все потому, что резко усилившийся после некоторого затишья вражеский огонь из здания швейцарского посольства и «дома Гиммлера» снова накрыл проход по мосту почти сплошной свинцовой завесой.

В результате ввод новых сил для закрепления и развития достигнутого успеха застопорился. А передовой отряд, залегший у схода с моста на набережную как раз напротив прохода к Королевской площади, оказался под мощным перекрестным огнем.

Так, в общем-то, рисовалась ситуация с «нашего» берега. Рисовалась, конечно, весьма приблизительно, потому что в условиях ночного боя, да еще в отрыве от основных сил, происходящее на плацдарме могло только угадываться.

Сомнений не вызывало только одно: там шел тяжелый, неравный бой. Цена его исхода была невероятно высока – от напрасно понесенных жертв до утраты оправдать высокую честь первыми поднять знамя Победы над поверженным Рейхстагом.

Не случайно поэтому штаб корпуса буквально висел на рации у капитана Макова, раз за разом требуя доложить обстановку на мосту, а главное на плацдарме.

Ну кто мог сейчас здесь, с противоположного берега, разобраться в том, что там происходило? Надо было снова отправлять на задание своих ребят.

Из воспоминаний Михаила Петровича Минина:

«Капитан В. Н. Маков приказал мне с пятью разведчиками под прикрытием штурмовой группы и подразделений батальона С. А. Неустроева срочно переправиться по мосту на противоположную сторону и доложить обстановку. Протянуть туда проводную связь или переправить рацию в то время было делом безнадежным, так как противник сильно обстреливал мост.

Преодолеть это сравнительно небольшое расстояние в 120 метров между зданиями противоположных набережных можно было только стремительным броском, налегке. Особенно сильный прицельный пулеметный огонь противник вел справа, из строений, расположенных вдоль набережной Шлиффен-уфер» [72].

Дальше началось то, что можно назвать редкой солдатской удачей. Видимо, у этого зловредного пулемета был небольшой угол обстрела, так как пули ложились узкой полосой посредине моста. Кроме того, Минин, как солдат бывалый, уже приглядевшийся к повадкам противника, знал, что немецкие пулеметчики работали строго по правилам: пять секунд очередь, пятнадцать секунд пауза. Хоть часы проверяй!

Все эти немаловажные обстоятельства плюс темнота все-таки давали смельчаку какой-то шанс проскочить самый опасный участок на мосту.

Впрочем, давайте снова вернемся к рассказу М. П. Минина:

«Я решил преодолеть это расстояние стремительным броском в три этапа: сначала от исходного рубежа до баррикады, затем от баррикады до танка и, наконец, от танка до углового здания, что было левее моста.

На всех этих этапах я бежал первым, а за мной по одному перебегали остальные разведчики. Перебегая от баррикады до танка, я чуть было не стал жертвой нелепого случая. В темноте я не заметил, что на небольшом участке широкого тротуара моста асфальт был раздроблен на мелкие кусочки. Когда я наступил на крошки асфальта, словно на горох, нога поскользнулась, и я, делая огромные шаги, еле-еле удержал равновесие. Упади на мосту, наверняка был бы прошит пулеметной очередью…» [73].

Прервусь буквально на секунду на этом эпизоде и напомню читателю о том, о чем на войне дал себе слово забыть сам Михаил Петрович, – о то остро пронзающей, то сутками не покидающей его тупой боли в опухающих от ревматических приступов ногах. Тех самых, что еще четыре года назад давали ему полное право и на «бронь», и на комиссование. И на которых он в ту штурмовую апрельскую ночь 1945-го, выполняя смертельно опасное задание, так рискованно балансировал между жизнью и смертью…

Упомяну и еще об одном. Ни в одном из боевых эпизодов – ни на пути к Рейхстагу, ни, забегая вперед, во время его штурма – никто из его рядовых участников, ни капитан Маков, ни сам Минин ни разу не вспомнили об особом вроде бы статусе младшего сержанта. А ведь он нес под своей кожанкой сразу два победных стяга, полученных в бригаде и корпусе. Так что по логике, а точнее по ситуации, полагалось его особо охранять да оберегать.

Однако не было даже такой мысли в солдатских умах. Все были заняты своим обычным ратным трудом на войне. А водружение, как понимал каждый, должно было лишь достойно венчать их тернистый, рисковый путь…

Положение у авангарда на плацдарме тем временем становилось все более критическим. Пока еще пара составляющих его взводов отчаянно отбивала контратаки превосходящих сил противника. Но силы явно таяли. А впереди ждал рассвет. И неизбежный – ввиду того, что атакующие лежали перед противником как на плацу – расстрел. Так что предвестники подмоги – разведчики из группы Макова поспели исключительно вовремя. Воссоединившись с «десантниками» и оценив обстановку, М. Минин и еще четыре разведчика остались сражаться на плацдарме. А пятого с докладом отправили назад, к Макову.

Переданная капитаном в штаб корпуса информация помогла командованию внести необходимую конкретность в действия наступающих частей и подразделений. Артиллерия, точно скорректированная на засеченные разведчиками основные узлы вражеского сопротивления на линии здания швейцарского посольства – «дом Гиммлера» – Кроль-опера, перешла к прицельному, а потому весьма эффективному подавлению противника.

Под ее прикрытием за свою нелегкую муравьиную работу принялись саперы. Потому что раз за разом с верхних точек и закрытых позиций в районе Тиргартен-парка немцы пытались продолбить поврежденный пролет моста. И каждый раз саперы, пусть частично, но его восстанавливали. Танки через провал на мосту, конечно, перескочить не могли. Зато пехота, а по нему скоро переправились на левый берег все подразделения 380-й и 756-й стрелковых полков, а также резервный 674-й полк под командованием А. Плеходанова, пошла почти без задержек. Да и пушки уже можно было перетащить на руках.

В результате зацепившимся за плацдарм бойцам стало немного полегче. Через бойницы заделанных кирпичом и мешками с песком окон «дома Гиммлера» по наступающим еще били немецкие автоматы и пулеметы. Но огневые точки швейцарского посольства огрызались все слабее и слабее.

И неудивительно! Ведь жестокие, то и дело переходящие врукопашную схватки шли уже внутри здания. Там медленно, но верно дожимая врага, расчищали от него помещение за помещением, этаж за этажом роты батальонов старшего лейтенанта К. Самсонова, С. Неустроева и влившиеся в их ряды добровольцы из группы капитана Макова.

Нелегкими оказались эти отвоеванные у противника метры. И без летящих навстречу пуль ориентироваться в темных лабиринтах незнакомого помещения было сложновато. А ведь за каждым углом, за каждым поворотом наступающих ждал выбор только между двумя вариантами: или ты, или тебя.

Уже развиднелось, когда в выгоревших, развороченных недрах здания швейцарского посольства стали постепенно смолкать последние выстрелы и гранатные разрывы.

Еще одно поле битвы осталось за нашим уже двенадцатые сутки спавшим лишь урывками солдатом…

29 апреля. Утро. На пороге центрального сектора

Как ни спешили бойцы овладеть последним еще остававшимся за гитлеровцами районом центрального Берлина, мысль высшего военного командования их все равно опережала.

Поэтому не совсем точен был генерал Шатилов в своих мемуарах, когда писал, что решение о штурме Рейхстага было принято буднично: «без звона литавр и барабанного боя».

То, что было «буднично» – может, и так. Но вот «литавры», как свидетельствуют документы, очень даже «рокотали». И доносился этот рокот с самого верха. Во всяком случае, обсуждая вечером 28 апреля с командующим 150-й дивизией дальнейшие планы, Переверткин уже был письменно озадачен командармом Кузнецовым по поводу Рейхстага. Так что, задушевно беседуя с Шатиловым, он не столько принимал решение, сколько готовился к исполнению приказа командующего армией. Доказательство чему – сохранившееся в архиве боевое распоряжение Переверткина как раз от 28 числа. В этом документе, направленном командирам дивизии Шатилову и Негоде, командир корпуса предписывал: 150-й стрелковой дивизии – одним стрелковым полком оборона на р. Шпрее, двумя стрелковыми полками продолжать наступление с задачей форсировать Шпрее и овладеть западной частью Рейхстага… 171-й стрелковой дивизии – продолжать наступление в своих границах с задачей форсировать Шпрее и овладеть восточной частью Рейхстага…

Однако утром следующего дня боевая действительность сразу же стала отодвигать этот столь вожделенный для всех момент «овладения».

В ночь с 28 на 29 апреля, используя самое темное время суток, к сражавшимся в посольском квартале бойцам Неустроева, Сам-сонова и группы Макова добавился батальон капитана В. Давыдова.

Вместе с ним через кое-как заделанный саперами провал на мосту Мольтке удалось перебросить несколько орудий полевой артиллерии. И даже, как утверждает в своих воспоминаниях начальник политотдела Лисицын, находившийся в тот момент на КП 79-го корпуса, «десятка полтора танков и самоходных артиллерийских установок» [74]. При этом не совсем понятно, как ночью столь тяжелые машины смогли «перескочить» через кое-как заделанный разрыв на мосту. И уж тем более сделать это утром, когда на рассвете немцы снова стали простреливать мост с флангов.

«Мало еще наших войск на том берегу реки, – не скрывая досады, говорил Переверткин Лисицыну. – Корпусу поставлена задача к исходу дня расширить плацдарм, переправить на южный берег все, что только возможно. Пытаемся это делать, но фашисты ни на минуту не прекращают обстрела моста» [75].

Ситуация для тех, кто находился на плацдарме, выглядела еще более сложной, чем с корпусного командного пункта.

Это только по карте казалось, что батальонам Неустроева и Самсонова достаточно сделать всего один бросок и они врываются на Королевскую площадь, в самый центр квадрата, который на плане этой самой командирской карты помечен цифрой «105». И действительно, от моста Мольтке до западного фасада Рейхстага оставалось не более 500—550 метров. А чтобы к нему выйти, требовалась вроде бы самая малость – проскочить по не очень длинному проходу между торцевыми сторонами зданий швейцарского посольства и «дома Гиммлера».

Но легко сказать – «проскочить»! Первое, правда, уже было отбито. Но из «дома Гиммлера» по-прежнему летела навстречу наступавшим настоящая лавина огня и стали.

Что при этом могло остаться от переброшенной, если верить данным Лисицына, ночью бронетехники, можно только догадываться. Ведь с рассветом даже перебегавшие по брусчатке пехотинцы были у стрелявших из «дома Гиммлера» как на ладони. Бей – не хочу! Что же говорить о танках – этой весьма уязвимой для фаустников цели!

Да и чем они могли помочь штурмовым группам, сражающимся внутри зданий? Разве что перенести огонь на «дом Гиммлера». И «обработать» его перед атакой уже получившим приказ на штурм бойцам из батальона Неустроева и группы Макова.

Самсонов между тем оставался со своими ребятами «зачищать» другие здания бывшего посольского квартала. Часть автоматчиков его батальона уже подобралась к окнам, которые выходили на Королевскую площадь.

К окнам, из которых открывался примерно тот же самый вид, но из «дома Гиммлера», еще только предстояло пробиться. И путь к ним обещал стать не менее, а скорее всего и еще более тяжелым и кровавым. Ведь еще совсем недавно из расположенных в Имперском министерстве внутренних дел кабинетов во все концы рейха и обширные оккупированные территории отправлялись секретные пакеты и шифровки с приказами арестовывать, расстреливать, вешать, сжигать тысячи, сотни тысяч людей. Поэтому засевшие в квартале эсэсовцы пощады не ждали. И огрызались отчаянно. С чердака, из окон и подвалов били крупнокалиберные пулеметы. Огненными трассами летели фаустпатроны. Разрывы снарядов усиливали пожары с фасадов, выходящих на набережную Шпрее.

На рассвете на временном НП Неустроева в швейцарском посольстве появился комполка Зинченко. Вопрос, который волновал его больше всего, касался боеспособности батальона. Неустроев доложил, как было: 40 человек убиты; тяжелораненые, в том числе два командира рот, эвакуированы; легкораненые в тыл идти отказались и остались в строю.

Выслушав доклад капитана и затвердив вынужденные назначения на должности выбывших ротных, полковник достал из кармана кисет и, набив трубку, сказал (далее цитирую по рассказу самого Неустроева): «Крепись, Степан, теперь уже недолго…

И через некоторое время продолжил:

– Командир дивизии сегодня передал в наш полк знамя Военного совета армии, чтобы его установили на Рейхстаге. Это великая честь.

Перед уходом в штаб полка Зинченко поставил перед моим батальоном задачу: в 10.00 атаковать «дом Гиммлера» и ворваться в него. Генерал Шатилов пообещал ввести в бой 674-й полк, который должен был полностью овладеть зданием министерства внутренних дел» [76].

За три часа до этого приданная 150-й дивизии артиллерийская группа произвела из-за Шпрее очередной огневой налет. После многочисленных за прошедшие сутки обстрелов из орудий и «катюш» растянувшееся на целый квартал и превращенное в цитадель шестиэтажное здание МВД, сложенное, вообще-то, из красного кирпича, приобрело темно-бурый, густозакопченный вид. Казалось, что после такого мощного артиллерийского удара все живое, находящееся около превращенных в бойницы окон, было сметено.

Однако когда неустроевский батальон и маковцы, выскочив из проемов посольского здания, бросились в атаку, их встретил по-прежнему исключительно плотный автоматно-пулеметный огонь.

И это несмотря на то, что загодя почти на каждое окно, выходящее из швейцарского посольства на «дом Гиммлера», поставили или бойца с пулеметом, или меткого стрелка, или нескольких автоматчиков, чтобы они непрерывно били по противоположным окнам, независимо от того, есть ли там кто-либо или нет. Рассчитывали на то, чтобы не дать ни одному гитлеровцу высунуться. Те и не высовывались. Но только до той поры, пока наши бойцы не пошли в атаку. И уж тут-то патронов не пожалели.

Словом, завязался тягучий встречный бой…

29 апреля. Середина дня. На волосок от гибели

В помещения первого этажа «дома Гиммлера» стрелковые роты батальона Неустроева и добровольцы группы Макова пробились только в 13.00. Да и то смогли при этом захватить лишь несколько комнат на первом этаже. Впрочем, для решения самого Неустроева переместить свой штаб поближе к наступающим бойцам этого было вполне достаточно. Нужно было только как можно резвее преодолеть открытое и потому хорошо простреливаемое пространство от посольского здания до пролома в стене «дома Гиммлера» – примерно метров полста. Юркий ординарец комбата П. Пятницкий перебежал удачно. И из-за груды битого кирпича махнул своему командиру рукой: дескать, давай!

Вот как описал дальнейшее сам С. Неустроев: «Я метнулся к нему и неожиданно упал. Мне показалось, что сзади кто-то дернул меня за полы. Я сильно ударился грудью об асфальт и не мог вздохнуть. С трудом приподнялся и, напрягая силы, рванул плащ-палатку. Она сползла с моих плеч. Только теперь я обнаружил, что зацепился плащ-палаткой за прут, торчащий в кирпичной стенке, через которую я перепрыгнул.

Не могу припомнить, как я очутился за грудой кирпича рядом с Петей…

– А здорово получилось, товарищ комбат! Вы везучий! – оживленно заговорил он. – Как только вы успели упасть? Смотрю, перед вами так и задымилось поперек дороги – пулеметная очередь. Аж искры посыпались. Вы залегли, а он, гад, так и шпарит из пулемета перед вашей головой метра за два. А когда сделали бросок ко мне, фриц опять чесанул. И прямо по плащ-палатке… а вы уже успели перебежать. Везучий!» [77].

Эх, Петя, Петя! Знал бы он, что все везение его командира заключалось в большой, явно не по росту его невысокого хозяина плащ-палатке. Эту просторную накидку, уломав прижимистого командира хозвзвода, «организовал» комбату не кто иной, как сам Петя. И уж давно следовало бы ее сменить на другую, по плечу. Да все в горячке наступления как-то руки не доходили. Но спасибо ординарцу! Хоть и не облегчила существование его хозяйственная нерасторопность. Но жизнь-то ведь спасла!

Да, великое на войне дело – везение. А еще – солдатская выручка, которая в тот близкий к Победе, но страшно тяжелый день спасла жизнь и капитану Макову. Причем дважды.

Первый раз, еще ранним утром, когда перебежками стали выдвигаться из-за угловой стены швейцарского посольства к «дому Гиммлера». Именно в этот момент крупнокалиберный снаряд ударил в стену как раз над капитаном. Как среагировал Алексей Бобров – уму непостижимо! Но факт остается фактом: чуть ли не в ту же секунду он ухватил Макова за кожанку и с силой оттолкнул в сторону. Командир остался цел и невредим. А вот сам Бобров отскочить не успел. И оказался под кирпичной глыбой. Когда ребята его оттащили в сторону, у Алексея кровь шла горлом…

Однако железной выносливости оказался организм у разведчика. Под стать, так сказать, характеру. Потому что не прошло и двадцати минут, как, немного оклемавшись и все еще превозмогая последствия тяжелой контузии, он с обнаженным кортиком снова оказался в самом центре рукопашной схватки.

Второй раз, и опять же Бобров, спас жизнь командиру днем. Он и Маков отстреливались в одной из комнат, когда вдруг через дверной проем прямо к ним под ноги влетела немецкая граната. Алексей среагировал молниеносно: схватив ее за длинную деревянную ручку, он буквально за мгновение до взрыва успел вышвырнуть «фашистский подарок» в окно.

Сколько еще судьба продолжала бы благоволить маковцам, неизвестно. Совершенно не факт, что все они не полегли бы в стенах этого мрачного берлинского дома. Но группу спас приказ Переверткина. Чем ближе подбирались передовые части его корпуса к центру 105-го квадрата, тем чаще перекраивались разграничительные линии между ними. И тем больше усложнялось управление. Более того, в этой ситуации от артиллеристов, стрелявших – в силу сложившихся условий городского боя – в основном с закрытых позиций, требовалась исключительная точность ведения огня. В противном случае, артиллерия могла поразить и своих. Поэтому, вспомнив о добровольцах-разведчиках, Переверткин во время очередной связи с Маковым дал капитану задание «по специальности» – выйти из боя и выдвинуть группу поближе к Королевской площади для разведки опорных пунктов врага и корректировки огня наших батарей.

Теперь капитану пришлось срочно собирать и выводить из «дома Гиммлера» уже успевших втянуться в комнатные бои Загитова, Лисименко, Боброва и Минина.

Между тем бой с особой силой все больше и больше распространялся за господство и во всех других зданиях правительственного квартала. Большая плотность застройки, пожары, обвалы стен сильно затрудняли и ограничивали действия наступающих подразделений. Но через проломы стен, подвалы, первые этажи мелкими группами наши бойцы отвоевывали комнату за комнатой, здание за зданием. В этих условиях разведчикам группы Макова, чтобы добраться до удобных для наблюдения точек, приходилось присоединяться то к одной, то к другой штурмовым группам, участвуя с ними в рукопашных схватках и разделяя все связанные с этими действиями риски. В одной из таких схваток группа чуть не потеряла Минина. Вот как об этом вспоминал сам Михаил Петрович: «Когда послышался страшной силы грохот падающих кирпичных глыб, у меня мелькнула тревожная мысль, что сейчас все мы погибнем. Командир решительно скомандовал:

– В укрытие!

В какой-то миг я увидел рядом крохотное глухое помещение с чуть приоткрытой дверью и сразу туда влетел. Заметив на единственном маленьком окне железную решетку, мгновенно решил, что если руинами завалит дверь, то мне отсюда одному не выбраться, и останусь я, как в ловушке. Резким движением я оттолкнул дверь, и в этот момент груда кирпича обрушилась на асфальт. Серая пыль на несколько минут повисла сплошной тучей в воздухе и полностью заслонила свет. Во дворе воцарились мрак и зловещая тишина. Я с ужасом подумал: неужели, кроме меня, все товарищи погибли? Но, к великому счастью, беда обошла нас стороной. Когда улеглась пыль, один за другим добровольцы стали выпрыгивать из оконных и дверных проемов, а некоторые за это время успели побывать и в подвалах» [78].

29 апреля. Середина дня. На земле и под землей

В результате совместных ударов войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов отбивавшиеся от них и окруженные в центре вражеские соединения с часу на час должны были оказаться рассеченными на три части.

Вспоминает маршал И. Конев: «Уже несколько раз казалось, что узкие горловины, соединяющие эти группировки, вот-вот будут ликвидированы. Горловина между группировкой, зажатой в северной части Берлина, и группировкой в районе Тиргартена сузилась всего до 1200 метров . Другая была еще уже – 500 метров .

И только наличие широкой развитой сети подземных путей сообщения и других подземных коммуникаций все еще позволяло неприятелю своевременно маневрировать оставшимися небольшими резервами и перебрасывать их из одного района в другой» [79].

Впрочем, не только немцы пользовались этими подземельями. Подлинной находкой стали они и для наших солдат, особенно разведчиков.

Из рассказа командира разведки 322-го отдельного артиллерийского дивизиона особой мощности старшего лейтенанта В. Чернышева: «Конечно, и там можно было напороться на засаду. Где только в ту пору ни шли жаркие, переходящие врукопашную схватки: на улицах, в домах, на крышах, в тоннелях, на станциях метрополитена. Однако именно по подземельям – в случае удачи – можно было сравнительно быстро, спустившись, скажем, в подвал одного дома, пройти по переходу в подвал соседнего. А оттуда оказаться в коллекторе или подземном вестибюле метро. И так обойти чуть ли не целый район.

Конечно, подобные «экскурсии» требовали максимальной концентрации внимания.

Но, с другой стороны, на войне, как и в жизни: не всегда самый прямой путь ведет к удаче.

Бои шли уже в самом центре, когда я получил приказ выдвинуться со своей группой вперед, в район Франкфуртераллее. Задание было обычным: провести разведку возможных целей в полосе первого эшелона атаки подразделений 5-й ударной армии.

Какую-то часть пути – там, где это было возможно, преодолели на своем «додже». А близ линии непосредственного противостояния, где машину без труда могли подбить, спешились. Дальше я решил двигаться в нужном для нас направлении по подземельям. Немецким владел неплохо. Поэтому расспросил местных жителей. Те с несколько неожиданной для меня готовностью довольно толково объяснили, где лучше спуститься.

Спустились. И попали на винный склад – в просторное, с мощными цементными стенами подвальное помещение, уставленное гигантскими, вмещающими по 5 тыс. литров «содержательной» жидкости бочками. Вокруг этого богатства деловито сновала целая толпа наших солдат. Судя по веселому оживлению, многие из них уже начали отмечать неминуемую Победу. Штопором при этом, понятное дело, никто не пользовался. Шлепали из автоматов в бочки – кто одиночным, а кто и очередью. И дружно подставляли котелки.

Вино из бочек, соответственно, струячило не только в котелки и глотки, но и мимо. Причем в таких объемах, что не просто залило пол, а уже захлестывало и за голенища. Шлепая по этому «морю разливанному», у меня даже зародилось нехорошее подозрение, что кое-кто уже оказался и на его дне…

Поэтому, от греха подальше, я поспешил увести своих орлов в длинную, мрачноватую галерею, которая удачно уходила как раз в нужном для нас направлении.

Однако и тут не обошлось без искушений. Галерея также оказалась хранилищем вина, но только в бутылках. И следовавшие за мной разведчики – народ, как известно, уже в силу своей профессии страшно любопытный – принялись на ходу и не очень-то со стороны заметно прихватывать посуду со стеллажей, отбивать горлышки и, прихлебывая, «уточнять», чем ее содержимое отличается друг от друга.

