home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 11

Милли

Я просыпаюсь, замерзшая и потерянная от шипения и брызганья дождя. У меня слиплись веки, а левый бок отлежался во сне. Я лежу, свернувшись клубком, на какой-то сырой жесткой поверхности, заиндевевшая до костей. Первая мысль: свалилась и заснула в кухне на полу с открытым окном, но шорох мимо проехавшей машины сообщает мне, что я ошиблась. Пиздец. Я на улице. Как, ей-богу…

С трудом открываю один глаз и, моргая, возвращаю себе способность видеть. Темно, но я различаю силуэты. Я лежу на скамейке в травянистом, если так можно выразиться, парке, по периметру он очерчен железной оградой и худосочными деревьями. За ним раскинулась вереница великолепных георгианских домов. Здесь все настолько знакомое – и настолько-настолько чужое. Костяшками пальцев я выгребаю песчаные соринки сна из глаз и спускаю ноги на землю. Сквер изворачивается и заплывает мне в поле зрения, и отвратная паника опять цепляет меня. Шея одеревенела и зудит, горло зудит какой-то омерзительной заразой. Я кашляю, отхаркиваюсь и лезу в карман за сигаретами, но нахожу лишь пустую и промокшую пачку.

Вдруг пустоту вспарывает голос.

– Спящая красавица. Просыпается, – говорит он. Резко оборачиваюсь, готовая дать отпор, меня шатает

вбок, и я глухо шлепаюсь на землю. Растушеванный дождевой завесой, молодой парень в парке с накинутым капюшоном, приближается ко мне с кружкой в руках.

– Прости, – говорит он. – Не хотел тебя напугать, ничего такого.

– Какого хера ты вот так вот ко мне подкрадываешься! -взвизгиваю я.

Отодвигаюсь назад и пробую встать. Сотня болей и судорог подгибает мне коленки, возвращая меня обратно на землю. Незнакомец откидывает капюшон. По лицу его змеится усмешка.

– Подумал, может, ты попьешь горяченького, типа.

Он опускается на корточки передо мной и протягивает мне кружку, пахнущую «Сандей-диннер».

– Тебе чего надо?

Я крайне подозрительно кошусь на питье, и его лицо складывается в еще одну усмешку.

– Вот, – произносит он, берет кружку и отпивает из нее. -Бояться совершенно нечего.

Я опускаю голову к бульону и вдыхаю его тепло. Поднимается пар, нежно обжигающий мне губы.

– Я вот еще чего те купил, – говорит он, извлекая батончик «Марса». – Знаю, с «Боврилом» это не особо сочетается, да?

– Ты что такое – передвижная кондитерская или как? Его глаза подмигивают и заигрывают со мной. Отпиваю

раз, другой, затем даю волю своему сосущему голоду и осушаю кружку в несколько жадных глотков.

– Где я, кстати? – спрашиваю я, возвращая кружку. – Чего-то не узнаю местность.

– Небольшой оригинальный сквер, расположенный в нескольких минутах ходьбы от центра города, – выдает он на королевском английском. – Стэн, кстати, – добавляет он, протягивая тонкую крепкую ладонь. – Я здесь остановился в «Эмбасси». Сначала увидел, как ты шебуршилась по парку и кричала голубям всякую похабщину.

Он останавливается, ожидая какой-нибудь реакции, но мое лицо сохраняет отсутствующее выражение.

– Я ходил в город, вернулся, а ты рухнула на скамейку. Я тебя задолбался будить. Жалко, если бы ты схватила воспаление легких, типа – особенно если у меня на крыльце.

Мне удается улыбнуться. Он отдает мне шоколадку, нагревшуюся и размякшую у него в кармане. Сдираю обертку и откусываю от липкого батончика столько, сколько влезает мне в рот. Меня сразу же впирает с сахара, отрезвляя и обостряя зрение.

– Тебя, наверно, трясет с жуткого бодуна. Парк воняет, как ниибацца кабак. g

Я игнорирую его и продолжаю трескать шоколадку.

– У меня сперва была мысль сходить взять напрокат видеокамеру, когда я увидел, как ты скакала. Давно таких приколов не видел. Ты что, чем-то упоролась или чего?

