home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 3

Милли

Когда мама уехала, между мной и папой установился негласный договор о молчании. Первое время он пробовал усадить меня, поговорить о случившемся, помочь мне разобраться – всего того, что родители, как им кажется, обязаны делать. Я же все воспринимала иначе. Это было что-то другое. Это было полная и мгновенная отключка. Удар по всей моей жизни. Он произошел, он раздавил меня – и ничего больше я не желала знать. Сейчас я думаю, это было очень и для него. Он и по сей день носит обручальное кольцо, словно старый толстый шрам, но чужому человеку, попавшему в дом, покажется, будто она никогда не существовала.

Но в моем сердце и рассудке она продолжает жить.

Зимние вечера.

Мы с папой играем в карты в гостиной. Папа украдкой подсовывает мне рюмки с «Джеймсоном». Мама на кухне, готовит ужин – напевая какой-то мотив, но не тот, что играет радио. Мы втроем смеемся и болтаем допоздна.

Она уехала вечером, в один из четвергов в конце августа. Я продолжала пребывать в эйфории от моих отличных отметок и манящих перспектив, что светили в наступающих днях и месяцах. Тот вечер был совершенно замечательный. Солнце немилосердно палило весь день. Это был самый жаркий день в году, и когда он таял на горизонте, то оросил улицы сотнями оттенков темно-красного. Я сидела на крыше гаража, смоля косяк и втыкала на то, как дым улетает прочь ностальгическими пластами. Я окидывала взглядом уэльские го-рьГи их окрестности, их красота пронизывала меня, словно стакан красного вина. Мне следовало бы быть в Манчестере, присматривать себе жилье, покупать книги и все такое – но жар дня погасил жар у меня внутри. Я всегда могу поехать завтра. Так что я оставалась на этом месте до тех пор, пока сумерки не стерли с неба все цвета, пока не остался лишь купол из расплавленного свинца. Без звезд. Без луны. Лишь акры и акры войлочной черноты. И вот тут-то я это услышала.

Это не предназначалось для моих ушей.

Я стояла там до тех пор, пока не услышала гудок такси, передняя дверь открывается, хлопок двери, стук ее каблучков по дорожке, и низкий гул двигателя, исчезающего в ночи, прочь, прочь, прочь. Вместе с моей матерью. Я немного подождала, вдруг такси вернется, а когда этого не произошло, я докурила и вошла в дом.

Дедушка сидел за кухонным столом, глаза широко раскрыты и смотрят в никуда, он покусывает стакан с бренди. Он неприятно удивился, увидев меня. Предполагалось, меня здесь нет. Папа ссутулился над раковиной, наливая в чайник воды. Со спины он казался таким же старым, как дедушка. Я замешкалась в дверях, отделявших кухню от зимнего сада. Дедушка выдвинул стул, жестом приказав мне сесть. На столе лежал конверт. Он передал его мне. Я разорвала его на четыре части и швырнула в мусорное ведро. Причины быть не могло. Папины глаза светились устало, просящее, на лице, на котором вдруг появились морщины долго пожившего человека. Я была не в силах взглянуть на него, не в состоянии подойти к нему. Я прошмыгнула наверх, собрала в сумку барахло для ночевки и отправилась на велике к Кили.

Миссис Кили отвела меня в комнату к ребятам, и мы втроем распили бутылку «Мэйксона» и посмотрели трансляцию боя Насима. Он выступал против молоденького мексиканца, чертовски шустрого, удар быстрый и уверенный. Он просто не верил, что ему довелось встретиться на ринге с Принцем Насимом. Насим остановил его левым хуком на тридцатой секунде второго раунда, и вот и все. Он пытался приподняться, пока шел счет до десяти – но тело его было избито и прикончено. Его лицо на последней цифре сильно напомнило мне моего сгорбившегося, постаревшего папу в кухне. Грустное, но благородное. Опьяненное поражением.

Я заползла в постель около четырех утра, но хотя мое тело отяжелело от горя, шока и полного упадка сил, я не спала ни секунды. Ночь пестрела посторонними звуками – вечеринка в соседнем доме, вода, журчащая в трубах, собачий вой, далекий душераздирающий крик женщины, зовущей на помощь, и неумолкающее сотрясение железнодорожных вагонов, подъезжающих и отъезжающих. И все же здесь я чувствовала себя уютно. Воздух пульсировал успокаивающими звуками и запахами ребят Кили, и едва первые стрелы дневного света пронзили тонкие, словно бумажные, шторы, я натянула одеяло на голову и ушла вдогонку за ночью , похожей на догорающий косяк.

Когда я, в конце концов, вернулась к своим, папа дал объявление о продаже дома. Дом был большой, просторный, в викторианском стиле. Пять спален, раковины из Белфаста, глубокие, старые ванны из восточного чугуна и прекрасно ухоженный сад. Купили его быстро. Половина денег с продажи ушла маме. Она сотни раз звонила, когда я зависала у Джеми, но я ни разу ей не перезвонила. Не могла. Раза три или четыре я видела, как она поджидала меня – на автобусной остановке, у дороги, ждала, ждала, ждала. Я разворачивалась и уходила.

Мы переехали в наш новый дом за две недели до Рождества, в день накануне моего восемнадцатого дня рождения. Не дом, а коробка, честное слово – стандартная постройка на Главгейт-Роуд, на другой стороне от железной дороги. Улица вполне опрятная, опрятная и никакая – тот тип улицы, где живут обыватели среднего класса. Она была отличная. Я ненавидела ее.

После переезда мы оба, молчаливо, независимо друг от друга вычеркнули маму. По крайней мере, я думала, что вычеркнули. В коробки и ящики были сложены все женские, женственные, материнские прибамбасы. Все вещественное и духовное, что было отмечено энергетикой старого дома, было запаковано, запечатано и вынесено вон.

Отныне дом напоминает обиталище холостяка. Стены пыльные, без украшений. Наш прошлый садик, тревожный рассадник ярких цветов и эмоций, теперь втиснут в маленький уродливый дворик, заваленный пустыми бутылками из-под вина и виски, которым не суждено влезть в ящик для пустой тары. В холодильнике, доселе неизменно забитом здоровой пищей и литрами, литрами свежевыжатого сока, теперь стоят готовые блюда из круглосуточных магазинов и скисшее молоко. В общем тайном стремлении избавиться от нее, мы только загнали память о ней в большие глубины нашего существования.

Сегодня, идя по Мертл-стрит к кампусу, она снова проносится сквозь меня. Дело в дуновении ее любимых духов «Гуччи», витающем в воздухе. Восхитительно благоухающая мама с каштановыми локонами и алебастровой кожей. Она не здесь. Она везде.

Джеми

Обычно я счастлив от ощущения утреннего себя. Работе редко удается подловить меня в депрессухе, но время от времени, признаю, бывает – на меня накатывает мысль о пиздецовой напрасности всего этого дела. Вставай, иди на работу, заебывайся и возвращайся домой получать удовольствие от всего того, что позволяет тебе не отставать от соседа. Жизнь иногда полная засрань. Так и есть. Но как я говорил уже, я не из тех, кто с утра пораньше забивает себе голову этими вещами – что еще ждет, и все такое.

Сегодня чегой-то накатило, честно говоря. Я выпил по пинте с нашим Билли, нет? Он сказал кое-что, что заставило нас призадуматься. О маленькой Милли. Он работал на домах возле Найт-стрит весь этот месяц, и он сказал, ее всегда нет у себя – целым днями и все такое. А один мой хороший кореш видел на той неделе, как она рассекала по Хоуп-стрит – и на школьном вечере тоже.

Положа руку на сердце, и все такое, я знаю, что для всех этих студентов нормально шататься непонятно где каждый ниибацца вечер на неделе, и мне известно, большая часть из них умудряется заканчивать с более-менее пристойными оценками, это да, но ничего не могу с собой сделать – это все еще ест мне мозг, все эти дела. Вынуждает нас бурлить на точке кипения, если интересно знать. Хочется разогнать к чертям собачьим ихние кодлы, которые забиваются в «Кин-селлас» с утра пораньше – всех трясет с жуткого бодунища, им слишком плохо и они не попрутся на лекции – и поубивать их всех! Распустились на хуй детки. Довольные, гордые ниибацца, что докатились до такого состояния – думают, только так и надо, эти типы. Сволочи.

И всегда была одна сомнительная штука насчет Милли и меня, если интересно знать – она не в меру хорошо знает жизнь. Да, именно так, ё. Меня не ебет, откуда она родом или какие у нее преимущества с того, что она живет с предками и все в этом роде – это мне абсолютно насрать. А колышет меня то, что она ничем этим не пользуется. Девке это ниибацца легко достается. И пиздец, ё, я ничего такого не говорю, на самом деле, мне не по приколу даже думать про такое дерьмо, но просто иногда, когда я знаю, что она просто шляется, где не надо. Она такая. Просирает свое время в этих самых грязных халупах, что за универом – какого хуя она пытается всем доказать, в конце концов-то?

Я отливаю и смотрю через плечо в зеркало. Мое отражение передергивает от омерзения в ответ, с видом, таким виноватым, что пиздец.

По-любому, ты чего на хуй прикалываешься? Дело же даже не в этом, отчего тебе с утра не по себе – если только перестать врать самому себе. Засада совсем в другом, про что тебе сказал Билли, разве нет? Он встречается с Милли дернуть пару кружек после того, как разберется со своими занятиями. Он сказал, что свистнул ей с этой его стремянки. Сказал, она была вполне в духе. Про тебя – ни словом. Не можешь так просто развести пацана, не так разве, но он так ничего и не сказал. Так и не сказал, что она спрашивала про тебя.

