home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 5

Милли

Гай Фокс! Самый мой лучший праздник. Не в последнюю очередь из-за его магического местоположения на сезонном ландшафте – этом кратком и несравненном периоде, когда осень уступает дорогу зиме, и преддверие Рождества поблескивает на горизонте. Но еще потому, что пять лет назад Джеми, Билли с корешами собирались в Сефтон-Парке на шоу костров, потом двигали в город за Большим Безумием. Позапрошлогодний год стал моим любимым. Джеми и Син все еще жили на Парли. После костров они устроили тематическую вечерину «Сутенеры и Проститутки», и мы с Билли нарядились проститутками. Его костюм был ленивой компиляцией предметов из гардеробов, принадлежащий мне и его матери – белый лифчик, килт, домашние тапочки и шуба в стиле Кристалл Каррингтон. Я отдала предпочтение классическому ансамблю Хоуп-стрит – спортивный костюм «лакост» на два размера меньше с закатанными до колен штанинами, волосы зачесаны назад в вульгарный конский хвост на макушке, а лицо вымазано оранжевым тональным кремом. Мой выход стал одним из наиболее досадных моментов моей юности. Никто, кроме Сина, не просек фишку – остальные пришли к заключению, что а) я забыла, что это тематическая вечеринка; б) у меня дерьмовый вкус в одежде. Правда, несколько секунд спустя мое замешательство разлетелось на куски, когда ввалился Билли, всем своим видом напоминавшим Траляля из «Последнего выхода в Бруклин».

Как и на всех вечеринках Сина, там было изобилие шампанского и кокоса. И мы с Билли зарядили себе по столько, что большую часть вечера провели, рассекая по Перси-стрит в поисках клиентуры. На той вечерине не случилось ничего из ряда вон выходящего, но оглядываясь назад, я чувствую, что это был один из самых счастливых вечеров в моей жизни. Мы все были так близки друг другу, такие замечательные друзья. Уже даже к тому Рождеству наша компания понемногу разваливалась, и на мальчишник с лэп-дэнсом в честь дня рождественских подарков*, на которую было разослано два десятка написанных от руки приглашений, собрались только я, Джеми, Билли и Син. Джеми был рад. Он не врубается в тему этих холостяцких вечеринок. Он предпочитает, чтобы все было максимально камерно и скромно. Я была расстроена.

* 26 декабря.

Со времени экстази-одиссеи в Уэльсе, я вела относительно воздержанную жизнь. Почти перестала бухать – к этому решению меня более или менее сподвигли антибиотики (каковые стерли все свидетельства порочных наклонностей из моего организма) – и переделала себя в образцово-показательную дочку. Я кормила папу всякой удивительной вкуснятиной, отправляла его в универ в отутюженных рубашках и брюках, починила подтекающую ванну, вычистила палисадник и ходила по магазинам. И я предприняла огромное усилие в отношении Джеми – вела беседы о его жизни вместо того, чтобы выслушивать его занудства насчет моего расписания и нюансов, как и когда оно мне подходит. А еще я приучила себя относиться более дружелюбно к его миссис. Хорошо, мы никогда не станем с ней закадычными подругами, но, по крайней мере, я не вспыхиваю всякий раз, стоит ему произнести слово на букву «М». Если у Джеми есть желание трепаться о своей роющей носом землю на предмет золота крысе, я не стану кроить недовольную морду.

Мой единственный реальный минус – это неспособность взяться за какую бы то ни было осмысленную работу. Я собралась и сдала все хвосты, но еще совсем не принималась за диплом. Я даже не в состоянии составить план. Обширные идеи, предложенные мною Джеко, были под тем или другим предлогом отвергнуты. Пятнадцать тысяч слов, это же до хуя писать, когда не чувствуешь ни малейшей заинтересованности в теме.