К счастью, их проделку я обнаружил достаточно быстро. И по привычке математически прикинув объемы «уточняемого», «среднюю емкость» личного состава и предполагаемую длину галереи, с ужасом понял: если бы дело пошло так и дальше, на поверхность своими ногами вышел бы я один…

Поэтому мешкать не стал, а всю эту дегустацию алкогольного бесхоза пресек самым решительным образом.

В конце концов группа свое задание выполнила.

А вот для тех, кто застрял в подвале, история с трофейной выпивкой кончилась трагически. То ли от высокой концентрации винных паров и кем-то брошенной спички, то ли по какой другой неведомой причине в подвале произошел мощнейший взрыв и все, в нем находившиеся, погибли…»

Данное свидетельство В. Чернышева любопытно как иллюстрация применения со стороны противника еще одного весьма специфического «тайного оружия». Рассчитывая на то, что легкий доступ к алкоголю деморализует противника и скажется на его боеспособности, германские военные власти распорядились специально не уничтожать склады, где хранились вино и спиртосодержащая продукция, на пути наступающей Красной Армии. Наступления это, конечно, не остановило. Но не принесло ничего хорошего ни тем красноармейцам, которые поддались искушению, ни особенно местному населению женского пола. У некоторых «героев», причем в большинстве случаев, как раз у тех, кто не сильно отличался на передовой, в победном кураже тормоза частенько отказывали…

Но есть и другое чрезвычайно важное для нас в берлинских воспоминаниях старшего лейтенанта.

Начиная с раннего утра 29 апреля его разведгруппа действовала в боевых порядках 5-й ударной армии. В отличие от соединений 3-й ударной армии, передовые части которой уже почти вплотную подошли к Рейхстагу с северо-запада, войска генерала Берзарина продвигались к нему прямо с противоположной юго-восточной стороны. На этом пути им еще предстояло брать штурмом целый ряд сильно укрепленных узлов сопротивления, в том числе Имперскую канцелярию, в глубоком подземелье которой находился личный бункер Гитлера. Таким образом, рассказ Валентина Денисовича дополняет общую картину происходившего на подступах к последнему оплоту и символу фашистской Германии важными деталями, придает ей необходимую для объективного понимания ситуации панорамность и объем.

К тому же с оперативной точки зрения взятие расположенных вдоль Геринг-штрассе узлов сопротивления в зданиях гестапо, министерства авиации и, наконец, самой Имперской канцелярии было не менее важно, чем захват Рейхстага. Вот почему командование 322-го артиллерийского дивизиона особой мощности сочло необходимым срочно перебросить свою разведку к этим объектам, дабы та «осветила» их для успешного поражения.

Правда, в отличие от предыдущих рейдов, пробираться к ним пришлось не столько по подземельям, сколько по верхним этажам, чердачным помещениям и крышам. К министерству авиации, например, разведчики подобрались почти вплотную, заняв позицию на чердаке соседнего дома. Все остальные здания вокруг буквально кишели немцами. А это вроде ничье. Да и обзор открывался оттуда хороший. Так что данные по цели ушли в дивизион точнейшие. Да и результат, можно сказать, наблюдали собственными глазами. Благо по мощи взрыва ни с чем не перепутаешь: там, где «русская граната» легла, – сразу видно…

Правда, наших разведчиков гитлеровцы довольно быстро обнаружили. И не вступая в схватку, ограничились тем, что в доме, где те себе временный НП обустроили, подожгли нижние этажи.

По этой причине группе пришлось отходить по крышам соседних домов. С «фейерверками», шумом, стрельбой. Сложно, одним словом.

Зато с Имперской канцелярией все обошлось и без суперпушек особого дивизиона. Во всяком случае, когда через день к вечеру Чернышев выдвинулся туда со своей группой, объект уже был взят…

29 апреля. Вечер. НП с видом на Королевскую площадь

К концу дня границы «тысячелетнего рейха» скукожились всего до нескольких объектов, находящихся внутри «квадрата 105». Важнейшими из них были Рейхстаг и Имперская канцелярия. До нее от здания министерства авиации, к которому несколько часов назад подобралась группа лейтенанта Чернышева, было всего несколько сот метров. Конечно, на четвертом году войны такое с трудом укладывалось в сознании, но уже не километры, а именно метры отделяли теперь советского солдата от Имперской канцелярии, от заглубленного под ней бетонного логова Адольфа Гитлера. О том, что происходило в бункере в эти часы и минуты, рейхсминистр вооружений Альберт Шпеер вспоминал так: «Потолок прямо-таки сотрясался от взрывающихся поблизости мощных авиабомб – песчаная берлинская почва создавала почти идеальные условия для распространения взрывной волны. В эти минуты Гитлер, дрожа всем телом, плотно прижимался к спинке кресла. Какая разительная перемена произошла с бесстрашно сражавшимся на фронтах Первой мировой войны ефрейтором кайзеровской армии! Гитлер разваливался буквально на глазах. Он превратился в один сплошной комок нервов и полностью перестал владеть собой» [80].

Очевидно, именно в эти минуты Гитлер осознал, что это убежище, в которое он окончательно переселился еще в феврале и железобетонные стены которого, казалось, надежно оберегали от разыгрывающейся наверху трагедии обманутого им народа, вот-вот станут ему склепом. Во всяком случае, об этом свидетельствуют показания начальника его личной охраны группен-фюрера СС Ганса Раттенхубера, данные сотрудникам СМЕРШ сразу же после ареста 11 мая 1945 г . «Около 10 часов вечера (29 апреля) Гитлер приказал собраться всем сотрудникам штаба и сказал: „Я решил уйти из жизни. Благодарю вас за добросовестную службу. Постарайтесь вместе с войсками вырваться из Берлина“. Обращаясь к Г. Ланге (камердинер, штурмбаннфюрер СС) и О. Гюнше (адъютант, тоже штурмбаннфюрер), Гитлер выразил им свою просьбу сжечь трупы его и Евы Браун, на которой он женился за два дня перед этим» [81].

Решение Гитлера, естественно, хранилось в строжайшей тайне. А его приказы сражаться до последней капли крови действовали почти безотказно. При этом, чем больше сужалась территория, занятая обороняющимися немецкими частями, тем сильнее уплотнялись их боевые порядки и увеличивалась плотность огня. Поэтому в полукилометре от Имперской канцелярии, в кварталах, примыкающих к Рейхстагу и логикой сражения за Берлин превращенных в передовые порядки 3-й ударной армии, упорный многочасовой бой не только не затихал, а разгорался все с большей и большей силой.

Выполняя приказ командира корпуса, капитан Маков несколько раз за день посылал в разведку то Загитова, то Лисименко, то Минина. Разведчики уточняли линию обороны, расположение опорных пунктов врага. По запросам штаба 136-й артбригады Загитов и Лисименко уже несколько раз передавали сведения для ее артбатарей. По их наводке было произведено несколько артиллерийских налетов по огневым позициям зенитной артиллерии и вкопанным в землю фашистским танкам в юго-восточной части Тиргартена. Но теперь обстановка требовала перенесения основной массы огня по Рейхстагу и возведенным вокруг него оборонительным рубежам. Для получения необходимых данных маковцам пришлось несколько раз по искореженным лестничным маршам и под огнем противника забираться на самые верхние этажи полуразрушенных зданий. Происходило это, естественно, в непосредственной близости от Королевской площади. И многие ее участки с этих импровизированных НП неплохо просматривались. Однако сам Рейхстаг за густыми разрывами и сплошным массивом зданий долго разглядеть не удавалось. Но вот, наконец, разведчикам удалось пробраться в развалины дома, стена которого с оконными проемами должна была выходить непосредственно к Рейхстагу. Так говорила карта. По уцелевшим после обвала межэтажных перекрытий металлическим балкам Минин и Лисименко, с величайшей осторожностью балансируя над зияющей пропастью глубокого подвала, подобрались к окну. Серый квадрат просторного (примерно 100 на 60 метров ), но невысокого, всего в три – включая цокольный – этажа здания лежал перед ними как на ладони. С занятого разведчиками наблюдательного пункта хорошо просматривались боковая северная сторона и западный, выходящий на Королевскую площадь фасад. Большие, почти четырехметровой высоты окна были заделаны кирпичной кладкой. Открытыми оставались лишь небольшие амбразуры и бойницы. Из многих выглядывали стволы крупнокалиберных пулеметов.

Угловые и средняя части Рейхстага были башенными. Крупными квадратами они возвышались над крышей, по периметру которой были расставлены скульптуры. В середине, прямо над парадным входом размещались две самые большие из них – массивная, восседающая на коне дама с короной на голове и какой-то закованный в рыцарские латы всадник. За их спинами – круто уходила вверх центральная башня Рейхстага, увенчанная ребристым застекленным куполом.

Однако, конечно, не эти архитектурные детали составляли главный интерес для разведчиков. О том, что им придется по нему двигаться и где-то водружать знамена, пока как-то не думалось. В том числе Минину, который нес под отворотом кожаной куртки два полученных в штабах корпуса и артбатареи полотнища. Главное же сейчас заключалось в том, чтобы как можно точнее и подробнее вскрыть – или, как говорили в разведке, «осветить» – систему Рейхстаговской обороны. Поэтому, привычно обозначив для себя в качестве расчетного ориентира отовсюду хорошо просматривающуюся «здоровущую бабу в короне», они все свое внимание сосредоточили на изучении обороны.

А ее насыщенность огневыми средствами, защищенность и продуманность в размещении неприятно поражали. С угловых секторов перед зданием подходы к нему перекрывали железобетонные доты. Все пространство перед фасадами было «исполосовано» траншеями с пулеметными площадками и разветвленными ходами сообщения. Здесь же размещалась поставленная на прямую наводку артиллерия. Разведчики насчитали четыре батареи 105-миллиметровых и одну 88-миллиметровых орудий. Ближе к посольскому кварталу из капониров высовывались стволы танков и самоходок. Несколько танков были зарыты вдоль западного фасада.

Конечно, детально вскрыть, где и какие находятся огневые точки, можно было только «в работе», то есть по крайней мере во время разведки боем. Но в тот момент над площадью стояла тишина.

Впрочем, и уже увиденного было вполне достаточно, чтобы понять: подавить такую мощную, укрывшуюся за крепкими стенами, заглубленную в землю оборону будет очень непросто.

Однако самое неприятное открытие поджидало разведчиков на подступах к вражеской оборонной линии: почти от самой стены дома, где они находились, начинался широкий водоем, который затем переходил в довольно широкий, залитый водой ров. С нижних этажей он почти не просматривался. Зато отсюда, сверху, хорошо было видно, как, начавшись от широкого бассейна у швейцарского посольства, ров тянулся параллельно западному фасаду Рейхстага почти через всю Королевскую площадь. На плане, имевшемся у разведчиков, этого огромного, исключительно сложного для преодоления не только для танков, но и пехоты препятствия не было.

29 апреля. Тревожная ночь

Не было его и на карте у Переверткина. Там лишь значилась часть трассы метрополитена, строившейся открытым способом. Только узнав от срочно вышедшего на связь Макова о невесть откуда вдруг взявшемся водном препятствии, командир корпуса понял: в последний момент – скорее всего ночью – немцы затопили эту трассу водой. Новое обстоятельство совершенно не снижало значимости захвата зданий швейцарского посольства и «дома Гиммлера», без овладения которыми нечего было и думать о штурме. Но требовало внесения существенных коррективов в первоначальный план. В соответствии с ним 171-я дивизия полковника Негоды, наступая через посольский квартал левее моста Мольтке, должна была атаковать Рейхстаг, огибая его с севера на восток, то есть как бы заходя в тыл. А 150-я Шатилова силами полков Зинченко и Плеходанова – штурмовать со стороны западного парадного и южного «депутатского» подъездов. Но появление этого проклятого «канала» все многократно усложняло. Теперь всеми предназначенными для штурма силами надо было от южной оконечности «дома Гиммлера» вырываться на Королевскую площадь, разворачиваться фронтом к водной преграде и «спрятавшемуся» за ней Рейхстагу, чтобы, как-то преодолев ров, атаковать цель с «парадной двери». При этом варианте весь правый фланг нашей атаки – и особенно то место, где ров обрывался, оказывался под густым прицельным огнем вражеских артбатарей со стороны Бранденбургских ворот, Тиргартен-парка, а почти со спины – еще и из здания Кроль-оперы.

Как перескакивать «канал», еще предстояло придумать. А пока задачей № 1 оставалось овладение зданиями Кроль-оперы, а главное – «домом Гиммлера». В последнем, начиная со второй половины дня, в лабиринтах комнат и коридоров, среди пожаров и обвалов стен сражение шло с переменным успехом. Сильно сказывалось то, что немцы хорошо знали планы помещения. Наши же двигались на ощупь, вслепую. К тому же, в противостоянии, где никто не собирался уступать, огневой контакт быстро переходил в рукопашную, а коллективные действия неизбежно разбивались на схватки «один на один». В этих обстоятельствах солдатскую судьбу и исход боя решали только личные качества бойца. Тем более что начавшаяся еще днем яростная многочасовая схватка продолжалась и с наступлением темноты.

Нужные для победы качества оказались лучше у наших солдат.

Проникая через проломы и переходы между внутренними корпусами, с боем пробиваясь через подвалы и по чердаку, они помещение за помещением, с этажа на этаж в конце концов начали очищать здание.

Еще лучше дело пошло, когда Шатилов выполнил свое обещание. И в сумерках, чтобы развить успех, ввел в бой свежие силы из 674-го стрелкового полка подполковника Плеходанова. Выделенные тем батальоны майора Якова Логвиненко и капитана Василия Давыдова ворвались в юго-западную часть здания. Где-то около полуночи в здании вел бой уже весь удвоивший силы наступавших плеходановский полк. Явно затянувшееся, срывавшее все намеченные сроки сражение продолжалось всю ночь.

Полностью овладеть «домом Гиммлера» удалось лишь к четырем часам утра.

30 апреля. На рассвете. «А где же Рейхстаг?»

Рассветать в этот день начало в 5.58 по берлинскому времени.

Но было еще довольно темно, когда над нашими частями, выдвинувшимися к северо-западной окраине Королевской площади, нависла внезапная угроза. Из кварталов, расположенных к юго-востоку от швейцарского посольства, вырвался и пошел в атаку отряд противника численностью до 600 человек. Как позже выяснилось, это были те самые прибывшие два дня назад из Ростока моряки, которым, поднявшись из своего бункера во внутреннем дворе Имперской канцелярии, Гитлер лично ставил задачу. После этого отряд отправился к Рейхстагу, который находился всего в нескольких кварталах, и расположился перед ним в траншеях. Под утро 30 апреля их подняли в ночную контратаку, приказав «пробиться к мосту Мольтке и взорвать его, чтобы отрезать и уничтожить форсировавших Шпрее русских».

Бой получился жарким, но скоротечным. Наши солдаты уже наловчились сражаться в условиях ночного боя, требующего особого мужества и сноровки. И поэтому довольно быстро зажали противника в клещи. До полутора сотен немцев остались лежать на покрытой брусчаткой набережной. Примерно такое же количество откатилось в свои траншеи. Остальные оказались в плену.

К этому времени наша артиллерия, не имея возможности бить по Рейхстагу и прилегающим к нему площадям прямой наводкой, уже несколько раз осуществляла огневой налет с закрытых позиций, расположенных на дальнем берегу Шпрее. При этом больше всего досталось оборонительным сооружениям, расположенным на Королевской площади, которая очень скоро стала напоминать перепаханное поле. На интенсивности огня со стороны обороняющих Рейхстаг это, однако, почти не отразилось. Судя по всему, во время налета гарнизон укрывался за крепкими стенами или, оставив охранение, уходил в глубокие подвалы. Ощутимые потери понесли лишь те, кто находился в траншейной линии перед Рейхстагом, а также на артпозициях у Бранденбургских ворот и в Тиргартен-парке. Однако ж не настолько, чтоб не возобновить огонь, как только наши активизировали свои действия. Поэтому с таким трудом отбитый накануне мост Мольтке все равно подвергался обстрелу немецкой артиллерией. Да и в ближних тылах дивизий и корпуса враг вредил, как мог: по подземным коллекторам, подвалам и проулкам, хорошо известным только местным, подвижные группы неприятеля просачивались за спину наших частей первого и второго эшелонов. И тогда рвалась связь, оживали вроде бы уже подавленные ранее очаги сопротивления – словом, обстановка в ближнем тылу оказывалась порой совершенно не отличимой от передовой.

Во всяком случае, в штабе генерала Шатилова, расположенном за рекой Шпрее, точно так же, как и на «передке», висела плотная, поднятая разрывами пыль и кисло воняло порохом. Из окна на четвертом этаже был хорошо виден мост Мольтке, проскакивающие по нему в обрамлении снарядных разрывов конные упряжки с боеприпасами и несколько обгорелых до черноты «тридцатьчетверок» на набережной перед правительственным кварталом. Накануне вечером их почти в упор спалили немецкие фаустники.

После неудачной – из-за сильного обстрела – попытки ранним утром добраться до Зинченко, устроившего свое НП в отбитом у немцев «доме Гиммлера», Шатилов ждал вестей от полковника с особым нетерпением. Наконец раздался звонок. «Зинченко, – вспоминал после войны генерал, – докладывал:

– Батальон Неустроева занял исходное положение в полуподвале юго-восточной части здания. Только вот ему какой-то дом мешает – закрывает Рейхстаг. Будем обходить его справа.

Мысленно воспроизведя план квадрата № 105, Шатилов выразил недоумение: «Какой еще дом? Кроль-опера? Но он от „дома Гиммлера“ должен быть справа. Не может быть перед Рейхстагом никакого здания…» [82].

Примерно в это же время, разглядывая из окна второго этажа «дома Гиммлера» Королевскую площадь, Неустроев в который раз сравнивал увиденное с изображенным на карте. И недоумевал. В свете, сумеречном от столбов поднятой пыли и копоти пожаров, перед ним расстилалось страшно перепаханное снарядами пространство, на котором дымились многочисленные воронки, торчали стволы искореженных орудий, валялись сбитые артогнем деревья. Лишь два уцелевших сооружения приподнимались над этим хаосом: нечто похожее на трансформаторную будку, а за ней какое-то приземистое, в два с половиной этажа строение, с башнями и куполом наверху. А вот метров в двустах за ним угадывались очертания громадного, этажей в двенадцать дома. Он горел. Из него валил густой дым, который закрывал, казалось, полнеба.

– Елки зеленые! – поймал себя на мысли комбат. – Так ведь это, скорее всего, и есть Рейхстаг!

Неустроев быстро собрал командиров рот и стал ставить им задачу:

– Обойти слева это невысокое строение! Выйти вон к той громаде! Окопаться! И ждать меня! Я приду, орудия подтянем и будем штурмовать Рейхстаг!

Задача ясна. Все разошлись по своим местам. Кураж после захвата превращенного в крепость здания МВД еще не прошел. По-настоящему о Рейхстаге и не видном из подвальных окон «канале», известном пока только разведчикам капитана Макова и командованию, толком еще никто из батальона не знал. Было ощущение, что после ночного побоища в «доме Гиммлера» все самое тяжелое позади. И этот «Рейхстаг» можно будет взять сходу.

Но когда поднялись в атаку, из «серенького домика» так хлестанули огнем, что пришлось спешно «землю обнимать» и дружно по-пластунски ретироваться обратно в «гиммлеровские подвалы».

В это время на НП Неустроева загудел телефонный зуммер. Звонил полковник Зинченко, который тоже оборудовал свой командный пункт в одном из внутренних помещений «дома Гиммлера».

«Никак не могу к Рейхстагу пробиться, – сообщил ему комбат. – На пути к нему в глубине площади серое здание. А из него такой огонь – головы не поднять!

– Сейчас приду! – сказал Зинченко, и связь разъединилась.

Прибыв минут через 15—20, полковник сразу же приник к полуподвальному окну. Потом заглянул в свою карту. Еще раз внимательно осмотрел площадь и затаившийся в ее глубине «серый домик». А потом, не оборачиваясь, сказал:

– Ну-ка иди сюда, Степан! Так что тебе мешает подойти к Рейхстагу?

– Да вот это невысокое строение!

– Так это и есть Рейхстаг…» [83].

30 апреля. Утро. Блеск описаний и проза цифр

Следует сразу же признать, что с этими цифрами наш брат-литератор, а также многие мемуаристы сильно удружили истории и потомкам. Вот уже более полувека претендующая на строгую документальность проза потчует нас художественными описаниями штурма фашистского логова. В ней фигурируют «десятки тысяч воинов, с нетерпением ожидающих приказа о начале штурма»; «жерла сотен орудий, направленных на Рейхстаг» или даже «бьющих прямой наводкой»; «бросающиеся на броню наших танков молодые фанатики из гитлерюгенда».

На самом деле, если заглянуть в 5-й том шеститомной Истории Великой Отечественной войны, то можно узнать, что в артподготовке решающего штурма Рейхстага принимало участие около 89 единиц орудий, работавших, в основном, с закрытых позиций. Слов нет: конечно же, было бы лучше, если их все можно было поставить на прямую наводку. Тогда с помощью артиллерийского огня можно было бы проделать проломы в окнах, которые серьезно бы облегчили штурмующей пехоте задачу проникновения в здание. А главное, более эффективно, без опаски в этих плотных порядках задеть своих, начать подавлять вражеские огневые точки. Но, к сожалению, сделать это было невозможно из-за того, что почти все проходы между зданиями на Королевской площади – и особенно все пространство перед Рейхстагом – находились под плотным прицельным вражеским огнем. Не случайно на послевоенной научно-практической конференции комкор Переверткин и комполка Зинченко в один голос подчеркивали, что весь примыкающий к Рейхстагу район простреливался пулеметным огнем из близлежащих зданий, фаустпатронами и артиллерией. «Наша же артиллерия, – цитирую Зинченко, – простреливать его не могла» [84]. Так что если судить по общему количеству пушечных стволов и калибров, имеющихся в распоряжении наших наступающих частей (не говоря уже о соединениях), то их вроде бы вполне хватало, чтобы смести все и вся. Но реально эффективную «адресную» поддержку вышедшим к Рейхстагу штурмовым группам могла оказать лишь незначительная часть нашей артиллерии – с десяток разобранных при транспортировке и снова собранных на позиции «сорокапяток», а также примерно столько же реактивных снарядов М-31. И те, и другие были затащены на солдатских руках на 1-й и 2-й этажи министерства внутренних дел. Сорокапятки установили в проломах на прямую наводку. А реактивные снаряды пришлось запускать чуть ли не со столов. Так что точность попадания была соответствующей.

Так же мало чем могли посодействовать при захвате Рейхстага наши танки и самоходки. Мало того, что при выходе на площадь они сразу же становились легкой добычей немецких зенитчиков и фаустников. Не будем забывать о пересекавшей Королевскую площадь водной преграде, обнаруженной накануне группой разведчиков капитана Макова. Неминуемо застряв перед ней в случае атаки, легкими для врага жертвами стали бы не только танки, но и начавшие поутру опрометчиво выдвигаться к Рейхстагу роты неустроевского батальона. Счастье, что гитлеровцы, передний край обороны которых как раз проходил за «каналом», не подпустили наступающих наших бойцов поближе, а почти сразу же своим шквальным огнем заставили их отступить на исходную в подвале «дома Гиммлера». В ином случае от залитого водой рва мало кто из них вернулся бы живым и здоровым.