Милли

В библиотеке нет ни одной из книги из списка литературы на курс. А те, которые должны стоять в секции «Для работы только в читальном зале», из читального зала, разумеется, разобраны, что означает, мне придется их покупать. Меня душит жаба выбрасывать по пятнадцать фунтов на книжку, из которой я просто сдеру чего надо и засуну ее в дальний угол шкафа. В животе подсасывает, когда я думаю о той эгоистичной сволочи, кто это сделала – кто-то, кто сидел в той же самой аудитории всего-навсего двадцать минут назад. Судя по всему, скоро мне придется опробовать мою новую систему магазинных краж в «Уотерстоунз».

На прошлой неделе я обнаружила, зайдя в магазин, что на книжки из библиотеки нашего универа срабатывает сигнализация. Охранник-дебил с потасканной рожей и ленивыми глазками попросил меня достать все из сумки. Когда его шмон не увенчался ничем, кроме извлечения на свет божий двух растрепанных библиотечных книг, он, неискренне улыбаясь, преподнес мне свои извинения. А меня это заставило задуматься. Пока у меня есть возможность предъявлять на входе библиотечные книжки, я могу выносить на выходе все, что угодно – правильно?

В библиотеке я совершаю акт мщения, переставив пару ключевых текстов для студентов третьего курса на полку, посвященную урбанистическому возрождению Кореи. Библиотекари теперь их несколько недель не найдут. Посмотрим, как кому-нибудь другому это понравится. Затем, немного подбодрившись, я направляюсь к этой тучной и тщательно подобранной секции, которая зовется «социология» и нахожу ряд на букву «Р». А потом книгу с кодовым номером Р 654 1769, который я помню наизусть, как помнят телефон лучшего друга. «Преступление и девиантность в современной Британии», автор Джерри О’Рейлли. Достаю книгу и раскрываю на четвертой странице. «Андреи и Милли, – написано там. – За вашу любовь и поддержку». Я перечитываю эти слова снова и снова, и меня переполняет такой мощный взрыв счастья, что становится больно. Приподнимаюсь на цыпочки и запихиваю ее обратно на верхнюю полку, где ей надлежит быть. Рядом с Марксом и Энгельсом и всеми остальными отцами-основателями социологии.

Подходя к «Уотерстоунз», я зверски свечусь. Ярко светит солнце – величественное солнце конца октября. Теплое, но не давящее. А Билли прислал мне на телефон сообщенку, подтверждающую, что в три часа мы идем выпить в «Грэйпс». Фантастика! Значит, у меня будет время провернуть кой-какое дело и заблаговременно увести несколько «Стелл» в «Блэкберне». (Все бутылированное пиво за полцены с 12-и до 2-х).

Я сперла нужные книги для учебы: «Деконструирование Шекспира» и «Постмодернизм и литература», и бодрым шагом топаю на улицу, высоко вскинув голову. На выходе из магазина меня охватывает детское чувство убежать с добычей, отпраздновать удачу вручением пары фунтов продавцу отдела «Больших изданий» и настойчиво предложить ему оставить журнал себе. Я закуриваю нам обоим по сигарете, стреляю в него сокрушительной улыбкой, а потом вприпрыжку возвращаюсь в город и направляюсь в «Намбер-Севен», где выпиваю непристойное количество кофе и пишу эссе, достойное пера гения.

Проходя мимо Слэйтёр-стрит, я замечаю, что она мало-помалу превращается в пешеходную зону. Новые бары, кофешопы и рестораны вылезают, как грибы после дождя. Мне это не нравится. Город начинает приобретать облик торгаша, которому недостает веры в то, чем он торгует. Искусственно. Неискренне. Запруда из помпезных забегаловок, что куплены на деньги от продажи наркотиков и управляются псевдобандитами, у которых отсутствует сообра-жалка что-то с этого иметь. С меню они явно перестарались, а официантки разговаривают на уродливом диалекте, при том что их знание вин осталось на уровне детсадовского. Я люблю этот город, вот ей богу. Я люблю эти улицы, и все эти голод и решимость, что пульсируют в них. Мне будет их не хватать. Мне будет их не хватать так, что пиздец, но как только закончу универ, я сваливаю.

Переходя через Фолкнер-стрит, я засекаю парня в красно-коричневом «Ровере», припаркованном возле «Намбер-Севен». Номер я узнаю, но солнце отбрасывает слепящий щит на окно, потому человек кажется не более чем силуэтом. Я подхожу ближе, и солнце прячется за облако. Глазам требуется время привыкнуть после болезненной яркости света, но потом я все же в состоянии увидеть, что у человека есть лицо.

Оно принадлежит Терри Мэттьюсу.

Он смотрит на меня в упор.

У меня подкашиваются ноги. Уставившись в пустоту вымощенной булыжником улицы, я подрываюсь мимо его машины, мимо «Намбер-Севен» и мчусь по Кэтрин-стрит. Резко сворачиваю на Литтл-Перси-стрит и, убедившись, что он меня больше не видит, припускаю бегом. Несусь сквозь лабиринт улочек и переулков, то в одну сторону, то в другую, запутывая следы, а то вдруг он запалит меня. Все вокруг меня делается гипервещественным. Насыщенным и медленным. Я пробегаю мимо уличной проститутки с клиентом, мимо стаи бомжей, жадно глотающих из бутылки с мерзким ликером и гогочущих сиплыми голосами. Пересекаю обветшавший жилой микрорайон, который выплевывает меня обратно на Парламент-стрит, где свежеположенный гудрон всасывается мне в кроссовки, заставляя замедлить шаг. Добравшись до Принцесс-авеню, я опять ускоряюсь, бегу все быстрее и быстрее, к заросшей травой разделительной полосе автострады, где люди и деревья жмутся с обеих сторон, словно темные стены тоннеля, и, наконец, перевожу дух у утиного пруда в Сефтон-Парке.

Я познакомилась с Терри в «Шенанигэнс» – еще одном уединенном пастбище для пьяниц, в то Рождество, когда мы перебрались в Главдейл. Я жадно тянула пинту «Стеллы» перед тем, как подрываться в «Мандарин» на празднование пятидесятилетия мистера Кили. Терри вошел, и мое сердце подпрыгнуло. Его лицо пленяло – несправедливо подпорченное толстыми губами и стальными голубыми глазами. Он был похож на головореза. Уходя, я раздавила две порции синьки и сунула ему спичечный коробок, где написала свое имя и номер телефона. Он позвонил через несколько секунд, после того как я вышла за дверь, и мы уговорились пересечься на следующий день.

Он подобрал меня возле «Мурфилдс» и отвез в кафе на Док-Роуд, там запах прогорклого жира кожей прилипал к одежде и волосам. Он, Терри, что-то мне говорил. Притащив меня в это место, он сообщал мне, что будет дальше. Он предупреждал меня. Пизда моя зудела от предвкушения.

Он повез меня в промзону и там выебал. Это было сокрушительно, иссушающее – я скакала на нем на сиденье его машины, но трахал меня он. Меня никогда, никогда прежде так не ебали. Его глаза неотрывно смотрели на меня. Когда он проникал вглубь меня, его стальные глаза ни на миг не отрывались от моего лица – и ничего мне не говорили.

Я с ума сходила по нему. Безумно любила. И когда чуть попозже он меня бросил, я пожелала, чтобы он сдох по дороге домой, так что у меня будет возможность сохранить последние двадцать четыре часа навечно. Так что ничто, из того что мы смогли бы сделать или сказать, не омрачило бы этот излом истории.

На следующий день он не позвонил.

Я послала ему эсэмэску.

Он не ответил.

Мне было не по себе несколько дней. Пусто. Бессильно. Уныло. Было больно. Больно, что пиздец! Однажды я мысленно позанималась с ним любовью напоследок, затем напрочь изгнала его из памяти.

Спустя пять месяцев я увидела его на ярмарке «Мэйдэй» в Сефтон-Парке. На плечах он нес маленькую девочку с золотым кудряшками и симпатичной круглой мордашкой, липкой от сахарной ваты. Я не могла не улыбнуться ей. Они побежали навстречу женщине с рыжими волосами, собранными в строгий пучок, и лицом, настолько совершенным и правильным, что казалось нарисованным. Я некоторое время шла за ними следом, мое глухо стучащее сердце спотыкалось о пустые пивные банки, проталкивалось между людьми, истекающее кровью и почти разбитое. И когда он обвил рукой, ее тонюсенькую талию и поцеловал в макушку, что-то внутри меня свернулось в клубок и умерло. Тогда и в том месте то, что я утратила, было последним ошметком детства -исчезнувшего в один простой, сокрушительный миг. На смену явилась непробиваемость юности. И всхлипывая, продираясь обратно через вопящие толпы, автоматически толкаясь, я поклялась, что больше никогда не позволю себе так беспомощно, так жалко влюбиться снова.

Когда я добираюсь до «Грэйпс», меня пошатывает, мне хорошо, и свербящий узел в груди мало-помалу ослабляется. Терри Мэттьюс – кто обвинит его? Не я. Не теперь. После того, как послонялась вокруг пруда с утками, точно невеселый бродяга, я села на землю посмотреть, как небеса сереют, погружаясь в раздумье. Едва я начала возвращаться в город, неожиданный ливень загнал меня в «Бельведер». Это все равно. Точно войти в гостиную – возвращаясь домой. Здесь царила воинственная группка старожилов – Хоррис, Мисс Мэри, Винни и Кении, все они бурно и бессмысленно трепались о стародавнем прошлом. Я немножко посидела с ними, единственным слушателем женского пола, пьющим в их безумии, запоминающим их разговоры, и прежде чем я поняла это, было уже поздно. Я подмазала Кении исподтишка дать мне на ногте кокоса Мисс Мэри и теперь сматываюсь.

Билли Кили расселся в углу вместе с двумя пацанами одного с ним возраста, оба они выставили напоказ спортивные и непроницаемые физиономии. Он представляет нас друг дружке, но их имена не откладываются у меня в памяти. У того, кто из этих двух посимпатичнее, живое, умное лицо с глубоким шрамом, идущим от губ до подбородка. Он в рабочей одежде – флотские штаны и полосатый свитер из военно-морского магазина, закатанный до локтей. Из-под левого рукава маячит несколько смазанных тюремных наколок, выглядящих так, словно их нацарапали заканчивающейся шариковой ручкой. Его глаза блестяще лукавые, в них светятся вопросы, срезанные глубокими, темными размышлениями. Он ловит мой пристальный изучающий взгляд и удерживает его.