К тому времени, когда я засаживаю себя позаниматься, уже пятнадцать минут первого. Заряжаю мозг кружкой приторного чая, затем усаживаюсь, подогнув под себя ноги, на полу в гостиной, а передо мной разбросаны все мои книжки. Открываю книгу и пробую читать, но взгляд переползает к окну. Там нависло позднеосеннее небо, слякотное и голубое. Я разворачиваюсь в противоположную сторону от него и пытаюсь сконцентрироваться на чтении, но глубина и глянец роскошного неба крепко засели в моем мозгу, запустив в нем механизм непобедимой неугомонности. Швыряю книжку на пол и беру другую, с более заманчивой обложкой. Открываю наугад. Фразы длинные и навороченные, не поддающиеся перевариванию.

Время идет. Я лежу на спине и запускаю руку в свои широкие штаны. Я не чувствую сексуального возбуждения. Последнее время я этим не занималась, но резвая дрочка мимоходом, возможно, выведет часть этой неугомонности из организма.

Я вваливаюсь на кухню, завариваю еще одну кружку черного как чернила чая, затем передислоцируюсь в папин кабинет (туда мне запрещено заходить), с тем оправданием, что серьезная обстановка поспособствует плодотворным занятиям.

Беру ручку и пробую чего-нибудь написать. Время идет.

Я смотрю на бумагу. Бумага смотрит на меня.

Совершаю разворот на папином кожаном кресле, приостановившись на ста восьмидесяти градусах, чтобы полюбоваться его потрясной библиотекой. В комнате царит та же методичная небрежность, что и в его универовском кабинете. На письменном столе бардак из пустых чашек, неоплаченных счетов, грязной пепельницы и горы мелочи, наваленной на непроверенные бумаги, при этом за своими книгами он ухаживает с отеческой нежностью. Кручусь обратно к письменному столу и заставляю себя писать. Хоть чего! Введение, заключение, несколько хороших предложений. Удовлетворяюсь изображением улыбающейся рожицы, к уху которой присобачена говорилка. «Приивет!» – говорит она. «Здорово!» – отвечаю я. Уточняю ее пол, пририсовав внизу пару громадных буферов.

Иду наверх и вытягиваюсь на кровати. Некоторое время лежу, созерцая одинокую тучку, плывущую по небу. Сумерки стирают последние следы дневного света, и на меня наплывает апатичное спокойствие. Закрываю глаза и погружаюсь в дремоту.

Просыпаюсь в слепой панике. Подушка мокрая от слюны. Темнота сгустилась, и у меня чувство, что я продрыхла несколько часов. Сощурившись, мне удается разглядеть комнату и вещи. Поворачиваю голову к ночному столику и нащупываю мобильник. Включаю, отчаянно надеясь, что на пустом экранчике высветится сообщенка. 5:30. Сердце радостно бумкает. Я встаю, потягиваюсь и прослушиваю голосовую почту. Три сообщения от Джеми, каждое чуть настойчивее предыдущего, все напоминают мне о том, что мы встречаемся у Сина в 7:00, и надо принести заранее во что переодеться.

Достаю новую пачку курева из верхнего ящика, открываю окно и усаживаюсь на край подоконника. Воздух – чистый и холодный, небо покрывает звездная сыпь. Изогнутый месяц надменно висит в вышине. По всему городу шум и треск ранних фейерверков разрывает вечер.

Пока я вот так сижу, в мое сознание вклинивается мамин голос. Это сезонное. Она всегда присутствует в моей голове, но осенью все кажется куда горше. Эту часть года я ассоциирую прежде всего с ней, с семейной жизнью. Она забирала меня из школы, и мы шли домой через Сеффи-Парк, а ветер и листья падали с переживших сезонные бури деревьев, и большое ржавое солнце пламенело на краю мира, а когда мы приходили домой, мы зажигали костер и накрывали на стол, а мама извлекала огромную, булькающую кастрюлю. А папа улыбался из-за двери и возился в сумерках, и было спокойствие и счастье, у нас было спокойствие и счастье – навсегда. Я некоторое время барахтаюсь в этой мысли, потом отбрасываю ее далеко-далеко. Закуриваю сигарету. Обожаю курить в это время года. Иногда делаю это просто по привычке, но в такие вечера хочется высасывать каждый бычок до последней капли. Есть что-то такое в зимнем воздухе, отчего они кажутся крепче и вкуснее, но при этом они быстрее догорают, отчего курить охота еще сильнее. Швыряю окурок в сад миссис Мэйсон. Легкие все равно жадно просят грязного насыщенного жжения, и я прикидываю, покурить еще или нет, но внизу начинает агрессивно звонить телефон. Это, видимо, Джеми распаниковался. Я мчусь по лестнице, слегка поскользнувшись на двух последних ступенях, но все же успеваю вовремя схватится за перила и спасти себя от серьезной травмы.