Возвращаясь к танкам, сошлюсь на свидетельство Михаила Петровича Минина. Как и в предыдущий день, всю первую половину 30 апреля разведчики из группы Макова перемещались по придвинувшемуся непосредственно к Рейхстагу переднему краю, чтобы по возвращении в «дом Гиммлера» радировать данные по целям в штаб родной артбригады, а также доложить обстановку капитану, который, в свою очередь, по той же рации тотчас связывался с командиром корпуса. Генералу Переверткину в этот момент уточняющие данные по обороне противника были нужны, как воздух…

Так вот! За все время этих перемещений по периметру и в глубину Королевской площади младший сержант Минин видел всего два краснозвездных танка. Причем ни тот, ни другой до «канала» даже не дошли. Экипаж первого погиб еще утром, где-то около десяти, прямо на глазах у Минина и Лисименко, когда те, отправившись на очередное задание, перебегали под пулями от угла «дома Гиммлера» к швейцарскому посольству. Танк на небольшой скорости и с закрытыми люками двигался в 10—12 метрах от здания, когда, видимо продавив собственным весом перекрытие какого-то залитого водой подземного сооружения, вместе с экипажем камнем ушел в пучину. В результате образовавшийся огромный провал полностью заблокировал для нашей тяжелой техники проход от моста Мольтке до Королевской площади…

Второй танк Минин наблюдал ближе к шести часам вечера. Его экипаж попытался пробиться по противоположному проходу – между «домом Гиммлера» и Кроль-оперой. Танкистам даже удалось вывести свою боевую машину на площадь и вдоль восточной стены «дома Гиммлера» продвинуться метров на 40—50. Но здесь, даже не успев развернуться лобовой частью к Рейхстагу, танк был сразу же сожжен фауст-снарядом.

Таким образом, еще утром 30 апреля, после первой же неудачно закончившейся атаки, любому более или менее грамотному, опытному командиру, а именно такие, в основном, и руководили вышедшими к Рейхстагу частями, было ясно, что уповать на наш мощный перевес в грозной технике не следует. Да и в живой силе противник фактически мало чем уступал. Об этом говорило простое сопоставление противостоящих здесь частей и соединений. Вместе с гарнизоном район Рейхстага обороняли отборные части противника общей численностью около шести тысяч человек. В сражение с ними вступили наши 150-я, 171-я и 207-я дивизии. Кроме того, из центральных берлинских кварталов с востока и юга к Рейхстагу продвигались передовые части 5-й ударной армии генерал-полковника Н. Берзарина и 8-й Гвардейской армии генерал-полковника В. Чуйкова. Сила, в общем-то, с обороняющимся противником несопоставимая!

Но в нашем рассказе речь идет не о «районе», а о самом Рейхстаге. К сожалению, в истории с его взятием из-за непомерной писательской любви к масштабным батальным сценам в общественном сознании как-то стерся очень важный факт. Суть его в том, что собственно сам Рейхстаг штурмовали не названные дивизии и даже не их полки, а выдвинутые в первый эшелон и оказавшиеся на острие атаки три спешно доукомплектованных батальона.

Оно и понятно. После упорных, сутками идущих на улицах и в зданиях боев, части были сильно обескровлены. Наспех сформированное и с ходу вступавшее в бой пополнение все же не могло полностью компенсировать потери. К тому же для прикрытия непосредственно наступавших на Рейхстаг частей от ударов с флангов и тыла требовалось немало войск, которые комдивы Шатилов, Негода и Шаталин по мере необходимости вводили в действие из второго эшелона.

Поэтому утром 30 апреля, когда попытка Неустроева взять Рейхстаг с наскока закончилась неудачей, диспозиция была следующей.

В центре – по направлению от «дома Гиммлера» на Рейхстаг – действовали «шатиловцы»: батальоны С. Неустроева и В. Давыдова. На стыке между ними нацелилась на логово врага штурмовая группа капитана В. Макова. Несколько левее, со стороны швейцарского посольства, к исходной подтянулся батальон из 171-й дивизии полковника Негоды. В порядках этого батальона, которым командовал старший лейтенант Н. Самсонов, находилась вторая посланная из штаба корпуса штурмовая группа майора М. Бондаря.

Итак, всего три батальона и две штурмовые группы. Прибавьте к этому отсутствие танков и не «сотни», а менее сотни артиллерийских стволов – и станет понятно, почему следующая попытка наших солдат захватить Рейхстаг тоже не принесла успеха.

30 апреля. Середина дня. «Рейхстаг взят! Приготовиться к штурму!»

«Зачем штурмовать то, что уже взято?» – спросит дотошный читатель. И с точки зрения формальной логики и здравого смысла будет абсолютно прав.

Тем не менее, такая команда в этот день прозвучала.

Но начнем все же с того, что ей предшествовало.

Еще утром, после первой неудачной атаки взять Рейхстаг с наскока Маков получил из штаба корпуса приказ еще раз провести тщательную разведку обороны Рейхстага и по возможности максимально полно вскрыть вражескую систему огня. Минина во главе одного из отделений вместе с Лисименко капитан направил как раз в те помещения швейцарского посольства, откуда накануне разведчики разглядывали Рейхстаг в сравнительно спокойной обстановке. Но теперь вражеская оборона вынуждена была время от времени «работать». А значит – вскрывалась для разведки. Добравшись до переднего края 380-го полка, Минин получил полное содействие от командира одного из разместившихся здесь батальонов. Тот оказался человеком внимательным и откровенным. Он охотно показал разведчику через окно соседнего помещения выявленные пулеметы в обороне противника и указал, где кончаются фланги его батальона. Далее состоялся довольно характерный разговор (цитирую по воспоминаниям М. Н. Минина): «Бывалый командир не скрывал своего неудовлетворения тем, что командование корпуса и дивизии форсирует штурм Рейхстага в дневное время, не учитывая того факта, что в предыдущих боях части и подразделения потеряли более половины своего личного состава.

«Ради одного престижа – дескать, мы взяли Рейхстаг – посылать днем на верную смерть людей, которые с боями прошли многие сотни километров, неразумно, – продолжал размышлять вслух командир батальона. – Неужели нельзя отложить решающий штурм до позднего вечера, подтянуть резервы, а еще лучше совместно с другими частями под покровом темноты одним ударом закончить здесь войну?» [85].

Однако командование – то ли по соображениям этого самого престижа, то ли, если конкретнее, не желая делить будущую славу ни с кем другим, то ли надеясь на вечное русское «небось да авось», но ждать ночной темноты котегорически не захотело.

Примерно в 13.00 батальоны Неустроева, Самсонова и Давыдова по сигналу взвившихся красных ракет и заметно усилившейся артподдержки снова пошли в атаку. Подразумевалось, что уж теперь-то им удастся наступать широким фронтом. И – согласно плану – прорваться: батальону Неустроева – к парадному западному входу; Самсонова – к северному, Давыдова – к расположенному в южном торце «депутатскому» подъезду. Более или менее существенно удалось продвинуться вперед лишь действовавшей в давыдовском батальоне группе разведчиков под командой капитана Сорокина. Да и то только к тому месту на правом фланге атаки, где заполненный водой ров заканчивался. Там, конечно, была возможность проскочить к Рейхстагу «посуху». Но с другой стороны, они сразу же попали под бивший чуть ли не в упор фланговый огонь. Остальные же даже не успели приблизиться к «каналу», как площадь буквально утонула в разрывах немецких снарядов и мин. К тому же со стороны Рейхстага резко усилился ружейно-пулеметный огонь. Казалось, что все смешалось: и земля, и небо. Бойцы мелкими группами и в одиночку пытались двигаться вперед. Но очень скоро тем, кто уцелел, пришлось сначала залечь. А затем, отстреливаясь и используя складки изрытой воронками, заваленной поваленными деревьями, металлом и камнями площади, снова отступить на исходную. Некоторым бойцам из-за плотного огня даже этого сделать не удалось. И пришлось – до поры до времени – окапываться или хорониться в любых подходящих для данного случая укрытиях…

Таким образом, и эта, третья по счету атака результата не дала.

Дальнейшее повторение не столько обещало желанный результат, сколько гарантировало новые потери. Казалось, решение лежало, что называется, на поверхности. Недаром еще утром его Минину сформулировал не какой-нибудь генерал-полководец, и даже не военачальник полкового масштаба, а простой армейский комбат: перегруппироваться, подтянуть свежие резервы, дождаться уже проверенного союзника – темноты. Ведь не случайно же, что все важнейшие объекты последних дней – мост Мольтке, швейцарское посольство и «дом Гиммлера» солдаты 3-й ударной армии брали именно ночью.

Разумеется, что на всю эту перегруппировку требовалось время. Но вот как раз время-то для командования было дороже всего. Так что оно упорно продолжало гнуть свое, пытаясь перебить силу силой. Не без упования, вероятно, на ниспосланные с неба чудеса.

И «чудо» действительно свалилось. Причем как раз с самого верха.

Потому что в середине дня в штаб фронта от командующего 3-й ударной армией генерал-полковника В. Кузнецова поступило сообщение: Рейхстаг взят.

Вот как описывал это событие маршал Жуков в первом издании своей знаменитой книги «Воспоминания и размышления» четверть века спустя: «За этим исторически важным событием лично наблюдал командарм В. И. Кузнецов, который держал непрерывную связь.

Около 15 часов 30 апреля он позвонил мне на командный пункт и радостно сообщил:

– На Рейхстаге – Красное знамя! Ура, товарищ маршал!» [86].

Доклад о взятии, молниеносно проскочив по команде снизу вверх, быстро долетел до Москвы. Оттуда поступило поздравление от И. Сталина.

Военный совет 1-го Белорусского фронта без промедления издал поздравительный приказ войскам № 06. В нем отмечалось: «Войска 3-й ударной армии генерал-полковника Кузнецова… заняли здание Рейхстага и сегодня, 30 апреля 1945 года в 14 часов 25 минут подняли на нем советский флаг. В боях за район и главное здание Рейхстага отличился 79-й стрелковый корпус генерал-майора Переверткина, его 171-я стр. дивизия полковника Негоды и 150-я стр. дивизия генерал-майора Шатилова» [87].

А между тем на Королевской площади перед Рейхстагом происходило такое, что потом, уже в последующих переизданиях заставило Жукова сдвинуть время водружения знамени и радостного доклада командарма 3-й ударной аж на семь часов! [88].

Неприятная и, видно, не сразу открывшаяся Жукову правда заключалась в том, что в 14.25 (напомним: и здесь, и дальше время местное) ни одного советского солдата в Рейхстаге не было. Штурмовые подразделения, отступив на исходные, невесело ждали очередную команду атаковать. А те немногие, кому не удалось отойти, хоронились по воронкам, укрывались за трансформаторной будкой или просто распластались на земле.

Как такое могло случиться – уже давно известно пытливым военным историкам. Сложнее с информированностью широкой общественности…

Вот как объясняет происшедшее в своих воспоминаниях командир 756-го полка Ф. Зинченко: «Всему виной поспешные, непроверенные донесения. Бойцы подразделений, залегших перед Рейхстагом, несколько раз подымались в атаку, пробивались вперед в одиночку и группами. Кому-то из командиров и могло показаться, что его бойцы если не достигли, то вот-вот достигнут заветной цели… Ведь всем так хотелось быть первыми!..» [89]

Судя по всему – и по-человечески это понятно – одними из первых, кому не просто «очень хотелось», но и «показалось», могли быть сам Ф. Зинченко и сосед справа – командир 674-го полка А. Плеходанов. По их команде отправлялись на штурм батальоны Неустроева и Давыдова. И оба, находясь на своих КП в подвале «дома Гиммлера» и в полусотне метрах друг от друга, могли по донесениям или – еще оперативнее – лично наблюдать за ходом боя.

Не исключено, что ложная информация проскочила на самый верх и по линии политорганов, которые обычно рвались первыми приносить высокому начальству долгожданные вести. А дальше куда денешься? Не разочаровывать же начальство правдой, не вызывать его гнев своим признанием – да, вот-де обмишурились. У нас всегда считалось, что сподручней подогнать события под доклад…

В пользу этой версии вроде бы говорит упоминание Жукова о том, как молниеносно долетела благая весть до Москвы. А там поздравление И. Сталина – и все. Отныне только так тому и быть.

В какой-то степени на ту же мысль наводят мемуарные описания Зинченко и Шатилова.

Правда, у каждого в одном и том же месте, в одни и те же «исторические» 14.25 происходят совершенно разные события.

В рассказе Шатилова по времени все точно укладывается в «канон». «С моей позиции на четвертом этаже было видно, как разбросанные по площади фигуры людей поднимались, пробегали, падали, снова поднимались или же оставались неподвижными. И все они стягивались, словно к двум полюсам магнита, к переднему входу и к юго-западному углу здания, за которым находился скрытый от моих глаз депутатский вход. Я видел, как над ступенями, у правой колонны вдруг зарделось алым пятнышком Знамя. И тут же, в 14 часов 30 минут, я принял почти одновременно два доклада – от Плеходанова и Зинченко.

– Полторы наших роты ворвались в Рейхстаг! – доложил один. – Время – 14 двадцать пять!

– В четырнадцать двадцать пять рота Съянова ворвалась в главный вход Рейхстага! – доложил другой» [90].

Оставим пока в стороне вопрос о невероятной зоркости комдива, который со своего КП, находящегося на дальнем берегу Шпрее, чуть ли не за километр разглядел в дыму и солдат на Королевской площади, и «правую колонну», и даже «зардевшийся» на ней флаг. Возможно, уж очень хороший бинокль попался: позволил через неширокий проход между «домом Гиммлера» и швейцарским посольством чуть ли не весь западный фасад Рейхстага разглядеть…

Остановимся лучше на докладе Зинченко, у которого, по утверждению Шатилова, – рота Съянова, сформированная, кстати сказать, только вечером 30 апреля, – ухитрилась за пять часов до этого «ворваться в главный вход». Сам Зинченко в собственных воспоминаниях о своем докладе комдиву «в 14.30» ничего не говорит. Зато сообщает о том, что в 15.00 подразделения перед Рейхстагом не продвинулись ни на метр. И ссылается на довольно любопытный звонок Шатилова. Цитирую. Шатилов:

«– Почему ничего не докладываете? Ваши люди уже в Рейхстаге?

– Наших людей в Рейхстаге пока еще нет, – несколько озадаченный вопросом генерала, отвечаю я. – Батальоны лежат в ста пятидесяти метрах от него. И мой полк, и полк Плеходанова все это время отражали контратаки, а 380-й полк только что вышел к нам слева…» [91].

Далее Зинченко объясняет генералу реальную обстановку и просит поддержки огнем.

И тут – опять цитирую текст – следует вопрос Шатилова: «– А если все-таки в Рейхстаге действительно наши люди?

– Их там нет, товарищ генерал.

– Хорошо, десятиминутный артналет разрешаю. Начало в 17.15. Подготовьтесь к штурму» [92].

Вот так и родилась, если не в жизни, то в генеральских мемуарах, парадоксальная фраза, где слова одного и того же человека, произнесенные в одном и том же месте, но с разницей в полчаса приходят в фантастическое и потому не преодолимое для здравого рассудка противоречие: «Рейхстаг взят. Подготовиться к штурму!»

30 апреля. Вторая половина дня. Донесение «с занесением»

Забегая вперед, необходимо заметить, что и Шатилов, и Зинченко свои воспоминания при переизданиях каждый раз переделывали, изменяя трактовки, меняя и без того куцую хронологию. Ф. Зинченко, например, еще в 1948 г . в книге «Штурм Берлина» (глава «Со знаменем Победы») утверждал, что в 14.25 в Рейхстаг проникла лишь небольшая группа бойцов из батальонов Неустроева и Давыдова, но якобы была отрезана. А основные силы ворвались в нижние этажи в 22.00. Вместе с остальными в здании оказались заранее отобранные в штабе полка знаменосцы Егоров и Кантария. Вот они-то и водрузили в 22.30 Знамя Победы, о чем ему, полковнику Зинченко, сообщил по телефону Неустроев. Понятное дело, что в воспоминаниях Зинченко ничего подобного нет. Да и сам, как мы видим, Зинченко в своих мемуарах, изданных 35 лет спустя, пишет совершенно иное.

Так что многократная личная правка Шатиловым и Зинченко текстов собственных воспоминаний от противоречий, разночтений и путаницы все равно не избавила. И потому самая твердая опора в этой зыбкой ситуации – документы.

К сожалению, до сих пор исследователи в архивах никаких следов об упомянутых комдивом докладах Плеходанова, Зинченко, Негоды или еще кого-либо их уровня не обнаружили. Хотя в скобках замечу, что двое последних по части преждевременных докладов «светились» и раньше: достаточно вспомнить, как в июле 1944 г . при взятии Себежа оба командира своими поспешными рапортами о взятии города крепко подставили Переверткина.

Что же касается Рейхстага, то тут картина вполне документирована. Потому что в военном архиве имеется донесение, которое, безусловно, занесло его автора в историю. Принадлежит оно генералу В. Шатилову. И было им передано в штаб 79-го корпуса сначала по телефону, а потом продублировано письменно. Вот первая фраза из этого документа: «Доношу в 14.25 30.4.45, сломив сопротивление противника в кварталах северо-западнее здания Рейхстага 1/756 СП (первый батальон 756-го стрелкового полка. – Примеч. авт.) и 1/674 СП штурмом овладели зданием Рейхстага и водрузили на южной его части Красное знамя…» [93].

Итак, бесспорное свидетельство того, что, по крайней мере, один из первых импульсов выдать «желаемое за действительное» исходил от командира 150-й дивизии – сомнения не вызывает. Как и то, что, незаметно начавшись снизу, это поначалу казавшееся не таким уж и страшным недоразумение быстро мутировало в недуг. А уж далее – по властной вертикали от среднего командного звена к высшему – обрело размах настоящей эпидемии, выразившейся в соответствующих приказах не только по армии, но и по фронту.

Вызванное этими приказами докладное рвение не просто накалило обстановку в штабах. Самое тяжкое, что оно весьма драматично аукнулось на передовой. И имело следствием серию суетливых, плохо подготовленных и потому заранее обреченных на неудачу кровопролитных атак.

А противник, наоборот, подготовился весьма серьезно. В контратаки – после сокрушительного поражения морских десантников в предрассветном бою на набережной Шпрее – противник больше не лез. Но зато с максимальным эффектом использовал все выгоды своей хорошо защищенной позиции, само расположение которой не давало атакующей стороне развернуться во всю свою артиллерийскую и танковую мощь. А то, что можно было задействовать в поддержку трем наступающим батальонам и двум штурмовым группам, моментального результата дать все равно не могло.

30 апреля. Вторая половина дня. «Растроение командирской реальности»

Тем временем весть о приказе № 06 знаменитый «солдатский телеграф» донес уже до самых низов. В том числе и до переднего края, до полков и батальонов дивизий Шатилова и Негоды.

Там на солдат, откатившихся после стольких безуспешных атак на исходную, данный приказ произвел обескураживающее впечатление.

Еще раньше это малоприятное чувство испытал младший командный состав. Вот что по этому поводу вспоминал С. Неустроев: «Около трех часов дня ко мне на наблюдательный пункт снова пришел полковник Зинченко и смущенно сообщил:

– Есть приказ маршала Жукова, в котором объявляется благодарность войскам, водрузившим Знамя Победы, в том числе всем бойцам, сержантам, офицерам и генералам 171-й и 150-й стрелковых дивизий.

Я спросил командира полка:

– Рейхстаг не взят, Знамя Победы не водружено, а благодарность уже объявили?

– Так выходит, товарищ комбат, – в задумчивости ответил Зинченко и тут же спросил меня: – А может быть, кто-нибудь из наших все-таки вошел в Рейхстаг? Может быть, ты из-за разрывов снарядов и мин не заметил, что происходило на ступеньках парадного подъезда?

На такой вопрос мне сложно было ответить. Мелькнула мысль: «Может быть, кто-нибудь действительно вошел, а может быть, нет». По телефону попросил ротных доложить обстановку, они доложили: в Рейхстаге наших нет. На мой наблюдательный пункт позвонил генерал Шатилов и приказал передать телефонную трубку командиру полка. Командир дивизии потребовал от Зинченко:

– Если наших людей в Рейхстаге нет и знамя не установлено, то прими все меры к тому, чтобы любой ценой водрузить флаг или хотя бы флажок на колонне парадного подъезда. Любой ценой! – повторил генерал и добавил, что если Жуков узнает, что знамя не водружено, то гнев его обрушится на наши головы» [94].

Сам Шатилов в своих мемуарах об этом «где-нибудь», «как-нибудь», «хотя бы флажок» никак не упоминает. Зато о находящемся в его штабе Знамени Военного совета № 5 вспоминает Зинченко. В его изложении, в 10 часов утра он «распорядился: офицеру разведки полка капитану В. И. Кондрашеву взять двух лучших разведчиков и прибыть с ними на КП. Тут им будет вручено Знамя Военного совета армии для водружения его на куполе Рейхстага.

Миновало несколько минут, и разведчики уже стояли передо мной, но не два, а… целый взвод!

…Я удивленно и несколько даже сердито взглянул на Кондрашева: неужели непонятно был отдан приказ?

…Кондрашев долго посматривал то на меня, то на разведчиков, так, как будто получил неразрешимую задачу. Затем с сожалением вздохнул, еще раз оглядел своих орлов и решительно, твердым голосом приказал:

– Егоров и Кантария! К командиру полка!

…Я подозвал Егорова и Кантарию к себе ближе, повел к окну:

– Вот перед вами Рейхстаг, всмотритесь в него хорошенько. Купол видите?

– Так точно, товарищ полковник.

– Ваша задача – установить на этом куполе Знамя Военного совета армии

…Затем приказал Кондрашеву:

– Вы отвечаете за водружение знамени. С группой разведчиков будете сопровождать Егорова и Кантарию. В Рейхстаг войдете сразу же вслед за первым батальоном» [95].

З0 апреля. Вторая половина дня. «Раздвоение личности» у знаменосцев

Совершенно иной предстает картина в мемуарах Шатилова.

«Около 14.00, – пишет он, – я позвонил Плеходанову. У того не было особых перемен. Связался с Зинченко. Он доложил, что рота Съянова дерется на той стороне рва, но пробиться к главному входу пока не может.

– А Знамя? – поинтересовался я. – Где Знамя Военного совета? Ведь как ворвутся, его сразу водружать надо!

– Знамя у меня на энпе. Не с кем отправить его, товарищ генерал, людей нет…

– Хорошо, сейчас передам Знамя Плеходанову. Он найдет. Только я положил трубку, аппарат настойчиво загудел.

– Товарищ генерал, – послышался голос Зинченко, – все в порядке, нашел бойцов! Сержант Егоров и младший сержант Кантария. Из разведки полка. Надежные ребята, орлы! Сейчас отправляю их со Знаменем в боевые порядки.

– Ну то-то же, – усмехнулся я, – для святого дела всегда люди найдутся» [96].