В животе у меня что-то обрывается, и я отворачиваюсь.

Я присаживаюсь напротив их троицы и отвлекаю свое внимание лежащим на столе «Спортом». На передней странице изображена Келли Брук в лимонном бикини. Я беру газету. Она смотрит прямо в глаза, но ее тело чуть развернуто. Результат невыгодный. Она кажется ширококостной. Не толстой – просто ширококостной. Швыряю газету обратно и встаю принести всем выпить. Билли не может определиться между «Стеллой» и «Джеком Дэниэлсом», и выражение его лица сообщает мне, что ему хочется и того, и другого. Но у его приятелей планы иные. С нарочитой гордостью они отказываются и решительно глотают то, что оставалось в их пинтах. К моменту, когда я возвращаюсь от барной стойки, они уже ушли. Я хмурю брови и чувствую, как уголки моего рта опускаются вниз.

– Я что-то сказала?

– Не, дитенок – официальный конец работы, не поняла? Чуть засидятся, за ними жены примчатся искать.

На секунду у меня замирает сердце .

– Жены? По сколько же им лет?

– Двадцать один, двадцать два.

В глазах Билли отражается то, о чем я думаю.

– Малолетки?

– Не думаю.

– Ну а… почему?

– А черт его знает, дитенок.

– Типа – как может человек – особенно молодой парень -согласиться пожизненно терпеть оковы моногамии в этом возрасте?

Он пожимает плечами.

– Я к тому, что, а ты б смог, Билли? Даже считая, что обрел любовь всей своей жизни. Мог бы ты навсегда ограничить себя одной-единственной парой сисек и одной-единственной дыркой?

– Не. Да. Допустим. Я не знаю. Но для большинства ребят женитьбы – это не совсем то, так ведь?

– Итак, ты утверждаешь, что их это устраивает.

– А ты сама как считаешь?

По мне проносится чувство облегчения. Подтверждение невозможности моногамии – и невозможности истинной любви.

Билли философски смотрит сквозь меня, затем без предупреждения впивается в меня глазами.

– Объясни нам тогда, Милл – и если у тебя нет времени об этом подумать, я просто прошу дать нам честный ответ, хорошо?

– Хорошо, – говорю я, чувствуя, как волна паники поднимается у меня в горле.

– Какое твое мнение по поводу того, что сообщил нам наш мелкий – про него и про нее?

Тупизна вопроса немного шокирует меня. Я тщательно изучаю его взглядом, чтобы выяснить, вдруг это вопрос с подковыркой, но вижу лишь чуть поддавшего Билли.

– Фантастика, – отвечаю я. – Они отлично подходят друг другу.

И я произношу это с такой безупречной искренностью, что почти убеждаю сама себя.

– Ааааа, по-моему, ты права. Он мог спутаться и с теткой похуже Энн Мэри, в конце-то концов. На руках готов ее носить, просто жопа.

Я тут же жалею, что ответила столь лживо. Теперь не могу загрузить его. Дай я ему шанс выразить, что он реально чувствует, у меня была бы возможность на хуй врубиться, почему я так болезненно возмущаюсь счастьем Джеми. Я исчерпала все варианты, даже самое тяжелое и невероятное объяснение, я вытащила на поверхность и проанализировала до состояния полной жопы, и все равно я далека от понимания, почему я чувствую это так, а не как иначе. Все, что я знаю, это то, что отныне между мной и Джеми возник разлад, который медленно, но неотвратимо тянет нас в разные стороны. Я отпиваю из своей пинты и пробую снова поднять тему, но соответствующее выражение уже исчезло с лица Билли.

Мы наполовину уговорили по третьей пинте, когда за наш столик примостились девушка с парнем. Я тут же узнала в них двух папиных студентов третьего курса. Парень -жирный, с пылающим красным подбородком. Девушка -еще жирнее, на лице доминирует ее ужасно уродливая заячья губа. Оба пьяны. Я приподнимаю бровь в сторону Билли, тот закатывает глаза. Сегодня мы вполне обошлись бы без дополнительной аудитории – особенно столь оскорбительно неэстетичной.

Вечер пролетает, и наступление темноты приманивает новую публику. Орава из тех-кто-мог-бы и тех-кому-следо-вало-бы набивается в помещение, самопровозглашенные музыканты, поэты и актеры, все они дымят по-уродски скрученными самокрутками и носят на лицах одинаковое выражение недовольства. Музыка спотыкается о несколько тактов, начинает крутиться песня Ника Дрейка «Fruit Тгее». Пиздатая песня, абсолютно. Готова поспорить, он пребывал в том же самом висковом блаженстве, когда писал эти стихи.

Укрывшись в сердцевине Бесконечной ночи

Ты поймешь: ничто не светит ярче, Чем темнота.

Это слишком прекрасно. Мне радостно быть здесь вместе с Ником Дрейком, поющим для меня и для Билли. Я сообщаю ему о своем ощущении, и мы отмечаем его еще парой «Джеймсонов». Я решаю, что безумно люблю ту Себя, которую подчас могут наколдовать несколько порций крепкого виски. Она смелая, счастливая и испорченная. Трезвый вариант – поддельный.

Все больше и больше радуясь себе и тому, что вечер такой волшебный, я понемногу начинаю жалеть Жиртреста и Заячью Губу. Особенно Жиртреста. Он поражает меня тем, что у него явное сексуальное голодание. Я сочувствую ему -ему и всем остальным уродливым мужчинам нашего мира. Мне слишком хорошо известна жалкая фрустрация невостребованной похоти. Мне известно, что такое ежедневно находиться в круговороте сотен образов, каждый из которых подается в манере «Выеби Меня». На улице, по телевизору, в газетах, везде, куда ни посмотри, есть оттяг. Знание, что самое большее, что суждено получить тебе, это клинический акт с проституткой, само по себе способно однажды разбить сердце. Я готова поделиться своим откровением с Билли, но тот резко вскакивает на ноги.

– Блядь!

– Чего?

– Еж твою двадцать! Весь вечер треплемся об этой пизде -он же обикается на хуй.

Одной рукой он приподнимает меня со стула – вторая подносит стакан к его губам, сливая остатки его «Джеймиса».

– Подорвались!

Мы хватаем пальто и выдвигаемся к двери. Снаружи улицы серые и дымятся дождем. Мимо скачет галопом стайка девушек, лица их перемазаны тушью, голые руки крепко обхватили тело. Мы бежим по улице, перепрыгивая через лужи, и смеемся как маленькие. У стоянки такси Билли снова смотрит на часы. Дождь и контакт с реальностью протрезвили его. Заговорив, он на меня не глядит.

– Ни хуя ж! – восклицает он, изо рта у него идет пар. -Окончательно опоздал. Блядь! Прости, малыш…

Я не намерена так просто ему спустить. Игнорирую его заявление и закуриваю нам по сигарете – Билли никуда не идет. Я торчу от настроения и виски, и мне хочется еще, и еще, и еще.

– У меня есть одно дело, дитенок, – говорит он, шарахаясь к приближающемуся такси. – Мамка устраивает огромное сумасшедшее отмечание, так? Такси! Энн Мэри и все такое, нет? ТАКСИ!

Энн Мэри.

– Садись- я тебя подвезу.

Такси подтягивается. Он открывает дверь.

– Не, – говорю я, засовывая руки в карманы и отступая на шаг от него. – Я пошатаюсь по городу.

– Но ты ж на хуй промокнешь. Помрешь от воспаления легких, ежели прямо сейчас не пойдешь обсохнуть.

Я пожимаю плечами.

– А, давай сажайся, Милли! Давай запрыгивай, нет? Мне кажется, я полный буду гондон, если тебя тут брошу. Я бы тебя позвал, сама знаешь, я б обязательно позвал, но мне кажется, это должен сделать один из них, а то нет? Отмечают помолвку и все такое.

– Со мной все ништяк, честно. Сам знаешь, я не любительница всех этих семейных посиделок, по-любому.

– Ой-фуу, Милли! Не надо вот так с нами. Смотри, ты просто садись, ладно. Чем ты хуже родственников. Давай -они от счастья умрут, если ты приедешь.

– Шшшш. Забыли, о’кей? Со мной все ништяк. Звякну тебе завтра.

Я выдавливаю из себя улыбку и разворачиваю на сто восемьдесят. Делаю три шага по Хардман-стрит.

– Билли? Слушай. Не езжай. Пожалуйста! Не бросай меня тут.

– Ой, малыш! Не надо так, ага? Поехали с нами.

– Почему ты обязан ехать?

– Милли?

Его плечи опускаются вместе с его лицом.

– Ебись конем, Билли.

Я поворачиваюсь и ухожу. Он пару раз кричит мое имя, и в витринном отражении я вижу, как тачка сворачивает, и я делаюсь мрачнее ночи.

Когда меня уже не видно, я стремительно обхватываю себя руками, вешаю нос и, ссутулив плечи навстречу ветру, шагаю в город. Холод обездвиживает мои мысли. Не могу сообразить какой-нибудь внятный план на остаток вечера, хотя мой анимус бурно призывает меня пить, есть и снова пить – именно в таком порядке.

В конце Болд-стрит, рождается жемчужина идеи и я стоплю машину. Инструктирую таксиста отвезти меня в финансовый район, место, изобилующее офисными крысами, знаменитостями категории Б и праздными нуворишами, но там, как бы то ни было, отсутствуют студенты. Я прогоняю ему, что я заведующая из «Дримерс». История – очевидный нонсенс, рассказанный прежде всего для меня, а не для него -но я втюхиваю ему ее вплоть до моей высадки.