– Спасибо, что позвонили в «Массажный салон Милли», -мурлычу я. – Пожалуйста, выберите одну из следующих опций. Нажмите цифру «один», чтобы я сняла лифчик. Нажмите «два», чтобы я сняла трусики. Нажмите «три», чтобы потрогать мои соски…

– Нажмите «четыре», чтобы поговорить с моей дочерью? -ПАПА!

В трубке кудахчет знакомый хохоток Джеми.

– Аааага! А на секунду ты же повелась, а, дитенок?

– Это дурно с вашей стороны, Джеми Кили! Это прямо -да какой мужик вообще думает такие вещи!

Его голос звучит по-дурацки.

– Ееелки-палки! Не начинай, Милли – не сегодня! Просто как бы я сегодня видел твоего предка, наткнулся на него на Принни. Вот мы и придумали такую штуку.

– Ясно. Так, теперь ты высказался, и я могу отдать должное Всем хитроумным предварительным планам, каковые этому предшествовали…

Он бросает трубку, пока еще может.

Я прошла пол-лестницы, как телефон снова трещит. Папа. Чувствую пустоту в животе. Мне точно известно, зачем он звонит.

– Какие у тебя планы на сегодня, милая?

– А что? – спрашиваю я, пытаясь заглушить свое отчаяние.

– Я подумал, мы можем отправиться на набережную. Только ты и твой предок?

– Можно, – отвечаю я. – Только разве они не устраивают по выходным свое шоу?

– Неа. Смотрел в «Эхо». Это сегодня. Как насчет съездить туда, а потом я угощу тебя перестоявшим ужином в «Л’Алуэт» .

– Ага, классно, – говорю я.

– Значит, я заеду за тобой часикам к семи?

– Да, семь – супер.

– Тогда почему мне вдруг стало казаться, что я тебе навязываюсь? У тебя были другие планы?

– Нет, не говори чепуху.

– А тогда с чего такой вымученный голос?

– Месячное недомогание.

– Хммм. Не убедила, но не буду отрицать, что я буду безумно рад выбраться куда-нибудь с моей девочкой сегодня вечером. Повеселимся. У нас всегда здорово получается. Увидимся в семь. Оденься. Морозит.

Я оседаю на пол и сижу в темноте, прислушиваясь к тиканью часов из гостиной и треск радиаторов, оттого что бойлер лениво пробуждается ото сна. Сырой сквозняк равнодушно гуляет по холлу, забредая в каждую укромную и скрипучую щель. Сижу еще какое-то время, пока не начинаю чувствовать, как чернота размягчается и распухает вместе с усиливающимся жаром, и пока не слышу, как часы бьют шесть раз, и тогда я подпрыгиваю и снимаю трубку. Ударяю по его номеру, но сбрасываю до того, как звенит сигнал. Проделываю это трижды, но затем, на четвертый раз, набираю побольше воздуха и даю номеру прозвониться.

– Пап?

– Во сколько ты сказал, ты за мной заедешь?

– В семь, но, видимо, получится в полвосьмого.

– Хорошо.

– Это все? -Угу.

– Тогда – до скорого.

– Нет, подожди, – лопочу я. – Па-ап?

– Да-аа?

– Ты знаешь, сегодня…

– Да-аа.

– Ты расстроишься, если я тебя подведу?

– Аааа. Вот мы подошли ближе к истине. Я, вообще-то, подозревал, что ты уже договорилась с друзьями. Это был просто эгоизм с моей стороны.

