home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 4

Милли

Топчусь у кабинета Кеннеди с больным горлом и сосущей пиздой. Мой разум дико мечется между бешеными извинениями, каковыми я собираюсь ошарашить ее, и унизительной беседой с доктором Али, состоявшейся сегодня утром.

– Хорошая новость, – сказал он, сверля меня взглядом поверх очков, – что мы вовремя это обнаружили. Это хорошо – мы исключили значительный потенциальный вред. Понимаете, часто, когда гонорея поражает горло или прямую кишку, она протекает бессимптомно…

– Гонорея? – бормочу я. Он поднимает ладонь.

– Плохая новость в том, что вторая проблема выглядит куда серьезней. Раздражения и припухлости в области вашего влагалища, судя по всему, представляют собой симптомы генитального герпеса. Его можно контролировать при помощи правильно подобранных кремов и адекватных лечебных мер, но он представляет собой венерическое заболевание, которое останется у вас на всю жизнь. Вам стоит подумать о том, чтобы сообщить это своему партнеру – или любому другому человеку, с которым вы решите вступить в половой контакт.

– Жизнь?

– Ну – и да и нет. Отнеситесь к этому, как чему-то вроде герпеса ротовой полости. Хотя некоторые живут с вирусом всю жизнь, у них может случиться не более одной-двух вспышек за все время.

– Ага, но когда раздражение пройдет, вы говорите, что я все равно смогу заражать людей?

– Людей, с которыми вы ведете половую жизнь – да. Я не знаю, что сказать ему. Я не знаю, что и думать.

– Печально, мисс Рейлли…

– Мисс О’Рейлли.

– Печально, мисс О’Рейлли, что вы подхватили эти заболевания – но в них нет угрозы для жизни. Их возможно контролировать при помощи правильно подобранных кремов и адекватных лечебных мер. Я назначу вам курс пенициллина от гонореи, для второго выпишу кое-какие крема и настои для ванн.

Но о чем вам действительно стоит подумать сейчас, так это о тех методах контрацепции, которыми вы пользовались, или, возможно, не пользовались.

Опустив голову, он выписывает рецепт. Он не в силах даже посмотреть на меня. Заработать клеймо сексуального прокаженного – само по себе ужасно, но наблюдать, как сообщающий о нем подавлен моим смущением – это уже перебор. Я таращу глаза на семейный портрет у него на столе. Доктор Али со своей краснощекой супругой и пятью жирными детишками; на всех застыла замороженная улыбка среднеклассового довольства. Готова поклясться своей жизнью, что за добродетельной оболочкой скрывается больной и испорченный человек. Я отлично изучила эту породу. «Яги» и «мерсы» на Хоуп-стрит. Доктора, юристы и банкиры. Грязные, нездоровые люди. Гордые мужья и гордые отцы. Ебаное двуличие во всем.

– Ваш партнер? Он в курсе ситуации?

Теперь он смотрит прямо на меня. Я открыто встречаю его взгляд.

– Она, – говорю я. Встаю и иду к его письменному столу, напустив на себя всю самоуверенность, что положена мне богом. Забираю у него рецепт и выхожу.

После такого я не знаю, смогу ли я реагировать на всю хуйню Кеннеди. Даже не знаю, хватит ли меня на то, чтобы врать ей. С непреклонной физиономией и карандашом, воткнутым в прическу, она неуклюже расползлась по своему столу. На секунду я топочусь в дверях, затем шагаю в кабинет. Спертый душок парфюма переспелой старой девы сжимает мне глотку.

– Присаживайся, Милли, – приглашает она, водружая себя обратно на стул и снимая очки. Я присаживаюсь, и джинсы впиваются в мою опухшую пизду. До сих пор поверить не могу – пожизненное наказание за один вшивый пьяный акт.

– Итак, ты знаешь, почему я попросила тебя пригласить, не так ли?

Я утвердительно вздыхаю. Она избегает моего пристального взгляда и фиксирует взор на листе бумаги, где наверху напечатано мое имя. Фамилия написана с ошибкой. Я думаю, стоит ли на это указать.

– Сейчас у нас идет шестая неделя семестра, и согласно твоему четвертному табелю успеваемости, ты посетила сорок семь процентов занятий и все свои эссе сдала с опозданием. А мистер Джексон до сих пор ждет от тебя работу, также как и я…

Я выключаю слух и плавно перевожу взгляд в окно, где свинцовое небо неистовствует над бетонной кляксой города. Вид отсюда, он ошеломляющий. Религиозный. Я спрашиваю себя, какая доля красоты этой перспективы никогда не была и не будет доступна Кеннеди и всем тем, кто страдает хуйней внизу на травке. Джеми, впрочем, Джеми засмотрелся бы на такое небо и на то, что в вышине. Он бы ощутил тот же самый пугающий шквал эмоций, что и я.

– Не могу не подчеркнуть, насколько это серьезно, Милли. Спад в качестве твоих работ сам по себе повод для беспокойства, но твоя посещаемость…

Она останавливается и вздыхает. Под слоем жира на подбородке у нее напрягается мышца.

– Каждый студент обязан иметь восемьдесят процентов посещаемости, в противном случае мы имеем полное право и вескую причину исключить его.

– Но вы хоть раз смотрели на это небо?

– Что? – ее голос суровеет. – Милли, можешь ли ты понять, что ты рискуешь быть вынужденной пройти этот курс по второму разу, и только тогда тебя допустят к экзаменам. И это весьма грустно… Я имею в виду, если посмотреть на твои прошлогодние оценки. У тебя был отличный результат 2:2, разве не так? Ты вполне могла идти на 2:1, судя по всему.

Еще один театральный вздох.

– …Мне неприятно делать это, но если ты не представишь справку от врача или любое другое убедительное объяснение твоим пропускам, тогда мне скоро придется поднять этот вопрос.

Я неохотно прерываю созерцание окна и гляжу прямо на нее. Она смотрится прямо как персонаж из «Народной Дружины»*.

* Известное телешоу.

– Послушайте, – говорю я, сильно сощурившись. – Есть. Есть причина. – Я делаю паузу и прикусываю зубами нижнюю губу. – Произошла неприятная история, – я резко перевожу дух и обращаю к ней беспомощное лицо. Я не могу. Нет. Не Кеннеди.

– Я, хмм – перенесла насилие. Сексуальное.

– Милли?

Она подскакивает на стуле и опускается обратно, склоняясь ко мне, эта туша ужаса и тревоги.

– О господи боже мой! Милли, милая – ты уже, я имею в виду…?

– Я сообщила. Своему врачу, доктору Али, он меня уже осмотрел. Какие именно справки вам необходимы…

Она оглушена. Она не знает, что сказать.

– Пожалуйста, больше никому не говорите, мисс Кеннеди, – умоляю я, обращаясь к ней правильно. – Пожалуйста! Ни мистеру Джексону и, главное, ни папе…

Я опускаю взгляд в колени.

– Ох, Милли, милая – конечно же я не стану никому ничего говорить. Пожалуйста. Просто поверь, ты можешь мне рассказать все или совсем не рассказывай, как хочешь, бедная моя. Боже мой, это же… Если я могу что-то для тебя сделать…

– Спасибо. Я знала, что смогу довериться вам…

Я чуть приподнимаю голову, встречаю ее взгляд, потом уставляюсь обратно на коленки.

– Ох, Милли – как было глупо с моей стороны не заподозрить! Я должна была догадаться, тут что-то не так…

А сейчас не волнуйся, ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо.

Она тянется ко мне, и плоть ее оголенных рук трясет меня, от чего меня чуть не сташнивает.

– Спасибо вам, мисс Кеннеди. Спасибо.

Не могу сказать, что в восторге, как все повернулось, но что еще тут сделаешь? Надо разыгрывать карту, если она тебе выпала.

Я слетаю по лестнице, подавляя усмешку, сбивая по пути пару студентов, когда выхожу из корпуса. Огибаю блондиночку с накладными грудями, с кем рядом я ехала месяц назад в автобусе. Подружка Покахонтас. Я сперва ее не узнала. Лицо у нее вытянулось, все покрытое заживающими синяками, волосы сальные и небрежно собраны в хвост. На ней нет косметики, а на лбу уродливая россыпь прыщей. Великолепие ее грудей теряется из-за бесполезной форменной рубашки Рагби*. Я улыбаюсь ей, хорошая девчонка, не похабная, и она улыбается в ответ, несмело. Разворачиваюсь и смотрю, как она исчезает в корпусе, такая хрупкая и обделенная жизненной силой.

* Одна из девяти старейших мужских привилегированных частных средних школ в Рагби, графство Уорикшир; основана в 1567.