Я схожу в самом начале Олд-Холл-стрит, и небо испускает низкий гортанный вой. Закуриваю сигарету и в благоговений смотрю на Мерси, отступающую от маячка. Докуриваю до самого фильтра и вышвыриваю мигнувший бычок в ночь. Мимо проносится пара молоденьких девчонок с обнаженным верхом и исхлестанными ветром ногами. Я громко смеюсь. Дождь перестал, но обрюзгшее небо тяжело нависает над землей, перетаскивая грозу через реку и перемещая ее в город. На миг ночь замирает. Если не считать легкого похлопывания ветра о витрины магазинов и далекого цоканья каблучков по мостовой, все тихо. И тут оно взрывается .

Небо капитулирует и рушится на город, загоняя праздных прохожих гуляк в первые попавшиеся укрытия. Я закидываю голову назад и позволяю косому серебряному потоку орошать мне голову до тех пор, пока я больше не могу выносить, и тогда припускаю по дороге и влетаю в «Сэме». Как и большинство баров в дурную погоду, он теплый, шумный и набитый под завязку. Сегодня он заполнен розовыми физиономиями в мокрых костюмах. В смысле прикольного, он тоже не ахти – вечерина грудастых тетенек среднего возраста, парочка поддавших стриптизерш-блондинок и выводок офисной шушеры, ищущих› убежища от дождя. Я отряхиваюсь, словно промокшая псина, вытираю рукавом залитое дождевой водой лицо и беру прямой курс на бар. Протискиваюсь между танцовщицами. Наши тела соприкасаются, возвращая к жизни мою пизду.

Заказываю бутылку «Стеллы» и устаиваюсь в темном и уединенном закутке. Могучая сисястая бригада принимается раскачиваться под трек Мадонны, театрально распевая и лялялякая там, где они не знают слов. Самая сдержанная из них, с размером, скорее всего, 36Е, чуть нагибается вперед. Ее великолепный бюст, скудно обрамленный блузкой с низким вырезом, попадает прямо в мое поле зрения. Господи, вот вымя-тol Даже обслуживающая ее девушка не способна оторвать от них взор. Я смотрю на них долго и упорно, запечатлевая в памяти.

Допиваю свою порцию, зажигаю очередную сигарету и пробую привлечь внимание официантки. Неулыбающееся лицо вяло приближается ко мне и шлепает меню на стол.

Даже когда она удаляется, мне видны щелкающие в ее голове лампочки. Она поворачивается и осматривает меня еще по-новой. Я вздрагиваю – она само совершенство. Черные, как смоль, волосы, большие ясные глаза, полные губы и славянские скулы. Талия и бедра узкие. Когда она снова поворачивает в мою сторону свою стройную спину, я скольжу взглядом по всему ее абсурдно красивому телу, от ключиц до задницы, до стройных икр. Мои глаза пялят ее, во все места. Ее длинные, худощавые ноги; упругую маленькую попку; торчащие остренькие сиськи – она охуительно великолепна. Возвращается через несколько секунд с блокнотом и ручкой. Сконфуженно закатывает глаза, видя, что я еще и не открывала меню.

– Прошу прощения, – вздыхает она. – Я подойду потом. Голос у нее глубокий и самоуверенный. Все в ней говорит: доступна.

– Все о’кей, – улыбаюсь я и возвращаю ей меню, – принесите мне просто бутылку домашнего красного и тарелку картошки фри.

– К картошке майонез?

– Не надо.

Она быстро чиркает в блокноте, потом сводит брови.

– Какое вы сказали – красное или белое?

– Красное.

– Прошу прощения. У нас сегодня сумасшедший дом. Дождь. Народу набежало.

Она показывает глазами в направлении столика жирных, злобно косящих костюмчиков. Сочувственно фыркаю.

– Заканчиваем в десять, и я вам скажу – ждать совсем недолго.

Она говорит мне, что вот-вот закончит смену. Излишняя информация. Бля! Она хочет выебать меня. Я роюсь в памяти, пытаясь идентифицировать ее, но она опережает.

– Ты Милли, верно? Мы на одном курсе.

Мое сердце проваливается в низ взволнованного живота. Это она. Покахонтас. «Вог»-девчонка из автобуса – главная героиня десятка мастурбических фантазий.

– Я Паола.

Она протягивает руку. Тонкую и короткую, но с крепким пожатием.

– В прошлом году мы вместе ходили на «Классику и Шекспира». А на первом курсе были у одного семинариста.

Бля, эта девка знает всю мою биографию. Я сужаю глаза в насмешливые щелки.

– «Введение в классическую литературу»? Слюнявчик? Да ладно, его-то ты должна помнить, – говорит она.

– Господи, ну да. Не у него был нервный срыв или что-то в этом роде?

– Искренне надеюсь.

Лукавый огонек мерцает в ее глазах. Свои глазенки я опускаю низко и невинно. Тереблю этикетку «Стеллы».

– Гляди – может присоединишься к нам дернуть по одной, когда сменишься?

Она смотрит на часы, изображает нерешительность, затем отвечает робкой улыбкой.

– Хорошо. Спасибо, здорово. Я подойду.

Я отслеживаю весь обратный путь через зал ее узенькой жопы, и бесконтрольная ночь вдруг обретает сюжет. У меня, Милли О’Рейлли, сегодня будет секс. Безумный, горячий секс с экзотической красавицей. Я проглатываю остатки лагера и пробираюсь в туалет высушить волосы и подкраситься помадой.

Возвращаюсь я к столику, заставленному недожаренной картошкой фри, всеми мыслимыми соусами-подливками вместе с бутылкой тепловатого красного вина. Перспектива секса убила во мне аппетит, и от одного запаха горячего жира крутит живот. Я отодвигаю еду и блюдо с соусами на дальний угол стола и наливаю себе большой стакан вина. Сопровождаю его тремя сигаретами, одна за одной, расправляюсь со следующим стаканом, потом откидываюсь назад и напускаю равнодушный вид. Минуты идут и аккумулируются в пустую бутыль, и я начинаю чувствовать себя чуть нелепо оттого, что сижу здесь в одиночестве. Прежде передо мной была четко сформулированная цель. Одинокая пьянчужка, которой ни до кого нет дела. Теперь я стала определившейся и очевидной. Девушка, дожидающаяся секса.

Я поигралась с мыслью о том, что занимаюсь этим прямо сейчас, но зрелище двух бродяг на улице у бара, шатающихся и дергающихся, словно испорченные и поломанные куклы, вынудило меня тормознуться. Я подзываю официанта и прошу еще одну бутылку вина, каковую он преподносит мне с осуждающей физиономией. Он спрашивает, буду ли я что-нибудь есть и косится в сторону бара, где выстроилась очередь промокших под дождем клиентов. Я одариваю его жеманной улыбкой и показываю на тарелку с нетронутой картошкой.

Я неплохо разогналась со второй бутылкой к тому времени, когда она появляется на другом конце зала, и у меня в горле встает ком. На ней надета простая белая футболка и обтягивающие джинсы, охватывающие ее супермодельную жопку. Майка подчеркивает выпуклость и заостренность сисек, и заодно элегантную длину рук – они тонкие, палочки, но прекрасной формы. Ее скольжение по залу сопровождается эпидемией повернувшихся обалдевших взглядов, а я от него вся растекаюсь.

Застенчиво ероша волосы, она опускается на стул и кладет на стол свои прекрасные руки. Наша плоть почти соприкасается. Мы обмениваемся широкой усмешкой. У меня в пизде заработал моторчик. Отпиваю вина и впитываю ее через ободок стакана.

Я люблю эту роль. Следующие несколько минут – я хотела бы пережить их в замедленном движении. Этот эпизод почти так же хорош, как само потрясающее ощущение свежей пизды, когда в первый раз снимаешь чужие трусики. Форма и аромат. Нагота чужой влажности, нежные жидкие взрывы, поражающие чувства. И то, что происходит, именно сейчас, не менее волнующе. Ухаживание. Немного смазанное из-за алкоголя. Неизбежность секса, пизды, нависшие над нами, словно магическое заклятие.

– В общем, ты определилась с дипломом? – спрашивает она, разгоняя напряжение.

– Ага. С большим сожалением.

– Я самое большое про тему думала. А ты?

– Секс, – вру я, пытаясь увлечь ее на соответствующий предмет. – Я буду писать про конструирование и переворачивание сексуальных идентификаций в современной литературе.

– Опа! – восклицает она. – Супер!

Следует короткая, но ценная пауза. Из сумочки она достает пачку сигарет. «Мальборо». Предлагает мне одну. Пальцы у нее прямо совсем тоненькие и женственные, но при этом ногти обкусанные и ненакрашенные.

– Так вот, кто будет твоим научным?

– Кеннеди. Я так думаю. И, по-моему, это хорошо. В смысле, она не сможет это оценить.

– Кеннеди, да ладно? – отвечает она и втягивает в себя воздух, словно свистит наоборот. – Не знаю, смогла бы я ее вынести. Помнишь, какой кипиш она подняла на первом курсе, когда Пэдди заснул?

– Вроде меня тогда не было, подруга.

– Да была же! Ты еще сидела на два ряда сзади меня, между Беном и Карлой.

– Беном и Карлой?

– Карлу ты должна знать, Карлу все знают. Большие губищи. Совсем глупая.

Не то чтобы настолько. Верьте мне, я на нее дрочила.

– Господи, я плохо помню, я не то что с кем сидела, какие предметы у нас были на первом курсе плохо помню.

– Ну я, в общем-то, тоже, – говорит она, неожиданно начиная защищаться, – не запоминаю, кто как выглядел на лекциях. Но большинство девчонок отмечали про себя, когда ты появлялась.

– Да? – переспрашиваю я, изо всех сил стараясь игнорировать теплый свет, лучащийся сквозь меня.

– В общем – да. Я не к тому, что не уважали и все такое, но ты же, наверно, сама удивлялась, с чего все девки на первом курсе пытались с тобой подружиться?