Итак, два совершенно разных рассказа об одном и том же событии. Что в них документально, а что беллетристика – судить не берусь. Расхождения по времени и фактам таковы, что сложно поверить обоим. Но с большой долей вероятности рискну предположить, что перед перспективой вызвать гнев Жукова преждевременным докладом не только Шатилову с Зинченко, но и Переверткину с командармом Кузнецовым было совсем не до церемоний со Знаменем Военного совета. Преждевременный доклад надо было как-то подтверждать! Не зря же Шатилов прямо-таки выжимал из Зинченко признание, что его батальоны уже в Рейхстаге. А командарм Кузнецов во исполнение жуковского приказа № 6 спешно подписал собственное распоряжение о поощрении личного состава, в котором были такие слова: «В ознаменование одержанной победы отличившихся генералов, офицеров, сержантов и красноармейцев представить к присвоению звания Героя Советского Союза и к награждению орденами. Да здравствует Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза товарищ Сталин!» [97]

Так что формально надо было бы уже праздновать победу и заниматься наградными документами. А фактически – срочно сокращать дистанцию между доложенным и достигнутым, то есть любой ценой, любым флажком, на любом месте обозначать если не взятие Рейхстага, то хотя бы присутствие в нем.

Характерный в этом плане разговор, случайным свидетелем которого оказался Минин, все в те же злополучные 15.00 состоялся у капитана Макова. Для очередного уточнения обстановки с ним по рации вышел на связь сам Переверткин. Но вопрос у генерал-майора был, собственно, только один: действительно ли взят Рейхстаг? Когда Маков доложил, что Рейхстаг не только не взят, но там нет ни одного нашего солдата, а передовые подразделения прижаты к земле на расстоянии более 300 метров от желанной цели, доселе державший себя в руках Переверткин раздраженно бросил: «Хреново (генерал выразился еще круче) следите за обстановкой!» И с нажимом добавил: «Уже есть приказ по фронту № 6 о взятии Рейхстага в 14.25».

Соответствующие устные распоряжения командира корпуса и комдивов не заставили себя ждать.

«Выполняя этот приказ, – свидетельствует Неустроев, – из батальона Якова Логвиненко, Василия Давыдова, а также из батальона Константина Самсонова стали направлять одиночек-добровольцев с флажками к Рейхстагу. Никто из них до Рейхстага не добежал, все погибли…» [98]

Далее С. Неустроев явно с болью в сердце вспоминает, что от своего батальона он был вынужден выделить Пятницкого. Того самого Петю Пятницкого, которого он уже посылал первым прорываться на мосту Мольтке и который буквально накануне спас капитану жизнь во время выдвижения к «дому Гиммлера». Как и другие добровольные знаменосцы, он также погиб, не добежав до колонн парадного подъезда.

Если верить Зинченко, то отобранные им «орлы» – знаменосцы М. Егоров и М. Кантария – тоже должны были находиться в боевых порядках. Но на самом деле – как это станет ясно читателю далее – оставались при Знамени Военного совета армии в штабе 756-го полка. Решило ли командование в этой рискованной обстановке поберечь это Знамя и приписанных к нему двух разведчиков или в горячке просто о них забыло – история умалчивает. Но поскольку в эту самую историю вошли и долго в ней воспевались больше других именно они, кратко представим обоих. Сержант Михаил Егоров оказался в действующей армии только в декабре 1944 г . До войны лишь успел получить начальное образование и работал в колхозе на своей родной Смоленщине. В период немецко-фашистской оккупации партизанил. Сравнительно недолгая фронтовая судьба сложилась, в общем-то, счастливо: ранений и контузий не имел. Правда, не имел и наград. Посыпались они на него уже после Победы…

Еще большим счастливчиком можно назвать младшего сержанта Мелитона Кантарию. Но с некоторыми не до конца проясненными странностями в биографии. Если верить справочнику «Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь» (М., 1987.), в армию 20-летнего Кантарию, постоянно проживающего в Абхазской АССР, в селе Агубедия (по одним анкетным данным) или в городе Ачангири (по другим), почему-то призывали за тысячу километров от этих мест – Лискинским райвоенкоматом Воронежской области. На действительную он попал еще за год до войны. Но в первые, самые страшные месяцы войны в боях не участвовал. На передовую попал – опять же, по одним анкетным данным – в декабре 1941 г ., был трижды ранен, наград до мая 1945 г . никаких не имел[99]. По другим, в графе «участие в Отечественной войне» написано: «с 4 января 1945 года»; через десять дней был легко ранен, вернулся в строй, никаких наград – как и Егоров – до окончания военных действий не имел. «Звездопад» – опять же как и для Егорова – начался только после Победы[100].

30 апреля. Вторая половина дня. Фюрер хлопает дверью

К этим документам мы еще вернемся. А пока оставим двух знаменосцев и их однополчан там, где они находились в «исторические 14.25 30.04.45»: первых – в штабном полуподвале «дома Гиммлера»; вторых – под вражеским огнем в 150 метрах от последней в этой войне для них цели. А перенесемся буквально на километр от них, в подземелье Имперской канцелярии, где в эти минуты разыгрывался последний акт агонии гитлеровской Германии. Канцелярия, из которой осуществлялось управление обороной Берлина, после потери узла связи главного командования, находившегося в убежище на Бендерштрассе, лишилась телеграфно-телефонной связи и осталась только с плохо работающей радиосвязью. Связавшись в 14.30 по этому каналу с генералом Ведлингом, Гитлер предоставил ему свободу действий и разрешил осуществить попытку прорыва из Берлина. Казалось, что, осознав свой полный крах, фюрер вроде бы спасал армию, но одновременно подводил черту под своей судьбой, судьбой Имперской канцелярии, Рейхстага и всего Берлина. Однако примерно через три часа Ведлинг, попытки которого вырваться из столицы хотя бы с частью войск провалились, получил от имени Гитлера новое распоряжение. Оно отменяло предыдущее и вновь подтверждало задачу оборонять Берлин до последнего человека. По всей видимости, Ведлинг, как и вся остальная армия, еще не знал, что по существу это было послание с того света. Потому что в 15.30 в своем глубоком подземном бункере Гитлер, отдав последние распоряжения, покончил с собой. Только полвека спустя обстоятельства этого самоубийства станут достоянием общественности. И тогда станет известно, что первым, кто увидел Гитлера после выстрела, был его камердинер – штурмбаннфюрер СС Г. Ланге. Согласно документам, на допросе, проведенном в середине мая 1945 г . следователями советской военной контрразведки СМЕРШ, он показал: «В левой стороне дивана сидел Гитлер. Он был мертв. На правом виске было ясно видно кровавое пятно – место, куда попала пуля. На полу лежали оба его пистолета (калибра 6.35 и 7.65). Правая рука свисала со спинки дивана. На стене, на краю дивана и на ковре были брызги крови. Рядом с Гитлером сидела, поджав ноги, его жена. Она тоже была мертва. На полу стояли ее ботинки. На ее трупе не видно было раны… »

Получается, что своим посмертным посланием Ведлингу фюрер просто-напросто напоследок громко хлопал дверью, оставляя не оправдавшую его надежд Германию в руинах и обрекая не достойных его сочувствия солдат на совершенно уже бессмысленную гибель.

А те, ничего о том не ведая, продолжали ожесточенно сопротивляться. И упорно дрались за каждый квартал, за каждый дом, за каждую улицу…

Так же отчаянно они сражались и за Рейхстаг – тот самый объект, который по докладам командования 3-й ударной армии «был уже взят». Впрочем, Рейхстаг – что бы там вокруг него еще ни происходило – уже был «взят» и для Г. Жукова. Потому что в 16.30 маршал отправил в Москву товарищу Сталину боевое донесение, в котором торжественно сообщал: «Продолжая наступление и ломая сопротивление противника, части 3-й ударной армии заняли главное здание Рейхстага и в 14.25 30 апреля 1945 г . подняли на нем советский флаг» [101]. Далее Жуков представляет Верховному Главнокомандующему и главных «именинников». «В боях за район Рейхстага и его главное здание отличились войска 3-й ударной армии генерал-полковника Кузнецова, командира 79 ск генерал-лейтенанта Переверткина, командира 171 сд полковника Негоды и командира 150 сд генерал-майора Шатилова. Наступление в Берлине продолжается, войска фронта продолжают выполнять поставленную Вами задачу» [102].

Тем временем в команде главных «именинников» шла лихорадочная работа по практической реализации на поле боя того, о чем – как об уже достигнутом – было доложено «Самому».

30 апреля. Вторая половина дня. Перегруппировка

Раздосадованно бросив трубку после разговора с Маковым и предвидя очередной тяжелый разговор с разъяренным командармом, Переверткин решил подавить обороняющих Рейхстаг максимумом огневых средств, которыми в изобилии располагал корпус. Хотя прекрасно при этом понимал, что сколько танков и артиллерии на Королевскую площадь ни посылай – на нужную делу прямую наводку выйдут единицы. Да и те, скорее всего, будут расстреляны в упор, ибо сразу же окажутся всего в 100—150 метрах от зениток противника.

Но делать нечего. Затянувшаяся канитель с Рейхстагом, история с преждевременным докладом о его взятии чем дальше, тем больше грозили самыми крупными неприятностями. Надо было резко усиливать огневую поддержку с закрытых позиций, посылать бронетехнику, вызывать авиацию, стягивать подкрепления для сильно поредевших батальонов у Шатилова и Негоды.

А те в это время, потерпев неудачу с водружением флажков, сами, не дожидаясь приказа комдива, принялись подтягивать к первому эшелону новые силы.

К 16.30 все подвалы угловой части «дома Гиммлера», доселе занятые только хозяйствами Неустроева и Давыдова, заняли офицеры – танкисты и артиллеристы. Они устанавливали стереотрубы, налаживали связь по телефонам и рациям. Весть о взятии Рейхстага пригнала сюда кучу совершенно лишнего для штурма народа: представителей различных политотделов, многочисленных корреспондентов и кинооператоров не только от армии и фронта, но и из самой Москвы. Кроме того, в помещении неоднократно появлялись то Зинченко, то Плеходанов, то командир батальона 380-го полка Самсонов. «Все они, – по свидетельству М. Н. Минина, – требовали возобновления штурма, неоднократно заявляли, что тот, кто первым достигнет Рейхстага, будет представлен к званию Героя Советского Союза. Мы понимали, что командование 150-й и 171-й стрелковых дивизий решило любой ценой овладеть Рейхстагом, чтобы выйти из неловкого положения» [103].

Между тем потенциальные соискатели высоких наград в данный момент были озабочены совсем другим. В суете и шуме гудящего в подвале людского муравейника, притиснутые со своими штабами в угол командиры наступавших с утра батальонов и прибывающие во все более внушительных составах представители других родов войск обстоятельно отрабатывали вопросы взаимодействия с учетом ошибок и просчетов трех неудачных атак.

Впрочем, два просчета начали исправлять еще раньше. Вражескими батареями, которые до сих пор никак не могла подавить наша артиллерия и которые с флангов сильно досаждали стрелковым батальонам во время атак, наконец-то занялась авиация. Широким фронтом, несколькими эшелонами самолеты прошли над комплексом правительственных зданий и обрушили бомбовый удар, от которого у Бранденбургских ворот и в районе парка Тиргартен заходила земля под ногами.

Вторая подмога была несравненно более локальной, но крайне необходимой для штурмующих батальонов. Особенно для первого, неустроевского. С утра потери в его ротах были самыми чувствительными. Вот и сейчас, наблюдая в бинокль за своим личным составом, рассеянным чуть ли не по всей площади, Неустроев с тревогой думал, что даже если ему и удастся поднять роты в атаку, она будет жиденькой, неодновременной и вряд ли приведет к успеху. Связавшись по телефону с Зинченко, он изложил свои соображения и сказал, что ему необходимо подкрепление. Минут через двадцать позвонили из штаба полка и попросили прислать кого-нибудь из офицеров принять пополнение. Неустроев послал старшего сержанта Съянова. Того два дня назад ранило. Но ранение оказалось легким. И Съянов, покинув санбат дивизии, прибыл в родной батальон как раз под звонок из штаба.

Съянов вернулся около восьми часов вечера. Причем не один, а с капитаном Матвеевым. Они привели с собой около 100 человек – пополнение солидное, учитывая, что на тот момент в батальоне насчитывалось 350 человек. Среди прибывших половину составляли совсем зеленые, лет по 18 новобранцы. Зато остальные – опытные фронтовики, вернувшиеся после ранения из госпиталя. Вместе с бывалыми разведчиками из группы капитана Макова это было существенное подкрепление батальону. Капитан Матвеев тоже в предстоящей атаке оказался бы к месту. Он хоть и был по должности агитатором политотдела дивизии, но действовал больше личным примером, то есть при любой возможности ходил с солдатами в атаку и, как офицер, был в этом деле совсем не лишний.

Здесь же, в подвале, сформировав из пополнения роту и назначив ее командиром Съянова, Неустроев почувствовал себя гораздо увереннее. Теперь его батальон почти достиг штатного состава. Как опытный, прошедший за четыре года войны добрую школу вояка Неустроев понимал, что сколько к Рейхстагу техники ни нагонят, ее по периметру Королевской площади на прямую наводку все равно не установишь – тут каждый метр простреливается. Значит, Рейхстаг будут брать вот эти ребята плюс еще два батальона. А уж когда начнутся схватки в самом Рейхстаге, и говорить нечего. Как ни силен артиллерийский «бог войны», а внутри будет сражаться лишь «царица полей» – пехота.

Словно в доказательство этой истины, назначенная Шатиловым мощная артподготовка в 17.50 столь желанного перелома снова не внесла. Ураганный огонь, казалось, все смел с площади. Однако находившиеся в траншеях гитлеровцы – видимо, через оставленные в полуподвальных окнах проходы – снова спешно ретировались внутрь Рейхстага, укрывшись за его прочными стенами.

Но стоило нашим ротам сунуться вперед, а артиллерии прекратить огонь из-за риска накрыть своих, как траншеи сразу же заполнились немецкими автоматчиками, ожили вроде бы подавленные огневые точки на площади и в самом Рейхстаге. Словом, и на этот раз враг подступиться к себе не дал.

30 апреля. На закате. Подготовка к штурму

Между тем ближе к вечеру радостную весть о взятии Рейхстага обнародовало московское радио. А иновещание тут же разнесло ее по всему миру. Пока человечество обсуждало эту радостную весть, в Берлине советскому командованию становилось все очевиднее: реальный шанс подойти и ворваться в Рейхстаг у наших солдат появится только с наступлением темноты.

Закатный час в этот день в столице Германии начинался в 20.26 местного времени. Поэтому было решено начать штурм в сумерках с мощной и достаточно продолжительной артиллерийской подготовки с привлечением максимального количества батарей, находящихся на закрытых позициях.

Примерно с 18.30 перестрелка в районе Рейхстага стала ослабевать и к 19.00 почти совсем прекратилась. Командирам батальонов и штурмовых групп было передано, что командование корпусом приняло решение провести последний решающий штурм Рейхстага. 30-минутная артподготовка начнется в 21 час 30 минут по местному времени. В 22.00 по сигналу – зеленая ракета – начало штурма.

Наступившую паузу в батальонах и штурмовых группах постарались использовать, чтобы поосновательнее подготовиться к атаке. Пехотинцы перезаряжали диски автоматов, пополняли запасы гранат, помогали артиллеристам носить ящики со снарядами. Все понимали, что именно от этих – пусть немногих, но установленных на прямую наводку 45-миллиметровых орудий – следует ждать основной адресной поддержки, когда они ворвутся в здание и все остальные находящиеся на закрытых позициях расчеты из-за опасности поразить своих смогут «работать» только по прилегающим к Рейхстагу площадям.

«В подвальных помещениях, – вспоминает эти предштурмовые минуты М. Минин, – командиры и политработники разъясняли солдатам, как действовать в ночном бою, как преодолеть канал. Особенно мне запомнился агитатор 150-й стрелковой дивизии капитан Илья Устинович Матвеев. В течение дня я много раз видел его в окружении солдат в самых опасных и трудных местах» [104].

Мысли самого Минина, как, впрочем, и капитана Макова, да и всех остальных бойцов из их сократившейся до десяти человек группы, были уже там, на площади, у «канала», на лестнице, ведущей к парадному входу Рейхстага. Потому что наступал момент выполнения главного задания, данного командованием корпуса, – донести и закрепить на Рейхстаге два полотнища, которые все эти драматичные дни последних боев в центре Берлина носил с собой младший сержант Минин. Сколько еще таких сержантов и рядовых из штурмующих Рейхстаг так же несли с собой самодельные или врученные им в подразделениях стяги, никто не считал и точно не знает до сих пор. Но не в этом суть! Главное, что каждый из них знал и верил: именно его знамя может стать победным. Надо только быть первым.

А получится ли? Кому это дано было в то время знать? Ведь почти для всех это была сплошная импровизация, смертельная игра: повезет – не повезет. Правда, в группе Макова только лишь на везение не уповали. И подготовлены были лучше многих.

О том, как следует действовать, разведчики договорились заранее. За прошедшие двое суток они успели не только повоевать в боевых порядках батальона Неустроева, где, сражаясь, пополняя боезапас, питаясь из «общего котла» (продовольствия с собой не взяли), хорошо узнали многих солдат и офицеров. Осуществляя в течение двух предыдущих суток разведку, они по несколько раз побывали во всех других подразделениях первого эшелона атаки. И во время боя или курсируя по переднему краю, отслеживая обстановку, складывающуюся в полосе действий каждого, уже присмотрели своим профессиональным, наметанным для наблюдения и запоминания глазом наиболее рациональный маршрут движения. Самую полезную в этом плане работу провел вездесущий Загитов, имевший особый талант прекрасно ориентироваться в любое время суток, в любой самой экстремальной обстановке, на любой местности. Особое внимание он уделил подходам к заполненному водой «каналу», от которого до маршевой лестницы, ведущей к парадному входу Рейхстага, было каких-то 100—120 метров. Во время дневных атак этот не преодолимый для танков ров становился «камнем преткновения» и для пехоты. Перекинутые кое-где через него мостки были сметены при первом же артналете. Пригодными для перехода оставались только не намного заглубленные в воду трубы да торчащие из бетонных боков двутавровые балки. Однако те из бойцов, кто, достигнув «канала» днем, пытался перескочить водный рубеж по этим «перемычкам» или преодолеть его вплавь, как правило, сразу же срезались ружейно-пулеметных огнем из траншейной линии и самого Рейхстага. Массированная, предшествующая ночной атаке артподготовка плюс сама темнота все же давали больше шансов это препятствие перескочить и вплотную выйти к парадному входу, дверь которого – и это хорошо просматривалось даже без бинокля – не была замурована.

Впрочем, без бинокля все равно не обошлось.

Еще днем – где-то около трех часов, когда залегшая перед водной преградой пехота не могла поднять голову из-за страшного огня, неугомонный Загитов сумел доползти до рва и наметить наиболее удобный для переправы путь. Привязку по направлению сделал по отношению к расположенной на крыше над центральным входом скульптуре «Богиня победы» (так ее разведчики между собой окрестили). А потом, благополучно вернувшись назад и забравшись на третий этаж «дома Гиммлера», с помощью бинокля еще раз – уже сверху – проверил весь маршрут.

По его возвращении последние детали ночного движения группы к Рейхстагу были обсуждены, приняты и утверждены Маковым.

Осталось только ждать сигнала зеленых ракет…

30 апреля. Вечер. Последняя атака

Как ни ждали этого сигнала, как ни готовились к решающему штурму Рейхстага все участники нашей истории, но одолевало в те минуты каждого еще одно очень сильное желание – хотя бы часок, хотя бы полчасика приткнуться где-нибудь и поспать. Ведь начиная с первого дня Берлинской операции, уже шел четырнадцатый день почти непрерывных, если не считать нескольких кратких перерывов, боев. Даже высокому командованию за эти две недели поспать удавалось только урывками. Что же говорить про тех, кто все это время находился на передней линии огня. В редкие минуты затишья бойцы засыпали, как умирали: то есть мгновенно – там, где свалила страшная, ни с чем, кроме смерти, не сравнимая усталость. Ведь недаром в народе так и говорят: «смертельная усталость»!

Кое-как такие минуты сна, больше похожего на стремительный в сознании провал, удалось урвать лишь некоторым. Еще в начале дня, после окончания боев за «дом Гиммлера», на три часа отключился капитан Маков. Утром между двумя безрезультатными атаками столько же времени проспал Неустроев. Правда, перед решающей атакой ему было уже не до сна: к 21.00 передовой штурмовой отряд его батальона – стрелковая рота И. Съянова стала выдвигаться на исходную…

Однако странное дело, но перед решающей атакой у большей части бойцов, когда вроде бы все подготовлено и можно хоть на четверть часа забыться в глубоком сне, это желание как рукой сняло. Видно, предчувствие значимости – позже будут писать «историчности» – предстоящего в их личной жизни вдруг наполнила эти минуты перед решающим испытанием особым волнением и особым нетерпением. Скорей бы уж!

В Москве оставалось полчаса до полуночи, когда в Берлине стрелки на командирских часах показали 21.30. И сразу уши закупорила звуковая волна от мощных разрывов на Королевской площади, заходили ходуном массивные стены «дома Гиммлера». Сполохи от ярких, похожих на частые вспышки сотен молний разрядов врывались сквозь провалы полуподвальных окон.

По Рейхстагу и прилегающим к нему площадям гулял гигантский огненный смерч. Расчет строился на том, что при артобстреле противник – как это уже было во время предыдущих атак – оставит траншеи, отойдет от бойниц, дабы переждать налет в подземелье. В результате атакующие получали возможность сравнительно беспрепятственно подойти к зданию. Надо было только как можно резвее проскочить те несколько сот метров, которые теперь в равной степени отделяли батальоны Неустроева, Давыдова и штурмовой группы Макова, находящихся в «доме Гиммлера», и батальон Самсонова с группой Бондаря, приготовившихся атаковать со стороны швейцарского посольства.

Капитан Маков решил выдвигаться чуть раньше других. Поэтому отдал приказ «Вперед!» минуты за три до окончания артподготовки. Разведчики выскочили из углового оконного проема и сразу устремились к каналу. Расчет капитана оказался верным, потому что в это время артиллерия перенесла основную часть своего огня в глубину Тиргартена. В воздух взметнулись гроздья зеленых ракет.

При слепящем глаза контрасте световых вспышек от разрывов и опустившейся над городом ночной темноты (в десяти метрах уже ничего не было видно), да еще в тучах пыли, дыма и пороховой гари, ориентироваться было очень сложно. Тем не менее, двигавшийся первым Загитов вывел группу точно к намеченному еще днем месту переправы. По большой, примерно метрового диаметра железобетонной трубе, которая еле угадывалась в темноте, цепочкой друг за другом перебежали Загитов, за ним Минин, затем Лисименко, Бобров и Маков.

В это время за их спиной Неустроев уже разворачивал свои роты. Одновременно с ними справа по направлению на южный депутатский вход двинулся батальон В. Давыдова, а слева в атаку поднялись бойцы старшего лейтенанта Самсонова. На его фланге стрельбы поначалу совсем не было. На правом, оттуда, куда добрался передовой отряд давыдовского батальона, группа разведчиков во главе с капитаном Сорокиным, слышались лишь отдельные очереди.

Фронт наступления всех трех батальонов составлял чуть более 200 метров . Однако все тот же – будь он неладен! – водный рубеж на площади не позволял наступающим развить стремительную атаку. Бойцы вынуждены были задерживаться на переправе, а затем мелкими группами в темноте продолжать наступление. Кроме того, по мере продвижения к Рейхстагу часть бойцов всех трех батальонов оказались вне полосы наступления своих подразделений. В таком смешанном составе они достигли рва и стали переправляться цепочкой друг за другом через ров – кто-то по следам разведчиков группы Макова, а кто-то, найдя и свои переходы по тем же швеллерам и трубам. Управление подразделениями при этом, конечно же, нарушилось. Но останавливаться, устанавливать связь и ждать командирских приказов было некогда: на открытом месте бойцы вновь могли попасть под шквальный огонь. Поэтому, не разбираясь по своим подразделениям, все, кому удалось достичь «канала» и переправиться через него, бегом ринулись к Рейхстагу.

