home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 6

Джеми

Мистика, ё. Типа того, что мы пришли и кому-то помешали. Вообще, Син – последний парень на этом свете, с которым наша Милли стала бы связываться, но я знаю, что я не придумываю. Ихняя парочка ведет себя вдвойне подозрительно. Я пока что лезть не буду, запомни – подожду, когда она выпьет и потом уже. Вытяну из нее, что за дела, и вот чего я скажу: мне поебать, кто такие его братья, если он хоть пальцем девчонку тронет, он труп.

Я собираю войска и ставлю их в боевую готовность.

Милли

Сеффи-Парк запружен студентами. Море шапочек с кисточками, южных акцентов и светящихся бенгальских огней. Невзирая на то, что Билли покрасился в кричащего блондина, а Кев и Мэлли, приятели Сина, похожи скорее на продавцов из «Big Issue», я чертовски горда, что гуляю со своими ребятами. Тот инцидент с Сином, чем бы он ни был, растворился в кокосовом приходе. Временами вороватый взгляд с его стороны вытаскивает происшествие из моего подсознания, и меня передергивает. Это не было и никогда не будет Нашим.

У палатки с хотдогами мы находим Лайама с женой. Их сын Тони глазеет в немом изумлении на призрачные ливни. Лайам приветствует Джеми и Билли, по-медвежьи обнимая их, а Сина едва похлопывает по спине. Кев и Мэлли отодвигаются назад, одеревеневшие и нервные – такая его, Лайама, извечная реакция на пацанву.

– Ты же знакома с Джеки, правда? – произносит Лайам, обхватывая меня рукой и увлекая к ней.

Мы обмениваемся застенчивыми улыбками, и я чувствую, как в горле застревает виноватый комок. С того вечера, как я встретила Лайама в «Ливинг-Рум», я много и часто о нем думала. Глупые, безобидные фантазии, не имеющие, по большому счету, никакого отношения к сексу. Просто, как мы с ним гуляем на набережной. Общаемся. Флиртуем. Узнаем друг друга.

– Привет, как у тебя дела?

– А, пожаловаться не на что, – говорит она. – А ты? Закончила свой универ?

– Нет, – отвечаю я жалобно. – Последний курс.

Когда видишь Джеки, в голову лезут мысли о сосущих младенцах, отвисших грудях и домашних обедах. У нее нежные, благородные черты лица и манеры, настолько естественно сочувственные, что почти асексуальные. Целовать можно, ебать – нет. Хотя она не позволила материнству разнести себя в разные стороны. Она следила за фигурой немилосердно изнуряя себя аэробикой и пилейтс; на ее по-медицински белоснежном лице нет ни пятнышка, ни морщинки. К тому же она знает, как надо вести себя с этим добродушным мерзавцем, в смысле ее мужем. Ох, наверно ей бы польстило, если бы она знала, что я о нем думала.

Ночной небосвод на некоторое время пустеет, и Тони возвращается в реальный мир, встает на носки и открывает шквальный огонь кулаками в нескольких дюймах от моего живота.

– Эй, эй, ну-ка прекрати, – говорит Лайам, оттаскивая его от меня. – Помнишь, что мы с тобой говорили? Всему свое время и место, а, сынок?

Я улыбаюсь. Тони выпячивает подбородок и складывает руки на груди. Я треплю ему волосы.

– Качественный левый верхний ты наработал, Тони, -замечаю я и отвожу глаза на Лайама. Он секунду удерживает мой пристальный взгляд, и я спрашиваю себя, то ли я ему нравлюсь, то ли я слишком напилась и меня пробило на большие чувства. Магию разрушает внезапный удар кулаков Тони, который вьется вокруг меня, крутясь и вертясь будто оса. Лайам безнадежно качает головой.

– О’Мэлли здесь где-то, с тем новым парнем, – сообщает он. – Черт возьми. Как его зовут. Хорнби. Видела, наверно, его в «Эхо» на той неделе?

Я немного падаю духом. Вся эта боксерская тема для меня просто протухла. Начнем с того, что я увлекалась боксом в те времена, когда О’Мэлли вел занятия на Гранби-стрит. Нас в те времена было человек десять, в основном друзья Джеми и Сина. Затем он нашел в городе помещение побольше, оборудовал его зеркалами, беговыми тренажерами и сауной, и это все не замедлило превратиться в рассадник вышибал, псевдо-бандюков и бабищ с фигурой Настоящего Мужика. На Гранби я была единственная девчонка, это означало, что я должна была тренироваться и спарринговать с пацанами. Все меня любили и безбожно баловали. А вот женщины, они злые и жестокие – никакого внимания к защите или работе ног. Единственное, что их интересовало, это вопрос, насколько быстро они, выйдя на ринг, сумеют расквасить в лепешку нос своей сопернице.