– Не было такого! – говорю я, по-настоящему удивленная. Не было такого.

– Может я чуть-чуть преувеличила. Но ты же жила дома, правильно?

– Ну да. И сейчас живу.

– Короче, народ явно соревновался, у кого из девчонок первой получится настолько с тобой познакомиться, чтобы иметь возможность заходить к тебе на кофе.

Я пытливо ищу на ее лице какое-нибудь объяснение, но вижу лишь ее непередаваемую красоту. Она хочет сказать, что каждая девчонка на кампусе хотела трахнуть меня, в том числе она? Явно нет. Нет. Она – да. Она, видимо, да. Вот что она имеет ввиду. Она преподносит мне на блюдечке свое желание, и вот оно, глядит мне в лицо широко раскрытыми глазами, прозрачное, и я не соображу какого хуя мне с ним делать.

– Ты имеешь в виду то, что, как мне кажется, ты имеешь в виду?

– Брось. Ты-то должна быть в курсе.

Она кладет руку мне запястье, и почти невольно отдергиваюсь. Огромная дыра раскрывается у меня в груди, смачно втягивая каждый дюйм ее.

– В общем, нет. Ну да. НЕТ. В смысле, подсознательно что-то возникало. Я видела, как девчонки на меня смотрят, но думала просто, ну ты понимаешь. Просто девчонки смотрят.

– Но ничего удивительного. Ты же его копия. До жути. Она убирает ладонь, оставив меня с неожиданным порывом притянуть ее обратно.

– Копия кого?

– Он всегда так хорошо выглядел? Я бы не смогла общаться с таким человеком. У меня была бы непрекращающаяся паранойя. В смысле, тебе, наверно, не позавидуешь. Как ты воспринимаешь то, что каждая девка в универе мечтает трахнутся с твоим папой?

Меня резко выбрасывает в реальное время. Дыра в груди сжимается, выплевывая каждый дюйм ее обратно в деловитый гул бара. Глаза мои, безжизненные и остекленевшие, размазывают ее лицо в пятно на задней части освещенного неоном стекла. Кладу ладони на стол и резким движением поднимаю себя, ноги отказываются слушаться, угрожая подкоситься подо мной. Я едва сознаю, что она здесь. Паола. Покахонтас. Залпом выпиваю остатки в стакане и, пошатываясь, продираюсь через скопление тел, наружу, в холодный порыв ветра, который хлещет меня по лицу, отрезвляя.

Я стремительно шагаю по черным от дождя улицам, стремясь разделить нас расстоянием. Как только я снова принимаюсь петлять по тлеющей сердцевине клубленда, увертываясь от людей, веселья, смеха, в голове начинает рождаться тревожная, бестолковая, острая боль. Здесь я чувствую себя дурой, мне неловко за подобную реакцию -за то, что показалась так жестоко задетой. За то, что так неправильно ее истолковала. И за жгучую ревность к отцу. Папе. Моему славному предку. Настолько совершенно, восхитительно не замечающему голодного низкопоклонства, которое он так невинно провоцирует.

Моим следующим портом захода становится «Ливинг-Рум». Несколько хилых блондинок выстроились вдоль бара, пяля глазенки на шумливый отряд мордоворотов, набившихся за столик. Беру меню коктейлей. Слова плывут у меня перед глазами. Я откидываю со лба отсыревшую бахрому челки и заказываю водку с клюквенным соком.

– Одно «Дыхание» сейчас сделаю, – произносит бармен со сверхаффектированной шепелявостью. Я хватаю его за запястье

– Я это не хочу, – сообщаю ему, – Я хочу водку с клюквенным соком.

Трепет горькой обиды проходит сотрясает его лоб. Он вырывает у меня из руки пятерку.

– Сдачи не надо, – убежденно произношу я и поворачиваюсь к нему спиной.

Полное отстой это место – одни сплошные футболисты и бандиты сбиваются здесь в стаи, и это, в свою очередь, притягивает сюда самок. Намного проще склеить девчонку, когда рядом настоящие пацаны, им же по приколу издеваться над всеми этими девчачьими приколами. Они используют это в качестве пускового механизма. Конечно, основная их часть прячут это, когда видишь их там, где они как у себя дома.

– Какого хера ты творишь, девочка? Я просто напаиваю ребят!

Задний ход обычно сопровождается изображением чего-то среднего между недоверием и неприятием.

Я заказываю второе «Дыхание» и устраиваюсь в дальнем конце у стойки. Закуриваю сигарету и строю глазки самочке.

Время идет.

Чья-то рука сжимает мне плечо, и, потрясенная человеческим прикосновением, я отрываюсь от групповой оргии с блондиночками из этого бара. Поворачиваюсь и обнаруживаю Лайама Флинна, старшего брата Сина, его широченная улыбка почти касается бровей. Сто лет его не видела. Он отлично выглядит – узкий черный пуловер под дорогим на вид костюмом. Свет подчеркивает черты его лица, акцентируя высокие скулы и широкий боксерский нос, заостряющий внимание на ясных темных глазах.

– Я подумал, это наша замечательная Милли!

Он целует меня в щеку. У него пьяное и сексуальное дыхание.

– Пикантное свидание? – спрашивает он, с отеческой нежностью вытирая случайную дождевую капельку с моего носа.

– Не, явилась попытать счастья с кем-нибудь из этих коров.

Я показываю на шлюховатых блондинок, вытаращившихся на Лайама, на мордашках у них запечатлелось: «непременно трахнуть».

Его улыбка расширяется еще на пару дюймов.

– Не трать время, – советует он мне низким шепотом, словно посвящая меня в некую темную тайну. Он с уничтожающим видом озирается, затем снова склоняет ко мне голову: – Это трансики.

– Чего?

– Понимаешь, трансики, трансы.

– Не догоняю, – отвечаю я, тоже переходя на шепот.

– Трансвеститы.

Я хохочу, и одна из шлюшек недобро на меня косится. У ее подруги сексуальное лицо – большие губы, скулы, голодные глаза, но Лайам прав. Трицепсы у нее слишком выступают. Допускаю, она не парень, но недалека от этого.

Я иду и занимаю столик вместе с Лайамом и его приятелями, которыми оказываются те громилы, кого я засекла как только вошла. Двое из них раньше работали в «Креме». Хорошие ребята. Второй, у меня возникает порыв невзлюбить его – большая, тупая стероидная башка, дурацкий шнобель и морда с полопавшимися капиллярами.

Лайам поднимает руку, и к нам подскакивает официантка с черными матовыми завитушками и менструирующим животом.

– Еще раз то же самое, любовь моя, и один стакан для дамы, – говорит он, показывая на артиллерию пустых бутылок из-под шампанского.

– Спасибо, Лайам, – перебиваю его я. – Только можно мне взамен бутылку «Стеллы»?

– Все, что пожелаешь, дитенок.

Он кивком отправляет официантку за заказом и закуривает сигарету.

– Черта с два просечешь, что она студентка, а?

– Вот почему ты называешь ее «любовь», ветреный ты наш?

– Не ее! Тебя!

– Не гони! – фыркаю я. – Должен знать, что у меня аллергия на дешевое шампанское, Лайам. Обжигает мой царственный пищевод, и он аж краснеет.

– Ну ты, леди Пенелопа! Что значит – дешевое? Это ж ниибацца «Most», а что по твоему?

– Останусь при прежнем мнении, дорогуша.

– Пиздатое бухло, хорош!

– Ну да, только не совсем «Кристалл», разве не так? Лайам скалится и делает вид, что дает мне пощечину.

Круглоголовый нехорошо косится на меня, отчего меня передергивает.

Мне нравится Лайам. Сложно поверить, что он брат Сину. И даже не в плане телосложения – Лайам наполовину цветной, низкий и коренастый, Син – белый, высокий и стройный – но еще и в плане того, какие они люди.

Лайам – джентльмен и, по-своему, не лишен моральных принципов. Он отличный отец маленькому Тони, и редко можно наблюдать, чтобы он рисовался своими деньгами или властью. На самом деле, большинство людей не имеют даже представления о том, какой из себя Лайам Финн. Просто имя, имеющее собственную мифологию, глубоко укорененное в местный фольклор, наряду с Кевином Киганом и Полом Маккартни. Син, напротив, представляет собой создавшую самого себя скауз-звезду местного розлива, каковая посещает больше церемоний открытия баров/клубов/ресторанов, чем Тара Палмер на хуй Томкинсон. И не складывается впечатления, что его образ жизни есть нечто заработанное собственными стараниями и талантами. Это было дано ему. Когда Лайам отправился на пятилетнюю отсидку, доверить присмотр за своим бизнесом он мог одному Сину – впечатляющий набор соляриев, кафе и сдаваемой в аренду недвижимости – теплое и денежное местечко для восемнадцатилетнего мальчика.

У бедняги Лайама не было выбора. Его подельники сели вместе с ним, а у него оставались жена и ребенок, которых надо было кормить. Возможно Син поддержал функционирование всей империи, но его шустрые выходки нанесли оной неизмеримый ущерб. Фамильное имя, некогда уважавшееся в блатном мире нашего города, сегодня стало не более, чем карикатурой типа «Как быть гангстером» – и Лайам хорошо знает это.

Стероидный мудозвон подзывает двух шлюховатых блондинок и предлагает им стакан шампанского. У обеих одинаковые помятые смуглые сиськи и кисти рук, про которые кажется, что в фастфуд-магазине их макали в глубокую сковородку. Они патетично польщены, что их пригласили за столик. Брось, они же страхолюдные. Кожа вокруг глаз потрескавшаяся, истонченная и измазана дешевой синей тушью. Когда до этого я вошла в бар в промокших джинсах и с грязным лицом, они взглянули на меня, как на бомжиху.