Маковская группа, от которой к этому моменту осталось четверо разведчиков во главе с капитаном и радист, не ожидая остальных, уже была неподалеку от парадного входа. Как раз в этот момент справа и слева заговорили уцелевшие огневые точки противника. «Однако огонь этот был малоэффективен, – вспоминал М. Минин, – так как нас хорошо защищали штабеля кирпича, отвалы земли и временные строения, расположенные возле Рейхстага.

Когда приблизились к Рейхстагу, на ходу открыли автоматный огонь по главному входу и, не задерживаясь ни на секунду, сразу же стали подниматься по широкой гранитной лестнице, заваленной осколками кирпича. На нижних ступенях этой лестницы мы неожиданно столкнулись с каким-то неизвестным нам солдатиком, который стоял и явно не знал, куда ему двигаться. Обгоняя его, Гиза Загитов крикнул: «Смелее, браток, вперед!»

Вспоминая об этом эпизоде потом, мы часто шутили, что этот безымянный герой, первым достигший ступенек главного входа, видимо, раздумывал: брать ему Рейхстаг одному или ждать подмоги» [105].

Забегая вперед, следует заметить, что таких внезапно откуда-то появившихся словно из-под земли «братков» оказалось несколько человек. Это были, в основном, те бойцы, которые во время неудачных дневных атак не смогли вовремя отойти назад. Укрывшись в воронках и щелях, они чудом уцелели под ураганным огнем. А когда опустилась ночь и основные силы пошли в атаку, присоединились к наступающим. Характерен в этом плане рассказ Р. Кошкарбаева – командира стрелкового взвода из 674-го полка Плеходанова: «Я прыгнул из окна „дома Гиммлера“ и оказался на площади – попал под обстрел, укрылся у трансформаторной будки в воронке, здесь со мной оказался разведчик полка Григорий Булатов… Дальше двигаться нельзя. Решили ждать дотемна. Часов в девять вечера мы поднялись и броском добежали до парадного входа. Здесь и воткнули флаг в замурованное окно. Вскоре появился батальон Неустроева. За батальоном Неустроева пришел и наш батальон».

За исключением сдвига во времени (до окончания нашей артподготовки в 21.30 вряд ли можно было целым и невредимым добраться до Рейхстага), все остальное вполне согласуется с рассказом других непосредственных участников штурма. И в первую очередь разведчиков из группы Макова. Поэтому вернемся к тому моменту в рассказе М. Минина, когда они, неожиданно обнаружив на ступеньках Рейхстага одинокого бойца, предложили ему двигаться вместе к парадному входу.

«Массивная двухстворчатая дверь, в которую можно было въехать на машине, оказалась запертой. Справа и слева от нее дверные проемы были замурованы кирпичом. Возле нас вскоре скопилось до взвода солдат. Пытались дружно подналечь плечом, бить ногами и прикладами, но дверь не поддавалась. У входа образовалась небольшая заминка, во время которой мы с Бобровым успели прикрепить к стене то Красное знамя, которое вручили нам в нашей артбригаде. Получалось, что по времени это было где-то 22.10—22.15.

Конечно, прикреплять кусок полотна в темноте и крайне нервозной обстановке к вертикальной стене было не так-то просто. Но с помощью Боброва, который откуда-то притащил трехметровую лестницу, я забрался повыше. И, нашарив руками в кирпичной кладке узкую щель, защемил в нем угол красного полотна».

Вслед за Мининым свои флаги у главного входа стали пристраивать и другие бойцы. В том числе и Кошкарбаев с помогавшими ему разведчиками капитана Сорокина.

Однако долго этим заниматься было нельзя. С каждой минутой фактор внезапности таял. В Рейхстаг следовало врываться не мешкая, пока на первом и втором этажах оставались лишь наблюдатели, а загнанный артобстрелом в подвалы гарнизон еще не успел подняться.

Пока это обстоятельство наилучшим образом использовали разведчики Макова и присоединившиеся к ним у главного входа воины других передовых групп. Однако следовавшие за ними основные силы батальонов уже столкнулись с тем, что встречный огонь из окон Рейхстага каждую минуту становился все плотнее и плотнее. Хорошо хоть, что те, кто оказался у его стен, был уже вне зоны досягаемости вражеских пуль.

Теперь главной задачей авангардной группы было пробить дверь. Но чем?

Опять самым находчивым оказался Загитов. Он вспомнил, что, когда с ребятами подбегал к лестнице, чуть не споткнулся о валявшееся возле первых ступенек довольно увесистое бревно.

Вот его-то Гизи и предложил использовать в качестве тарана. Маков сразу же одобрил эту инициативу. Загитов и Лисименко бегом отправились за бревном. И уже через несколько минут подтащили его к двери. Раскачивали свой «таран» вдесятером. А направлял его в створку стоящий впереди Загитов. После нескольких мощных ударов створки распахнулись. А Гизи, как стоял первым, так первым вместе с бревном и влетел в темные недра Рейхстага.

30 апреля. Ночь. «Мы рвемся к вершине, ни шагу назад!»

Четверо суток шла к этому мгновению группа капитана Макова. Четверо суток с боями, в разведке шаг за шагом пробивались – где самостоятельно, а где с бойцами Неустроева, где ползком, а где перебежками – к моменту, когда можно будет достать спрятанное на груди у младшего сержанта Минина полотнище, чтобы развернуть и закрепить его на Рейхстаге. А ведь на каждом метре этого заключительного отрезка их долгого фронтового пути жестоко переменчивая военная судьба могла и отвернуться. И тогда пришлось бы вытаскивать не красный флаг из-за пазухи, а последний патрон из нагрудного кармана.

Где к тому же ждала своего черного часа предсмертная записка домой…

Но они дошли. И оказались на черте рейхстаговского порога. Теперь оставалось совсем немного – всего два с половиной этажа. Но какими ответственными, какими тяжелыми обещали стать эти последние ступени, ведущие к покорению самой главной на войне высоты, имя которой – Победа.

Так – или примерно так – можно было бы описать их чувства у подножия этой высоты. Но только постфактум. Потому что в суровой на тот момент действительности надо было думать совсем о другом. Причем быстро думать. И сразу же, почти одновременно действовать.

Следует признать, что и тут маковцы, а вместе с ними и другие дошедшие до Рейхстага, оказались на высоте.

…Потому что сразу же взялись за самое в данные минуты важное. Пока враг не опомнился, пока в наземных помещениях Рейхстага находились незначительные силы противника, следовало захватывать помещения первого этажа, и если не полностью блокировать, то хотя бы максимально затруднить выход основной части гарнизона из подвалов. В очень сложной обстановке ночного боя в незнакомом помещении, да еще в перемешанном, лишенном привычного управления составе командование на себя взяли те командиры, которые оказались в авангардной группе. Это были капитан Маков, офицеры из Зинченкоского батальона – замполит А. Берест и начштаба И. Гусев, агитатор политотдела 150-й дивизии капитан И. Матвеев и еще несколько человек. По их командам первое, что стали делать ворвавшиеся в здание бойцы, – это забрасывать гранатами коридоры и выходы из подземелья. Ориентироваться в кромешной темноте приходилось, в основном, по вспышкам автоматных очередей. Маков распределял бойцов с пулеметами по точкам, чтобы те пресекали малейшее появление немцев из подвалов короткими прицельными очередями, когда к нему подбежал Алексей Бобров. Поскольку капитан Маков воспоминаний после себя не оставил, сошлюсь далее на документальную запись его рассказа в радиопередаче журналистки Анненской. Вот что он поведал относительно распоряжения, которое отдал своей группе в первые же минуты нахождения в Рейхстаге: «Меня разыскал Лешка Бобров. Я говорю ему: „Давай быстренько собери ребят и Минина сюда!“ Минин прибежал ко мне, запыхался. Я говорю: „Миша, я сейчас дам вам пехотинцев, человек семь. Пробивайтесь наверх! Надо выполнять основное боевое задание! – И мои ребята ушли… “

Шансов в такой кромешной темноте, в совершенно незнакомом помещении, без плана найти нужный выход на крышу было не так уж и много. Но сразу же выручило то, что у предусмотрительного Загитова оказался ручной трофейный фонарик. Именно он, подсвечивая дорогу, обнаружил слева от входа дверь, а за ней ведущую наверх лестницу, которая во многих местах была разрушена. Так что пришлось пробираться через проломы, ориентируясь на сигналы Загитова. Снова вернусь к воспоминаниям М. П. Минина: «Ринулись по лестнице. Впереди Загитов. Я от него только слышу: „Миша, за мной! Миша, за мной!“ Дальше Лисименко, Бобров… Мы не знали, что нас впереди ждет, что с нами будет. Но такое было настроение, такая приподнятость духа, что мы попросту забыли об опасности. Но сказывалось, что мы были из одного дивизиона, знали друг друга много лет. И поэтому действовали слаженно, с головой. Все коридоры, которые выходили на лестницу, забрасывали гранатами Ф-1 и прочесывали автоматными очередями. Мы уже были на втором этаже, когда снизу на помощь нам уже устремились многие воины из стрелковых подразделений. Часть из них сразу же залегла у входов в коридоры, чтобы не допустить проникновения противника на лестницу, а остальные бежали с нами наверх.

По пути я случайно наткнулся на торчащую из стенки тонкостенную трубку. Сильно рванул ее на себя, и она легко отломилась. «Сгодится в качестве древка знамени», – подумал я.

Когда достигли чердака, нужно было скорее находить выход на крышу. После того, как прочесали чердак автоматными очередями и бросили в темноту несколько гранат, Г. Загитов посветил фонариком и сразу обнаружил невдалеке грузовую лебедку, две массивные пластинчатые цепи которой уходили наверх. Звенья гигантской цепи были такой величины, что в них свободно входила ступня ноги. Куда она могла привести, мы, конечно, не знали. Но, действуя наугад, один за другим вчетвером лезем по цепи наверх. Как всегда, впереди Гиза Загитов, а за ним – я со знаменем. Чтобы удобнее было лезть, «древко» я держал в зубах, автомат за спиной, а в правой руке пистолет. Метра четыре лезли по цепи, пока не достигли слухового окна, через которое и выбрались на крышу. Вблизи в темноте еле виднелся силуэт небольшой башни, к которой я и Загитов стали прикреплять Красное знамя. Вдруг на фоне огненного зарева от разорвавшегося на крыше снаряда А. Лисименко заметил наш дневной ориентир – «Богиню победы», как мы тогда назвали скульптурную группу.

Несмотря на артиллерийский обстрел, решили водрузить Красное знамя именно наверху этой скульптуры – с нее в дневное время знамя будет видно очень хорошо. Здесь же на крыше в темноте почти на ощупь написал на полотне знамени свое имя и имена товарищей.

Чтобы привязать знамя к металлическому «древку», Загитов разорвал свой носовой платок на тесемки. Этими тесемками мы привязали два угла полотнища к трубке. Обдирая в кровь руки о зазубрины многочисленных пробоин от осколков снарядов, с помощью товарищей я залез на круп бронзового коня. Нашел отверстие в короне великанши и закрепил в нем «древко». Чтобы знамя не упало, «древко» привязал к короне теми же тесемками от носового платка Загитова. Длинных и более прочных тесемок можно было нарвать и из самого полотна знамени, но мы в спешке не догадались этого сделать.

Только тогда, когда была полностью выполнена боевая задача (было это около 22.30 —22.40 по местному времени), я почувствовал всю опасность своего положения. Я продолжал стоять на бронзовом коне, держась за корону великанши. На крыше Рейхстага рвались снаряды и мины. От взрывных волн качалась бронзовая скульптура. Мне казалось, что вздыбленный конь свисает над фронтоном и вот-вот вся эта бронзовая громадина вместе со мной грохнет вниз.

Как только я слез с коня, мы все обнялись и решили немедленно доложить В. Макову о водружении Знамени Победы. Я, Загитов и Лисименко остались на крыше, а Бобров стремглав бросился вниз… »

Из радиорассказа В. Макова: «Было примерно без четверти одиннадцать, когда вижу, в отблеске пламени бежит ко мне Лешка Бобров. Видно, по моей заметной кожаной куртке опознал. Подлетает и говорит: „Капитан!.. “ А дальше – то ли от бега, то ли от волнения выговорить не может, задыхается. Я ему: ты чего, мол, запыхался? А он только выдохнул: „Флаг водрузили!“

Я:

– Как водрузили?

Тут и все окружающие меня солдаты услыхали, что «артиллеристы водрузили знамя», обступили Боброва, стали интересоваться…

– Ну, – говорю, – момент ответственный. Надо же докладывать командиру корпуса. Веди к ребятам!»

Поднялись наверх. Вылезли на крышу. И при свете отдельных вспышек вижу, как в ореоле, статуя великанши на коне, а у нее на короне полощется кусок красного полотна. Ну, факт налицо – флаг водружен! Подбежал, ребят расцеловал. Оставил Боброва, Минина и Лисименко охранять знамя. А сам с Загитовым стал спускаться. Когда преодолевали какой-то пролом, откуда-то – не совсем ясно, откуда, потому что в помещении звук резонирует, раздалась очередь. Видно, сначала целились в Загитова, потому что я успел упасть. А обернулся – Гизи лежит окровавленный. Вернулся, наклонился над ним: «Жив?» – «Живой…» Быстренько разорвал индивидуальный пакет, сложил бинт, подсунул Гизе под гимнастерку. Взвалил на плечи. Кое-как спустились вместе вниз. А там санинструкторы подбежали. Я говорю: «Девчата, перевяжите его!»

Присутствовавший при этом Неустроев потом отмечал, что Маков, только что переживший два совершенно противоположных чувства – радостное в связи с водружением и тревожное в связи с не ясной еще судьбой тяжело раненного товарища, – тут же по рации вышел на связь с командованием корпуса. Потом свидетели этого доклада с обеих сторон – и стоящий рядом с капитаном Неустроев, и оказавшийся в тот момент у рации в штабе 79-го корпуса начальник армейского политотдела Лисицын, в один голос вспоминали, что при докладе Макова буквально распирало от избытка чувств. Не стесняясь в выборе слов, он кричал в трубку: «Товарищ 10. Докладывает „Дозор-5“. Ваш приказ выполнен: мои парни первыми водрузили Знамя Победы наверху Рейхстага в корону какой-то бляди!»

В ночь с 30 апреля на 1 мая. Ведущие и ведомые

Сам Неустроев появился в Рейхстаге после того, как где-то около половины одиннадцатого на его НП в «доме Гиммлера» загудел зуммер полевого телефона. Из Рейхстага звонил начштаба батальона, старший лейтенант К. Гусев. Он доложил, что новый НП готов, роты и отдельные штурмовые группы сражаются в глубине Рейхстага, но накал спадает и дальше бой вести рискованно – можно перестрелять своих.

Первым, кого встретил в вестибюле пробравшийся в Рейхстаг Неустроев, был командир одной из рот батальона, капитан Ярунов. Он доложил, что основная часть батальона Самсонова находится у арки северного входа. А к южному, «депутатскому» подъезду выдвинулись роты батальона капитана Давыдова. Водружение знамени разведчиками Макова, конечно, воодушевляло. Но бой за Рейхстаг только-только разворачивался. И Зинченко, пока обстановка была более или менее спокойная, тут же под покровом темноты решил навестить Давыдова, чтобы согласовать вопросы взаимодействия. Капитана Неустроев обнаружил метрах в ста-ста пятидесяти от Рейхстага в большой воронке от фугасного снаряда или бомбы – здесь у Давыдова был наблюдательный пункт. Как вспоминает Степан Неустроев, комбат ознакомил гостя с обстановкой на своем участке и сообщил, что полностью вводить батальон в Рейхстаг считает рискованным: фашисты могут контратаковать со стороны Бранденбургских ворот. Поэтому решил ввести в вестибюль южного входа только роту лейтенанта П. Гречишникова и взвод, которым командовал утром пропавший, но теперь объявившийся Рахимжан Кошкарбаев. Свои основные силы Давыдов расположил у Рейхстаговской стены фронтом на юг, поскольку именно оттуда можно было каждую минуту ждать контратаки…

Успокоенный, что правый фланг прикрыт, Неустроев не без приключений, но в общем-то благополучно пробрался и к старшему лейтенанту Самсонову. Тот тоже действовал продуманно. Роты его батальона заняли оборону вдоль северной стороны Рейхстага, с внешней стороны здания. По существу, первая половина задачи по захвату Рейхстага была выполнена: ворвавшиеся в здание роты и группы были надежно прикрыты от контратак с флангов. Теперь – почти без опаски оказаться в западне – можно было без излишней суеты разбираться с противником в самом Рейхстаге. Расставшись с Самсоновым, Неустроев так торопился в расположение своего батальона, что, чтобы не плутать в темноте, рискнул подсвечивать себе дорогу карманным фонариком. И весь путь нет-нет, да и вздрагивал: по такому светящемуся пятну не только немцы, но даже свои могли запросто полоснуть пулеметной очередью. Но обошлось…

В Рейхстаге тем временем «солдатский телеграф» разнес весть о «водружении знамени над Рейхстагом артиллеристами» по всему батальону. Несколько бойцов сразу же присоединились к «маковцам», чтобы помочь с организацией обороны на чердаке. Другие же в редкие минуты затишья просто заскакивали на секундочку глянуть на водруженное знамя. Поскольку Минин на листке бумаги из школьной тетради записал и тех, и других, сегодня можно сказать, что на крыше у знамени в те часы и минуты побывало не менее двух десятков человек.

Очень скоро их присутствие оказалось совсем не лишним. Как и поддержка извне. Примерно в 12 часов ночи (или, как отмечено в журнале боевых действий 380-го полка, в два часа по московскому времени) в Рейхстаг вступили бойцы из батальона старшего лейтенанта К. Самсонова. Часть сил комбат по-прежнему держал снаружи, расположив их вдоль северного торца, чтобы отразить возможную контратаку противника с этого направления. Другая же часть соединилась с «неустроевцами». В их рядах оказалась и штурмовая группа майора М. Бондаря, которая до сих пор в основном вела наблюдение и по рации из здания швейцарского посольства передавала сведения в штаб корпуса.

Именно Бондаря, как офицера штаба корпуса, М. Минин пригласил засвидетельствовать факт водружения первого знамени на Рейхстаге. В сопровождении младшего сержанта М. Бондарь, захватив с собой двух своих бойцов, повторил весь путь «четверки» наверх, на крышу. Здесь, у задней ноги бронзового коня по его приказу подчиненные установили свой собственный флаг…

Сразу же после этого установившееся было затишье вновь взорвалось автоматными очередями и разрывами гранат.

Потому что немцы, просачиваясь мобильными группами по только им знакомым ходам и переходам, начали выбираться из подвалов наверх. В разных местах сначала на первом, а затем и на втором этажах здания завязались жаркие, переходящие порой врукопашную, схватки. Многим в те минуты запомнился Алексей Бобров. Высокого роста, подтянутый, с зычным, как говорится, «командирским» голосом, он появлялся в самых опасных местах. И личным примером, точной подсказкой сразу же вносил в действия бойцов осмысленность и особую пробивную силу.

Помимо Боброва, пришлось повоевать и остальным участникам знаменосной четверки. Несколько раз, поочередно меняясь у знамени, они участвовали в отражении контратак фашистов.

Несмотря на страшный риск, во время одного из затиший Саша Лисименко ухитрился спуститься вниз, чтобы навестить Загитова. И хотя тот чувствовал себя очень неважно (пуля, как потом установили пораженные врачи, пробив партбилет и колодочку медали «За отвагу», прошла навылет всего в одном сантиметре от сердца), но, получив первую медицинскую помощь, от эвакуации категорически отказался. Более того, упросил Сашу помочь добраться до ребят, участвовал с ними в отражении нескольких атак. Пока снова не потерял сознание и по категоричному приказу Макова не был вместе с очередной партией раненых переправлен в «дом Гиммлера», где размещалась полковая санчасть.

Далеко за полночь во время очередной паузы в Рейхстаг прибыл командир 756-го стрелкового полка полковник Ф. Зинченко. Неустроев в это время, разрешив личному составу батальона попеременно отдохнуть, как раз занимался отправкой раненых в тыл. Зинченко вошел в здание в сопровождении большой группы автоматчиков и сразу же обратился к комбату:

– Капитан, доложите обстановку!

Во время доклада вдруг выяснилось, что комполка заботила не только обстановка. Из воспоминаний С. Неустроева: «Полковника интересовало знамя. Я пытался ему объяснить, что знамен много… и доложил, что флажки ротные, взводные и отделений установлены в расположении их позиций.

– Не то говоришь, товарищ комбат, – резко оборвал меня Зинченко. – Я спрашиваю, где Знамя Военного совета армии под номером пять? Я же приказал начальнику разведки полка капитану Кондрашеву, чтоб Знамя шло в атаку с 1-й ротой! – возмущался полковник.

Стали выяснять, расспрашивать, оказалось, что Знамя осталось в штабе полка, в «доме Гиммлера». Зинченко позвонил по телефону начальнику штаба майору Артемию Григорьевичу Казакову и приказал:

– Немедленно организуйте доставку Знамени Военного совета в Рейхстаг! Направьте его с проверенными, надежными солдатами из взвода разведки…

Вскоре в вестибюль вбежали два наших разведчика – сержант Егоров и младший сержант Кантария. Они развернули алое полотнище…» [106].

Какому времени соответствовало это «вскоре», Неустроев уточнил 52 года спустя в одном из своих последних интервью – «в третьем часу ночи».

М. П. Минин в своих воспоминаниях также отмечает, что, сменившись на крыше с поста у знамени и спустившись в вестибюль, стал случайным свидетелем прибытия двух разведчиков в период «между тремя—четырьмя часами».

Есть целый ряд и других свидетельств, из которых, по крайней мере, очевидно одно: сержанты Егоров и Кантария появились в Рейхстаге после прибытия комполка Зинченко.

И соответственно, спустя несколько часов после того, как фасад у парадного входа украсили многочисленные флажки штурмовавших Рейхстаг солдат, а на крыше взвилось корпусное знамя, водруженное разведчиками из группы Макова.

Но вернемся к воспоминаниям Неустроева: «Командир полка поставил перед ними задачу:

– Немедленно на крышу Рейхстага! Где-то на высоком месте, чтобы было видно издалека, установите знамя. Да прикрепите его покрепче, чтобы не оторвало ветром.

Минут через двадцать Егоров и Кантария вернулись.

– В чем дело?!! – гневно спросил их полковник.

– Там темно, у нас нет фонарика, мы не нашли выход на крышу, – смущенным и подавленным голосом ответил Егоров.

Полковник Зинченко с минуту молчал. Потом заговорил тихо, с нажимом на каждый слог.

– Верховное Главнокомандование Вооруженных Сил Советского Союза от имени Коммунистической партии, нашей социалистической Родины и всего советского народа приказало нам водрузить Знамя Победы над Берлином. Этот исторический момент наступил… а вы… не нашли выход на крышу!

Полковник Зинченко резко повернулся ко мне:

– Товарищ комбат, обеспечьте водружение Знамени Победы над Рейхстагом!

Я приказал лейтенанту Бересту:

– Пойдешь вместе с разведчиками и на фронтоне, над парадным подъездом, привяжешь знамя, чтоб его было видно с площади и из «дома Гиммлера».

Про себя с раздражением подумал: «Пусть им любуются тыловики и высокое начальство».