Смена тресков и хлопков сигнализирует о начале главного шоу сегодняшнего вечера. Все головы поднимаются к небу, и ночь вздрагивает многотысячным разноцветьем. Оно сменяется смачными аплодисментами и пьяным весельем. Студенты громко и радостно кричат, обнимая друг друга и скаля зубы, как придурки. Я отстраняюсь, откидываю голову насколько могу далеко назад и вылавливаю остатки пива из банки. Осторожно выпускаю ее из рук на землю и зажигаю еще одну сигарету. Джеми тут же материализуется передо мной с очередной холодной банкой.

– Дважды за сегодня, прикинь? – сообщает он, дергая для меня за кольцо.

– У?

– Тока что видел твоего предка вон там, в очереди за пивом. С какой-то девушкой. А вон он, там!

Он указывает на толпу людей с другой стороны от костра. Заноза страха проникает мне под кожу. Папа. Я уверена -я просто уверена, это меня убьет. Мой взгляд скользит от лица к лицу и встречается прямо с ним. Он быстро отпрянывает, словно не видит меня и поворачивает голову к разноцветной вспышке в небе, выпущенной на каком-то дальнем шоу. Но лицо его выдает его с потрохами. Его запалили. Прежде чем я успеваю остановить его, Джеми стартует. Они по-мужски обнимаются и над чем-то смеются. Джеми разворачивается и показывает на меня. Папа наклоняется и подносит ладонь к глазам, словно стараясь разглядеть меня. Машет мне. Я знаю, что сейчас произойдет, прежде чем это происходит. Улыбающаяся и сияющая телка подскакивает к папе и вручает ему хот-дог. Она нежно чмокает его в нос. Она младше меня. Папа нервно чешет затылок и косится в мою сторону. Девка эта – одна из его первокурсниц высокая, светловолосая и умилительно счастливая, что пришла сюда, с ним. Она изо всех сил старается по-детски, по-девчачьи восторгаться фейерверками. Она сутулится и жеманно лыбытся Джеми. Мне хочется запустить ей в лицо петардой. В том, что преподаватели тусуются со студентами ничего необычного нет. Джон Фенни вывозил свою ораву с «Тендера в Литературе» на безумные отрывы в Амстердам, но папа никогда не одобрял подобное общение.

– Это непрофессионально, – бывало, говорил он. – Как ты сумеешь объективно оценить письменную работу, если знаешь студентку излишне? Возможно, студенты будут больше тебя любить, если увидят тебя пьяным, но уважать будут меньше.

Папа неловко мнется. Джеми пытается позвать их обоих, но папа качает головой и стучит пальцем по часам. Он еще раз мне машет, потом исчезает в толпе. Девушка косится на меня соответствующим образом и по-щенячьи скачет вслед за ним. Мне хочется разбить ей рожу.

Джеми прибегает обратно, сконфуженно усмехаясь.

– Я же их звал, ты сама видела, но он сказал, он куда-то там опаздывает и все такое. Мне кажется, он капельку смутился.

– У моего папы, у него большой опыт. Он не станет водить студенток в мою сторону.

– Ага, но ради его девушки ты бы сделала исключение, нет?

И даже сейчас я не готова к той жгучей обиде и горькой ревности, что вызывают во мне эти слова. Его девушка. Мой папа.

Вернувшись к Сину, мы устраиваем дикую свалку, кто первый займет ванну. Джеми с Сином настаивают на необходимости в третий раз за сегодня проведении своих омовений, Мэлли с Кевом громогласно возражают против спальни Сина на том основании, что зеркала там нелестно обманчивые. Билли решил, что ему не нравятся его ботинки, и он почесал домой за своими любимыми «Патрик Коксами». Я переодеваюсь на кухне. Мне всегда неуютно в платьях – они делают меня женственной и уязвимой. Я жалею, что выбрала такой наряд, но я слишком пьяная, чтобы злиться. В качестве зеркала я использую кухонное окно и переодеваюсь так, точно меня снимают на скрытую камеру, сладострастно стягивая с себя одежду, немножко стою голой, прежде чем лезть в платье. В несколько слоев наношу черную подводку для глаз и темно-серые тени, крашу губы двумя слоями красной-красной помады. Встаю на каблуки, запускаю руку в волосы и расхаживаю по кухне, надувая губки, покачивая бедрами и приподнимая волосы, словно сердитый педик. Открываю холодильник (такая вместительная, шикарная и модная дура от «Смег») и беру еще шампанского. От души пью, смачно рыгаю дорогущим напитком и показываю пальчик своей скрытой камере. Закупориваю бутыль куском смятой пищевой фольги и возвращаю ее на место в холодильник. Когда я захожу в гостиную, все уже переоделись, и Кев с фанатичной серьезностью делает дорожки. В воздухе смешиваются клочья ароматов различных лосьонов после бритья. Джеми с Мэлли одобрительно свистят в унисон. Кев останавливается и поднимает глаза. Его глаза с вожделением скользят по моему телу, затем он возвращается к кокосовой теме. Я одариваю его секундной, недоступной улыбкой и присаживаюсь возле Джеми, который надел серую блестящую рубашку с высоким воротом. Он выглядит чистеньким и красивым. Кев и Мэлли выглядят жутко. Кев напялил черный джемпер «Лакост», который на четыре размера ему велик, оттого вырез болтается на его белой, гусиной шее. Мэлли, при том что у него шикарная и тщательно подобранная одежда, производит впечатление мало-помалу распадающегося на куски. Его лицо испещрено потеками желтого нервного пота. Почти что как будто у него печенка гниет, отравляя весь организм изнутри. Эти двое – друзья скорее Сина, чем Джеми. Исторические обстоятельства, естественно, развели бы их в разные стороны, но Син просто неспособен разорвать симбиотические отношения, что связывают их. Он снабжает их кокосом и бесплатными проходками в клубы, а они обеспечивают ему статус полубога посредством подобострастного искусства пресмыкания. Это работает.