Теперь я сижу здесь, в качестве гостьи Лайама, и они сверкают белозубыми улыбками и фразочками: «Ну не симпатяшка ли. Девушка, а вы случаем.не модель – вы такая хорошенькая, елки!» Блядешки.

Мое сознание слоняется по улицам Ливерпуля 8. Костлявые проститутки с нечистой кожей, девочки, воняющие дешевыми духами, резиной и улицей. Ничего не могу с собой поделать. Одна мысль включает у меня глубоко в паху нечто такое, что должно потрясти меня – встревожить, по меньшей мере, что я так жажду этой порочной радости. Но вместо этого я ощущаю себя живой – пьяной, бесстрашной и волшебно, страстно живой. Я обдумываю, какого рода девки сегодня вечером рискнут бросить вызов погоде. Крэковые, старухи с раком груди, девочки жестоких сутенеров и прочие ночные пресмыкающиеся, ведомые полным отчаянием. Отчаявшиеся настолько, что выебут меня, а вдруг?

Я говорю «до свидания», дарю Лайаму двусмысленный поцелуй в губы и высовываю кончик языка стероиду. Решаю прогуляться, но некий врожденный инстинкт самосохранения останавливает меня, побуждая передумать.

На Болд-стрит я снимаю 80 фунтов в банкомате и резво топаю в направлении Хоуп-стрит. В небе вспыхивают молнии, холод хлещет меня словно кнутом. Я натягиваю куртку на голову, но ветер лишь сильнее задувает в открывшуюся скважину, обнажившую живот. Клубок неба разматывается, и ветер жалит еще больнее.

Мимо меня мигают такси, в запотевшие окна вжались пьяные физиономии. Дворники бешено мотаются по ветровому стеклу, свет фар пробивается сквозь дождевую завесу и бьет вдоль всей Лис-стрит, человеческие силуэты, втянув голову, то ныряют в бары, то выныривают оттуда. Жуткая ночь для всех, кого она застала на улице. На Хоуп-стрит никого не будет.

Когда я добредаю дотуда, моя одежда промокла насквозь, уши горят от ветра. Горячее желание снять дешевую девочку стекает в беснующуюся канаву, неистово пузырящуюся пеной кофейного оттенка. Я кляну себя за то, что я такая, за то, что неспособна просто взять и скинуть это. Забыть. Другие это умеют.

Я подхожу к ближайшей автобусной остановке на Кэтрин-стрит, но замечаю еще один под навесом, чуть подальше. Я мчусь туда, перепрыгивая и огибая огромные зияющие лужи. Внутри притулился сомалийский дедушка с вытянутым, по-кладбищенски унылым лицом. Он погружен в свои раздумья, но вид у него незлой и довольный. Я шарю в куртке, и мой дух вздымает ввысь, когда я обнаруживаю, что у меня еще есть курить. Съежившись от ветра, я прикуриваю и вдруг вижу призрачный силуэт, запрыгивающий в серебристый «Мерседес» в самом начале Каннинг-стрит. Внутри вспыхивает зависть, но она быстро душится и сменяется ощущением собственного идиотизма. С моей стороны абсурдно ревновать к нему! Расползшийся жирный офисный хрен, хуе-мое – чей-то муженек! И он снимает блядь, козел. Покупает себе крэковую девочку. Большое достижение? Нисколько. И все же, как мужик, и мужик с машиной, он наделен такими преимуществами, о которых мне можно только мечтать. Пусть даже он обрюзгший и жалкий, а она – опустившийся ниже некуда, гадостный призрак, я хотела бы быть на его месте.

Дождь чуть стихает, но ветер воет и стонет вокруг навеса, швыряя на дорогу мусор. Машины вихляют туда-сюда, какая-то женщина громко бибикает, когда пустая жестянка шибанула ее ветровое стекло. Я спрашиваю у дедушки, во сколько пойдет следующий автобус, а он пожимает плечами, поднимает руку, чтобы взглянуть на часы, и опять пожимает плечами. Кисть у него толстая и узловатая, будто виноградная лоза. Он сутулится снова и напускает на себя выражение безнадеги. Его глаза кажутся пугающе большими на его старом лице. Пытаюсь улыбнуться ему, но он вновь заперся в каморке своих размышлений. Я достаю последнюю, измусоленную сигарету и пальцами выравниваю ее. Когда я чиркаю спичкой, мне в глаза бросается неожиданное движение. Через дорогу напротив какая-то женщина раздвигает шторы и замирает у окна. Сверху на нее обрушивается свет электрической лампочки без абажура. Я сужаю глаза и щурюсь сквозь жалюзи дождя. На ней неглиже – с расстояния она смотрится опрятной, подтянутой и ухоженной. Слишком опрятная для дешевой девочки. Она откидывает с лица волосы, складывает руки на груди и чуть выдвигает вперед бедра.

Я смотрю на нее все дольше и дольше, и невезучесть этой ночи лопается. Никаких сомнений – девушка в теме. Я до сих пор нахожусь в дальнем районе красных фонарей, но женщины в окне? Здесь такое не заведено. Я знаю, тут промышляют девочки, кто водит клиентов к себе домой – несколько раз я наблюдала это своими собственными влюбленными и завистливыми глазами – но ловят они их по улицам. Это просто наглость. Так не бывает. Выбрось из головы.

Снаружи останавливается голубой «Сааб», выходит худощавый парень с волосами, завязанными в хвост. Некоторое время трется у ее двери, затем исчезает в доме. Она задергивает шторы.

Жду пока проедут два автобуса.

Наконец он возникает снова, и, как только его машина отъезжает, она раздвигает шторы и занимает прежнюю диспозицию у окна. Я украдкой подбираюсь ближе, чтобы лучше ее рассмотреть. Ей под тридцатник, у нее каштановые волосы до плеч и костлявое, но очень приятное лицо. Дождь стих, на улицах нет ни жизни, ни движения. Воздух влажный и распухший в своей неподвижности. Я резко вдыхаю и перехожу улицу.

Ржавая ограда отделяет ее дом от мостовой. На остриях прутьев нацеплены презервативы, а дверь украшает слово БЛЯДИНА, намалеванное зеленой краской. Я шагаю к ней. Три звонка. Только у одного из них написано имя. Сабрина. Я нажимаю его.

– Нда?

– Это вы стояли у окна?

Грубый солфордский акцент грохочет, сталкивая меня на нижнюю ступеньку.

– Сама-то кем будешь!

– Меня зовут Сара. Можно войти?

– Те че надо?

– Я лесбиянка, – отвечаю я, презирая само звучание этого словечка. – Одна из девчонок на Хоуп-стрит мне сказала, вы меня обслужите.

– Да шла б ты в жопу? Кто те такое спизднул?

– Как ее звали не помню. У нее такой жуткий шрам на лице и…

– В каком-таком смысле «обслужите»?

– Смотрите, здесь льет как из ведра. Я не собираюсь стоять тут и на хуй позориться. Я ошиблась. Извините. Спокойной ночи.

Я немного медлю, сверля глазами звонок, секунды тишины отсчитываются клацаньем моих зубов.

– Давай-давай, ты меня задерживаешь.

Следует еще одна пауза, на сей раз прерываемая пробным вздохом. Затем звонок напоминает мне, чтоб я уходила.

Я закрываю за собой парадную дверь, и меня выносит в плотный густой туман. Сплошная густота и напряженность темноты вгоняют меня в панику, но в конце коридора вскоре мигает огонек света. Тот же самый голос, но теперь смягчившийся, зовет:

– Стой, э-тыы!

Дверь выталкивает меня прямо в кухню, она крохотная, промозглая и наводящая тоску. Вдоль грязного линолеумного пола выстроились миски с кошачьим кормом, но никаких признаков кота. Глупо сконструированный свод отделяет кухню от тесной комнаты, я обнаруживаю ее, сидящую на маленькой кушетке; она закинула голые ноги одна на другую и скрестила руки. Она не просто объект для ебли, она сексуальная. В комнате пахнет так же как в кухне – сигаретами и кошачьей едой. Не могу оторвать взгляд от ее лица. Оно у нее бледно-коричневато-желтоватое, с глубоко посаженными мутными голубыми глазами. Она часто мигает. Когда ее глаза впервые останавливаются на мне, ее удивление – ее приятное удивление – очевидно. Она ожидала увидеть лебиянку-корову.

– Ну присаживайся, – наконец произносит она. – Меня зовут Сабрина.

Ссс-эбб-ррр-иии-ноо.

Я сажусь на расшатанный стул напротив нее.

– Сара, – сообщаю я ей.

– Подумала, ты из мусарни.

Шуточка похабная и плоская, но я пропускаю ее мимо ушей.

– Первый раз?

– Чего – с женщиной или с … когда надо платить за секс?

– И то и то, я так полагаю.

– Нет. На обоих фронтах. Не то, что это у меня привычка такая, ты понимаешь? Я просто…

– Слушай, не надо мне ничего объяснять, моя профессия не предполагает вынесение суждений, так?

Она окидывает меня своими выгоревше-голубыми глазками, раздумывая над вопросом цены.

– Скажу тебе одну веешь, Сарр-ой. Я маленько охренела, когда ты вошла.

– А ты типа рассчитывала лицезреть девку-промсосиску. Она хмыкает.

– Ну и? Я что, твоя первая женщина?

– Нет. Не говори ерунды. Почему-то я не уверена.

Она распрямляет руки, потом складывает их обратно.

– Тебе скока лет?

– Двадцать один, – вру я. – Сигаретки не найдется?

Она вытягивает руку, тянет руку к боку кушетки и бросает мне пачку «Лэмберт энд Батлер». Зажигалка внутри. Я вынимаю сигарету и трясу зажигалку, чтоб заработала. Глубоко затягиваюсь, удерживая дым в легких, будто это трава. Сейчас мне до странности легко. Чувствую, что управляю ситуацией.

– У тебя это не совсем укладывается в голову, не так ли? Она-качает головой с жесткими волосами. Я выдыхаю

густую струю дыма в потолок, весь покрытый никотиновыми пятнами и паутиной.