Берест, Егоров и Кантария направились к лестнице, ведущей на верхние этажи. Путь им расчищали автоматчики из роты Съянова. И почти сразу же откуда-то сверху послышались стрельба и грохот разрывов гранат, но через минуту или две все стихло…

Прошло с полчаса. Берест и разведчики все не возвращались. Мы с нетерпением ожидали их внизу, в вестибюле.

Минуты тянулись медленно. Но вот, наконец, на лестнице послышались шаги, ровные, спокойные и тяжелые. Так мог ходить только Берест.

Алексей Прокопьевич доложил:

– Знамя Победы установили на бронзовой конной скульптуре на фронтоне главного подъезда. Привязали ремнями. Не оторвется. Простоит сотни лет!» [107].

Как и все находившиеся тогда в Рейхстаге, лейтенант Берест, не очень хорошо разбираясь в расположении помещений, да еще и в темноте все же действительно вывел Егорова и Кантарию на крышу. Но не на ту видимую начальству со стороны Королевской площади западную сторону, где уже полоскалось на ветру знамя, водруженное «маковцами», а на совершенно противоположную, восточную. Там тоже над подъездом возвышался фронтон. А над ним возвышалась скульптура конного рыцаря кайзера Вильгельма.

Забегая вперед, заметим, что Егорову и Кантарии повезло не только в том, что немцы в это время огонь ослабили, но и в том, что благодаря Бересту они закрепили Знамя Военного совета на той стороне, с которой к Рейхстагу подходили части 5-й ударной армии генерала Берзарина. Здесь огонь противника был много слабее. И к исходу следующих суток, когда лавина вражеских снарядов смела с западной стороны многие доставленные сюда с таким риском красные флаги, в том числе и тот, что первыми водрузили на крыше «маковцы», Знамя Военного совета – целым и невредимым – осталось гордо полоскаться на ветру над дымящимся Берлином…

1 мая. В начале нового дня. Затишье перед бурей

После того, как полковник Зинченко, его заместитель по политчасти подполковник Ефимов, капитан Кондрашев, Егоров и Кантария ушли на КП полка в «дом Гиммлера», в Рейхстаге за старшего снова остался С. Неустроев. Сделав необходимые распоряжения и почувствовав, что просто падает от усталости и напряжения, комбат решил хоть на часок прикурнуть.

Но поспать не удалось. С внешней стороны Рейхстага – там, где находились южный вход и Королевская площадь, раздался грохот. Противник обрушил на здание ураганный артиллерийский огонь. Рейхстаг затрясло… Бойцы во всех ротах были подняты. Все ждали контратаки…

Неустроев позвонил комбату Давыдову. Дежурный связист на его НП ответил, что капитан подойти не может, – батальон отбивается от наступающего врага. Связи с Самсоновым не было. Но, судя по треску автоматных очередей и уханью орудий с северной стороны, там тоже шел бой. Сбывалось то, о чем предупреждал по-военному мудрый Давыдов: враг пытался атаковать с флангов. И, кстати, не только с флангов. Немцы резко усилили огонь по Королевской площади, явно стремясь отсечь ворвавшихся в Рейхстаг от поддержки второго эшелона и тылов. На площади стало светло, как днем. Ее освещали пожары, бушевавшие в прилегающих к Рейхстагу домах. Настоящее сражение шло у здания «Кроль-оперы»…

Над воюющими в здании германского парламента нависла угроза оказаться «в мышеловке». Но батальоны Давыдова и Самсонова, без чьей грамотной, самоотверженной поддержки батальон Неустроева вряд ли закрепился бы в Рейхстаге, сделали свое дело. Автоматно-пулеметным огнем и буквально собственными телами бойцы этих подразделений прикрыли сражающихся в здании солдат от опасных фланговых контратак.

Видимо, осознав, что прорваться к Рейхстагу и соединиться с его гарнизоном не удастся, где-то около четырех часов ночи противник ослабил огонь, а затем и вовсе затих. Далее перестрелки на Королевской площади возникали лишь эпизодически. Изредка над Рейхстагом пролетал и разрывался где-то в стороне наш или немецкий снаряд.

К этому времени основная часть батальонов Давыдова и Самсонова переместилась в Рейхстаг. Вместе с бойцами Неустроева это была довольно внушительная сила. А в здание через парадный подъезд входили все новые и новые подразделения. Всем при этом хотелось как-то по-особому обозначить свое присутствие и даже участие. Многие стали доставать и на всех более или менее заметных местах прикреплять свои знамена и штурмовые флажки – так их потом назовут историки.

А новые пехотные подразделения – и с ними представители других родов войск и частей 79-го корпуса – все прибывали и прибывали. В результате боевые порядки подразделений опять стали смешиваться. Создавалась опасная скученность, неразбериха.

Неустроев, находясь по этой причине в крайне возбужденном состоянии, метался по Рейхстагу с маузером в руке и на правах неформального коменданта пытался восстановить порядок. Для него было абсолютно ясно, что для обороны Рейхстага и отражения возможных фашистских контратак вполне достаточно оставить в здании один полк или боеспособный усиленный батальон. Свои соображения капитан доложил по телефону Зинченко. А уж с подачи последнего комдив Шатилов срочно связался со штабом корпуса. Переверткин с приказом не замешкался. Потому что не прошло и часа, как из Рейхстага были выведены все подразделения, кроме батальона Неустроева.

Очень скоро стало ясно, что командование при этом впало в другую крайность. Ведь в процессе штурма батальон Неустроева уменьшился на треть. Но в тот момент уже многим казалось: самое тяжелое позади. Так что столь решительное устранение из Рейхстага всех лишних вроде бы было вполне оправданно…

В начале шестого утра группа капитана Макова, как выполнившая свою задачу, получила из штаба корпуса приказ «на выход». Первые лучи солнца хоть и с трудом, но пробивались сквозь дым пожарищ, когда, сняв охранение у знамени, капитан и четверо разведчиков вышли на пустынную Королевскую площадь. Задержавшись около одной из колонн, Маков выдохнул: «Конец, ребятки!» Похоже, говорил он это не только скучковавшимся около него четверым разведчикам. Но и всем тем солдатам, кому не довелось дойти до Берлина, дожить до этого долгожданного дня. Потому что вытащил из кармана огрызок карандаша и медленно вывел на колонне: «Мы за все отомстили!»

Вот такая вышла очень большая и очень грустная радость. Из радиовоспоминаний В. Макова: «Конечно, счастье переполняло наши сердца. Оглянувшись, мы увидели, что закопченное, почти черное от копоти здание Рейхстага во многих местах расцвечено красными полотнищами и флажками. Флагов было много. Они алели, как маки в саду… »

Впрочем, был в это время в группе еще один человек, которому было совсем не до красот. Речь идет о младшем сержанте М. Минине. Дело в том, что на исходе ночи осматривавшие здание разведчики из батальона Неустроева обнаружили в стене первого этажа дверь. Они открыли ее и увидели широкую, уходящую куда-то вниз мраморную лестницу с массивными чугунными перилами. Настороженно спустившись по ней в подвальное помещение, бойцы оказались в большом бетонном зале. И тут же попали под пулеметный огонь. Пятеро убиты сразу. А трое чудом уцелевших принесли в штаб батальона малоприятную весть.

Хотя из подвала вроде бы никто не показывался и не контратаковал, комбат Неустроев приказал на всякий случай закидать этот подозрительный вход гранатами. По команде капитана вместе с остальными Минин успел с лестничной площадки вниз бросить одну гранату Ф-1. И выдернув предохранительную чеку, уже было примерился швырнуть вслед вторую, как вдруг последовало неустроевское: «Отставить!»

Выдержав паузу и убедившись, что противник отошел в глубь подземных лабиринтов, Неустроев отправил туда новую группу разведчиков. А большую часть остальных бойцов стянул вокруг самого выхода. Находясь в плотном окружении сослуживцев и не имея по этой причине возможности освободиться от опасной ноши, Минин довольно долгое время так и перемещался по Рейхстагу, крепко зажав в правой руке гранату с уже выдернутой чекой. И не без усилия разжал совершенно затекшие пальцы только тогда, когда, выбравшись с ребятами на притихшую Королевскую площадь, с облегчением швырнул смертельно опасную и совершенно ему очертеневшую «железку» в затопленный водой канал…

И еще из воспоминаний Минина: «При выходе из Рейхстага мы внимательно осмотрели всю местность, прилегающую к этому зданию с запада, юга и севера. Утро было солнечным и тихим. На Королевской площади – ни одного человека. Одинокие и искореженные немецкие зенитные орудия, вкопанные в землю, напоминали о том, что здесь вчера поздним вечером шло ожесточенное сражение. Наших танков и артиллерии в районе площади было не видно… »

По пути в штаб Маков, Минин, Бобров и Лисименко зашли в находившийся в «доме Гиммлера» медсанбат и захватили с собой Загитова. Зия, после краткого отдыха, уже немного пришел в себя и, как уверял, чувствовал себя «вполне нормально». Минин закинул за спину его автомат, а Саша Лисименко, взяв друга под руку, помог тому двигаться. Так без особых происшествий – только на мосту Мольтке неизвестно откуда по ним были выпущены две короткие пулеметные очереди, но, к счастью, все мимо – добрались до командного пункта 79-го стрелкового корпуса, где сделали небольшую остановку. По прибытии в штаб Маков сразу же отправился докладывать Переверткину. Генерал во время рассказа капитана своих чувств не скрывал. Из радиорассказа В. Макова: «Командир корпуса сразу при мне позвонил командиру 136-й артбригады полковнику Писареву и приказал не мешкая приготовить на оставшихся в живых четырех разведчиков представление к присвоению звания Героя Советского Союза. Ну и на меня начальнику штаба сказал, чтобы подготовили материал. Конечно, было очень приятно, что оценили. Но ведь когда согласились стать добровольцами и шли на штурм Рейхстага, никто не думал ни о славе, ни о наградах. Просто нужно было выполнить приказ. Понимали при этом, что войне вот-вот конец, что Победа – вопрос дней. Но кому-то надо было. Предложили нам. Если не мы, пошли бы другие… »

Вернувшись от Переверткина к разведчикам, капитан сразу же сообщил: «Командир корпуса очень доволен боевыми действиями группы. И за проявленный героизм при водружении первого Знамени Победы приказал всех нас пятерых представить к званию „Героев“, а остальных участников штурмовой группы – к ордену Ленина».

После этого пути четверки разведчиков и капитана Макова на время разошлись. Капитан остался по месту своей службы на КП корпуса. А Минин, Загитов, Бобров и Лисименко часам к восьми утра прибыли в расположение своей родной артбригады, где были по-отечески приняты начальником штаба подполковником А. Бумагиным. По его приказу всех четверых сфотографировали и представили известному советскому писателю, а тогда военному корреспонденту «Правды» Борису Горбатову. Он буквально засыпал разведчиков вопросами. А те хоть и падали с ног от усталости, обстоятельно, в деталях рассказали ему о штурме, не скрыв при этом своего недоумения и по поводу приказа по фронту № 6, и указанного в нем ложного времени взятия Рейхстага. Корреспондент несколько раз переспрашивал ребят об этих злосчастных «14.25». Но, получив еще и еще раз обстоятельный ответ от каждого, что в названное время в Рейхстаге ни одного советского воина не было, почему-то записывать это в свой рабочий блокнот не стал.

После завтрака всех четверых вызвал к себе начштаба разведдивизиона капитан В. Абрамов и на каждого написал наградные листы для представления к званию Героя Советского Союза.

Никто из четверых – ни Михаил Минин, ни Алексей Бобров, ни Гия Загитов, ни Саша Лисименко еще не знали, что в этой беседе истекают последние минуты их заслуженной, но очень уж коротенькой славы, а начинается совсем другая, а точнее совсем по-другому героическая жизнь…

Не ведал о том и капитан Владимир Маков, на которого в эти минуты в штабе 79-го корпуса уже тоже был оформлен наградной лист[108]. В документе, завершающимся фразой «За отличное выполнение задания по форсированию водных преград, активное участие по захвату Рейхстага и водружению над ним знамени Маков достоин присвоения звания Героя Советского Союза», стоял «автограф» начальника штаба полковника Летунова. А сразу за ним размашистая подпись самого генерал-майора Переверткина.

1 мая. Утро. Огонь со всех сторон

Малоприятная весть, которую на рассвете, напоровшись на засаду в подвале, принесли Неустроеву разведчики, заключалась не только в пяти погибших товарищах.

Теперь, прежде чем что-либо предпринимать, требовалось точно установить, что это за подземелье и какие силы там сосредоточены.

Словно на удачу, в одной из комнат Рейхстага еще с вечера содержались взятые в плен гитлеровцы. На то, чтобы отконвоировать их в тыл ни времени, ни лишних людей не имелось. Зато теперь от них можно было получить весьма ценную информацию. Тем более что и переводчик имелся – рядовой Прыгунов. На передовую он попал, побывав до того в немецкой неволе, – работал на каком-то заводе. Там и по-немецки «балакать» научился.

Сведения, полученные от гитлеровского офицера, Неустроева сильно озадачили. При допросе он рассказал, что под Рейхстагом размещаются обширные помещения, связанные между собой многочисленными тоннелями и переходами. В них укрываются более тысячи человек горнизона во главе с генерал-лейтенантом, комендантом Рейхстага. Обороняющиеся располагают большими запасами боеприпасов, продовольствия и воды.

Даже если немец, беря на испуг, и сильно привирал, здесь, в стенах Рейхстага, на стороне противника был явный перевес в силах. Из этого Неустроев сделал вывод, что в подвал пока лезть не надо, а лучше держать оборону наверху, в зале, который начинался сразу же за входным вестибюлем. И при этом, разумеется, контролировать все коридоры, блокировать все выходы из подземелья.

На помощь извне – Неустроев в этом уже не сомневался – в ближайшее время рассчитывать было нечего. Потому что только что доставленный в Рейхстаг из полковых тылов завтрак явно был последним приветом из внешнего мира. Спорадическая доселе стрельба вокруг здания немецкого парламента быстро переросла в могучий гул артиллерийской канонады. Рейхстаг затрясло, как малярийного больного. А на Королевской площади вновь забушевал огромный смерч из огня и стали.

Пока связь еще действовала, Неустроев успел связаться с комполка и попросил сделать все, чтобы подавить, наконец, вражеские батареи в парке Тиргартен. Тех артсредств, которые до сих пор поддерживали его роты, для такой работы было совершенно недостаточно.

Но связь тут же оборвалась. А немецкие батареи в Тиргартен-парке как ни в чем не бывало снова, словно гигантский паровой молот, задолбили по Королевской площади, в очередной раз нарушив взаимодействие между основными силами и ворвавшимися в Рейхстаг частями. Часам к одиннадцати ценой больших потерь фашистам все же удалось подойти к зданию Кроль-оперы. В нем еще сопротивлялась часть немецкого гарнизона. Соединиться противнику не дали. Но та группировка, которая оказалась у здания Кроль-оперы, развернувшись основной массой сил к западному фасаду Рейхстага, открыла ураганный огонь по его парадному подъезду. Почти одновременно в самом здании гитлеровцы, стремясь во что бы то ни стало вырваться из подземелья, пошли на прорыв. В трех—четырех местах это им удалось. Через образовавшиеся бреши на первый этаж ворвались солдаты и офицеры противника. После ночного вывода из Рейхстага всех лишних с батальоном Неустроева остались несколько солдат-химиков с ранцевыми огнеметами.

Их попытки длинными языками пламени сбить наступательный порыв противника нужного результата не дали. Они лишь подожгли деревянные конструкции и горы бумаги, которой были забиты некоторые помещения Рейхстага. Когда же к этому добавились разрывы фаустпатронов, в разных местах стали возникать пожары, которые быстро слились в почти сплошную огневую массу. Уже через полчаса многие помещения на первом этаже оказались охвачены пламенем. Находившиеся в «доме Гиммлера» солдаты 150-й дивизии с тревогой следили, как через амбразуры замурованных кирпичом Рейхстаговских окон щедро повалил густой черный дым. Казалось, не только сражаться – просто находиться в этих условиях внутри здания было невозможно. На людях тлела одежда, обгорали волосы, брови. От дыма, который заволок все помещения, нечем было дышать.

Батальон Неустроева снова оказался в исключительно тяжелом положении. Связь с батальонами Давыдова и Самсонова оборвалась. Неустроев только мог догадываться, что они встречают огнем врага у стен Рейхстага с внешней стороны. Связи с комполка тоже не было. Правда, через некоторое время она снова вдруг заработала. Узнав, что творится в Рейхстаге, Зинченко предложил вывести батальон из Рейхстага, переждать, пока все в нем выгорит, а затем снова войти. Но сделать это уже было невозможно. Часть рот оказалась отсечена огнем. Как им передать приказ об отходе? Да и куда отходить: парадный подъезд находился у врага под прицелом. А в самом здании на бойцов надвигался огненный вал пожара. Батальон, по существу, оказался «в мешке».

Посовещавшись, комбат С. Неустроев и другие командиры пришли к выводу, что из здания на площадь лучше не выходить: там все равно поджидала смерть. А уж если погибать, то лучше «с музыкой» – драться в горящем Рейхстаге. Тактику подсмотрели у немцев. Те, стреляя из автоматов, швыряя гранаты через огонь, двигались за ним из одного выгоревшего помещения в другое и отбивали комнату за комнатой. Попытались действовать так же. В итоге в горящих залах, на лестницах и переходах вновь завязался кровопролитный встречный бой.

1 мая. День. Вид с восточной стороны и КП фронта

Почти не переставая, это распавшееся на схватки отдельных групп противостояние продолжалось весь световой день и часть ночи…

Чему стали невольными свидетелями воины других соединений, двигавшиеся к Рейхстагу с востока, то есть навстречу 3-й ударной армии. Из рассказа командира разведки 322-го артдивизиона особой мощности Валентина Чернышева:

«Я до сих пор храню в своем семейном архиве вот этот маленький листок из записной книжки. Тогда, весной 1945, я делал в ней всякие нужные для службы записи. Конечно, сейчас, по прошествии стольких лет, мне трудно припомнить, что же конкретно стояло за кратенькими пометками типа „Крив. мост – Шпрее“, „Высота 50,1 – Выстр. 200-й“ или „Стрелять по кв. 151“.

А вот что такое «кв. 105», где располагался Рейхстаг, запомнилось мне на всю жизнь. По нему мой родной отдельный артдивизион особой мощности не выпустил ни одного снаряда. Я, правда, как приказывали, «выдвинулся» и даже передал все необходимые данные для стрельбы, но в ответ услышал:

– Поражать не будем. Пехота возражает!

Оно и понятно. Уже с утра 30-го апреля части первого эшелона 3-й ударной армии вели бой, стремясь захватить Рейхстаг. В такой ситуации даже огонь легких полевых орудий, подавляющее большинство которых было вынуждено «работать» с закрытых позиций, вполне мог «сослепу» задеть своих. Что же говорить о наших особой, бетонобойной мощности снарядах: при их площади поражения последствия оказались бы куда печальнее…

Поэтому со своего нового наблюдательного пункта, который с утра 1 мая находился в сильно выгоревшем здании восточнее Рейхстага, я и мои подчиненные только наблюдали. Тем более что в оконные проемы очень хорошо просматривались Бранденбургские ворота, а немного правее наискосок от них – сам Рейхстаг.

Над северо-западной, не просматриваемой с нашей стороны частью Королевской площади подымалось огромное, пронизанное сизым пороховым дымом облако. Оттуда несся грохот частых разрывов и трескотня ожесточенной автоматно-пулеметной перестрелки. Словом, шел самый что ни на есть жаркий, бескомпромиссный бой. Наша артиллерия вела беглый огонь по немецким батареям в Тиргартен-парке. А те, в свою очередь, отвечали тем же, но по примыкающим к Рейхстагу площадям. Ближе к вечеру батареи противника были почти подавлены. А само здание германского парламента, по крайней мере с видных нам южной и восточной стороны, было окружено нашими войсками. Кое-где покрытые копотью фасады хищно лизали языки пламени, вырывающиеся из заамбразуренных оконных глазниц вместе с густым черным дымом. Там, во внутренних помещениях, бушевал пожар. На крыше здания, не сильно бросаясь в глаза, но вполне различимо – полоскался на ветру небольшой красный флаг.

При этом, несмотря на плотное кольцо окружения и победно развевающееся наверху знамя, сам Рейхстаг полностью еще взят не был. Стрельба, во всяком случае, доносилась даже из тех помещений, которые были охвачены пламенем. Из подвальных помещений навстречу нашим солдатам летели трассы, выпущенные из скорострельных немецких пулеметов…

Ближе к вечеру 1 мая этот обстрел стал слабеть, пока вообще не сошел на нет. Зато пожар в самом здании нисколько не уменьшился.

Наши, конечно, извне помочь пытались: били из противотанковых ружей, выкатили несколько легких орудий на прямую наводку…

Когда смеркалось, я с ребятами почти вплотную выдвинулся к Бранденбургским воротам: наискосок от них до здания Рейхстага оставалось каких-то метров сто. Но подойти поближе не удалось: впереди стояла цепь и никого не подпускала. Пожар стал вроде бы покидать выгоревшие помещения. А стрельба внутри здания то вспыхивала, то снова затихала».

Интересно, что в этот момент, после приказа № 6, согласно которому Рейхстаг уже «был взят», докладывал Г. Жуков в Москву? А ничего такого. В своем боевом донесении № 00514 Верховному, помеченном «1 мая, 21.30», Жуков вообще обходит стороной вопрос «захвата» и «водружения». Он лишь констатирует, что «особенно упорное сопротивление противник оказывает в районе Рейхстага. На лестницах и в помещениях главного здания Рейхстага борьба неоднократно переходила в многочисленные рукопашные схватки» [109].

О том, что со временем взятия Рейхстага его ввели в заблуждение, Жукову уже было совершенно ясно. Но отменять приказ № 6 маршал не собирался. И не только потому, что принципиально не отменял своих приказов. А прежде всего потому, что товарищ Сталин не отменял своего поздравления…

В ночь с 1 на 2 мая. Дар убеждения лейтенанта Береста

А в Рейхстаге тем временем инициатива почти полностью перешла к немцам. Был даже такой момент, когда у Неустроева под контролем остались лишь часть центрального зала и вестибюль. Выручил капитан Ярунов. В ночь на 2 мая, собрав в своей роте человек сто, по правому крылу через завесу огня он сумел провести отряд за спину противника и внезапно ударить с тыла.

Зажатые с двух сторон, гитлеровцы дрогнули и спешно ретировались в подземелье. Однако преследовать их сил не было. От 450 солдат батальона, вступивших вечером 30 апреля в бой, 180 были ранены или убиты. Те же, что уцелели, буквально валились с ног от усталости.

Из рассказа С. Неустроева: «…Положение наше оставалось тяжелым. Люди были крайне изнурены. У большинства солдат руки и лица были покрыты ожогами, от обмундирования остались только обгоревшие лохмотья. Ко всему прочему, нас мучила жажда, кончались боеприпасы…

Вдруг противник прекратил огонь. Мы насторожились…» [110].

Вскоре из-за угла лестницы, ведущей в подземелье, показался белый флаг. Стало ясно, что немцы вызывают на переговоры.

Неустроев и послал для выяснения «переводчика» Прыгунова. Вернувшись, тот подтвердил, что противник вызывает на переговоры.

Условие при этом одно – говорить будут только с генералом, в крайнем случае – с полковником. Причем уполномоченных командованием армии или даже фронта.