– Сигарета есть?

Он сует руку в карман, достает пачку «Регал» и коробок спичек, пытается произвести огонь. После того, как пятую отсыревшую спичку задуло ветром, он исчезает вместе с сигаретой под капюшоном и появляется с двумя прикуренными сигами.

– Ну, и с чего все началось? Экзамен не сдала или чего? Я приподнимаю бровь и делаю глубокую долгую затяжку.

– Я что, похожа на студентку?

– Ну, не особо, но все-таки ты не похожа на тех девочек, что обычно валяются невменяемые на скамейках в парке

– Я была не невменяемая – я спала. И печали я тоже не топила. Я отмечала.

– Отмечала, да? К тому же в одиночестве. Меня прикалывает твой стиль. И чего ж ты отмечала, позвольте спросить?

Я пожимаю плечами.

– Новую жизнь.

Он запрокидывает голову и гогочет так, словно ничего смешнее ему в жизни не доводилось слышать. Я бросаю на него оторопевший взгляд, но не могу удержаться и не посмеяться с ним за компанию. Он мне нравится. Беру его за руку и отодвигаю рукав. Его часы заснули еще в полдень.

– Уже поздно, – говорит он, смахивая одинокую слезинку веселья. – А ты совсем соплями захлебываешься.

– Простыла, – огрызаюсь я.

– Ты хуже чем простынешь, если не пойдешь и не обсохнешь.

– Куда пойдешь?

Он кивает на «Эмбасси» – хостел через дорогу.

– Заведение приятное. И к тому же вполне дешевое. Он встает и помогает мне подняться на ноги.

– Потопали,значит?

Ничего не обещающим движением я пожимаю плечами, а он это воспринимает как «да». Через парк мы движемся молча. У ворот он останавливается и показывает на один из белых домов. Прямо над его головой льет свет полумесяц. У него восхитительный, почти ангельский вид, и тут же на месте я понимаю, что сумею оправиться от своей болячки.

– Вон, – говорит он по-детски, точно это его собственный дом. – Вот «Эмбасси».

Белый каменный фасад, большая красная дверь и изображенный над нею знак – все они запечатлены в каком-то далеком воспоминании, которое мне никак не удается ухватить. Примыкающие один к другому дома вполне достойны принимать мафиози или барристеров, но «Эмбасси» кажется непринужденным и гостеприимным, навевающим образы усталых путешественников, собравшихся тесной компанией за столом и допоздна травящих байки. Секунду назад я была готова насладиться тем теплом и уютом, что способно подарить подобное место, но вдруг я ощущаю себя снова сильной.

– Слушай – у меня есть одно дело, – говорю я, понимая, что голос мой звучит очень виновато. – Спасибо, что спас меня, и прочее, но на самом деле мне, правда, нужно домой.

– – Те решать, – отвечает он. На лице его вспыхивает секундное разочарование. – Хош, я тебя провожу до автобуса или еще чего?

– Не – безопасно, как у тебя дома.

– То есть теперь ты врубилась, где находишься?

– Угу-угу. Центр красных фонарей, граница Токстифа. Где-то через час эти улицы будут запружены проститутками, сутенерами и крэковыми банчилами.

Он разевает рот. Я смеюсь над его выпученными глазами.

– Ну, спасибо за информацию о местности.

– И чтоб ты знал, сходить налево здесь стоит от пятнадцати до двадцати.

– Серьезно, что ли? Я вчера вечером платил десять с индийским массажем головы за бесплатно.

Я игриво приподнимаю бровь, и мы оба заливаемся самозабвенным смехом.

– Ладно, ты поосторожнее, Милли. Рад был познакомиться.

– Я тоже. И спасибо. За попить.

Неуклюже его приобнимаю и ухожу со смутными ощущениями страха, силы и решимости. Я иду в сторону Собора, который, подобно луне, стоит словно символ постоянства в изменчивом движении ночи. Какой сарказм в том, что здание, излучающее такую красоту и святость, стягивает к себе такой порок и разврат. Сколько туристов, что стекаются к нему стадами, отвернулись бы, узнав, что он служит маяком для шлюх и их клиентов? Если бы они узнали, что этот самый кладбищенский двор был импровизированным борделем, где самый драгоценный акт человеческого общения становится объектом эксплуатации и капитализации -сведенный к бессмысленному обмену жидкостью и наличностью.