– Как уже сказала, моя профессия не предполагает вынесение суждений – но ты, ты-то же в состоянии склеить любую девчонку, какую захочешь.

Она бросает на меня нервный, нерешительный взгляд. Я пожимаю плечами.

– Откуда ты знаешь, что у меня нету девушки? Я игриво приподнимаю бровь.

– Пятнадцать лет работы на улице, золотко. Спорим, у тебя парень?

Приподнимаю вторую бровь и качаю головой.

– Я наблюдала за тобой с улицы, – мой голос переходит в шепот. – У тебя необыкновенное лицо. Сногсшибательное. Откуда – ты понимаешь? Откуда ты родом?

Она опять распрямляет и складывает руки, трясущейся рукой проводит по волосам. Она покраснела!

– Мама из Исландии. Я родилась в Рейкьявике. А папа, он из Манчестера. Выросла в Солфорде.

– Ты красивая.

– Спасибо, – она сглатывает и отводит взгляд в сторону.

Я жутко завелась. Пизда зудит так, что больно, ноги делаются теплыми и непослушными. И не только осознание того, что я нахожусь здесь, волнует меня – что я вот-вот буду заниматься опасным сексом с незнакомой женщиной, которая будет делать все, что я от нее захочу. И более того. Между нами происходит обмен химическими веществами. Ими наполнена вся комната. Я страшно хочу ее, и она знает это, и она сама тоже хочет меня. Она пытается вернуть баланс власти.

– Если пройдешь через спальню и дверь налево на себя, то там ванна, – она переключается на деловой тон. -Примешь душ. Чистые полотенца в шкафу над раковиной. Положишь в бак с грязным бельем, как закончишь. За дверью в ванной висит чистый халат. Наденешь, жду тебя в спальне.

Она некоторое время удерживает мой пристальный взгляд, обдумывая какую-то мысль, затем продолжает:

– И я беру деньги вперед. Сама решила, чего хочешь?

Я открываю рот. Слова складываются, но она идет продолжает:

– Я беру по пятнадцать за массаж, оральный секс и мастурбация – это тридцать, и полный комплект – сорок.

Она поднимается и, кокетливо тряхнув волосами, идет на кухню, там садится на корточки у холодильника.

– Еще у меня есть набор вибраторов и страпонов в спальне, но это за дополнительные деньги. Уро и копро я не делаю.

Вместо того, чтобы охладить меня, механический тон ее голоса еще сильнее возбуждает меня. Частично оттого, что он подразумевает, что мое восприятие меня в качестве клиента вытеснила восприятие меня в качестве женщины, но прежде всего потому, что это напоминает мне о том, что она проститутка. Женщина, готовая отдать свое тело и позволить мне удовлетворить себя всеми эгоистичными способами, какие я изберу. Это грязь – совершенная грязь, и я не могу приучить себя к мысли об этом, о том, что возможно купить секс, подобно сигаретам, книгам или пиву. Самый сильный и драгоценный человеческий контакт сводится к цене нового топика от «Моргана». Я расхаживаю по кухне. Сидя вот так вот на корточках, она кажется неопрятной. Словно обывательская жена.

– Сколько за остаться на ночь?

– Пятьдесят, – говорит она, всматриваясь в холодильник. – Но в 7:30 ты выматываешься.

Она поднимает глаза, и нервный, нерешительный взгляд появляется снова.

– Выпить хош? Есть кофе, чай или возьми бутылку лагера, тока за выпивку надо доплачивать.

Она вытаскивает бутылку из холодильника и, сощурившись, читает этикетку.

– «Скорпион»?

– Сойдет. А ты со мной выпьешь? – спрашиваю я умоляюще.

– Ага. Почему бы нет.

Она жеманно улыбается и принимается открывать выпивку.

Я прохожу через спальню. Стягиваю с себя мокрую одежду и кладу ее на радиатор. Интересно, сколько других людей стояли обнаженными в этой комнате. Принимаю душ, но голову не мою, трусики надеваю обратно, снимаю и опять надеваю. Накидываю халат и выхожу в спальню. Она чистенькая и безвкусная, а электрическая лампочка без абажура заливает ее желтушным светом. На столике у кровати лежит упаковка салфеток и борющийся за выживание цветок, который никогда не поливают. На стенке криво висит репродукция Моне. Похоже на смотровой кабинет подпольной клиники абортов. Я соображаю, что, не считая мисок с кошачьих кормом, которые я видела на кухне, в квартире нет больше никаких особых примет ее собственной жизни. Я не знаю абсолютно ничего о той женщине, кого буду трахать. Несколько мимолетных мгновений я нахожу совершеннейшим абсурдом лежать здесь, на кровати, в этом дурацком шелковом халате. Но затем она появляется, неся свечи и наши бутылки, и от вида ее худых ног у меня мурашки бегут по коже. Она щелкает по выключателю кончиком языка, отдает мне пузырь и устраивается рядом со мной. На стенах большие и изогнутые тени от пламени наших свечей, и они уже соприкоснулись.

Я отпиваю несколько изрядных глотков и говорю ей, что хочу полноценный секс, но без массажа. Она мягко целует меня в щеку. От нее пахнет дешевым спреем для тела. Она проводит рукой вверх-вниз по внутренней стороне моих бедер, и мои ноги инстинктивно раздвигаются. Потом, забрав у меня бутылку, она катает ее у меня между ног и поражает меня тем, что просовывает в меня холодный, как лед, корпус. Я сглатываю. Моя пизда трепыхается и пульсирует, онемевшая от холодного прикосновения. Она по ошибке принимает мое возбуждение за страх и жмет послабее, нежно потирая меня краем бутылки.

– Так нормально, – говорю я, приобнимая ее за шею и притягивая ее к себе. – Мне нравится.

Она погружает пальцы мне в волосы, теребит, тянет, и в ее глазах возникает безумие. Мы мгновенно останавливаемся, потом целуемся глубоко и жадно, и когда она отодвигается, я остаюсь запыхавшаяся и безвольная, удовольствие растекается во мне, захлестывая мои чувства.

Она подносит бутылку к моим губам и наклоняет ее так, что напиток пенится и стекает параллельными потоками из уголков моего рта и проливается на сиськи. Она останавливает ручеек язычком, скользя по подбородку и шее, медленно сползая, чтобы всосаться в мои напряженные соски, поигрывая ими своим жестким языком. Я смотрю, как ее ротик прижимается к моим сиськам, вдыхает в них жизнь, меняет их форму и текстуру. Непонятные и прекрасные ощущения вздымаются из меня ввысь из некой восхитительной сердцевины, о существовании которой я и не подозревала.

Мы целуемся еще, и после этого она отставляет бутылку на ночной столик. Я чувствую укол разочарования. Мне нравилось, когда она была там, у меня между ног, в такой опасной близости к моему самому сакральному месту. И я знаю – этот предмет прорастил во мне жгучую похоть, которой непременно суждено оставить во мне горькое послевкусие неудовлетворенности, какими бы искусными ни были ее язык и пальцы. Она стягивает мои влажные трусы мне на колени, и я отбрасываю их движением ступни. Лежу, пассивная и ожидающая. Ее рука змеится по моему животу, вздрагивающему от ее прикосновения. Скользящая, коварная кисть задерживается то у меня на бедрах, то на ляжках. Когда я больше не в силах терпеть, я запихиваю ее ладонь к моей пизде и умоляю трахнуть меня пальцами. Она просовывает два пальца внутрь и раскрывает их наподобие ножниц, потом, крепко целуя меня и глядя мне в глаза, она добавляет еще один палец и трахает меня мягко, ее зрачки расширяются от похоти и власти. Я закрываю глаза и отдаюсь ее прикосновениям, я позволяю ей, я буду просто лежать, и пусть она трахает меня пальцами.

Я сильно кончаю, и моя пизда сжимается вокруг нее перчаткой. Когда я раскрываю глаза, она глядит прямо на меня, ее лицо пышет гордостью за себя. По улыбке, проскользнувшей на ее лице, ясно, что она поздравляет себя с успехом. Я всегда вот так кончаю, хочется мне сказать ей – но вместо того я убираю ее руку, блестящую от моих соков, и приказываю ей встать на колени. В тот же миг она становится покорной и наивной, снимает неглиже, быстро и умело, открывая пизду, которую брили дешевой бритвой. Следы от родов заметны на сиськах и в нижней части живота. Она встает на колени на постели, слегка раздвинув ноги, открытая наружу, послушная. Кто теперь улыбается? – Я хочу тебя на полу, – говорю я.

Она округляет глаза, блестящие бесстыдством. С неохотой она поднимается с кровати и падает на пол, словно кошка. Я встаю на колени позади нее. Раздвигаю щечки жопы. Пробегаюсь всей поверхностью языка по пизде и обхватываю ее как собаку. У нее вульгарный вкус – резина, сок пизды и затхлый-затхлый пот. Я в восторге от него. Когда похоть вскипает во мне, мне приходится сдерживать себя с трудом, чтобы не спрашивать ее о том парне с хвостом. Это его сперму я сейчас слизываю? Что ты делала? Он выеб тебя в жопу? Ты сосала ему хуй? Он лизал тебя так, как я сейчас? Картинки бегут в моем взбесившемся сознании. Как он вгонял хуй в ее узкую задницу и трахал ее жестко и исступленно. Ее пизда течет, изобличая лживость лица, на котором написана такая апатия. Спорим, ты любишь, чтоб тебя еба-ли? Спорим, ты по ночам лежишь в кровати и дрочишь на своих клиентов? Тебе нравится быть блядью, правда? Ты занимаешься этим не из-за денег. Ты занимаешься этим, потому что тебе это безумно нравится] Я чувствую, как в ногах поднимается напряжение, когда во мне рождается новое желание, жажда абсолютной порочности, унижаться и быть оплеванной. Я впихиваю язык глубоко, и на сей раз она оседает, словно под действием анестезии. Она падает на локти, и ее безвольная голова оказывается на полу, неторопливо ноги раздвигаются все шире и шире, так, что от ее клитора до пола остается не более пары дюймов. Грязные образы сменяют одна другую у меня в голове, наталкиваясь на мои скрытые, самые отвратительные фантазии. И она тоже кажется захваченной тем же самым порочным чувством желания, что ведет меня. Билли однажды рассказывал мне, что в правилах проституток отключаться, когда их ебут. Наслаждение – не прерогатива этой профессии. Если так и было вначале, то затем она принялась нарушать закон своей работы снова и снова – бесстыдными стонами, позволяя своей пизде хлюпать и заливать мне лицо, наслаждаясь еблей в той же степени, что и я. Я еще посасываю ее жопу и, когда чувствую, как она замирает в предвкушении оргазма, отодвигаюсь назад и ищу бутылку. Она бросает на меня взгляд, в котором соединились испуг и возбуждение. Я пристраиваюсь на коленях сзади нее и вожу кончиком бутылки вверх-вниз по ее щелке, направив несколько ее сантиметров ей в задницу.