Пробегаю через лоскут лужайки, отделяющей Литературу от Социологии, и садовник с запуганным лицом и свисающей изо рта сигаретой орет мне, что надо ходить по дорожке. Я показываю ему язык и ныряю в толпу студентов, движущихся в том же направлении. В нескольких из них узнаю папиных второкурсников – специалистов по марксизму и социологии. Я горячо ненавижу этот типаж. Их можно встретить, когда они маршируют по городу в субботу днем, прикапываются к невинным продавцам и вещают о зле глобализации и эксплуатации наемных рабочих в странах третьего мира. Не к тому, что я не согласна с тем, что они говорят, просто это чистого вида позерство. Прекрасно знаешь, что лет через десять большинство из них будет катать своих деток-акселератов в спейс-мобилях «Рено», и все они будут дружно чавкать «хэппи-милом» из «Макдоналдса». И будут закатывать званые обеды для приятелей, из которых каждый кончил тем, что продался за большой пиздец в глобальные корпорации. И тот простой факт, что многие из них забывают свои убеждения сразу по окончании универа, не умаляет того, что сегодня они очень настоящие. Все – часть процесса социализации. Козлы.

Ебаные показушники, и все тут.

Папа сидит у себя в кабинете, весь из себя любезный и сногсшибательный. Он одет в рубашку от DKNY цвета пейсли*, что я ему подарила на прошлое Рождество. Две верхние пуговицы расстегнуты. Мой взгляд останавливается на молочно-белой впадине его ключицы, и я чувствую неясный приступ боли в паху. Покахонтас, кто станет винить ее?

* особая расцветка ткани и т.п.; по названию города в Ренфрушире, в Шотландии.

– Что-то случилось? – спрашивает он, взгляд прикован к экрану компьютера.

– Почему ты всегда подозреваешь самое плохое? Разве мне нельзя заскочить просто потому, что я тебя люблю?

Притворная улыбка крадется по его лицу. Он справляется по каким-то бумажкам, что лежат слева от него, и неистово стучит по клавиатуре.

– Стипендию просадила, я угадал?

– Неа.

– Брось, Милли, не юли. Сколько тебе надо?

– Тысячу-две было бы неплохо, но не затем я к тебе явилась.

– О?

Он откладывает ручку и совершает поворот. Низкорослый в своем большом кожаном кресле, он кажется чопорным и важным. Я чувствую гордость за него и желание защитить.

– Мне просто стало интересно, вдруг ты не откажешься от ланча или чего-то в этом роде?

– Что – сегодня?

– Да, чуть попозже… Мне только что отдали …

– И все хорошо, у тебя нет никаких неприятностей?

– НЕТ, ПАПА! Мне отдали один долг, и я подумала, вдруг мне можно угостить тебя супом в «Намбер-Севен»?

Его лицо смягчается в мягкую улыбку. В настоящего папу.

– Классная идея. Тогда давай встретимся в два часа?

Он разворачивается обратно, сдвигает брови и подозрительно обозревает написанное на экране. Мои глаза шарятся туда-сюда по его кабинету. В нем очень по-папиному. Методично и все же небрежно. Его книги – а их здесь целые полки – расставлены по тематике. На письменном столе ни пылинки, зато настоящий полк пустых чашек выстроился по всей комнате со следами гулянки недельной давности. И воздух пахнет выдохнутым табаком. Красный «Мальборо».

– Разве тебе не идти на лекцию по классике? – говорит он, заглянув в мое расписание, пришпиленное на стенке над компьютером.

– Вроде бы, – я вздыхаю и неохотно встаю.

– Вот и топай.

– Знаешь, ты бы с ней побеседовал. Она бы добилась от нас куда больше толку, если бы ввела телесные наказания для тупых. Возмутительно, что она допускает такое в отношении студентов.

– Прошу прощения? – он поворачивается и снимает очки. – Больше не смей разговаривать подобным тоном о моих коллегах.

По моему лицу змеится ухмылка. Пора на попятный.

– Мои глубочайшие извинения, доктор О’Рейлли.

– Дуй! – хмыкает он. – Увидимся в два.

Я трагически вздыхаю и сцапываю со стола одну из книжек. «Сексуальная девиантность в послевоенной Великобритании».

– Милли, я вижу! Не вздумай терять – она не моя!

– Не буду, – соглашаюсь я, закрывая за собой дверь, и мы оба прекрасно знаем, что так я и сделаю.

Джеми

Сижу я здесь у окошка буфета, пялюсь на небо. Ниибацца красивое, ё. Большое, унылое и мрачное, что пиздец. Оно, небо это, маниакально депрессивное. Вывожу ее имя на экран мобильника. Надо разрулить это дело. Кому-то из нас. Это уже превращается в идиотизм. Большой палец у меня зависает над зеленой кнопкой, но потом перемещается на красную. Я не могу. Не хватит меня на то, чтобы в очередной раз выслушивать ее хуйню. Откусываю изрядный кусище от пирога, где одно сплошное тесто без мяса, падаю обратно на стул и опять втыкаю в похоронное движение неба. Ебучая Милли. Ест она мне мозг, уже достала.

Я беру телефон и опять ищу ее номер.

Три недели прошло с тех пор, как она кидалась камнями мне в окно, и все такое, но чего я мог поделать? Подписал на эту аферу Энн Мэри, дом вверх дном после вечерины – просто не срослось позвать малыша Милли зайти. Я смотрел, как она уходит. Плохо мне было, я вам скажу. Видел, она топает по улице, голову опустила, руки в карманы, и вот ей-богу, чувствовал себя последней сукой. Вернулся в постель и лежал там, думал про себя и Милли, и как все неправильно получилось. Были периоды, когда стиль и ритм нашей дружбы менялся. Типа того, когда она переживала после того, когда у нее мама с папой расставались, но всегда между нами было ощущение неизменности, и оно гарантировало, что мы переживем данную конкретную последнюю размолвку. Нашей дружбе ничего не грозило. И вдруг такое ощущение, что она резко нас разлюбила. Вроде, что она выросла и поняла, что нас не связывало ничего больше, кроме бурного подросткового романа. Вроде того, как получилось у нас с Сином пять лет назад. И ты не разрываешь отношения, а просто держишь их на безопасном расстоянии и лелеешь надежду, что судьба или география расширят пропасть между вами, и крушение дружбы станет невозможно приписать чему-то неприятному. И это можно будет отнести к разряду безвредных событий в духе наши пути просто разошлись.

Я пока что не готов, чтобы наши пути расходились. Ни сейчас, ни в будущем, если интересно знать. Слишком много всего между нами, и слишком много в будущем. Соскучился я ниибацца по маленькому зверенышу, это точно. Надо на хуй утрясать это дело.

Я по-новой вытаскиваю ее имя на экран. Жму зеленую кнопку указательным пальцем, подношу к уху, в горле большой идиотский комок.

Звонит, звонит. Представляю себе, как она пялится на экран и надеется, что следующий звонок будет последним, надеется, я возьму и сброшу вызов. Еще один прозвон, и так и поступлю. Сброшу ебучий вызов.

– Аа-лле?

Детский у нее голосок – весь такой маленький, хиленький и «что-тебе-надо». От этого чувство у меня такое, вроде я попал прямо туда и обнимаю ее. Глубоко вздыхаю.

– Приивет, дитенок – это твой старший товарищ. У меня тут прямо сейчас встреча, так что буду покороче. Хотел узнать типа – ну, я ж тебя сто лет не видел. Как ты насчет сегодня забухать или что-нибудь в этом роде?

– С тобой?

– Не, дитенок, с нашим на хуй Билли? Он вроде того, что теперь твой новый парень…

Следует короткая пауза. Я облажался. Не хуй быть таким ревнивым мудозвоном!

– Я б с радостью, Джеми. Ты не представляешь, насколько…

Спасибо, еб ты. У меня сердце чуть не отказывает от облегчения.

– Договорились – я забираю тебя ровно в шесть.

– И спасибо, что помнишь, Джеми.

Чего помнишь? Пытаюсь отгадать, но она сразу поясняет.

– Целых шесть лет, представляешь? С ума сойти, нет? Такое ощущение, что целая жизнь прошла – с того утра, как я к вам приперлась.

Блядь! Вот правильно]

– Знаю, дитенок. Мы это сделали? Я прикинул на тему, как бы нам отметить. Подумал, нам стоит на набережную и просто посидим. Я, ты, упаковка на шесть банок и курево. Сегодня река будет ниибацца серая, ё. Или можно провернуть, как мы в прошлом году – взяли и съебали в Уэльс и…

– Во! Давай так. Не думаю, что сегодня вечером буду в состоянии лицезреть город.

– Ладно, хорошо, давай посмотрим. Завтра тебе во сколько быть в универе?

– Ни во сколько.

Я ей не верю, ни на столечко, но выбора нет. Съезжу ей по мозгам за такие дела. Не сегодня.

– Замечательно, тогда, значит, решили, малыш. Мы забуримся на вершину Сноудона, так?

– Ой, Джеми! Мне просто не верится!

– Я знаю. Встречаемся в шесть ровно?

– Столько ждать. Ой, и, Джеми, ты видел это небо как у Joy Division?

– Думал, ты так о нем и не заговоришь. Дух захватывает, ниибацца Лос-Анджелес. Чуть башню не снесло, глядя на такое, ты понимаешь.

Я кладу телефон, сердце все еще колотится. Молодец я.