Связываться с Зинченко или тем более с Шатиловым, просить их прибыть в Рейхстаг в ситуации, когда каждый метр Королевской площади простреливался, было нереально.

А из тех, кто имелся у Неустроева под рукой, выше, чем на капитана, никто не тянул.

Ну ничего: решили сделать «полковником» фактурного Алексея Береста. Кожанку на его богатырскую фигуру подбирать не пришлось – своя выглядела вполне сносно. Фуражку – форменную, офицерскую – заняли у капитана Матвеева. Наградами поделились. В переводчики взяли все того же Прыгунова. Сам Неустроев – в своей обгорелой телогрейке, из которой во все стороны торчали клоки ваты, решил идти в «адьютанаты». А что делать?! Подрасстегнул ватник, чтобы офицерский китель под ним виден был, – и пошел вместе с Берестом: надо же было посмотреть собственными глазами, что за оборона, сколько там людей, как наступать и т. д.

Спустившись в подвал к гитлеровцам, «парламентеры», конечно, сильно рисковали. Немцы были на грани нервного срыва и пристрелить могли запросто. Как раз накануне посланных к ним парламентеров из 525-го полка фашисты без всяких разговоров расстреляли.

Но решили: будь что будет! В Рейхстаг ворвались, знамя уже наверху. Надо доводить дело до конца. Так что виду не подавали, держаться старались уверенно. Спустились в полумрак какого-то бетонного каземата. Из него туннели в разные стороны уходят. Проходы перегорожены мешками с песком. На брустверах – пулеметы. Кругом немецкие автоматчики в боевой готовности. Смотрят, как загнанные в нору звери.

Встретивший наших парламентеров полковник на ломаном русском объяснил, что немецкое командование готово пойти на капитуляцию. Но при условии, что русские солдаты будут отведены с огневых позиций: они-де возбуждены боем и могут учинить самосуд.

– Мы поднимемся наверх, – заявил он, – проверим, выполнено ли предъявленное условие, и только после этого выведем гарнизон для сдачи.

«Ну вот, только этого и не хватало, – подумал Неустроев. – Очень им будет интересно увидеть наше „могучее войско“!

Реакция «полковника» Береста была более чем убедительной: «Если вы задумали остаться в живых, складывайте оружие – и наверх. Пойдете при этом не только через наши боевые порядки, как положено всем пленным, но под дулами автоматов!»

Явно ошарашенный его напором, гитлеровец попытался было выторговать свободный проход к Бранденбургским воротам, но, не выдержав тяжелого взгляда Береста, как-то сник и сказал, что доложит наши требования коменданту гарнизона. Ответ пообещал дать через двадцать минут.

– Если в указанное время не вывесите белый флаг, начнем штурм! – сказал, как отрубил, Берест «под занавес».

Парламентеры отправились в обратный путь. «Сейчас легко сказать: покинули подземелье, – вспоминал после войны С. Зинченко, – а тогда… Пулеметы и автоматы смотрели в наши спины. Услышав за спиной какой-то стук, даже шорох, мы ждали, что вот-вот прозвучит очередь, но продолжали идти ровным, спокойным шагом».

К своим «полковник» Берест и «сопровождающие его лица» вернулись в 4 часа утра.

Но прошло двадцать минут, час, полтора… Немцы белого флага не выкидывали и больше никаких попыток выйти на переговоры не предпринимали.

Неустроев с ротными решил, что «фрицы» что-то замышляют, а пока попросту тянут время…

Правда, как раз время-то работало совсем не на них. Глубокой ночью немецкий гарнизон в Кроль-опере капитулировал перед воинами 207-й дивизии. Кроме того, ни Неустроев, ни другие командиры, ни их приготовившиеся к штурму подземелий солдаты не знали, что еще в самом начале новых суток 2 мая радиостанция 79-й Гвардейской дивизии 8-й Гвардейской армии 1-го Белорусского фронта приняла радиограмму от немцев на русском языке: «Алло! Алло! Говорит 56-й танковый корпус. Просим прекратить огонь. К 12 часам 50 минутам ночи по берлинскому времени высылаем парламентеров на Потсдамский мост. Опознавательный знак: широкая белая полоса на фоне красного цвета. Ждем ответа!»

Пока осознавшие полную бесполезность сопротивления части берлинского гарнизона просили «пардону», советские войска в центре Берлина подавляли последние очаги сопротивления. Немецкие позиции в районе Тиргартена опустели. Обстрел территории, прилегающей к Рейхстагу, почти прекратился. Сильным огнем подошедших частей враг был отброшен от Кроль-оперы и рассеян. Сообщение Рейхстага с нашими тылами было восстановлено. И в здание под крики «Ура!» сразу же вошла присланная Зинченко рота. Вслед за ней в батальон Неустроева наконец-то подвезли боеприпасы, пищу, воду.

Теперь воевать стало как-то веселее. И все бойцы, уже не рассчитывая получить от противника ответ и наскоро подкрепившись, начали готовиться к тяжелому бою в подземелье…

Это был очень непростой момент. Ведь каждый понимал, что до выстраданной, долгожданной победы уже не годы и километры, а метры и шаги. А уж как хотелось до нее дожить – словами не передашь.

Но, оказывается, предстоял еще один очень нелегкий бой. А значит, по-прежнему ничто не гарантировало, что после команды «Вперед!» уже следующий шаг для каждого не может стать последним…

Буквально за минуту, когда Неустроев уже было готов отдать эту команду, над лестничным проемом вдруг медленно показался белый флаг…

Глава 5

Герои по умолчанию

«Города сдают солдаты. Генералы их берут»

На этом история с некоторыми непростыми обстоятельствами штурма Рейхстага и водружения Знамени Победы могла бы и закончиться.

Могла. Если бы командиры, допустившие промашку с преждевременным докладом о его захвате, это признали, а их вышестоящие начальники были заинтересованы в истине.

Тогда бы ничего не мешало оставить истории все как есть.

Да, не знамя Военного совета 3-й ударной армии, специально подготовленное для такого случая, первым водрузили над Рейхстагом.

И не те, кто к нему был приставлен, бежали в первых рядах штурмовых групп, первыми водружали доверенное им знамя на здании германского парламента.

И не в «горячие» 14.25 30 апреля 1945 г ., поспешно указанные в командирских докладах. А гораздо позже, ночью 1 мая, в период относительного затишья, когда сама обстановка не требовала от М. Егорова и М. Кантарии какого-то особого воинского мастерства и героизма (не случайно же их действия так и не нашли отражения в документах полка за данное число) [111].

Зато все эти качества за несколько часов до прибытия в Рейхстаг двух вышеупомянутых сержантов пришлось в полной мере проявить тем солдатам, которые участвовали в штурме и донесли до Рейхстага свои самодельные знамена и флажки. Особое мужество, находчивость, воинское мастерство, конечно же, проявили М. Минин, Г. Загитов, А. Лисименко и А. Бобров – четыре разведчика из группы капитана В. Макова.

Именно они в разгар штурма с боем прорвались на крышу Рейхстага и выполнили полученный на КП 79-го корпуса приказ: подняли над логовом врага Красное знамя.

Вот они-то и были первыми.

А что же знамя № 5? Как же объединяющий весь сражавшийся четыре года народ символ Победы?

Убежден, что и этим знаменем можно было распорядиться по-честному. Достаточно было, например, организовать его водружение над Рейхстагом уже после капитуляции немецкого гарнизона. В торжественной обстановке. С парадом участников, в присутствии репортеров и кинохроники.

Было немало и других способов предъявить это Знамя миру как символ всенародной победы, которую сквозь огонь и смерть несли со знаменами своих частей и соединений не только штурмовавшие Рейхстаг, но и не дошедшие до него воины…

Главное, что при этом первые заслуженно оставались бы первыми. Другие – одними из первых. Третьи – почетными участниками торжественной церемонии, тоже не последними людьми в истории Отечества. И все – в соответствии с конкретными поступками и реальными делами.

Но тогда тем, кто в мае 1945 г . решал, какой должна быть наша история, пришлось бы преодолеть в себе многое. И дурно понятые соображения о субординации. И некрасивое стремление скрыть командирский грех. И риск сильно подпортить личную карьеру, лишиться высокой заслуженной награды. Ведь в Москве уже решался вопрос о присвоении высшему командному составу, руководившему боями в Берлине, высокого звания «Герой Советского Союза»…

В итоге получилось, что люди в лампасах, вроде бы не боявшиеся на войне смотреть в глаза смерти, достойно прошедшие на ней «огонь и воду», дружно спасовали перед «медными трубами» и возможным гневом введенного в заблуждение Вождя. Словом, пошли другим, менее хлопотным и безопасным для себя путем. Чем положили начало многолетней солдатской драме, в которой одни – исключительно по воле свыше – вдруг взлетели к вершинам славы, а другие, которым она принадлежала по их делам, а значит по праву, на долгие годы оказались для нас «без вести пропавшими»…

На руинах Третьего рейха

Днем 2 мая 1945 г ., когда прошло всего несколько часов с момента капитуляции гарнизона Рейхстага и бои шли лишь в западных районах Берлина, вокруг здания германского парламента царило подлинное столпотворение. Из воспоминаний В. Чернышева: «Еще утром 2 мая над Королевской площадью царила мирная тишина. А ближе к полудню по ней и вокруг Рейхстага народ ходил толпами, как на большой экскурсии. Кто-то прилаживал флажок, кто-то фотографировался. Почти все заходили внутрь, расписывались на стенах, на колоннах, даже на карнизах. Своих бойцов я от автографов отговорил. Сказал: „Не надо стены пачкать!“ Хотя какие там стены! В том месте, где внутрь заглянули, даже сунуться было рискованно: кругом все выгоревшее, обшарпанное, обваленное. У самых ног – большой провал, а сверху карниз навис и какие-то бревна вот-вот готовы сорваться…

Невольно вспомнилась картина, которую мы на рассвете, возвращаясь из штаба артдивизиона на наш НП с видом на Рейхстаг, наблюдали в Имперской канцелярии на Вильгельмштрассе. Делать там нам особенно было нечего, но раз уж двигались мимо, я не удержался и ненадолго завел группу в только что отбитые помещения этого мрачного, если не сказать угрюмого здания. У входа последнего убежища Гитлера лежали убитые немецкие часовые, попавшие, как видно, под первые же наши снаряды. Как стояли на карауле – так и легли: никто поста не покинул. Внутри – тот же кладбищенский полумрак. Но с многочисленными следами последних бренных радостей. Все полы в коридорах, переходах, на лестницах были буквально усеяны немецкими орденами. Огромные складские помещения ломились от ящиков с консервами, банками с кофе, спиртным.

Последнее, судя по всему, первым же начали и оприходовать. Во внутреннем дворе солдаты какой-то части бойко отгружали для однополчан ящики с коньяком.

Правда, на этот раз – не в пример эпизоду в винных подвалах на Франкфуртераллее – разгуляться стихии не дали. Чуть позже, когда добросовестно проинформированное мной дивизионное начальство прислало за «жидким трофеем» грузовик, у входа на склад уже стоял в окружении патрулей некий суровый генерал.

В руке он держал увесистую палку, которая предназначалась для тех, кто, удачно отоварившись в складском подвале, опрометчиво выскакивал прямо на него.

Каждого незадачливого добытчика генерал по-отечески «отоваривал» дважды: сначала бил по бутылкам, потом по спине.

На пути от Имперской канцелярии до Рейхстага – а это всего метров 500—600 – нам то и дело попадались навстречу большие колонны немцев. Они дисциплинированно, без всякого конвоя шли сдаваться в плен. Многие из шагавших уже откуда-то знали, что Гитлер в своем бункере «капут». Те, кто узнавал, что я владею немецким языком, задавали один и тот же вопрос:

– Нас не расстреляют?

Вопрос этот возникал, в общем-то, не на пустом месте. По «солдатскому телеграфу» до нас уже докатился слух о нескольких случаях, когда наши распаленные беспрерывными многочасовыми боями солдаты открывали огонь по шедшим навстречу сдаваться немцам, приняв их за наступающую часть…

Позже говорили, что именно по этой причине те, кто оборонял Рейхстаг, вознамерившись было сдаваться, тут же передумали и решили сражаться до последнего…

Но сам я ни с чем подобным не сталкивался. А из того, что видел в тот день, более всего в память почему-то врезалась сценка совершенно противоположного, полукомического свойства: парочка немецких солдат, несущих на перекладине из двух винтовок нашего раненого бойца в медпункт. И его неоднократно обращенный к встречным крик:

– Не трогать! Это – мои пленные! Около Рейхстага же все ликовало.

А потом вдруг появились танки. За те несколько дней, пока за Рейхстагом наблюдали, ни одного рядом не видели. А тут, как на параде, один за другим – почти на полкилометра колонна растянулась. И Красное знамя «на флагмане»… »

По секрету мертвый фюрер

А между тем команда армейской контрразведки СМЕРШ 79-го корпуса была занята своей работой. Согласно записке командира команды руководству 2 мая, на территории Имперской канцелярии команда обнаружила обгоревшие трупы, в которых были опознаны министр пропаганды Германии доктор Геббельс и его жена. На следующий же день командующий 1-м Белорусским фронтом Г. Жуков и член Военного совета К. Телегин информировали об этом Сталина соответствующей докладной запиской.

Любопытно, что по поводу самоубийства Гитлера Жуков никаких докладных Сталину не отправлял. А сообщил устно по телефону еще 1 мая, когда узнал об этом от генерала Кребса, вышедшего на советское командование с предложением германского правительства начать переговоры о капитуляции. Тридцать лет спустя, во втором издании своих «Воспоминаний и размышлений» Жуков опишет этот разговор. По свидетельству маршала, реакция Сталина на самоубийство довоенного партнера по большой политической игре, принесшей столько горя советскому народу, была такова: «Доигрался, подлец. Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера?» – «По сообщению генерала Кребса, труп Гитлера сожжен на костре», – ответил Жуков.

Все это подтвердилось утром 2 мая, то есть тогда же, когда сотрудники СМЕРША обнаружили в Имперской канцелярии останки Геббельса и его жены. На территории этого последнего прибежища фюрера они обнаружили неглубокую яму, в которой находились две слабо дымящиеся небольшие кучки – все, что осталось от двух неизвестных. Бензин, которым они были облиты, частично впитался в свежевырытую землю, и поэтому трупы сгорели не полностью. По некоторым данным, довольно быстро в одном из них по снимку зубов личный дантист фюрера опознал Гитлера. Однако странное дело: 8 мая на пресс-конференции Жуков вдруг заявил: «Мы не опознали труп Гитлера. Я ничего не могу сказать о его судьбе. Он мог вылететь из Берлина в последний момент». Странность объяснилась много лет спустя, когда в 1966 г . Жуков смог публично объявить, что «Гитлер и Геббельс, не видя другого выхода, покончили с собой». Оказывается, буквально за несколько часов до пресс-конференции 8 мая 1945 г . в Берлин прилетел заместитель министра иностранных дел Андрей Вышинский. Он-то и передал Жукову требование Сталина скрыть факт самоубийства Гитлера. Сам Вождь в смерти фюрера не сомневался. Особенно после того, как по результатам более обстоятельного обследования получил в конце мая от главы НКВД Берии докладную записку начальника Управления контрразведки СМЕРШ 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта А. Вадиса.

Однако публично неоднократно заявлял о том, что Гитлер жив и где-то прячется. Как-то даже высказал предположение, что тот удрал в Японию в большой подводной лодке или скрылся в Южной Америке, откуда якобы по-прежнему угрожает человечеству. Зачем Сталину был нужен живой Гитлер, существуют разные предположения. Например, по одному из них – Вождю было политически выгодно создавать впечатление, что Гитлера укрывают западные страны, что именно они являются наследниками его агрессивных замыслов.

Правда, более или менее, выяснилась много лет спустя. Оказывается, почти сразу же после обнаружения останки были перезахоронены, потом в 1970 г . снова вырыты и сожжены, но только не сподвижниками фюрера, а советскими военнослужащими в ГДР. Наконец, настоящую сенсацию произвела уже упомянутая ранее выставка «Агония третьего рейха. Возмездие», проведенная в Москве в 2000 г ., на которой впервые из закрытых архивных фондов публике представили фотографию нижней челюсти Гитлера, по которой был идентифицирован ее хозяин, и даже фрагмент его черепа. И только тогда широкой общественности стало ясно, что все эти прошедшие с момента окончания войны десятилетия Гитлер был «скорее мертв, чем жив».

Впрочем, кое-какие загадки предъявленные предметы все равно оставили. Так, участникам проведенной после открытия выставки пресс-конференции (а среди них были представители Центрального архива, МИДа и ФСБ) так и не удалось убедительно объяснить собравшимся, почему челюсть Гитлера появилась в СССР в 1945 г ., а фрагмент черепа с пулевым отверстием в области темени – лишь год спустя? И по каким таким соображениям челюсть можно выставить только на фото, а череп в оригинале? И как, наконец, совместить тот факт, что пулевое отверстие находится в области темени, с показаниями все того же камердинера Ланге? Ведь он первым увидел труп. И многократно – в том числе письменно – после этого заявлял, что пуля попала в висок.

«А негатив и сер, и темен…»

К сожалению, многолетней фальсификацией с периодически воскресающей тенью якобы живого фюрера дело не ограничилось. Кое-какие мифы тут же у Рейхстага стало рождать высокое командование, а тиражировать – привязанные к их информации военные корреспонденты, фоторепортеры и кинохроникеры. Последние в огромной толпе у Рейхстага 2 мая выглядели вообще самыми деятельными. Оно и понятно. Ведь их всех больше всего интересовало Знамя Победы, где оно и кто его водрузил.

По поводу знамени всех обскакал, а если точнее облетел, фоторепортер газеты «Правда» В. Темин. В исторической фототеке победного финала Великой Отечественной войны выделяются два его снимка. На первом – колонна тяжелых танков движется от Бранденбургских ворот к Рейхстагу, над которым развевается красный флаг. На втором – тоже флаг над Рейхстагом, но уже на панорамном снимке, сделанном с самолета, который находчивый Темин выпросил у самого Жукова: журналист хорошо был знаком с маршалом еще с 1939 г . – по боям на озере Хасан и под Халхин-Голом. Если верить дате, поставленной авторской рукой на обороте этого снимка, фоторепортер поднялся в небо над Берлином 2 мая и при облете со стороны восточного фасада Рейхстага нажал на затвор в 15.00. Далее фоторепортер проявил чудеса журналистской оперативности и находчивости. Он вторично обратился к Жукову. И упросил его «на недолго» уступить «маршальский» самолет, чтобы как можно быстрее доставить в Москву фото, которого «с нетерпением ждал весь мир». Жуков самолет дал. Но только до Жешува – небольшого польского города близ границы с Советским Союзом, где уже действовали таможня и погранпост. Капитан Виктор Антонович Темин личных пилотов Жукова обвел вокруг пальца. Якобы от имени маршала он передал распоряжение лететь до самой Москвы. В Жешуве маршальский самолет задержать никто не рискнул. Так что экипаж благополучно посадил его уже в столице – там, где сегодня Главный аэровокзал Москвы и буквально в получасе ходьбы от редакции газеты на улице Правды. Уже на следующий день, то есть 3 мая 1945 г ., снимок Темина с подписью «Флаг Победы над Рейхстагом» появился в главной газете страны, а на следующий день его повторили в «Комсомольской правде» и «Гудке». Это была первая публикация в прессе, благодаря которой миллионы советских людей убедились: знамя Победы водружено над Берлином – это факт.

К сожалению, первое же фиксирование факта оказалось не совсем фактом. И дело не только в том, что в масштабе снятого с воздуха здания Рейхстага знамя на его куполе представляет собой какое-то гигантское полотнище, в то время как оригинал по законам перспективы должен был бы глядеться маленькой красной капелькой. И даже не в том, что во второй половине 2 мая у Рейхстага клубилась толпа народа, а на фото у Темина только пустынные, перепаханные снарядами подходы.

Дело в том, что в этот день в районе Рейхстага фоторепортер делал и другие снимки примерно в это же время. Но уже на земле. Как он сумел так молниеносно раздваиваться, как вообще за полдня успел полетать на самолете над Берлином, поснимать у Рейхстага, «выцыганить» у Жукова самолет и уже к вечеру (да еще при разнице с московским временем в два часа) оказаться в московской редакции – ответа попросту не требует.

Поскольку ясно, что снимок был сделан не 2-го, а еще 1-го числа. Об этом ровно через 40 лет в своей книге воспоминаний «В те грозные годы» главный политкомиссар 3-й ударной армии Ф. Лисицын, в служебные обязанности которого, кроме всего прочего, входила и работа с военными корреспондентами центральных изданий, напишет: «Примерно в полдень 1 мая фотокорреспондент газеты „Правда“ Виктор Темин с борта самолета сфотографировал установленное на куполе Рейхстага Знамя Победы». Далее он приводит свидетельство летчика И. Вештака: «В связи с очень сложной обстановкой, нам, к сожалению, удалось только раз пролететь вблизи от Рейхстага, где развевался красный флаг. Вот так был сделан этот единственный снимок» [112].

Впрочем, действительную дату съемки – 1 мая – за 20 лет до этого подтвердил и сам автор снимка. В 1965 г . на юбилейной, посвященной 20-летию Победы фотовыставке в Москве, В. Темин представил свой знаменитый снимок с надписью «1 мая 1945 г .». Никакого флага на куполе на фото не было. Напомню, что в этот день флаг мог находиться только там, где его глубокой ночью установили Егоров и Кантария, то есть не на куполе, а над восточным фронтоном здания. Различить его с такой высоты на статуе кайзера Вильгельма было весьма мудрено. Разве что летчику Вештаку с его профессионально острым зрением удалось что-то разглядеть. Но он-то – в отличие от будущего генерал-лейтенанта Лисицына – как раз и не утверждал, что красный флаг был на куполе…

Так что в действительности на авторском фото В. Темина никакого Знамени Победы на Рейхстаговском куполе не было. В преувеличенном для лучшего рассмотрения виде знамя было пририсовано… ретушером перед засылкой фотоотпечатка в печать. Такова была правда, о которой обкормленная различными мифами публика даже не подозревала. Зато свой брат-литератор, конечно, догадывался. Не зря поэт Долматовский, когда чуть позже отбирали иллюстрации к статье маршала Жукова, сымпровизировал:

А негатив и сер, и темен.

Снимал его лишь Виктор Темин…

Между прочим, говорят, что Жуков, узнав о проделке фоторепортера с его личным самолетом, приказал: «Как только Темин появится, арестовать и доставить ко мне!»

Но журналист действовал предусмотрительно. Зная крутой нрав маршала, он дал ему поостынуть. Встретились оба – и вполне мирно – лишь на Параде Победы, в Москве 24 июня 1945 года…

Рейхстаг штурмуют репортеры

Характерно, что в этот же день, и примерно тоже в середине дня, с тех же точек, что и Виктор Темин, осуществляли съемку Рейхстага и другие военные корреспонденты. В частности, фоторепортер Н. Богданов 2 мая снимал, как шла к нему от Бранденбургских ворот колонна тяжелых танков «ИС-2» из армии его однофамильца – генерала Богданова. Но на снимке этого фоторепортера – в отличие от теминского – хорошо видно, что на куполе никакого знамени нет.

Что совершенно соответствует исторической правде.

А вот с этой-то правдой в большинстве описаний и фотоматериалах, если точно не знать, где и что в данный момент находилось, с самого начала было очень сложно.