Я прохожу всего несколько ярдов, когда меня поражает неожиданная мысль.

– Эй, – ору я, развернувшись. – Я тебе свое имя не говорила.

Его лицо расцвечивается широкой усмешкой.

Он хлопает по левому карману своего пальто и жестом подзывает меня. Я подлетаю и вытаскиваю свои банковские карточки и ключи. Смотрю на них, потом на него, оторопевшая.

– Ты мне показалась слишком красивая, чтоб тебя грабить, – говорит он.

Я одариваю его гигантской улыбкой, и она искренняя.

– Ну, спасибо еще раз. За то, что не ограбил и не изнасиловал меня. Ты – настоящий джентльмен.

– Всегда рад.

Он салютует и разворачивается на сто восемьдесят, и я гляжу, как он исчезает, поднимаясь по дорожке в хостел. Секунду, не более, я размышляю, что уготовила судьба Стэну. Затем задумываюсь о себе.

Торопливо шагаю по Каннинг-стрит; зубы громко клацают, одежда липнет к коже, ветер хлещет меня прядями волос по лицу. В голове теперь шумит. Мне нужно поесть, мне нужно помыться, мне нужно поговорить с папой.

Я направляюсь к «Джамакалишс», ямайской забегаловке на передовой. Там всегда полно народу, и очередь высыпала на тротуар, утащив с собой сладостный аромат козьего карри и присвистывающее шипение сладких пирожков. Очередь движется вперед, и я попадаю внутрь, с немилосердного ветра в теплый смог булькающих судков. Беру поднос карри и черного риса. Покупаю несколько сигареток в соседней точке, затем опускаюсь на корточки под мигающим уличным фонарем и набрасываюсь на пищу. Глотаю в спешке, почти не жуя. Вылизываю измазанный соусом поднос, отшвыриваю его в сторону для завтрашних голубей и ‘лезу в карман за куревом. Понимаю, что у меня нет огня, так что встаю и тащу себя обратно к зоне дешевых девочек в поисках курящих прохожих. Приближаюсь к высокому парню с мордой клиента. Он морщится, но огня все-таки дает, а едва наклоняюсь подкурить, он нюхает воздух и отшатывается. Я отодвигаюсь со смущенным «благодарю вас», затем, как только меня больше не видно, опускаю подбородок на грудь и делаю долгий глубокий вдох собственного запаха. Даже для замороженного кокосом носа вонь омерзительная. Я пиздец как воняю – алкашка, пот, наркотики и вся городская грязища.

Я бреду по Хоуп-стрит, низко повесив голову, закрывая лицо от пронизывающего ветра и атаки ползающих фар дальнего света. Теперь потребность в пище насыщена, и мне надо поднажать. Шанс получить горячую ванну, теплую постель и свежее белье подстегивает меня пуститься бегом к автобусной остановке на Кэтрин-стрит.

Я бреду уже много часов.

Мои ноги – горячие и тяжелые, икры напряжены и болят. А голова раскалывается от пустоты. Его не оказалось. Один-единственный раз мне было нужно, чтобы он был, обнял меня, рассказал свою историю, а папы не оказалось. Я взяла его деньги и оставила ему записку.

Небо кипит иссиня-черным, волоча грозу по горизонту, и я чувствую, как оно засасывает меня в тылы своего безумия, а мое тело изгибается и восстает против меня. И я такая, такая сейчас уставшая, теряю его. Разрозненные мысли и странные вспышки света, барабанящие у меня в голове. Холодный, сумасшедший ночной воздух липнет ко мне слоем ненужной кожи. И глаза, так болят – такие тяжелые и так сильно болят. Мне надо поспать. Надо прилечь. Отойти ко сну, прежде чем безумие поглотит меня.

Теперь шагаю быстро. Через парк, мимо моей скамейки, где два бомжа хихикают, словно ярмарочные вурдалаки, запрокинув рожи под дождь.

Из ворот и через дорогу.

Почти пришла. Из-за красной двери булькает пьяный смех. Люди. Тепло. Уют. Стэн.