Милли

Торможу автобус и иду домой, счастливее, чем когда бы то ни было с начала этого года, и к моменту приближения к Сеффи-Парку чувствую смертельную радость по поводу будущего и спокойствие по поводу прошлого. Даже набросала в голове план несданных вовремя эссе и готова прямо сейчас их написать. Так, одно, по-любому, для Джеко. Там надо переписать любой пассаж из «Ромео и Джульетты» в стиле современной литературы. Я еще не решила, какой кусок гения Шекспира извращать, но несомненно возьму манеру Кельмана. И раннего Кельмана. Примерно того периода, когда он писал «Под солнцем», это одна из любимых книжек Джеми. Он мне ее подарил на пятнадцать лет. Я засунула ее в шкаф на девятнадцатой странице. Взращенная на диете из Бронте и Остин, я нашла Кельмана занудным и плоским. Один в один как Достоевский. Потом, спустя год, Джеми познакомил меня с Селби. Я обалдела. Он заставил меня откопать Кельмана и дать ему второй шанс. Начала читать в автобусе по пути в школу, остановившись только когда давно проехала школьные ворота, оказавшись у торгового центра «Боттл». Все до одной страницы были важными и переполнены смыслом. Кельман стал гением.

Парк – восхитительный. Он пахнет осенью – воздух дочиста выскоблен сырой травой, подгнившей листвой и свирепым ветром, отдающим зимой. Наверху, у озера я наталкиваюсь на Рега, который держит магазин видео в конце дороги. Он рвет конские каштаны с дерева, раскрывает их при помощи перочинного ножа и складывает их в пластиковый пакет. Я кричу ему, но ветер перехватывает поток воздуха у меня изо рта, и слова улетают в противоположном от меня направлении. За озером и садами летом никто совсем не присматривал. Все дикое и неухоженное. Будь здесь мама, она бы осуждающе поджала губки и что-то буркнула себе под нос. Папа бы кивнул в знак молчаливого согласия, но про себя он бы порадовался разросшейся траве, растрепанным живым изгородям и дорожкам, что влекут тебя на запад, а затем перебрасывают на восток. Его бы привела в восторг хаотичная роскошь всего этого.

Обрывки голосов плывут против потока ветра. Какой-то дядька надрывается, шумно переругиваются две собаки, школьницы окликают друг дружку, играя в футбол или, возможно, лапту. Закуриваю сигарету и иду, чувствуя энергию в ногах, мимо обветшалой кафешки, мимо утиного пруда и вверх, в сторону «Палм-Хауса». Гляжу на его мерцающую, совершенную цельность. Она слишком девственна, слишком неиспорчена. Подбираю большой блестящий каштан и пуляю его в большой плоский фасад. Я вечно промахиваюсь.

Сворачиваю на поразительную тропинку, бегущую параллельно резвому ручейку аж до самых игровых полей к северной границе парка, где она резко забирает направо по направлению к главному озеру. Я только что брела, низко опустив голову, в размышлениях об эссе, в состоянии умиротворенности и тихого довольства. Когда я опять поднимаю глаза, я вижу поле, охваченное мельтешением и суетой подростковых ног. У девочек ноги голые и очаровательные. Я украдкой подхожу ближе. Им лет по четырнадцать-шестнадцать, они одеты в хлопчатобумажные футболки и собираются играть в хоккей. Нахожу укромное место для наблюдения – скамейку, влажную и покрытую коркой голубиного помета. Эта стайка девочек безнадежно среднестатистического вида, и вырастут они в среднестатистически выглядящих женщин, но каждая из них, даже эта чуть тяжеловатая рыжуха, заряжена той гипнотической сексуальной энергией, что свойственна девочкам-подросткам. Две из них околачиваются по краю площадки. Запасные. Та, что пониже ростом, встала, подбоченясь, и покачивает бедрами. У нее простое и приятное лицо. Раскрытая книга, никакой загадки. Вторая стоит ко мне спиной. У нее длинные, загорелые и хорошо вылепленные ноги, а жопка полненькая, но узкая. Майка, которая на ней, на два размера ей мата и подчеркивает резкое сужение осиной талии и сильную, крепкую спину. Ее манера держаться – она естественная, она опасная, она сладострастная. Она жестокая. Она знает, что ей это дано от природы, и она обладает силой вырвать у тебя сердце и порвать его в клочья. Я сижу, глазею и надеюсь мельком увидеть ее лицо.

Неожиданная вспышка по-зимнему белого солнца разрезает небо, и она поворачивает голову, чтобы поймать его ослепительный блеск. Прикрывает лицо ладонью. Небо закрывает солнце обратно, и она опускает руку, но тут порыв ветра закидывает ей волосы на лицо. Проведя пальцами как расческой, она возвращает их на место и оборачивается. Бля. Просиживаю штаны еще двадцать минут в надежде, что она повернется, и изображаю интерес к игре, мои глаза словно гусеницы проедают две дырки в ее заднице. Сильнее и сильнее во мне разгорается надежда, что ее лицо не столь эффектно, как то заставляют предположить ее фигура и поза.

Температура немного понижается, небо провисает и пухнет, и вдруг мне кажется, что глупо с моей стороны тут сидеть, но потребность увидеть ее лицо целиком завладела мной. На хуй. Подрываюсь. Зачесываю волосы назад в неаккуратный узел, закуриваю и направляю стопы на противоположную сторону поля. Размытые очертания калейдоскопа фигур разделяют нас. В школе я хорошо играла в хоккей. Он был одним из тех немногих видов спорта, где мне нравилось принимать участие. Все остальные я терпеть не могла и научилась избегать посредством травм, приступов агрессивности и превращения себя в настолько непопулярного персонажа, что ни никто из капитанов меня не выбирал.

Пульсация визгливых воплей предваряет жестокое бряцанье хоккейных клюшек, и мяч открыт. Невысокая азиа-точка захватывает его и гонит к стойке ворот, утаскивая вслед за собой мираж тел. Моя же девочка стоит на месте, и неожиданно я гляжу прямо в лицо, чье совершенство не передать словами. Я улыбаюсь, и она тоже улыбается в ответ. Замираю на месте, ошеломленная, захваченная непонятным, неловким чувством. Но ее команда забивает, и момент пропадает напрасно.

Она бежит к своей команде, дико молотя кулаками воздух и кидаясь в неуклюжий клубок тел. Искусительница превращается в нормального подростка. Я испытываю одновременно облегчение и растерянность.

Поворачиваюсь на сто восемьдесят и чешу напрямик к дому, отчетливо запечатлев в голове картинку этого момента. Когда искусительница перехватила мой взгляд. Прежде, чем она стала снова нормальной четырнадцатилетней девчонкой.

Дождевые тучи рвутся надо мной, когда я приближаюсь к концу Роуз-Лэйн, и радость от телефонного звонка Джеми тает вместе с моей храбростью. Эпизод со школьницей завлек меня в такое место, где я никогда не была раньше, и к тому времени, как я подхожу к дому, зловещее и больное предчувствие прячется в мертвой хватке тоски. Зайдя, я сразу же отправляюсь во внутренний дворик и сворачиваю себе косой. Сажусь, скрестив ноги, на бетонный пол и жадно вдыхаю, загоняя струи дыма в скорбный свод. И вот тут вот мне вставляет. Холодная тяжесть в животе. Я поняла, в чем сейчас дело. Это осознание того, что однажды мне было четырнадцать, и я была беззаботной. Что некогда я была ребенком.

Набираю ванну, глубокую и горячую, и наливаю себе стакан «Джек Дэниэлс». Ставлю тему «Опе Line» Харви на полную громкость, заныриваю в ванну и смотрю, как мир вокруг темнеет. Папиным классным станком брею ноги и подмышки, но не трогаю паховую зону. С тех пор, как на прошлой неделе материализовались те лихорадки, я разлюбила свою пизду. Перестала подстригать, брить ее и смазывать увлажняющим кремом, начала носить трусики. Трусики для месячных. Начиная с прошлой среды, единственная функция мой пизды – мочеиспускание. Секс и мастурбация временно отменены, и, как ни странно, воздержание спровоцировало ощущение самоудовлетворенности. Ведь каждую ночь я ложусь спать, не мастурбируя на блядей, оттого чувствую себя здоровее и лучше по утрам. Но мне известно, что едва меня измотают злые духи алкоголя, я возжелаю их, словно наркоман наркотика.

Папа переставил шампунь и кондиционер с края ванны на полку над раковиной. Осторожно переступаю, чтобы вернуть их на место, но ноги у меня тяжелые и плохо слушаются, поэтому взамен я решаю вымыть голову мылом. Я отмокаю в ванне до тех пор, пока полумрак не захватывает комнату, и через окно струится холодный вечер, и после того, как музыка замолкает, остается долгая пауза тишины, взбалтываемой лишь дальним воем «скорой помощи». Только постепенное осознание очень остывшей воды в ванне выводит меня из транса.

В момент, как я вытаскиваю себя из ванны, меня бьет по башке мысль о том, что я продинамила папу. Епть! Его лицо, когда я пригласила на ланч, тоже – он прямо просиял. Я сбегаю ПО лестнице и жму его номер на телефоне. Включается автоответчик. Его голос звучит мягко, но одновременно серьезно, затем два гудка, и мне надо что-то сказать.