Казалось бы, больше всех повезло фотокору «Фронтовой иллюстрации» Анатолию Морозову. 57 лет спустя после окончания войны в «Известиях» был опубликован рассказ А. Морозова о том, как им был сделан знаменитый черно-белый снимок с Егоровым и Кантарией на крыше Рейхстага. Вот фрагмент из него: «В конце апреля я получил телеграмму из ГПУ (Главного политуправления Красной Армии. – Примеч. авт.) срочно сфотографировать героев, установивших над Рейхстагом Знамя Победы. Пробрался на командный пункт генерала Переверткина. Стал ждать удобного момента. 2 мая рано утром, когда шли последние бои, я, где перебежками, где ползком, добрался до Рейхстага, спустился в подвал и там увидел вповалку спящих солдат. Это были солдаты батальона капитана Неустроева. От него я и узнал, что Знамя Победы водрузили разведчики Егоров и Кантария. Их разбудили, и мы пошли на крышу. Я очень долго и тщательно вел съемку. Наконец, Кантария не выдержал: „Товарищ старший лейтенант, ну, может быть, хватит уже! А то ведь и убить могут. Обидно будет“. Его опасения были не беспочвенны. Снизу наши же солдаты на радостях палили трассирующими пулями. „Ладно, Мелитон, спускаемся вниз…“ [113].

Судя по рассказу журналиста А. Морозова, по ситуации на 30 апреля в Главном политуправлении какой-либо подробной (о степени достоверности и речи нет) информации об обстоятельствах штурма Рейхстага и водружении еще не было. Однако относительно того, что следует считать Знаменем Победы, никаких сомнений в ГПУ – этом главном в Красной Армии ведомстве, ответственном за «правильность описания» Великой Отечественной войны – даже не возникло. Ибо реальные факты для этого учреждения были вещью второстепенной, а на первом стояли субординация и идеология. Логика при таких приоритетах работала «железная»: «Как брали Рейхстаг – смотри приказ № 6. Что считать Знаменем Победы? Конечно же, стяг, рожденный Военным советом фронта, то есть „флаг армии № 5“. Именно под этим названием он появился 2 мая 1945 г . в документе, подписанном человеком, который не только принимал вышеназванную „логику“, но и был крайне заинтересован в „оформлении“ преждевременного доклада о взятии Рейхстага. Речь идет о донесении В. Шатилова комкору Переверткину. В нем комдив по горячим следам уточнял обстоятельства и давал краткое описание хода боя по овладению зданием германского парламента. Обстоятельства водружения в донесении были сформулированы так: „Группа смельчаков 756 сп водрузила знамя на первом этаже в юго-западной части Рейхстага в 13.45 30.04.45г. (флаг армии № 5). 674 сп – в 14.25. 30.04.45 г. в северной части западного фасада здания (флаг полка)“ [114]. Заметьте, никакого упоминания о Егорове и Кантарии в донесении и в помине нет.

Пока донесение осмысливалось сначала у Переверткина, а потом в штабе 3-й ударной армии у генерала Кузнецова, который тоже – если вспомнить его доклад Жукову 30 апреля – «лично наблюдал в 14.25 флаг над Рейхстагом», армейский политотдел в лице его начальника Ф. Лисицына держал многозначительную паузу. Об этом можно судить по описаниям военных корреспондентов Мартына Мержанова и уже упоминавшегося Бориса Горбатова. Первый, например, в своей книге «Как это было» вспоминает, как еще вечером 1 мая во время беседы с Лисицыным представители прессы настойчиво у него допытывались: кто же водрузил знамя над Рейхстагом? «Федор Яковлевич, – пишет Мержанов, – улыбаясь, смотрел на нас и после долгой паузы сказал:

– Давайте подождем. Прошу вас, пока не пишите. Все это, как говорится, нужно «семь раз отмерить, а один – отрезать». Думаю, – продолжал он, – что для вас сейчас главная тема – беззаветный героизм всех участников штурма.

Горбатов ответил:

– Это все правильно, а все же люди, водрузившие знамя над Рейхстагом, навеки вписали свои имена в историю нашей Победы.

– Правильно. Узнать вы можете сейчас, но пока не пишите.

И мы вскоре узнали имена Мелитона Кантарии и Михаила Егорова. Узнали, но в корреспонденцию тогда не вписали» [115].

Но если Мержанов и Горбатов, хорошо, между прочим, знавший от разведчиков Макова, когда и кто действительно был на Рейхстаговской крыше первым, хоть «ведали, но сразу ничего обнародовать не стали», то остальные репортеры не располагали даже этой малостью. Поэтому на следующий день – 2 мая, так и не получив от армейских политорганов внятной информации, пытались ее раздобыть сами. Ведь из московских редакций вовсю требовали подробностей, деталей, конкретных фамилий. От фоторепортеров и кинооператоров жаждали фотоснимков и документальной съемки. А те, наконец-то прорвавшись к Рейхстагу, вдруг обнаружили, что на здании в разных местах плескались на ветру несколько десятков знамен, стягов, флагов, флажков и просто красных лоскутков. Кто-то уже знал, что 1 мая в полдень над Рейхстагом прошли парадным строем истребители 115-го авиаполка и «плавно опустили» (так в докладе) на его купол алый стяг с надписью «Победа!»… [116]

Так какое же знамя было водружено первым? Кем?

Вот почему 2 мая наиболее инициативные из военкоров, отловив здесь же у Рейхстага непосредственных участников последнего боя из состава трех штурмовавших его батальонов, взялись сами реконструировать события. Реконструкция эта, естественно, была очень приблизительной и субъективной, поскольку каждый из очевидцев делился лишь личным своим опытом и вполне понятной уверенностью, что именно его флажок был доставлен к Рейхстагу первым.

Именно тогда родились знаменитые, вошедшие в фотолетопись войны победные снимки И. Шагина и Я. Рюмкина с крупным планом разведчика Георгия Булатова и группой салютующих знамени бойцов капитана Сорокина, в рядах которой в офицере с маузером в руке угадывается Степан Неустроев. Уже в наши времена в музее Московского авиационного института, где в последние годы своей жизни работал Семен Сорокин, хранилась фонограмма его рассказа, в которой он утверждал, что комбат 1-го батальона 756-го полка упросил его «впустить в группу». Думается, что Неустроеву не было нужды в нее проситься хотя бы потому, что вопрос, кого тогда снимать, решал не командир взвода разведчиков из батальона Давыдова, а те, кто осуществлял съемку. Так, например, поступил знаменитый советский кинодокументалист Роман Кармен, который, собственно, и сбил эту группу. Под контролем его объектива участники киносъемки днем 2 мая добросовестно выполнили режиссерское задание. По освобожденной от посторонних рейхтстаговской лестнице они пробежали с красным флагом к парадному входу и поднялись на крышу, где привязывали флаг и салютовали Победе. Отсвет подлинности в их действиях, конечно же, ощущался. Ведь это именно они два дня назад под пулями и со смертельным риском для себя бежали по этой самой лестнице, привязывали свои флажки, вели бой и по окончании его, подняв вверх автоматы, салютовали своему самому, наверное, главному дню в жизни. Однако к их конкретным боевым делам вся эта съемка имела не большее отношения, чем художественная инсценировка к документальной хронике. Осуществить таковую по-настоящему в условиях того реального боя, да еще в полной темноте, военные корреспонденты, конечно же, не имели никакой возможности.

Да их тогда даже и близко не подпустили. Не говоря уж о том, что и позже с правдой им никто из командования помочь не пожелал. Судя по загадочной улыбке начальника политотдела Лисицына, высокие командные умы 1 и часть 2 мая только начали оформление своей «исторической заготовки» с описанием «правильного» водружения «правильного знамени».

Так что совсем не в оправдание журналистов, изначально лишенных правдивой информации, а как раз в укор тем, кто эту правду знал, но старательно замалчивал, следует сказать: фальсификация программировалась не в редакциях, а в штабах.

Ну а уж журналисты – где могли – добавили и свое.

В результате даже те факты, которые действительно имели место, искажались и даже мифизировались. Именно тогда, например, попало в литературу и стало в ней общим местом описание прибытия 3 мая маршала Жукова в Рейхстаг. Маршал появился не один, а в сопровождении члена Военного совета фронта К. Телегина, генерал-полковника Н. Берзарина (он еще 24 апреля был назначен комендантом Берлина) и члена Военного совета 5-й ударной армии Ф. Бокова. Истории остались кинофотокадры, на которых маршал и сопровождающие его лица осматривают здание, надписи на стенах, позируют на лестнице. Пишущая пресса добавила свой эпизод – встречу Жукова с комбатом Неустроевым, с которым он по-отечески побеседовал. Сам капитан в своих воспоминаниях все эти красивости категорически отверг. А честно уточнил, что ничего подобного в действительности не было: «Нас к Жукову не допустила его охрана. Ни меня. Ни Зинченко…» [117]

Где знамя Военного совета – там и герои

Однако так и не допущенный к «телу» легендарного маршала полковник Зинченко не дремал. Он тоже заботился о «красивых исторических точках». В рукописном варианте своих военных мемуаров, отосланных в Воениздат в 1975 г ., Ф. Зинченко так описывал свою работу со Знаменем Военного совета армии во время своего собственного осмотра Рейхстага во второй половине дня 2 мая: «Вызвал Егорова и Кантарию, и мы отправились наверх… Когда я взобрался на крышу, передо мной открылась довольно широкая панорама Берлина. Обошли медленно купол и на восточной стороне (то есть тыльной относительно парадного входа) обнаружили исковерканную разрывом снаряда лестницу, ведущую на самый его верх.

– Ну что же, товарищи дорогие, – обратился я к своим спутникам. – Тридцатого апреля вы не полностью выполнили мой приказ. Знамя-то установили не на куполе. Довыполнить!…

– Есть, товарищ полковник, довыполнить приказ, – бодро ответили Егоров и Кантария. И через несколько минут Знамя уже развевалось над куполом…» [118]

Полковник Зинченко почему-то не упоминает, что перенос Знамени на купол проходил не очень-то гладко. Правда, некоторые журналисты потом писали, что Кантария, добравшись до небольшой круглой площадки на вершине купола и закрепив Знамя, чуть ли не лезгинку там танцевал. Но на самом деле подъем по разрушенной лестнице и металлическим переплетам (стекла были выбиты) на такой приличной высоте был долгим и рискованным. Был даже момент, когда Егоров чуть ли не сорвался: спасла за что-то зацепившаяся телогрейка…

Перенесенное сержантами в этот день на купол Знамя пробыло там ровно неделю. За это время через штабы и политотделы частей и соединений 3-й ударной армии снизу вверх прокатился настоящий поток наградных представлений. Поскольку рожденное преждевременным докладом и узаконенное жуковским приказом № 6 «время взятия и водружения» уже водило рукой многих из тех, кто писал донесения, заполнял наградные листы и «редактировал» журналы боевых действий, установить по ним действительную картину до сих пор крайне затруднительно. В этих документах каждый что-либо водружал. И каждый был первым, а значит вроде бы имел все основания претендовать на прилюдно обещанную Золотую Звезду Героя.

Характерно, что поначалу в этом потоке имена М. Егорова и М. Кантарии никак не фигурировали. Например, тот же В. Шатилов, как мы видим из его письменного донесения Переверткину, лишь обтекаемо сообщает о некой «группе смельчаков из 756-го полка», которые «в 13.45 30.04.45» водрузили «знамя на первом этаже в юго-западной части Рейхстага».

Не очень-то был поначалу озабочен персоналиями и сам комкор С. Переверткин. Из своей памяти он, похоже, уже вычеркнул и разведчиков из штурмовой группы капитана Макова, и даже флаг его корпуса, который они первым водрузили над Рейхстагом.

Теперь генерал всецело занялся судьбой Знамени Военного совета № 5.

И совсем неспроста. А все потому, что та самая, с теминским снимком газета «Правда» от 3 мая вышла с передовицей, которая кончалась фразой: «Исполнилось слово великого Сталина: знамя Победы развевается над Берлином. Оно развевается под майским ветром, возвещая весну народов, освобождения человечества от фашистской тьмы».

Гигантская фигура вождя, возникающая из строк передовицы рядом с развевающимся над Берлином знаменем, явно навела Переверткина на целый ряд мыслей и действий, направленных на правильное оформление этого исторического акта.

Оказывается, именно его распоряжение подстегнуло Зинченко отправить двух сержантов на крышу Рейхстага, с которой те перенесли «флаг № 5» на купол.

Первенство самих сержантов также следовало утвердить, одновременно «упорядочив» рассказы о других знаменосцах с корпусными, дивизионными, полковыми, штурмовыми и просто флажками. А то ведь явно поспешили в армейской многотиражке 150-й дивизии «Воин Родины». День в день с «Правдой» в этой «дивизионке» взяли да и поместили информацию, что Знамя Победы «над цитаделью гитлеризма водрузили лейтенант Рахимжан Кошкарбаев, красноармеец Григорий Булатов и еще плечо к плечу другие славные красноармейцы Провотворов, Лысенко и другие». Через день та же газета усугубила данную информацию еще и «рассказом с подробностями», соавтором которого оказался никто иной, как сам Шатилов. Поправилась газета только в публикации от 7 мая, в которой все «лишние» были отсечены, а «правильный» текст венчала фраза: «Разведчики Кантария и Егоров со знаменем в руках устремились наверх. И вскоре над зданием взвился алый стяг победы».

Словом, надо было кончать с этим разнобоем. И поосновательнее утверждать над Рейхстагом Знамя Военного совета под № 5.

Красный день в календаре

Тем более что дальнейший ход событий прямо-таки требовал принятия срочных мер, дабы в суете радостной победной эйфории страна не забыла тех, кто ставил в ней красивую историческую точку. В ночь с 8 на 9 мая в пригороде Берлина Карлсхорсте был подписан акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. А уже на следующий день в Москве сообщили об Указе Президиума Верховного Совета СССР, объявляющего 9 мая днем всенародного торжества – праздником Победы. В этот день по радио с речью к советскому народу обратился Верховный Главнокомандующий И. Сталин. Объявив о капитуляции фашистской Германии, он заявил, что наступил исторический день окончательного разгрома Германии, день Великой Победы нашего народа над германским империализмом.

Слово «империализм» вместо более часто употребляемого «фашизм» Сталин использовал отнюдь не случайно. Та игра по стравливанию классовых врагов на международной арене, которую он затеял еще до войны и которая в конце концов обернулась для нашего народа страшными испытаниями, в общем-то, закончилась не так, как ему хотелось. Красный флаг над Берлином, конечно, развевался. Но ведь планировалось, чтобы еще и над Парижем, Лондоном, всем миром…

С другой стороны, все же удалось в лице гитлеровской Германии свалить один из наиболее мощных отрядов империалистического лагеря, вывести СССР в разряд мировых держав, создав в Восточной Европе плацдарм для дальнейшего утверждения этого статуса…

А Москва тем временем отмечала первый праздник Победы. Центром торжества оказалась Красная площадь. Сюда, в исторический центр столицы и всей страны, откуда в ноябре 1941 г . прямо с парада его участники уходили сражаться на подкатившийся почти к городским окраинам фронт, нескончаемым потоком шли москвичи и гости столицы. Люди кричали «Победа!», обнимались, пели песни и приветствовали всех, кто носил военную форму.

И так продолжалось до поздней ночи, когда ровно в 12 часов вместе с боем курантов Спасской башни небо озарилось разноцветными сполохами ракет.

Под раскаты этого праздничного салюта, в атмосфере всеобщего ликования, с лихвой перекрывшего не очень-то видимые миру слезы миллионов овдовевших, осиротевших, потерявших на войне самых дорогих и близких, как-то незаметно отошел в сторону, а потом и вовсе укрылся в архивной тени самый важный вопрос – вопрос об обескураживающе великой цене достигнутого.

Между тем в этот же день в Берлине тот же самый, но одетый исключительно в военную форму народ, чуть-чуть отоспавшись и отдохнув, искренне радовался, что войне конец, что живы, здоровы и скоро отправятся по домам. С самого утра во всех частях и соединениях 3-й ударной армии шли массовые митинги, посвященные празднику Победы. В этой суете уже не столь плотно занятый управлением войсками Переверткин нашел время, чтобы побеспокоиться о правильном хранении имеющейся в его корпусе реликвии. По его распоряжению Знамя было снято с купола и заменено дубликатом. Объясняя свое решение Военному совету армии, генерал в своем донесении от 9 мая сообщал: «Знамя, водруженное над Рейхстагом 30 апреля 1945 г ., я приказал хранить и прошу ходатайства перед Маршалом Советского Союза тов. Жуковым, чтобы делегация 1-го Белорусского фронта, 3-й ударной армии и 79-го ск смогла лично вручить это Знамя Победы в Кремле или другом месте нашему великому вождю, любимому маршалу Иосифу Виссарионовичу Сталину» [119].

Судя по всему, инициатива командира 79-го корпуса наверху положительного отклика не нашла. Сыграла ли здесь тормозящую роль вышестоящая генеральская зависть – «Ишь, высунулся к Верховному со своим трудовым подарком» – или жуковское ощущение сомнительности всей этой истории с водружением – не суть важно. Существенно то, что предложение было отвергнуто.

Однако на статус стяга № 5 как единственного достойного именоваться Знаменем Победы это не повлияло. Во всяком случае, в глазах командования армии.

А как же? Ведь именно Военный совет 3-й ударной его и «родил»!

Первый набросок

После этого на армейском уровне вопрос о первенстве и водрузителях, не успев заостриться, тут же в соответствии с начальственной логикой и решился: кто при главном знамени, тот и герой.

Не случайно тонко чувствующий ситуацию полковник Ф. Зинченко уже на следующий день вдогонку за наградным листом на М. Егорова направил представление и на М. Кантарию. Причем заметим, сделал это, вроде бы дерзко нарушив строго установленный порядок: отправив документ через головы своего начальства – командиров дивизии и корпуса – прямо в штаб армии только за своей личной подписью. Понятно, конечно, что на самом деле такая дерзость была подкреплена звонком сверху.

Единственной закавыкой после этого оставалось лишь место и время водружения. Но тут, так сказать, на самый крайний случай, у командования 3-й ударной армии имелся сильный ход с ими же рожденной датой «14.25, 30.04.45».

Да! Это время «взятия Рейхстага с красным флагом на куполе» не соответствовало действительности. Но жуковского гнева уже можно было не опасаться. Ведь преждевременный доклад был легализован и утвержден в приказе № 6 к войскам 1-го Белорусского фронта.

А под приказом стояла собственноручная маршальская подпись…

Между тем самого Жукова одолевали серьезные сомнения. На столе у него уже лежали представления на добрых три десятка «самых первых». Просмотрев документы, где время водружения «гуляло» от «14.25» до вообще никакого, а знамена прыгали по всему зданию Рейхстага, маршал сурово окаменел лицом и распорядился: к званию «Героя» никого не представлять, пока не разберемся и не будем иметь полную ясность, кто же все-таки действительно достоин.

В результате – до выяснения – приказом войскам 1-го Белорусского фронта от 18 мая 1945 г . всех соискателей наградили орденом Красного Знамени. И надо признать – поступили мудро. Все солдаты и офицеры, задействованные в первом эшелоне, сражались, все рисковали жизнью, проявив мужество и героизм. А кто был первым и кому не довелось, кто был в общей группе героев, а кто отличился особо – вопрос, требующий разбирательства и, стало быть, времени. В результате на первом этапе ни истина, ни справедливость особо не пострадали. Если отбросить нескольких явно сомнительных, в число отмеченных попали почти все, кто отличился, сражаясь в первых рядах, и сыграл особую роль во время штурма. Это были командиры трех наступавших на Рейхстаг батальонов, маковская «четверка» и другие бойцы двух штурмовых групп во главе с их командирами (Маковым и Бондарем), а также разведчики группы Сорокина.

Впрочем, двое особенных проявились уже тогда. Это были М. Егоров и М. Кантария. Ордена Красного Знамени им оформляли на день позже, отдельным приказом, причем не по войскам 1-го Белорусского фронта, а по самой 3-й ударной армии.

Дубликат атакует оригинал

Ничто так не придает мифу правдоподобность, а значит гарантирует ему долгую жизнь, как реальные предметы и люди.

И хотя изначально для властей в таком обществе, как советское, и то и другое относилось примерно к одной и той же степени одушевленности, некоторые сложности возникли даже с предметами.

Довольно резво было запущенный в 3-й ударной армии процесс канонизации Знамени Военного совета с переводом войск на режим мирного времени стал как-то затихать. К тому же со временем хранившийся в штабной тиши оригинал стал все больше заслоняться развевающимся над Рейхстагом дубликатом. Чисто внешне последний от своего «старшего товарища» под номером пять отличался лишь тем, что серп и молот со звездочкой размещались на нем не на левой стороне вверху, возле древка, а в самом центре. По большому счету это, конечно, ничего не меняло, потому что, по сути, они оба были «дубликатами». Но, как мы уже видели, не для высших командиров 3-й ударной и, в частности, Переверткина, по распоряжению которого данная замена была произведена 9 мая. Как раз на следующий день появился приказ командования фронта о передислокации 3-й ударной армии в район Эберсвальде. В его исполнение почти сразу же командиры начали передачу своих участков в Берлине – в том числе и района Рейхстага – соединениям 5-й ударной армии. При передаче в акте было оговорено, что бесценная реликвия, естественно, «уходит» с 3-й ударной. А дубликат остается над Рейхстаговским куполом. В месте новой дислокации Знамя Победы было передано на хранение туда, где находилось еще до водружения, то есть в 756-й стрелковый полк. Но пока оригинал скромно стоял в штабе у Зинченко, гордо реющий дубликат со всех сторон снимали фоторепортеры, которые своими историческими снимками просто усеяли газетные полосы и журнальные страницы. В сознании масс – и соответственно его новых опекунов из 5-й ударной – Знамя Победы стало все больше отрываться от его конкретных водрузителей, на что командованию и политорганам 3-й ударной было, конечно же, больно смотреть.

Чашу терпения переполнила акция, в результате которой в конце мая 1945 г . дубликат, как «подлинную святыню», чуть не увезли в Москву. Произошло это тогда, когда подходили к концу переговоры с союзниками по вопросу раздела Большого Берлина на сектора. И стало окончательно ясно, что район Рейхстага отходит в английскую оккупационную зону. Оставлять англичанам украсившие Рейхстаговский фасад красные стяги никто, конечно, не собирался. Что уж говорить о знамени, которое в глазах не вдававшегося в детали большинства было водружено над Берлином.

Словом, было решено перевезти его в Москву «как боевой исторический документ отечественной военной славы».

20 мая 1945 г . у Рейхстага выстроились части Красной Армии – пехота, самоходные пушки, колесная артиллерия, военный оркестр. По обломкам бетона, глыбам камня, по металлическим фермам группа бойцов взобралась на купол, бережно сняла красное полотнище, заменив его новым (уже, по существу, вторым) дубликатом. Знамя было торжественно пронесено мимо бойцов, дравшихся за Берлин, и вручено коменданту Берлина генерал-полковнику Н. Берзарину. А тот передал его вооруженному почетному караулу во главе с офицером, который должен был доставить знамя в Москву. Корреспонденции об этом на следующий день уже появились в центральной прессе. А фото торжественной церемонии – уже в наши дни – я собственными глазами видел в семейном архиве дочерей генерал-полковника Берзарина.

Однако столь торжественно отправленное в Москву Знамя так до столицы и не долетело. После шума, поднятого командованием 3-й ударной армии, самолет со Знаменем на борту был по всем правил