– Нет, дело не в этом, – говорю я, внезапно подкошенная чувством вины. – А в том, что немного я распустилась в смысле занятий и опаздываю с одним эссе, так что я…

– Перестань. Если я не увижу тебя сегодня вечером, ты позавтракаешь завтра со мной, ага?

– Конечно, но, пап, ты сопишь, чтоб ты знал.

– Я знаю.

– Ты много куришь.

– Ты много пьешь.

– Я тебя люблю!

– Абсолютно, я тебя обожаю!

Принимаю душ, натягиваю свои любимые джинсы «Дизель», накидываю один из папиных джемперов, причесываюсь, надеваю папину шляпу с кисточкой, мажу лицо увлажняющим кремом, чуть подкрашиваюсь и душусь одним из многочисленных унисекс-парфюмов, которые у нас общие. Отбираю свои самые лучшие вещи на потом – черное платье без бретелек, туфли на шпильках от MiuMui и жакет из искусственного меха, притыренный мной в «Оксфаме». Я запихиваю их в походную сумку от MS и вприпрыжку отправляюсь в путь. Натягиваю шляпу на уши и засовываю руки в карманы. Все будет чики-пуки.

***

Весь Моссли-Хилл испещрен маленькими кострами, часть – живые и бодрые, остальные тлеют, изредка неохотно вспыхивая янтарножелтым. К Сину идти пока рано, так что я сворачиваю к костру позади «Аллертон-Армс». Это странный маленький район, где полно норт- и ист-эн-деров, уважаемый за свое благосостояние, словно лопнувший аппендикс он окружает Л18. Вечно приходится выслушивать от новичков в соседних общежитиях городские мифы о маленьких уродцах, сидящих в кружке и ставящихся героином, о безжалостных девчоночьих бандах и старьевщике, что торгует теликами «Bang and Olufsen». Реальность же – это безмятежный, хотя и обветшалый пригород, заселенный преимущественно матерями-одиночками и старичками.

Костер свирепо гудит, языки пламени со свистом рвутся вверх, вливаясь в воздушные потоки и танцуя опасные танцы вместе с близрастущими деревьями. Шипят и плюются во все стороны фейерверки. Вертятся и разбрасывают вокруг себя огненные брызги «Катеринины колеса»*, а ракеты распарывают ночной небосвод слепящими полетами. Как можно судить о квартале по его собачьим жителям, точно так же можно судить о нем по его кострам. Плоскодонки, шины, гладильная доска, журналы, одежда и все, что только возможно вообразить, сброшено в костер, пылающий в каркасе сожженного «Форда-Капри». Воздух пропитан жалящим ядом горящей пластмассы. Все пьянствуют, смеются, танцуют под музыку из чартов, грохочущую из пары динамиков, водруженных в опасной близости от завывающего пламени. Трое юных хулиганов оценивают меня похотливыми взглядами. Я одариваю их сияющей улыбкой, и они нервозно отступают в сторону и с ухмылкой переглядываются.

* Вращающееся колесо с фейерверками.

Внезапно сотни фейерверков захватывают ночное небо, и празднующие раскрывают рот, благоговейно аплодируя. Я украдкой пристраиваюсь к одетому с ног до головы в нейлон семейству, желая ощутить себя частью праздника.

Неожиданно я чувствую удар по уху, и моя шляпа – с концами. Я разворачиваюсь и вижу клубок миниатюрных спортивных костюмов, удаляющийся сквозь толпу. Они то и дело мелькают на секунду, затем исчезают из поля зрения. Нейлоновые тряпки обмениваются приятно удивленными взглядами. Я по-тихому удаляюсь, униженная, с потребностью в солидной дозе чего-нибудь.

Я пристраиваюсь в хвост какому-то дедушке и проникаю в главный подъезд дома Сина, затем поднимаюсь на лифте на верхний этаж. Там три двери и я в жизни не вспомню, которая из них Сина. Удачно пробую наугад. Син подходит открыть, с обнаженной грудью и вытирая волосы полотенцем. Он, кажется, несколько ошарашен.