Страх и тревога тут же полностью медленно утекают. Войти в дверь, в тепло, и все станет совсем хорошо.

Джеми

Уже несколько часов сижу я на пристани, смотрю, как молнии беснуются над Мерси. Шесть лет назад все это началось. Именно на этом ебучем месте. И тоже гроза надвигалась в то ебучее утро. Река тогда совсем рехнулась, ё – воет и визжит, как взбесившаяся собака. Мы тогда сидели на скамейке, я и она, где-то здесь, у самого края воды.

У нее лицо было все обветренное и розовое от дождя. Она была жутко обалдевшая, взгляд такой мечтательный, абсолютно убитый. А я, сам я был ниибацца злобный, ё -усталый, как собака, и с бодуна. Всю прошлую ночь с нашим Билли эль жрали, нет? Разве я не явился домой только когда рассвело, и только заснул, как меня разбудил этот маленький звереныш у дверей. Прямо как с неба свалилась, после того как исчезла непонятно куда год назад. Не объяснила, ничего, мужик, – типа как будто она всего минут на пять выбегала. Скажу тебе, несмотря ни на что, ё, от нее у меня ниибацца дух перехватило. За тот год она выросла из малолетки в абсолютно потрясную девчонку. У меня в желудке все перекувыркнулось, как я дверь тогда открыл. Ей-богу – я ниибацца оторопел, ё. Ее волосы, губы, тонкая стройная талия, но, главное, ее глаза. Глаза у нее, мужик, – я обалдел. Она так прямо на меня взглянула, и мне снова тринадцать, хоть ниибацца на голове стой.

Она потащила меня на набережную, как раз сюда, где я сейчас сижу. Вот где все началось. Вот где я узнал, что я ее люблю.

Надо было сразу там и тогда ей сказать. Надо было делать как сердце подсказывает. Но я так никогда и не решился. Поступил так, как я считал правильно с моей стороны поступать, нет? А этот мой правильный поступок стал шаблоном для меня и для нее. Вот что вышло, и все это из-за меня.

Смотрю как закипает гроза и снова прокручиваю в памяти тот миг, ту секунду, когда наши глаза встретились, как раз перед тем, как буря разорвала небо пополам, и я знал, о чем мне говорят ее глаза. Ей до жути хотелось, чтобы ее поцеловали и обняли, и как же сильно я, пиздец, хотел обхватить руками ее хрупкое тельце и проглотить ее, съесть ее, целовать ее крепко-крепко. Но я так никогда и не решился. Вдохнул я поглубже и пустил все на самотек. Не хватило духу, ё – было бы неправильно. Девчонка одуревшая, нет? Не контролирует ни мозг, ни тело. Все равно, что лезть к человеку под наркозом, ё – это было бы нехорошо. Было бы все равно, как украсть. Я хотел, чтоб она вот так вот на меня посмотрела, когда была не на приходе – когда мозг ее не запорошен ешка-любовью. Но тот миг больше ни разу не повторился, и, если честно, я особо не сожалею, что его упустил. Я бы ничего-ничего не поменял в нашем с ней общении – ни одного самого крохотного эпизода в нашей истории. Я счастлив, что все сложилось именно так, как сложилось. Я бы безобразно провалил роль ее парня. Я бы никогда не встретил человека, похожего на нее, и я бы не знал, как с ней себя вести. Она воспринимала жизнь в самых простых понятиях -что ничего не откладывай, делай это сейчас. В мире Милли все, что на хуй ни захоти, возможно. Я же только превращал бы эти возможности в проблемы. Я бы ей только заедал ее век. Нет, я не жалею, как все обернулось. Но если я ее потеряю, то нам все, пиздец. Хана. И, судя по всему, я ее потерял.

Я не скажу, что ни фига не морочусь по поводу Энн Мэри -но с ней я переживу. Говоря по правде, я насчет нее почти выкинул из башки. Но малыш Милли – как у меня язык повернулся?