– Привет, пап, я просто звонила, чтобы…

Не в состоянии придумать вменяемую отмазку, я просто сбрасываю звонок. Стою в коридоре, дрожа, и жду, когда мне придет в голову правильное вранье. Сочинение неправды никогда не было моей сильной стороной. В детстве я была безнадежной врушкой, но я была счастливой и послушной, так что у меня не возникало необходимости врать. Я не знала, что такое ходить по скользким дорожкам. Я принимаюсь сушить волосы и пытаюсь визуализировать Себя в детстве. Секунду громко ржу, вороша волосы, когда представляю себя – такая вся приличная и с пластинками для зубов. Но тут нечто мрачное стучит пальцем мне в затылок и заставляет замолчать. У нее те же волосы и то же самое лицо, но некто чужой поселился под этой кожей. Время вытравило всю хорошесть. Если разложить все мои школьные и универовские фотки в хронологическом порядке, то вы увидите безжалостное и постепенное накопление грязи и лживости. Клянусь, иногда я смотрю в зеркало, и меня пугает та девушка, что мрачно пялится на меня. Я не знаю ее, и она мне не нравится.

Бряцанье тарелок, доносящееся от соседей, когда они складывают посуду в мойку, прорывается сквозь тишину. Из-за него холл кажется пустым и безжизненным, и отсутствие мамы давит на меня, перенося меня в наш старый дом. Я в своей комнате наверху, читаю. Слышу грохот посуды на кухне, и сбегаю вниз, перегибаюсь через перила. Я вижу, как мама согнулась над горой разбитых тарелок и чашек, схватилась за голову, и бессильный женский плач сжимает ей грудь. В дверях цокольного этажа возникает папино лицо. Оно побелевшее и встревоженное. Мне видно, как его взгляд падает на маму и привычно жду его хриплого смеха. Но его лицо остается окаменевшим. Он опускается на колени рядом с ней, обхватывает ее одной рукой и прижимается к ней головой. У меня внутри все сжимается, зловещее предчувствие, и тут удар крови в барабанные перепонки, когда мамин сжатый кулак выскакивает из ниоткуда и со всей силы бьет его в лицо. Папа, он даже ни разу не повышал на нее голос, но я жду, что он треснет ей в ответ. Он даже не сдерживает ее. Просто позволяет ей снова и снова замахиваться на него, и когда она, обмякнув, теряет силы, забрызганная его кровью, он берет ее на руки и укачивает. Но я могу ей это простить. Уже простила. Смерть сестры тяжко придавила ее. Но вот чего я не могу ей простить, это того, что она не дала мне попрощаться. Я на хуй любила тетю Мо, не слабее, чем она.

Девочка с хоккейной площадки опять завладевает моими мыслями, и я пытаюсь вытрясти ее из головы, елозя полотенцем. Залезаю в ящик стола, достаю блокнот и ручку.

Пап,

Прости, что я тебя сегодня подвела. Обещаю исправиться, целую,

Милли.

Записка кажется бездумной и эгоистичной. Поверхностной. Небрежной.

Но она правдивая. По крайней мере, она правдивая.

Джеми

Первое, что приходит мне на ум, когда я подтягиваюсь, это что она нас продинамила. Специально, по всей видимости. В доме нет ни одного признака ни света, ни жизни. Пару раз бибикаю, и штора в окне соседнего дома чуть раздвигается, на несколько секунд показав фигуру в пиджаке. Потом комната погружается во тьму. Через несколько мгновений в окне материализуется пара лиц. Одно – значительно крупнее другого. Классическое приоткрывание штор, ё! Такую штуку последний раз видал еще, когда мелким был. Любопытствующие мудозвоны. Дождетесь, нажалуюсь малышу Милли.

Набираю ее сотовый. Звонит, безрезультатно.

Следующее, что я думаю, это что она заснула, что, если по честному, далеко не первый раз. Звоню на домашний. Не отвечают. Часы на приборной доске показывают 5:54. Жду ее до 6:10, потом отчаливаю.

6:05, и никаких признаков дурешки. Еще раз звоню туда и туда. Итог нулевой. Иду стучать в дверь. Без мазы. Возвращаюсь в машину и листаю спортивные страницы «Эхо». Козлы до сих пор обгоняют наших на три очка. Опять сплетни, что наши продают Хески .

6:07. Я завожу двигатель. Если интересно знать, я немного обрадовался, когда подъехал и обнаружил, что в доме нет света, правда, где-то спинным мозгом. Все утро у меня нутро в узлы завязывалось насчет повидаться с Милли, но сейчас, по-моему, вроде я скорее испытываю ниибацца напряг, чем чего иное. Просто охота со всем этим разобраться, догоняешь. Хочется, чтоб все стало как раньше.

Жду еще две минуты, потом проверяю сотовый на предмет пропущенного вызова. Пусто. В глотке крохотные комочки злости, ставлю машину на первую передачу, и смотрю в зеркало заднего вида, с намерением проваливать. Однако черед пару сотен ярдов позади нас, вижу красную точку, подрагивающую вверх и вниз. Присматриваюсь, и по разнице во времени между ее движениями вверх и вниз, соображаю, что это Милли. Остервенело пыхает сигаретой. В 6:08 ее лицо прижалось к запотевшему стеклу. Губки приоткрытые в недовольной гримаске; и чуть осоловелые глаза. Ой, бля, как я соскучился по маленькому зверенышу. Она запрыгивает в тачку, притащив за собой смачный запашок пива и курева.

– Уже начала?

– Нет! – отбрехивается она и строит обиженную рожицу.

– Это ты рано. Я думала, ты подъедешь в 6:00.

Я щелкаю пальцем по часам на приборной доске.

– Проверим по часам в Роуз-оф-Моссли, – говорю я. -Опаздывают минут на пятнадцать.

Она угощает нас еще одной гримасой, каковая незамедлительно растекается в широченную лыбу, когда до нее доходит, что ее штуки прекрасно и окончательно разоблачены.

– Я всего половиночку, догоняешь.

Я нежно щиплю ее за щеку. У нее обалденный вид в джемпере из кремового мохера, джинсах в обтяжку и никакой косметики. Еще ее волосы стали короче на несколько дюймов, аккуратная короткая полукруглая стрижка-боб, доходящая до подбородка. Она немного смягчила ее рожицу, не говоря уж о том, что это идет к ее костлявой фигуре.

Поначалу мы просто перебрасываемся обрывками трепа ни о чем, вчерашними или позавчерашними сведениями о ком-то, с кем одно время вроде общался, но без энтузиазма.

– Как Билли? Как папа? Давно не видел Сина? Слышала о пацанах, сделали книжный на Эйгберт-Роуд? – И прочая светская хренотень, которая на самом деле ни к чему не обязывает, но тем не менее дает нам шанс разобраться, чего творится у нее в голове. К примеру, хотя она бурно радуется сплетням насчет Сина, Лайама и нашего маленького, она совершенно избегает таких разговоров, от каких можно перейти к теме Энн Мэри или свадьбы. Она реально не желает об этом слушать. Типа как она спрашивает, чем я был занят на прошлых выходных, а я отвечаю, что я подбирал квартиру для моей миссис и все такое, она обрывает разговор прямо по какой-то ебучей касательной. «А ты знал, что в Мерси-сайде на двадцать процентов увеличилось число диагнозов гонореи и сифилиса?» И к тому времени, как мы добрались до последней комбинации светофоров, мы исчерпали все возможности легкой беседы, и нас охватывает красноречивое молчание. Она сидит себе, пялится в окно, гоняет воздух от одной щеки к другой, пытается изображать безразличие и все такое. Коленка, правда, напрочь ее выдает. Трясется, что пиздец. Вот реально язык движений нервничающего тела. И сам я совершенно так же себя чувствую, если интересно знать. Голова дико жужжит, в горле застрял ком из тысячи и одного слова, и все они не поддаются построению в предложения. В конце концов, она замечает на полу «Эхо», щелчком по приборной доске включает свет и погружается в первую страницу, и на некоторое время возникает предлог для молчания.

Вот чего я никак не выброшу из башки, так это то, откуда на хуй вся эта фигня взялась, а если более конкретно, какого хуя она происходит? На роже у нее нет ни следа злобы, вроде той, что мы наблюдали несколько недель назад. Ничего подобного. Совсем наоборот, если интересно знать. Есть, скорее, намек на ранимость. Грустная она. И может на первый взгляд это паранойя, но у меня возникает чувство, что я как-то понял, о чем она переживает. По-моему, ключ к какому-нибудь откровению лежит завернутым в фольгу на приборной доске. Надо прекратить гнать и нанести удар по ублюдкам. Лет сто мы с ней последний раз ели таблетку, а сейчас именно она для нас первое дело. Несколько часов реально охуевшей от наркоты трансляции признаний. Все-таки не могу отделаться от мысли, что это крохотный обломок самого приятного наркотика из известных человеку. Типа как я сказал, я могу позволить себе лишь одну-две, а мой жизненный принцип утверждает, что таблетку следует есть, чтобы провести приятное время еще лучше, а не для того, чтобы сделать терпимым плохое время.