– Как ты зашла?

– Прости! Мне следовало позвонить. Пролезла вслед за одним твоим соседом. Я слишком рано?

– Нет, не прибедняйся, входи. Я просто надеялся по-быстрому прибраться в квартире «до прибытия Их Высочества».

Я следую за ним в гостиную, мой взгляд прикован к его широкой атлетической спине. У него просторная, светлая квартира, стремящаяся к минималистской сдержанности.

– Что изменилось? – спрашиваю я, опускаясь на диван, -Выглядит совершенно по-другому.

Он пожимает плечами, секунду окидывает меня взглядом. Швыряет полотенце на пол, затем исчезает в кухне. Возвращается с бутылкой шампанского и двумя стаканами.

– Здесь тебе предложат «Кэрол Смайли».

Наливает стакан и протягивает. «Кристал». Ребятам он этого не поставит. Пузырьки выскакивают мне на пальцы, на которых до сих пор сохранились чернильные пятна от дневной писанины. Я прячу их от его глаз.

– Хотелось бы. Кстати, очень и очень красивая телка, еще какая, ё. Красивая.

Кга-си-ваи, вот как он произносит. Он устраивается обратно на диване, скрещивает ноги претенциозно-небрежно и теперь пялится на меня с бешеной настойчивостью.

– Что изменилось в тебе, между прочим?

Чувствую, как у меня сжимается в горле. Син – мудак, но он симпатичный на морду ублюдок – и еще он пугает меня, что пиздец. Мне хочется, чтоб Джеми и компания позвонили в домофон прямо сейчас! Я делаю унизительные потуги найти подводку для глаз, губную помаду, косметику и попробовать разрядить обстановку.

– «Кэрол Смайли», а? В общем, я так полагаю, с меня довольно. Там подтянуть, там поправить, и на нее снова можно подрочить. Разве стала бы ей отсасывать, а? Не в ее возрасте.

Теперь Син начинает несколько напрягаться. Мне это видно – он делает над собой изрядное усилие, чтобы сохранять безразличный вид.

– Ты про что, маленький? Девка выглядит на все сто, еще как! Возраст здесь ни при чем.

– Конечно, конечно – только когда женщина разменивает сороковник, у нее вкус как бы другой в одном месте, ты не думаешь? Видимо, что-то связано с гормонами, смена образа жизни и все дела. Ты знаешь, консультанты по вопросам брака придают большое значение психологии взаимоотношений, когда разбирают проблему супружеской неверности, но я считаю, что вот это вот – главный причинный фактор в этом деле.

– Идите на хуй, девушка!

– Куннилингус. Он способен разрушить самые прочные браки.

– Ну-ка, прогони еще раз!

– Задумайся. Развод происходит у большинства пар в возрасте тридцати пяти и пятидесяти, да?

– И?

– Короче, мужик находит себе молоденькую невесту. Молоденькая невеста счастлива. Молодая невеста разменивает сороковник. Пизда начинает портиться. Муж объявляет кунни-забастовку. Секс сводится к базовому и функциональному сношению. Жена чувствует себя непривлекательной и несексуальной, отказывает мужу в сношении. Муж страдает фрустрацией. Муж заводит роман.

– Ни хуя ж, Милли, ё! Ты ж не совсем больная, ты-то!

– Так все мне говорят.

Он пригубил шампанского, берет кожаную подушку и садится напротив меня. Я решаю, что немного ему польстила.

– Ну и? И к чем это все? Или тебе это все впарил какой-то ботаник?

В уголке его рта складывается улыбка и широко распахивает его.

– Здесь ничего нового нет, девушка. Просто поменял освещение и передвинул мебель, вот и все.

– Ну, этого точно тут не стояло, когда я в последний раз у тебя была.

Я киваю на уродливую эбеновую скульптуру бесполого ребенка.

– А, этот малый. Один мой кореш из Лондона подарил. Что скажешь?

– Отвратительная. Дешевая. Вульгарная.

– Вы бы с ним нашли общий язык . Я показываю язык.