Все случилось совсем неожиданно. Сижу я в «Глобусе», восстанавливаюсь после выяснения отношений с Милли, и вламывается наш Билли, взвинченный, что пиздец. Ему сообщили новость насчет меня и Энн Мэри, и он пустился меня разыскивать по городу. Я ему сказал, что не желаю про это разговаривать, но едва пиво торкнуло, несколько узлов у меня в груди развязались, и полезло наружу. Все, ё. Милли, Энн Мэри, Син, свадьба – все, что гноилось у меня внутри, просто взяло и поперло наружу. Не знаю, на что я рассчитывал, но того, что случилось дальше, никак не ждал. Он схватился за голову руками.

– Бля, дитенок. Прости меня. Я пиздец как раскаиваюсь.

Он плачет, ё – плачет навзрыд, это он-то. А когда он чуть успокаивается, то смотрит прямо нам в глаза и признается, что фотки послал он. Он – моя собственная плоть и кровь. Для начала он просто переборщил с кокосом на вечерине, потом остался единственным выжившим, в итоге почесал в круглосуточный «Теззи» лопать гигантский ненормальный завтрак в пять утра. Прихватил сумочку Милли, а он же под коксом, и следующее, что он сделал – он их для нее проявил. Вот как он нам все изложил – ему захотелось сделать что-нибудь безумное для нее, для малыша Милли, для своего пацана. Он собирался смотаться к ней на такси, сунуть ей их под дверь и подсмотреть, как она начнет пытаться сообразить, как эти снимки, которые она отщелкала всего несколько часов назад, очутились теперь у нее на кухонном столе. Такой у него был план, елки – но потом он посмотрел эти ниибацца фотки, и в голову ему закралась совсем другая идея.

А наш Билли с самого начала был в курсе, что Энн Мэри мутит с Сином – бизнес-договоренность и все прочее. Он знает, что она гораздо больше, чем просто ниибацца косметолог. Он знает, что все это прикрытие. Еще он знает, какое сильное пристрастие питает она к кокосу и все такое. И он знает, что я всю эту хуйню тоже знаю. Короче, самое главное, он знает, что она скоро разобьет мне сердце, но он не думает, что ему нужно бежать и вводить меня в курс дела. Он разрывается в разные стороны, ё. Он не знает, что делать. Так что когда эти фотки высыпались ему на колени, он увидел легкий способ решения проблемы, нет? Он дважды не раздумывает – в нем много эля и кокоса, и он берет и делает это.

То, чего я наговорил Милли, ё. Готов ниибацца мясо себе с рук содрать, как вспомню. Что у нас все теперь. Что между мной и ей все кончилось. Не вынесу, чувак. Просто не вынесу.

Милли

Пиздец, во я дрыхла! Чувствую в глубине костей, когда просыпаюсь – я спала долго и по-настоящему. Остальные кровати пусты. Смотрю на осыпающийся потолок и принюхиваюсь к запахам готовящейся пищи, долетающих снизу. В другой комнате три голоса болтают на испанском.

Нахожу маленькую ванную комнату вниз по коридору и отпариваю себя до вменяемого состояния под сильной струей душа.

Я моментально теряю присутствие духа, когда обнаруживаю всех их на кухне. Высокая рыжая деваха предлагает мне скауз из большой кастрюли. Ева Кэссиди мурлычет из одинокой колонки, стоящей на книжной полке, заваленной измочаленными книгами. В углу девушка с кожей оттенка охры и косами до талии сидит, скрестив ноги, в кресле-качалке и курит самокрутки, а в это время кодла каких-то, судя по виду, студентов, раскорячилась вокруг солидного дубового стола, заставленного банками «Гиннесса» и атрибутами раскурки. Один из них крошит равномерно смолу вдоль листка для закрутки. Девушка с усердным лицом уткнулась носом в журнал, ее пальцы чиркают изящные линии. Стэн уже подтянулся. Девчонка в кресле-качалке представляется, провоцируя атаку дружелюбных изъявлений. Большинство здесь путешественники или студенты последнего курса в академе. Я сообщаю о себе насколько возможно меньше, но так, чтобы не произвести впечатление нарочитой загадочности, и всех их, судя по всему, радует отсутствие необходимости углубляться в подробности. Я сожалею, что пришла-заночевала, встала-ушла, но мне надо выдвигаться. Меня уже давным-давно заждались.