Только что натикало 6:45, и мы плотно застряли в самом пекле часа пик. Движение через Ранкорн-Бридж практически встало. А я раскорячился, неправильно свернув на Мб, и ни одна сука нас не пропускает. Слева от нас по обочине ползет мини-автобус. Старички куда-то, на ночь глядя, намылились. У всех рот как от лимона. Невезучие, что пиздец. Я пробую и мне удается привлечь внимание водителя, только он копается с боковым зеркалом. Ниибацца ненавижу застревать вот так вот в пробке. Реально бесит. Я бы лучше сделал крюк миль на пятнадцать, чем торчать в этой хуйне. Тяжко вздыхаю. Милли сочувственно косится на нас, потом отключает свет и забрасывает газету на заднее сиденье.

– Видел вон ту вон штуку? – вдруг говорит она и показывает на противоположную сторону моста.

– Какую?

– Вон ту? Гляди! Господи, что там за хуйня? Поворачиваю шею и щурюсь.

– Чего? В Мерси, ты имеешь в виду?

– Ага, несколько метров от левого берега.

– Ничего не вижу. Черное как ниибацца смола. Чего я, кстати, должен видеть?

– Вон то, – произносит она низким глуповатым шепотом.

Милли оголилась но пояс и показывает язык старичкам в автобусе. Тетка с выкрашенными синькой волосами и ртом, сложенным в идеальную О, зажимает рукой глаза своему мужу. Оба испугались до усрачки.

– ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ, Милли! Какого черты ты тут шутки шутишь? Ты ж их до инфаркта доведешь!

Она демонстративно обсасывает палец и приступает к массированию своего левого соска.

– Тут же везде камеры. Быстро оденься.

Я тянусь за газетой, хватаю ее с заднего сиденья и набрасываю ей на сиськи. Она отбрасывает ее, и мы немного боремся, пока я пытаюсь подобрать с пола ее джемпер. Локтем задеваю воздушку. Автобус проползает вперед.

Все вылупились на нас. Море из перепуганных рож и тычущих пальцев. И как будто этого недостаточно, она освобождается от ремня безопасности и совершает телом ряд маневров, в итоге которых ее груди плотно прижимаются к окну.

Я смотрю в другую сторону, повернув голову к правому плечу, так что чуть не выворачиваю шею, и морда упирается в подмышку. Пробка на нашем участке смешалась на несколько дюймов вперед. Я останавливаюсь посреди смертоубийственного бибиканья и жду, чтобы открылся следующий проезд. Ни одна сука нас не пропускает. У меня есть два варианта. Одинаково мучительные. Еще постоять, дождаться, пока окончательно проедет автобус и терпеть праведный гнев позади стоящих водил, либо продолжать двигаться вперед бок в бок с автобусом, рискуя угодить на первые страницы завтрашнего «Эхо». Можете себе представить. Пенсионер погиб в результате шока от непристойного обнажения. Энн Мэри на хуй нас убьет. Выбираю стоять.

– Шоу на хуй кончилось. Хорош придуриваться и надевай свой свитер. Либо я схожу на следующей остановке.

Она сидит как сидела, упрямая, реально довольная учиненным ею скандалом. Водила позади нас начинает показывать дикие дрочащие жесты со скоростью сто миль в час. У меня лопается терпение. Быстро. Из-за Милли, но еще больше из-за мудозвона сзади нас. Наконец приоткрывается пространство к следующему проезду, между фурой и красной «Корсой». Я проталкиваюсь и у тетки в «Корее» судорогой сводит лицо. Игнорирую ее. Реально рад, что грузовик впереди скрыл нас от посторонних глаз. Этих лиц, ё. Несчастных стареньких лиц.

К тому времени, как я очухиваюсь от перенесенного испытания, Милли успела натянуть свитер и вновь занялась перекатыванием воздуха за щеками.

– Ну и на хуй ты все это устроила?

Она пожимает плечами, фыркает и вдруг заявляет:

– Я улыбнулась той пожилой паре, а они на хуй не обратили на меня внимания.

– А вдруг они слепые как, Господи ты Боже мой!

– Тогда бы они ничего не увидели, разве не так?

Нам требуется время, чтоб врубиться в юмор ситуации, но едва мы переехали через мост и разогнались по спуску, который ведет к М56, я могу только смеяться над собой. Ниибацца рожа у той с синими патлами, ё!

Когда мы углубились в пригород, Милли устала резвиться, и я беру под свой контроль разговор, направляя его в более серьезное русло.

– Как твоя учеба и все такое? – спрашиваю, понимая, что лезу в запретную для обсуждения зону. Она реагирует очередным подростковым передергиванием плечами. Искоса смотрю на нее и пробую читать ее мысли по наклону ее головы и движению губ.

– Как твой маленький чердак переваривает напряги последнего года?

– Нормально вроде.

– Ты была ниибацца ненормальная, когда получала эти отличные оценки, понимаешь. Причину снижения числа этих волос, по-моему, следует искать в событиях той весны.

– Знаю, – улыбается она, – Но я была ненормальной, потому что я действительно хотела заработать те отметки. Хотела поступить в универ.

– А почему новизна ощущений притупилась? Она хмурится и качает головой.

– Ой, Джеми, брось занудствовать, не надо опять сворачивать на ту же дорогу.

Пытаюсь объехать тему, но ничего не могу с собой поделать.

– Я не, я не начинаю. Просто ниибацца идиотизм, Милли, бросать все, когда ты так близко к окончанию. Ты даже не понимаешь, как легко тебе это досталось, ты…

– Джеми, ты обещал не начинать, нет? Зачем ты пытаешься испортить нам вечер?

Теперь в ее голосе злость, и я жалею, что не удержал на замке свою болтливую пасть.

– Извиняй, дитенок.

Я пожимаю ей плечо – такое худенькое и хрупкое. Она вздыхает, кладет одну ногу на другую, потом ее убирает.

– Но ты даже близко не догоняешь, Джеми. Ты заехал немного немного-немного не туда. В смысле, мне бы не следовало оправдываться – не перед моим лучшим другом, но ты должен знать, что мне не следовало учиться на этом курсе. Чем бы я хотела заниматься … чем мне следовало заниматься…

Она мнется, фыркает.

– Чем мне следовало заниматься это, так это социологией.

– Изучение мозгов и все такое?

– Нет! – восклицает она. – Это психология. Приподнимаю бровь и ухмыляюсь, чтоб она поняла, что

я ее подкалываю и все такое.

– Я имею в виду, большую часть этой теоретической мертвечины преподают самовлюбленные старые суки, которые сидят на своей жопе и типа её исследуют. Запрутся в непроветренном кабинете, проедают огромные суммы грантов и пережевывают чужую работу. Насколько я могу судить, вот так происходит. Но есть и такие, понимаешь, кто любит эту специальность до опизденения, талантливые до хреначки. Есть один чел, правильно, так он убил шестнадцать лет на исследование привычек доггеров. Ты бы видел его дисер. Башню сносит.

– На наш взгляд, он отъехавший, что пиздец. Она нежно подталкивает нас локтем.

– Ну и почему ты туда не пошла? – любопытствую я.

– Папа.

– Что, он хотел, чтоб ты изучала чего-нибудь более академическое?

– Нет! В Ливерпуле это же папин предмет, так? Он же и читает криминологию.

– Ну ладно. По-моему, отличная тема. У тебя все схвачено – поможет с домашней работой, стырит вопросы для экзаменов и все такое.

– Ага, папа и так отслеживает каждый мой шаг. От него житья нету даже сейчас. Кстати, теперь это называется не «домашняя работа», а «задание».

Шлепаю ее по бедру.

– Ну, а где-нибудь еще ты бы могла этим заниматься?

– В Манчестере сильный факультет криминологии.

– И чего же ты туда не поехала? Всякой шушеры в качестве исследовательского материала тебе бы там хватило.

– Папа.

– Ага, ну да, примерно понял, откуда он родом. Он же настоящий красный, старикан Джерри-то. Точно из…

– Дело просто в том, я не могла его бросить, правильно? -перебивает она. – Не после мамы…

Она замолкает и отворачивается к призрачному пейзажу, бегущему за окном. У меня нет слов. Надо было догадаться еще милю назад, что к этому придем.

Воцаряется тишина, разделяющая нас.

Мы закидываемся ешками за полчаса перед нашим прибытием в Лланголлен. На хуя же нас туда поперло, между прочим – немощный городишко, одни сплошные отстойные лавки, занюханые чайные и парочка пассажей, где толкутся сексуально неудовлетворенные местные, но если свернуть на А524 и ехать по ней вверх, прямо до горного хребта Сноудонии, будет паб с видом на озеро – кожаные диваны, настоящие камины, по стенками развешаны барсучьи головы, тонны разливного пива и музыкальный автомат с отличной подборкой старой классики, типа New Order и Ньюмена.