– С чего, кстати, ты стал хороводиться со скульпторами, Син Флинн?

– Просто кореш и все, нельзя? Познакомился с ним в этом самом «Хоуме». Хороший парень, еще какой.

– Производит впечатление.

– Пьеро и все дела, занимается скульптурой…

– Пьеро?

– Он нам сказал, здесь есть скрытые смыслы и все, чего хочешь.

– Правда? – говорю я, изо всех сил стараясь не лыбиться.

– Ну да – типа он опустил детали, так, чтобы мы сами их домысливали.

Он демонстративно откидывается назад, ожидая, что я полезу в бутылку.

– Прости – о чем именно?

– Сама знаешь, – краснеет он. – Он не стал делать детали, чтобы как бы ты вложил собственное значение в эту штуку и все такое, в зависимости от того, что мы чувствуем. Типа, иногда я зову его Джимми, а иногда я зову его Шелли.

– Здорово, – говорю я, выпучив насмешливые глаза. -Это так остроумно! Очень по-постмодернистски.

Он польщен. Глупо думать, что жлоб Син повелся на пиздеж какого-то скульптора, но пути Господни неисповедимы.

– Правда, что ли?

– Я имею в виду, не только потому, что она дает зрителю обостренное чувство автономии, но потому, что сам артефакт выходит за пределы тендера, как такового. Он сопротивляется категоризации, пренебрегает модернистским способом мышления, ты не находишь?

– А, ну да. Права. Непохожее и прочее.

Он подозрительно разглядывает своего андрогинного друга. Несколько секунд мы сидим в тишине, потом я избавляю его от тяжкой обязанности сменить тему. Пьеро, сказанул!

– Как бизнес?

– Все в шоколаде, – говорит он, возвращая свою обычную самоуверенность. – Дней еле-еле хватает, если хочешь знать. Насчет нового суши-бара и прочее – заебся, дальше некуда. Я тебе не говорил, я открыл еще один салон на Смитдаун?

– Бордель для Энн Мэри?

Слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Улыбка испаряется с его рожи, и всего на одну секунду я чувствую тот же прежний ползучий страх животного, попавшего в лапы к хищнику – но потом ухмылка возвращается на место, еще шире и нахальнее, и он начинает разговаривать со мной так небрежно.

– С чего ты взяла?

– Черт его знает, – отмазываюсь я. – Просто слышала, что она будет смотреть за твоим новым заведением?

– Смотреть за ним?

– Управлять. Слышала, она будет менеджером, типа того.

– Энн Мэри?

Он скалится своей большой и нахальной лыбой и качает головой в притворном сомнении. Встает и исчезает в кухне, а я добиваю шампанское одним махом, пытаясь притушить энергетику неловкости, которую я приволокла в комнату.

Это сказал мне Билли. Я встречалась с ним после лекций -мы ходили в «Дим Сам». Он широебился по городу целый день, бухал как евин. И в лучшие времена хранить тайну Билли сложно, а с двумя цистернами лагера, текущими в его организме, это стало зудом, терпеть который он больше не смог бы ни единой минуты. Ему надо было разгрузиться. Когда я забрела тем вечером в «Мандарин», он был похож на ребенка, которому не терпится в туалет. Он с трудом дождался, пока я сяду и закажу себе «Цинь Дао».

– Ты только прикинь, – заявил он, тыча в мою сторону вилкой. – Ни в жизнь не догадаешься, чего я только что обнаружил…

И торопливо озираясь, он сообщил мне конспиративным шепотом, что его будущая невестка не только страдает дьявольским пристрастием к кокосу, но еще и была завербована Флиннами помогать править их империей. Билли не пиздит про нее – сказал, что по-своему он испытывает к ней смутное уважение, за то что она настолько непробиваемо-амбициозная, как танк. Но он не хочет, чтобы кто-нибудь подсирал Джеми, и прежде всего его будущая жена, а он уверен, что Джеми ничего об этом не знает, а он готов отправиться и все ему прямо выложить. Я не ожидала, что смогу отговорить его от такой затеи – не из хороших чувств к Энн Мэри, а потому что я знаю, как в этом городе распространяются сплетни. Продавец мороженого за один день может превратиться в наркобарона. И я посоветовала Билли, что если он решил порвать себе задницу за благополучие семейной жизни своего брата, ему стоит дважды убедиться в достоверности фактов.