Улица покрыта осколками грозы и глубокими чернильными лужами. Вчерашний день, прошлая ночь – все кажется таким далеким. Почти как будто их никогда не было. Опустив голову, я добираюсь до Лайм-стрит за пятнадцать минут. Покупаю билет в один конец до Глазго-Централ, затем встаю в очередь к платному телефону на платформе. Опускаю пятьдесят пенсов и набираю его номер, чувствуя, как замирает мое сердце, когда я попадаю прямиком на автоответчик.

– Привет, – говорю я, – Это я. Мне, правда, хотелось с тобой поговорить. Я уеду на какое-то время. К той фигне я не имею никакого отношения. Ты понял меня совершенно неправильно. Я уже скучаю по тебе.

Джеми

Звонит сотовый. Местный номер, который я не узнаю, так что я позволяю включиться автоответчику, а сам веду машину дальше. На душе полный пиздец, еще какой. Не спал на хуй ни минуты. В желудке прямо крутило, еще как -почти не ел ничего со вчерашнего дня, а все, что попадало мне в рот, просто прогорало во мне. Все, чем я занимался, это гонял на машине, ё, просто нарезал круги, все надеюсь и боюсь, вдруг ее увижу.

Сотовый звонит снова, и на сей раз это предок Милли. Мне немного внапряг брать трубку, но я вдыхаю побольше воздуха и отвечаю на звонок. Он должен что-то знать.

Он не знает. Он сам места не находит. Никогда не слышал его таким, ё – парень просто разбит. Скажите, что за детсад, я бы утряс свои дела когда надо. Старикан Джерри по голосу с ума ниибацца сошел, совсем. Я к нему приближаюсь.

Тренькает сигнал голосовой почты. Немедленно же прослушиваю. Это она. Маленькая моя! Это она, и она грустная, но ее голос, ё – голос ее ниибацца лучится чем-то, что ни с чем не спутает даже наш сопливый мудозвон. Она спокойная, нежная, и клянусь тебе, чувак, в ее голосе слышится любовь. Я серьезно. Слышится любовь. Не знаю, куда себя деть. Те, кто проезжает мимо, наверно думают, что у меня мальчик родился или в этом роде, просто повезло в лотерею. Я ниибацца в экстазе, ё – и на сей раз я не дам этому пойти по пизде. Еду к ее папе, и что бы там ни было, попытаюсь объяснить это ему.

Милли

Поезд прибывает к Глазго-Централ сразу после семи. Станция заполнена пьяными фанатами «Селтика» -драчливое пятно остекленевших глаз и красных рож, отмеченных поражением. Я проталкиваюсь через толпу пацанвы в зеленых с белым рубашках, слишком утомленная, чтобы реагировать на распущенные руки и плотоядные комментарии, издаваемые из-под перевернутых улыбок. Засекаю охранника возле левого багажного и спрашиваю, будет ли сегодня вечером еще поезд до Инверчлогана. Не будет, а завтра будет всего один воскресный автобус, отъезжающий в 6:55. Мне нельзя на него опоздать. Я спрашиваю, есть ли поблизости гостиница. Он морщит лицо, проводит уставшей ладонью по лбу и показывает мне на «У Лолы».

«У Лолы» убого, что пиздец. У регистрации полно дремлющих проституток и бездомных, которые переругиваются на тарабрщине недоспавших людей. Портье сидит за пластиковым экраном, вытирая пот с головы картонной подставкой под пиво. Его взгляд прилип к паре силиконовых сисек, занимающих весь экран портативного телевизора. Я звоню в звонок.

Он поворачивает голову, поглощая меня одним втягивающим взглядом.

– Остался только двойной, – заявляет он, прежде чем я успеваю что-то сказать. – Но ты можешь снять его и для себя одной.

Он скалится мне, как будто сказал нечто невероятно смешное.