Проезжаем через депрессивную географию Лланголле-на, и ничего не поменялось. Вот лет ниибацца сто последний раз меня сюда заносило.. Лет, наверно, восемь или девять назад, как я прикидываю, и единственные новые фишки – это индийский ресторан, пара футбольных площадок для офисной шушеры, винный магазинчик «Иейтс», а «Спа» эволюционировал до уровня мини «Сомерфилда». Я, Син и еще кое-кто из ребят одно время ездили сюда по пятницам с простой и незамысловатой целью нажраться. Как и в основной массе городов-спутников мой кореш ту-совал с местными раза три, когда им только что стукнуло пятнарик и дико хотелось немного экзотики. Скаузерс, Мэнкс, Буле. Все, кто угодно, только не ебучая деревенщина. Правильные приезжие и вдобавок, если интересно знать, местный бабец. Типа ниибацца куры-бройлеры вышли попастись на холмы. Е-мое, для нас это перебор, по правде говоря. Выводят они нас из себя. Шестнадцать лет, сверкают белыми мордами, одинаковый перманент с вкраплением дешевого золотого оттенка, результат бутылки перекиси, напрашиваются на анал и групповое изнасилование. Перебор, ё, ниибацца перебор.

Мы ползем все выше и выше в сторону горного хребта Сноудонии, что вздымается перед нами на повороте дороги, потом снова, на другой излучине, исчезает в небе. Будто кто-то машет у меня перед глазами увеличительным стеклом. Ни с того ни с сего, из ниоткуда ослепительно ударяет кобальтово-синий свет. Мусора. Я останавливаюсь. Лоб прошибает пот. Позади нас завывает на бешеной скорости универсал «Вольво», знакомый с каждым изгибом и выпуклостью этой дороги. Мое сердце стучит как безумное. У меня никогда не было серьезных траблов с законом, но мне всегда делается не по себе при виде мусоров. Даже когда я замечаю их на матче или гуляю по городу вечером, у меня обязательно возникает чувство, что сейчас я нехило огребу и все дела. Всегда ж по ушам ездят такими штуками, нет? О том, как простые, ни в чем не виноватые ребята типа меня гуляют себе, никого не трогают, в следующую секунду их швыряют в камеру и предъявляют бог знает что. Торговля наркотиками, некрофилия, вооруженное ограбление… Я подрываюсь с места и вижу, что Милли давится от смеха, высунувшись из окна, читая нас словно раскрытую книжку.

Прямо по курсу, где дорога угрожает перетечь в тротуар, тускло освещенный знак «Хорошая еда, хороший эль и теплый прием» резко заворачивает нас в длинный вихляющий проезд, идущий напрямик через лесную чашу и выводящий нас к самому «Кингз Хед». Он ни насколько не изменился – начиная с чугунной скобы для очистки ботинок у двери, и заканчивая запахом осины и углерода, висящего в воздухе. Реально бьет по мозгам, вид отсюда. Смотришь прямо на созвездие долины, внизу нее – озеро, оно реально мерцает в электрическом голубом свете вечера. По оттенку неба сразу можно сказать, что вдобавок стоит ждать пиздец какого полнолуния. Жалко, не взял камеру. Реально кадр для “National Geographic”. Ей-богу, если тебе завязать глаза и привести сюда, не просечешь, что это в Британии. Канада, Россия или чего-то типа. На самом деле, я уже готов к тому, что на нас сейчас попрет медведь. Мы некоторое время стоим на парковке, молчим, вылупили глаза, впитываем энергетику этого всего, курим пополам сигарету и посреди всей этой природной эйфории до нас вдруг доходит, что таблетки себя никак не проявили. Ни одного признака. Говоря абсолютно честно, меня бы точно также вперло, если бы без спешки раздавил пару пинт местного эля, закусив какой-нибудь вкусной штукой из паба – окороком с яичницей или креветками с чесночным соусом плюс жареная картошка или что-то в этом роде, но если окажется, что нас обули, вечеру хана. Хотя вряд ли Син станет втюхивать лажу. Он берет оптом, и вряд ли найдется идиот, кто попробует наебать Флиннов. Обрати внимание, в условиях войны и активизации служб безопасности…

Когда мы входим, или, мне бы следовало сказать, когда Милли входит, это как сцена из вестерна. Ее появление вгоняет весь паб, где сидят по большей части дедки, в состояние полного офигения. Пинты останавливаются на полпути, дым скапливается слоями над баром, а потом разговоры возобновляются. Милли-эффект. Милли занимает потрепанный кожаный диван в укромном уголке. Над ней глаза барсука светятся оранжевым, отражая гулящий огонь. Я вешаю пальто на спинку дивана и заказываю выпить. Бармен, которого я помню еще с прошлых времен, нисколько не изменился. Как и все прочее в этом заведении – неподвластном ходу времени. Спрашиваю пинту «Стеллы» и пинту «Текстоунс» для себя, а на сдачу ставлю пару песен в музыкальном автомате – эти самые «Jamming» Боба Марли и «Crystal» New Order.

Когда я возвращаюсь, Милли заливается соловьем, щелкая пальцами и жадно посасывая сигарету. У нас на пару фантастическое настроение. Делаем по глотку из пинт.

– Отличная тема, только мы с тобой вдвоем. Типа все как раньше, нет?

– Раньше? Только не надо устраивать мне тут вечер воспоминаний.

– Знаешь, я примерно об этом как раз и думал. Как я всегда использую прошлое в качестве стартовой точки к настоящему, а ты используешь будущее.

– Стартовой точки!

– Ну да, ты всегда разговариваешь о том, что мы собираемся делать, или чего нам надо было бы сделать, а я всегда разговариваю о том, чего мы делали. Я прям как мой старикан, пойми. Безнадежно ностальгичный.

– Я бы сказала, что тебе сложно примириться с тем фактом, что ты вот-вот разменяешь третий десяток. Что ты скажешь «до свидания» своей жизни.

– А ты страдаешь ниибацца предубеждением против взрослых. Сама не так давно разменяла второй десяток, а для девчонки это уже солидный возраст.

– Но я не ссу кипятком. На самом деле я жду не дождусь, когда вырасту в большую ненормальную кобылу и получу законное право смотреть «Frost».

– Я думаю, ты права, ё. Наверное, у меня уже начался какой-то преждевременный кризис среднего возраста. Кроме шуток, я иногда смотрюсь в зеркало и, бля, себя не надуешь. Я выгляжу ниибацца старым, Милли, вот ей-богу.

Должен признаться, я, в общем-то, жду, что она начнет доказывать обратное, но она не начинает. Значит, я выгляжу на хуй как старик.

– Ты знаешь, что «кризис среднего возраста» это просто эвфемизм для «сексуальный неудачник»?

Она прикуривает сигарету и пробегает по мне глазами, и я чувствую, как у меня вспыхивает затылок. Мне с трудом удается вовремя придумать возражение.

– А, в этой категории у нас проблем нет, ё.

И, действительно, нет. Просто фишка в том, что я вечно то и дело на сверхурочных, а Энн Мэри заканчивает рано, и у меня, у нас элементарно приутих тот пыл, что был год назад. Вот и все. Но эта разница не составляет проблемы.

– Козел. По-любому я не завидую тому, кто привязан к одной паре сисек, а у нее, у твоей миссис, сиськи огромные. Отдаю ей должное, круто, наверно, всегда иметь под рукой возможность секса.

– Не надо вот так сворачивать, ладно, Милли, а?

– Не. Я об обладании. Собственности. Вот я о чем. Ебучем собственничестве.

– Таблетка поперла?

Она подносит пинту ко рту и внимательно рассматривает покрывало из пены.

– Это величайшая аналогия природы взаимоотношений, выпивание пинты, ты знал?

– А ну да, давай проедем.

– В общем, ты покупаешь пинту, несешь ее к своему столу и некоторое время получаешь от нее удовольствие. Первые несколько глотков – освежающие и волнующие, еще несколько – умиротворяющие, а все остальные утрачивают искру и игру пузырьков. Твои вкусовые ощущения притупляются. Ты резко опрокидываешь опивки и меняешь опустевший стакан на новую пинту.

Я наклоняюсь к ней и усмехаюсь. Она отпихивает меня. Она вечно начинает бычиться, когда нажирается, Милли-то.. Такое ее маленькая головенка выдает, что охуеешь, ё.

– Тока у меня внутри скорее цистерна метилового спирта. Я тебя на хуй убью, прежде чем ты хотя бы попробуешь меня променять.

Она замолкает, мордаха погружается в мечтательность. Брови сходятся, и из нее проскакивает взгляд, полный растерянности.

– О чем я говорила?

– Метил. Собственничество.

– Где мы?

– Я не знаю, где вы, девушка, а я – в «Кингз Хед» в Уэльсе.

Она откидывается на спинку, ее лицо без предупреждения расплывается в ослепительную улыбку.

– Я хочу написать об этом эссе. Дай мне блокнот и ручку, сейчас же. Я буду объяснять метафизику моногамии через действие метилового спирта.

Ее глаза сначала устремлены словно внутрь ее головы, потом резко переходят на меня, сумасшедшие и совершенно потемневшие.

– Прогони нам это еще разок, – говорю я, умирая со смеху.

Ее лицо вытягивается, и челюсть начинает дрожать.

– Госсспди! Я того. Я пизжу, Джеми.