Син возвращается, теперь он собран и угрюм. Насыпает две щедрые дороги. Я жду, боюсь, он начнет прессовать меня дальше на тему Энн Мэри. Не начинает. Он жестом приглашает к кокосу и мое сердце подпрыгивает – Гай Фокс начался! Достаю из сумочки банкноту, сворачиваю ее в идеальный цилиндр и налетаю. Нос у меня заложен, и стол мне удается очистить с двух или трех заходов, но вставляет меня немедленно.

– Опа. Хорошая вещь.

– Чистый, нет?

– Ага, – соглашаюсь я, отпивая шампанского. – Вообще без бодяги.

Мы чокаемся. Он поднимается и идет к дорогой на вид стереосистеме. Я неотрывно слежу за ним, слежу за его гибкими, небрежными движениями – изящными и все-таки пугающими.

Он ставит Нору Джонс и переключает сразу на «Feelin’ the Same Way». Я стягиваю с себя свою искусственную шубку, плотнее устраиваюсь на своем месте, позволяя музыке переливаться сквозь меня. Я даю векам на мгновение опуститься, а когда поднимаю их снова, ловлю его за рысканием по моему телу. Моя пизда вздрагивает, и я чувствую, как щеки заливает краской.

Хорошо, Пункт Первый – меня ни при каких условиях не тянет к Сину Флинну, так? Но Пункт Второй – нельзя отрицать, что он наделен одним из самых притягательных лиц, что мне доводилось встречать. Это не гон под кокосом. Его лицо околдовывает. Я могу часами смотреть на него. Его глаза – большие задумчивые озера таинственности, что умеют вспыхивать с таким желанием, с такой интенсивностью,, при том одним движением век погружаться в пустое пространство материи и вещества. Еще в этих глазах подчас живет ненависть, а когда он напивается, его зрачки сужаются в безумные, опасные точки. Но сидение в такой близости от столь невероятного физического совершенства заливает мою пизду пьянящим теплом – словно я пописала в холодное море.

Просто ради интереса, – произносит он, наигранно сосредоточившись на горке из порошка перед нами. Он крошит и дробит его, крошит снова, потом смотрит на меня. Он улыбается:

– Кто натрепал тебе всю эту хренотень про Энн Мэри?

– Блядь – не помню! – я стараюсь прикрыть тревогу рассеянной улыбкой. – Это важно?

Он театрально изображает добрую улыбку, на сей раз позволяя себе моргнуть обоими глазами.

– Абсолютно нет, – говорит он, поднимая обе ладони, чтобы дать мне понять, что тема закрыта. Немного чересчур томно тянусь за бутылкой и наливаю остатки шампанского. Чтобы компенсировать поспешность и неуклюжесть, поднимаю свой бокал.

– За очаровательную Энн Мэри.

– За очаровательную Энн Мэри, – соглашается он. Цедит шампанское сквозь зубы и продолжает сидеть, рассматривая меня.

Наши глаза замирают друг на друге, и сексуальное притяжение разбивает свою скорлупу. Я не вижу Сина. Только пара безумных глаз и идеальные черты. Моя голова протестует, этический, глубоко укорененный инстинкт бежать сдает позиции перед лицом чистого сексуального желания. Я делаю глубокий глоток воздуха и чувствую, как его глаза притягивают меня к нему. Он встает, подходит и садится рядом со мной.

Я хлопаю глазами у его лица, задерживаясь у губ. Влажные и полные, пульсирующие от желания. Его губы. Это очень неправильно. Я не в силах остановиться. Пододвигаюсь ближе и мои губы капитулируют в полном отчаянии.


ГЛАВА 4 | Низость (Brass) | ГЛАВА 6