– Спасибо, – отрезаю я и проталкиваю деньги сквозь зазор в экране. Он сует мне ключ и предлагает проводить меня в комнату. Я отказываюсь с непроницаемым лицом, и взлетев по лестнице, врываюсь в свой номер и запираюсь. Воздух провонял сигаретами и немытыми телами. Я распахиваю окно, подпираю стулом дверь, затем падаю, полностью в одежде, на жесткую, как камень, постель. Сплю я неспокойно, злые, сердитые, невидимые насекомые жутко садятся мне на кожу, недобрые люди заходят в комнату, вторгаясь в мои сны и выползая из них. Скрежет из-под кровати в конце концов заставляет меня вскочить где-то в районе пяти. Глаза зудят и ноют, но больше мне не заснуть. Глотать больно. Писаю, брызгаю холодной водой на лицо и с непроснувшимися глазами ковыляю к ресепшену. Джон Уэйн раскорячился на спинах двух несущихся галопом лошадей и палит из пистолета в жирного, сопящего как боров дядьку. Я отдаю бездомному парню свой ключ, говорю ему идти занимать номер, затем выныриваю в туманное черное утро. Несмотря на леденящую сырость раннего зимнего утра, я пребываю в эйфории. Сегодня новый день. Я закуриваю сигарету, глубоко затягиваюсь и беру курс на автобусную остановку.

На ней полно ночного народу. Бездомные, алкашня, страдающие бессонницей, никому не нужные, кого не любят и кого невозможно любить. Была ли я одним из этих людей? Стала ли бы? Нахожу мою платформу и присаживаюсь на скамейку возле дрожащей девочки-подростка, одна сплошная перекись плюс косметика – высшая фаза красоты среди проституток, от которой через год или около того ничего не останется. Я забавляюсь идеей, а не завести ли с ней разговор, но в ее глазах есть нечто неуловимое. Мне нужно просто пообщаться, чтобы убить время.

Путь долгий и темный. Девочка сидит позади меня и кротко посапывает, притулившись к окну, а я, широко распахнув глаза, маниакально всматриваюсь в разрозненные вспышки пейзажа. Батальоны недавно построенных домов расползлись по истощенной земле города. Многочисленные муниципальные микрорайоны нависли над безупречными рядами красоты – холмами, озерами, долинами, медленно раскрывающимися под изменчивыми изгибами утра. Мы углубляемся все дальше в сельскую местность, прочь и прочь от безумия города. Где-то, вон там, где-то за побитой морозом зеленью и покрытыми амфетамином горными вершинами – моя мама. Это земля моей мамы. Мне становится радостно от воспоминания о ней. Ее мягкие руки и застенчивая улыбка. Ее яркие, обжигающие глаза – мамины глаза. Блестящие, надежные и вечные.

Следуя инструкциям водителя, я прохожу через ленивую деревушку, забираю налево у церкви, а потом спускаюсь по склону, усеянному маленькими уютными коттеджами. Я зачарована и взволнована. Все прошлые страхи и дурные предчувствия по поводу моего неожиданного приезда превратились в ничто перед лицом такой красоты. Я считаю номера домов и отправляюсь к десятому – такое изобилие мои глаза уже почти не воспринимают.

Ее дом небольшой, очень простой, но симпатичный, украшенный падубами и лозами вьюнков. Я останавливаюсь у ворот, и мое сердце переворачивается. На карнизах переругиваются, бранятся птицы. Жду и гляжу. Я больше не боюсь – мне только хочется растянуть этот миг. Мне хочется запомнить те минуты, после которых я снова обрету маму.

А затем: свет в кухонном окне и она набирает чайник из-под большого крана, эта картинка оставалась у меня в памяти. Теперь во мне заметался ужасный водоворот эмоций -волнение, и страх, и безумный, безумный восторг, что я вижу ее отсюда, а она не знает, что я здесь. Само ее наливание воды в чайник переполняет мое сердце такой любовью, что я не могу сдержать слез. Распахиваю калитку. Она зевает, проводя рукой по волосам. А волосы у нее отрасли – такие длинные! Я сбегаю по дорожке, и вот, Господи Боже мой, вот она, такая красивая и совершенная. Она отодвигается от окна, и неожиданное ее исчезновение отзывается болью у меня в животе. Я подбираюсь к двери, и хруст гравия под моими ногами заставляет ее вернуться к окну. Наши глаза встречаются, и она смотрит мне в лицо, и все мысли утекают прочь, у меня в голове только белизна и пустота, и нет ничего кроме нее.

Мама. Моя прекрасная мама. Смотри, кто здесь.


ГЛАВА 10 | Низость (Brass) |