Мы еще повыпендривались, а я сижу и угораю над ней. Уже забыл, что ее накрывает в три раза хлеще, чем всех остальных, такой она звереныш. Надо было для начала давать ей половину. Когда впирает и мне, я топчусь у писсуара и стряхиваю с члена капли мочи. С этой штуки у нас приход не постепенный, никаких предупреждающих знаков, ничего. Просто берет и с пинка сносит нам к хуям башню. Выбивает у меня из башки и мысли, и память, так, что я даже теряюсь, кто я есть. Сплошная пустота и две тонны свинцовой эйфории, которые пускают заряд через ноги и вверх, к паху, животу, грудаку – взрываясь калейдоскопом невероятных ощущений в голове.

Экстази, ё.

Ниибацца клево!

Впечатление такое, что прошло лет сто, прежде чем я в состоянии выяснить, где я и чего происходит. Тело парализовано. Вот что происходит. Не могу пошевелиться. Стою я, с хуем в руке, что ниибацца приятно, если интересно знать, не в состоянии застегнуть брюки. На вершине мира стою я.

Заходит какой-то мужик, отливает и уходит.

Просто пятно.

И еще один я.

Абсолютно на вершине ебучего мира.

Окружающая обстановка вплывает в мой фокус, ноги делаются легче, еще легче, пока вдруг не подносят меня к умывальнику, где я застегиваю штаны и брызжу себе на рожу холодной водой. Пялюсь в зеркало, и мое отражение проскальзывает в нем и опять пропадает.

Не помню, ссал я или нет. Пытаюсь поссать в раковину, но у меня встал член, и у меня не получается его вразумить.

Стою в сортире еще некоторое время и пытаюсь очухаться. Жду, чтобы отпустила эйфория. Меня всегда вот так вот впирает с ешек. Первые двадцать минут или около того у нас начисто сносит башню, потом все зашибись. И я прикинул, самое разумное – это просто посидеть, попуститься. Не надо пытаться сопротивляться или контролировать, иначе спалит мозг. Посиди и потащись. Оно настроит твое тело в естественном ритме, когда будет надо, а когда это происходит, в мире нет ничего ниибацца лучше.

Экстазиииииэ!

Мне надо быть с Милли. Скорее бы выйти за дверь и увидеть лицо Милли. Я люблю ее, еще как. Я ниибацца люблю эту девушку со всеми ее приколами.

Никто мне, если разобраться, не нужен, по правде говоря. Даже Энн Мэри. Не, не стоило бы ей сейчас нас видеть -как мы фонтанируем любовью, эмоции несутся, как взбесившиеся лошади. Сама мысль об этом чуть не сажает нас на измену.

Я забыл, где я.

Вспомнил.

Туалеты располагаются в другом конце паба, и обратное путешествие представляется мне тяжелейшей задачей. Мне надо пройти мимо бара, где кучкуются мужики с красными рожами и в шляпах, сосредоточится на том, чтобы идти ровно и не врезаться в народ, будто на хуй заблудившись, но все, вроде бы, вполне довольны. Возможно, они тоже под экстази. Милли сидит на своем месте с глупым парализованным лицом, рвет на кусочки распотрошенную сигаретную пачку.

– Господи, Джеми! Думала, ты совсем с катушек слетел. Ты пересказывал свою биографию какому-то фермеру.

– Децл приплющило в сортире, но сейчас я ниибацца соображаю, – я присаживаюсь напротив нее. – Тебя, кстати, тоже туда прет?

– Чего?

– Ты просто поверни голову и скажи, глючит меня или нет. Но такое впечатление, что все в пабе нажрались ешек.

Милли вытягивает шею и осматривает бар сквозь дрожащие веки.

– Не вижу, Джеми. Все плывет. Все совершенно нормально.

Мы некоторое время сидим, радуемся друг другу, улыбаемся, курим, почти не притрагиваемся к стаканам, а меня разъедает огромная язва любви.

– Я ниибацца люблю тебя, ты знаешь, Милли, и я говорю это не просто потому, что меня прет и все такое, ты моя родная душа, вот так вот. Ты это знаешь?

Она улыбается еще сильнее и поднимает большой палец, типа того, что ее очень прет и она не может произнести ва-ще ни слова, и тут из динамиков выплывает «Crystal», нас сотрясает безумная энергетика, накрывающая нас, уносящая в прострацию.

– Я ж те на хуй говорил, ё, весь этот ебучий паб прется! В смысле, какого хуя стали бы они это ставить? Это че, главная тема «Стейта»? Вспомнила?

Ощущения становятся все крепче и крепче, башка все плывет, и когда я смотрю по сторонам, вижу, что весь паб ездит туда-сюда. Люди выскакивают из рядов, запрыгивают обратно, у всех безумные клоунские лица.

Оопааа!

Все возвращается в фокус.

Глотаю пива и гашу бычок, который я уже успел высосать до фильтра. Закуриваю другую сигарету, затягиваюсь и откидываюсь назад. Ощущения немного притухают, а может и нет, может мой организм просто подстроился под ешки и все такое, но как бы там ни было, я чувствую себя более собранным и способным контролировать себя. Но только в течение пары секунд, а то же потом хор взвывает снова и сдирает кожу мне с затылка, и я вынужден зажать уши, чтобы череп не разломился на три части. На этот раз слишком сильно. Меня так не прикалывает. Неправильное ощущение. Оно отравляет мне мозг, от него у меня густеет кровь. В щепки я надрался. Реально на хуй в щепки.

***

Я должен выбраться отсюда, починить себе голову. Выбраться отсюда, пока я ее окончательно не посеял.

На морде у меня, видимо, нарисован во всей красе происходящий кошмар, ведь Милли ни с того ни с сего вскочила на ноги, нет? Продолжает скалить зубы, но рассматривает меня изучающе. Я не в состоянии подобрать слова, чтобы объяснить ей, как я себя чувствую. В щепки – вот чего я хочу сказать, но не могу. Слово намертво застряло где-то на дне горла и не желает выползать. Она садится передо мной на корточки, ее лицо плывет перед моим, она спрашивает, как я, нормально ли.

– Я суперотлично, – отвечаю я, но немедленно жалею о сказанном. Как бы это был мой последний ниибацца шанс попуститься, прежде чем я окончательно утратил его. Ох, но это зашло слишком далеко. Что-то серьезное начало происходить у меня с проводкой и мотором, ё. Пиздец, не могу ж я умереть. Не вот так. Что скажет Энн Мэри? И моя милая мамочка? Ой, пиздец, Джеймс, чувак – ты ниибацца слабенький мудозвон. Сколько раз слыхал про это дело, нет разве? В новостях и все такое – о том, как люди годами жрали таблетки и считали, что им ничего не грозит, а в один прекрасный день организм берет и выбрасывает белый флаг, а потом просто перестает функционировать.

Серийный убийца

Клубные наркотики унесли жизнь еще одного молодого человека.

Джеми Кили, 28 лет, проживавший на Адмирал-стрит, потерпел поражение в битве за жизнь через четыре дня, после того, как он впал в кому, спровоцированную кровоизлиянием в мозг. По всей видимости, причиной его смерти стал наркотик «экстази»…

Вижу это прямо перед глазами, на первой странице «Эхо». Батя возвращается с работы и обнаруживает лицо сынка, торчащее из почтового ящика. Это его прикончит. Его первенец. Наркоман. А у мамки глаза на лоб вылезут, когда она начнет разбирать барахло в моей комнате, ища, в кого я вырос с тех пор, как мне было восемнадцать, и найдет мою донорскую карту, а потом найдет все мои журналы, видео и фаллоимитатор, который я купил для Энн Мэри на день Святого Валентина, да не хватило духу подарить, а потом она показывает находки бате, и они оба думают, что это наше. Их первенца. Наркомана и педика.

Пытаюсь оторвать голову от колен. Ладони Милли вдруг прикасаются к нам, массируют бедра, разгоняя мои страхи, отчего на нас накатывает приступ поразительной ясности сознания, но тут музыка прекращается, и паника в полном объеме возвращается обратно.

Мне надо выйти.

– Ты посиди, не паникуй, Джеми, – говорит она и толкает меня на место.

– Нет, мне надо уебывать отсюда, Милли. Подыхаю, девочка.

– Тебе будет нормально через пару секунд. У тебя абсолютно то же самое, что до этого было у меня. Просто посиди, получи удовольствие. Не подавляй это.

– Честно? Ты, правда, такое чувствовала или просто так говоришь, чтобы мы перестали страдать фигней?

– Да! А ты съебал в сортир. Я думала, я сейчас полезу через то окно, потому что меня бы не хватило пройти мимо бара! Вообще, реальные таблетки, ей-богу. Вот такими и должны быть таблетки. Расслабься и наслаждайся, малыш.

Измена немного накатывает, но как только я сажусь и начинаю концентрироваться на том, как включить обратно голову, меня снова тащит в разные стороны. Правильно, это ниибацца оно.

– Мне надо валить отсюда, Милли. Пожалуйста. Вытащи нас отсюда.

– Джеми? С тобой все будет хорошо. Так, я принесу тебе бренди, оно тебя поправит.

– ЕСЛИ ТЫ ДРУГ, ВЫТАЩИ НАС НА ХУЙ ОТСЮДА!