– Не так, – шепчет она, выталкивая ее мышцами. – Так можно повредить.

Бутылка слишком широкая и не лезет ей в задницу, поэтому медленно, осторожно я ввожу ее ей в пизду. Она резко сглатывает.

– Мне перестать? – спрашиваю я, продвигая ее еще немного вглубь.

Она смотрит на меня с двусмысленным выражением. Я чуть вытаскиваю бутылку.

– Если тебе не нравится, я перестану. Ты скажи.

Я убираю руки, но бутылка остается на месте, значит ее пизда просто крепко ее держит.

– То есть мне перестать, я правильно поняла?

Радуга эмоций меняется на ее лице. Она качает головой с бессловесной энергией. ,

Я хватаю ее за волосы и рывком поворачиваю ей голову, заставляя ее смотреть на меня, пока я пропихиваю остатки бутылки. Я пялю ее быстро и грубо. Мышцы на ее спине выгибаются и опускаются, блестя от пота. Я ебу ее бутылкой все жестче, работая запястьем. Ее пизда жадно засасывает бутылку, задавая скорость и силу скачки. Я засовываю указательный палец свободной руки ей в задницу, она, кажется, расширяется и сжимается с каждым выпадом и поступательным движением бутылки, а я поражаюсь шелковистости кожи, разделяющей пизду и жопу. Я трахаю ее без изысков или сопереживания. Их больше нет во мне. Я лишь дергаю бутылкой туда-сюда насколько могу быстро. Ее стон переходит во вскрикивания, и все ее тело содрогается и передергивается, а потом она изгибается, падает на пол, и бутылка пулей вылетает из нее.

Она отодвигается в сторону и лежит, обессиленная, мерцающая потом. Я плавно пристраиваюсь возле нее, все чувства медленно возвращаются, и я пребываю в счастье от этого момента. Блядь и клиент слились воедино и близки друг другу, словно новобрачные.

Мы лежит рядом в тумане отходняка, тени обрисовывают, как вздымаются и опускаются наши грудные клетки. Мы вновь чужие, мы неловко молчим и возвращаемся обратно. Меня охватывает знакомый импульс пуститься в бегство. Я не желаю находиться в этой комнате, с этой женщиной. Я чувствую запах ее пизды у себя на губах, и меня подташнивает, я чувствую себя грязной и разрушенной. Мне следует одеться и уходить. Вот как я поступлю. -

Через минуту.

Я ухожу.

Я просыпаюсь. Где нахожусь, не знаю. Непостижимо темно. Громкая музыка просачивается через потолок, водоворот ударных и басов. Без голоса. Без мелодии. Лишь оголенный звук рвется вверх-вниз по гамме, отрицая всю тональную логику. В пизде у меня влажно и неуютно. Постепенно до меня начинает доходить, что она лежит рядом со мной. Сабрина.

Ночь вспышкой мелькает передо мной. Покахонтас. Лайам. Дедушка на автобусной остановке. Эта.

Она накинула на нас одеяло, которое пахнет кошками и мужскими телами. Она лежит на спине, отвернув от меня лицо, мягко всхлипывает, заблудившись в каком-то далеком сне.

Смятение и страх рассеиваются, похоть, пробуждаясь, наливается. Моя рука ползет по ее телу, обнаруживая его наготу. Я дотягиваюсь до пизды. Она течет. Я окунаю в нее палец, и мокрым его кончиком потираю ей клитор. Она чуть шевелится и издает слабый стон. Я массирую сильнее, и она инстинктивно раздвигает ноги. Это неправильно. Осторожно я запускаю внутрь два пальца. У нее густой и затхлый сок. Мои пальца замирают внутри, другой рукой я мастурбирую. Кончаю сильно и яростно, это вырывает ее из дремоты. Она сердито вздыхает и отворачивается, высвобождаясь от моих пальцев. Я тоже что-то бурчу и проваливаюсь в никуда на своей подушке.

Когда я очухиваюсь, уже утро – подлое и постепенное осознание, окопавшееся у меня в голове. Слепящие нити света бьют сквозь дыру в занавесках, отбрасывая меня обратно на покрывало. Вокруг воняет. Я воняю так, что пиздец. Снаружи город до сих пор продолжает мало-помалу дремать. На улицах нет ни движения, ни шума. Болит горло, и я чувствую враждебность по отношению к лежащему рядом .Телу. От его мускусного запашка мне резко делается дурно. Я откидываю покрывало и бросаю в ее сторону косой взгляд. Волосы у нее прилипли ко лбу, косметика смазалась на подушку. Она на десять лет старше, чем показалась мне вчера. Свет из-за занавесок обращает мое внимание на заживающий герпес на ее обкусанной нижней губе. Я отшатываюсь – какого хуя я страдала по этому вчера ночью? Я осторожно соскальзываю с кровати и пробираюсь в ванную. Вот что, должно быть, испытывают женатые мужчины, когда просыпаются после пьяного знакомства на одну ночь с какой-нибудь шлюшкой – эту гремучую смесь из ужаса, вины и отвращения. Мои джинсы от радиатора стали жесткими как картон. Набрасываю куртку, которую нахожу под ними, она вся выцвела, но зато теплая и сухая. В кроссовках хлюпает, а джемпер и джинсовка воняют мокрой псиной. Я жадно глотаю апельсиновый сок из растерзанной картонной упаковки, обливая себе подбородок. Замечаю пачку «Эл-энд-Би» среди кипы счетов в вазе для фруктов и беру ее себе.

На улице от света у меня начинает раскалываться мозг, отдаваясь в глазах. Сейчас время прекрасного ничто между рассветом и восходом, когда и вчера, и завтра наделены равной властью.

Вчерашний день – отстой.

Я выбросила недельные карманные деньги на опыт, оставивший мне чувство растраченности и нелюбимости. Я отшила Билли и выказала себя дурой. У меня два недописанных эссе, сдать которые нужно было два дня назад, и я не озаботилась позвонить папе, предупредить, что не ночую дома. Сую руку в карман, оказывается, у меня вполне хватает на такси, но вместо этого я решаю прогуляться пешком, чтобы вчерашний день полностью выветрился у меня из организма.

Принцесс-авеню в это время года ошеломляет. Листья начинают высыхать и опадать, а осенний воздух обостряет и очищает все вокруг. Изо рта у меня идет пар, и я вынуждена дуть на руки, чтобы они не ныли. Я бреду по усаженной травой разделительной полосе автострады, каковую вскоре усеют немолодые господа с Ямайки, погруженные в безмятежные размышления, и у всех у них будут поблескивающие глазки, а под седыми серебристыми бородами – благостные улыбки. Эта образ настраивает меня на волну ностальгии, и я неожиданно снова вспоминаю, что именно мне так дорого в Токстифе. Для него не существует закона. Какие бы проекты и нововведения ни навязывали Л8, его граждане не обратят на них внимания и продолжат заниматься своими делами. Они жесткие, эти люди, что живут здесь – это несомненно. Джеми, Билли, Син, Лайам – даже мистер и миссис Кили; все они несут в себе дух своего района, и все они принадлежат к числу самых лучших людей, кого я знаю. Даже у ебучего Сина харизмы больше, чем у десяти Джеко.

Я ловлю себя на том, что спрашиваю себя, чем была прошлая ночь для нее. Сабрина! Уж скорее Мэнди или Мишель. Мне жаль ее. Мне стыдно за ту часть себя, что поставила ногу ей на голову, пока она извивается, пытаясь вдохнуть воздуха. Редкая для меня слезинка капает из глаза и холодит мне щеку.

Я спускаюсь по Девоншир-Роуд, но вместо того, чтобы свернуть налево, к дому, я забираю направо, на Адмирал-стрит, в сторону Киливиля. Крадусь по мостовой напротив их дома. Его машина стоит на дорожке, окна покрыла изморозь. Подбираю камень, не то, чтоб совсем тяжелый, но и не очень легкий. Еще одна слезинка сбегает по лицу. Это плохо. Так плохо, что хуже не придумаешь. Я выпускаю камень из руки, засовываю руки в карманы и разворачиваюсь на сто восемьдесят.

Постепенно город выходит из оцепенения. Свет близорук, он не уверен, какое из лиц показать первым. Потом, когда я возвращаюсь на Принцесс-авеню, солнце кровоточит над Собором, и новый день стремительно вступает в свои права. Фургон «Эхо» притормаживает на обочине, оттуда вылетает охапка утренних газет. Жизнь продолжается. Заход к Джеми канет во вчерашнем дне. Еще одна слезка капает из глаза, и вдруг я не выдерживаю. Я иду и реву, реву частыми, жестокими всхлипываниями. Не из-за прошлой ночи. Не из-за Джеми. Я плачу по чему-то иному. Я плачу по себе.


ГЛАВА 2 | Низость (Brass) | ГЛАВА 4