Воздух холоден и отрезвляющ, он выдергивает нас их экстази-ступора. Мы залезаем в машину, откидываем до конца сиденья и некоторое время втыкаем. У Милли опять немного закатываются глаза, как будто она вот-вот снова провалится, но, судя по всему, ее не напрягает, когда она теряет контроль. Я помню, в «Стейт» всегда приходилось подбирать ее с пола и тащить на танцпол, чтобы она прекратила втыкать. Ее бы ни капли не обломало весь вечер проваляться под столом, а какой-нибудь потный перспективный чел топтал ей затылок.

Она сжимает мне руку и что-то бормочет. Я пожимаю ее в ответ и закрываю глаза, забываясь в красотище происходящего со мной.

Она жмет снова, сильнее.

– Поставь музыку, – жалобно просит она.

Я поднимаю ладонь с колена, она кажется свинцовой пластиной и щелкаю по радиоприемнику. Неожиданно машина заполняется морем сердитых уэльских голосов. Милли вскакивает и передергивается.

– Что за на хуй?

Она хватается за грудь, а я захожусь в диком хохоте.

– Жопа с ручкой. Ты нам все сбил. Поставь какую-нибудь ебучую музыку, пока у меня не случился инфаркт.

Меня раздирает еще больший ржач.

– Джеми, включай на хуй музыку. У меня будет сердечный приступ.

Я беру с приборной доски старый альбом Ministry, сую его в магнитолу и с трепетом наблюдаю, как ее тело реагирует на бешеную атаку ударных. Ее рожица замирает в ошеломленной признательности. Ритм обретает мелодию, и ни с того ни с сего, меня охватывает неудержимое и дурацкое желание гнать машину. В ночь. Без определенного пункта назначения. Просто петлять по ландшафту, а музыка пусть грохочет сквозь нас.

Моя ладонь на коленке Милли. Меня дико тащит. Луна -голубоватое пятно в ночном пространстве неба. По левую руку на страшной скорости проносится Уэльс. Поля с россыпью овец перетекают в серебряно-голубой залив горизонта. Сворачиваем на повороте. Тянет живот. По правую руку перепаханные вельветовые поля сливаются воедино и мчатся по направлению к горам, чьи асбестовые вершины мерцают, тают и растекаются под жидким лунным светом.

Ноги как ватные.

Экстази-любовь гудит во мне. Эйфория тащит то в одну сторону, то в другую. Без направленности. Неуправляемое вожделение.

Лицо застыло в оцепенелом восторге. Мысли проникают в мозг и распадаются во фрагменты цвета. Пианино забивает шум машины. Вступают ударные. Удовольствие обретает ритм. Эйфория чуть притухает. Делаю погромче. Втираю мелодию в бедро Милли и пульсация из ее сердца стекает по моей руке. Прекрасные ощущения проносятся сквозь нас, соединяя наши тела, точно мы – единый организм.

Главная дорога с машинами, влетающими и вылетающими из поля зрения. Сейчас удовольствие стало менее острым. Музыка отстранилась от меня, так что мелодия рвется из колонок, а не из моей груди. Своего языка я не чувствую. Поправляю зеркало, чтобы проверить, не откусил ли я его. Он на месте. Милли проснулась, зрачки у нее расширены, глаза совершенно черные.

– С возвращением.

– Я вернулась, – откликается она, – но откуда?

Музыка снова становится частью меня, слой за слоем музыкальное наслаждение собирается у меня в паху, взрываясь и загустевая, оттаивая и замерзая.

Милли напрочь отрубилась. Ее глаза закрыты. Экстази-сон колышет веки. Она скрежещет зубами, стискивает мне ладонь, то ныряя в свой мир сновидений, то выныривая оттуда. Стоит смениться ритму или направлению мелодии -она подскакивает на месте, распахнув глаза и недоумевая. Потом вспоминает, и ее лицо разъезжается в одну большую светлую усмешку. Ей нравится то, как звучит музыка, если она открывает глаза, ей нравится, как цвет и мелодия переплетаются в агонии своих измененных состояний. А когда ощущения делаются слишком интенсивными, у нее начинает подрагивать челюсть. Она изо всех сил старается держать глаза открытыми, но тяжесть эйфории заставляет их захлопнуться снова.

Милли трогает себя. Там, внизу. Двух вариантов нет. Она засунула руку в джинсы. Не знаю, делает ли она это по правде. Стараюсь не замечать ее, что весьма и весьма тяжкая задача, потому как с ешек у меня мощно стоит, и это материализовалось задолго до того, как она полезла куда не надо, кстати, но она сидит возле меня, занимается таким делом, ничего не могу поделать. Ни на вот на столько. Реально больно, вообще-то. Я подыхаю от желания сдрочить еще с тех пор, как мы уехали из «Кингз Хед». Вполне мог бы провернуть это, отлучившись под предлогом отлить. Очень мучаюсь. Я вот-вот лопну.

Ослабляю ремень безопасности, расстегиваю пару пуговиц и слышу, как мой дружок чуть не вздыхает с облегчением. Делаю музыку погромче еще на одно деление и прямо улетаю на приходе, но не могу удержаться и перестать поглядывать в ее сторону. Оух, это ненормально, ё. Почти что инцест. То же самое, если бы рядом сидела моя сестра. Она ТВОЯ СЕСТРА, ЕБ ТВОЮ МАТЬ. Осознание этого отрезвляет меня, попускает, и я забываю, с чего мне было так не по себе, но затем я немедленно возвращаюсь, проваливаясь все глубже и глубже в лагуну глубокой лазурной наркотической экстази-любви, где все кажется чистым и честным, а в следующую секунду я пожираю глазами выпуклость ее ключицы, мягкую, молочно-белую линию внизу ее шеи и ее крошечные музыкальные пальчики, творящие магию под ее штанами, отчего мой член, словно поцелованный, возвращается к жизни. Мне до смерти хочется протянуть руку и прикоснуться к ее ноге, чтобы она почувствовала себя так же прекрасно и совершенно, как чувствую я, но тут музыка резко обрывается. Милли выпрямляется и смотрит прямо на меня испуганными глазами. Мой член позорно падает мне на колено.

– Где мы? – говорит она, хватая меня за руку, но не успеваю я ответить, как ее лицо растекается в ужасающую, ужаснувшуюся улыбку, и она показывает из своего окна на море, оно черное, необъятное и мерцающее в лунном свете.

Милли

Мы становимся у набережной. Пляж пуст. Облака растворились в черноте, отчего луна отбрасывает толстый серебристый шрам на поверхность воды.

Мы молча гуляем по пляжу, невосприимчивые к холоду, что заставляет нас выдыхать пар, похожий на машинные выхлопы. Мы разуваемся, остужая ноги в чудесной и резкой прохладе ночного моря, оно поэтичное и кроткое, словно луна.

Мощный, сильный приход, охватывавший мое тело последние несколько часов, сейчас приутих, укрепившись на волне тлеющего счастья. Вещи неожиданно стали ясными и простыми. Я чувствую открытость к длинным, бесконечно петляющим разговорам. Мне хочется говорить, бесконечно, бесстрашно, о жизни, о нас, о маме, и универе, и Энн Мэри, и о всех тех вещах, что так долго маячили перед нами, казавшись огромными и пугающими, но сейчас став такими маленькими и постижимыми. Мне столько всего надо сказать ему именно сейчас, но непостижимым образом тишина говорит все и даже больше.

Волна прилива выгоняет нас на пляж, и мы садимся у одинокого валуна, курим пополам сигарету.

Я прижимаюсь к нему, держа его под руку и склонив голову ему на плечо, и на меня накатывает такой ошеломляющий приступ полноты счастья, что я чуть не плачу.

– Джеми?

– Ага, маленький?

– Эта дистанция между нами. Я не знаю, как она возникла. Но ее больше нет, правда?

Он не отвечает, и на миг мое сердце замирает, и я чувствую, как меня затягивает в одиночество огромной черной ночи, но потом он начинает говорить, и это возникает вновь, громкое и сильное.

– Казалось, типа ты нас больше не любишь?

– Я думала, я себя больше не люблю. Ты и папа. Я за вас жизнь отдам.

Он обнимает меня крепче, и я показываю на огромную убывающую луну, она тяжеловесна и совершенна, а вдалеке гавань мерцает словно драгоценные камни, и море подбрасывает переливчатые капли света в нашу сторону, а он оборачивается ко мне со своими распаленными черными глазами и целует в лоб; нежный поцелуй, что просачивается сквозь мою кожу, через черепную коробку и взрывается в самом центре удивительной вспышкой энергии и цвета, которые струятся мне в горло, в живот, к пизде и ногам, так что я превращаюсь в гигантский мячик удовольствия, а потом он поворачивает мою голову к поблескивающей гавани и огромной убывающей луне и говорит:

– Если бы я мог нарисовать нашу дружбу, вот что бы я изобразил.

Удовольствие надувается и растет, высасывая воздух из моих легких, ослепляя меня, так что все, что я могу разглядеть это ярчайший свет, притягивающий меня, ведущий меня к чему-то настолько сильному и прекрасному, что я никогда не захочу возвратится к чему-то, что перед ним, и уйти к чему-то за его пределами. Я хочу лишь остаться в этом свете. Остаться навсегда. Никогда-никогда не возвратиться обратно.


ГЛАВА 3 | Низость (Brass) | ГЛАВА 5