Син входит в гостиную, несколько верхних пуговиц на его рубашке расстегнуты, открывая широкую полосу золотого пушка. Он смотрит прямо на меня, оценивая мою реакцию. Его взгляд наглый, развратный и почти не мигающий. Он выжигает пространство между нами. Я отвечаю нейтральным взором, и на секунду он кажется почти что едва ли не удрученным. Вынув из кармана банкноту, он скручивает ее с непринужденной сноровкой и вручает Мэлли, который втягивает столько, сколько способна за раз принять его правая ноздря. Кев перенимает эстафету, за ним следует Джеми и нюхает преувеличенно торопливо. Он передает банкноту мне, но я отказываюсь и извлекаю собственное приспособление – скрученную карточку клиента из салона Сина.

Кокос немедленно впирает меня. Не столько вызывает приход, сколько выветривает алкоголь. Я чувствую себя общительной и великодушной, особенно по части Сина. Сообщаю ему, что у него обалденная рубашка. Он опускает подбородок к груди, осматривает себя и застенчиво информирует меня, что это «Донна Каран», и у него есть точно такая же, но темно-синяя. Он спрашивает меня, может быть, с его прикидом лучше смотрелась бы темно-синяя. Я гримасничаю так и этак, притворно взвешивая варианты, затем утвердительно улыбаюсь. Он снимает рубашку, швыряет ее на спинку стула и исчезает в спальне.

Мэлли и Кев выплевывают слова автоматными очередями. Как маленькие девочки на спидах. А флуоресцентный желтый пот на роже Мэлли начинает светиться. Едва он стирает один глянцевый слой рукавом рубашки, как кожа производит новый залп. У него расширившиеся и одичалые зрачки, совершенно закрывшие радужку. Я задумываюсь, не так ли выглядят люди перед самопроизвольным возгоранием. Однажды я видела это в документальной записи. Меня это реально потрясло. Тело сгорает до лобка, злосчастные останки валяются в дверях, кухнях, на лестницах. Представляете: приходишь домой и находишь ноги подружки на полу перед телевизором. Без единого пятнышка. В юбке и тапочках. А там, где должны быть туловище или голова -только куча пепла. Нет даже грудной клетки или черепа. Один пепел. Я не спала несколько недель, посмотрев такое. Стоило мне почувствовать сильное сердцебиение или мне делалось немного жарко, как я убеждала себя, что я вот-вот взорвусь. Что мое тело непроизвольно мутирует в самовозгорающуюся печь. И однажды от меня останется одна лодыжка, каковую папа обнаружит разлагающейся в своем кабинете.

Я подстраиваюсь на волну разговора, который неуправляем, будто они просто выбрасывают каждую мысль, что разрождается в их мозгу, и пытаются составить из оных некую дискуссию. Темы, не имеющие друг с другом абсолютно ничего общего, наползают одна на другую.

На Джеми кокос оказывает совершенно противоположный эффект. Погружает его в молчание. Он уходит в себя, становится зрителем. Просто сидит как прикованный, а по лицу растекается блаженно сангвиническая улыбка. Я прикуриваю сигарету, мы курим на двоих, быстро вытягивая ее до самого фильтра, и никотин вместе с кокосом возвращают мои потроха к жизни. Я бегу в ванную, разминувшись с Си-ном в коридоре. Он переодел рубашку. Он бросает в мою сторону нервозную улыбку, и, открыв дверь в ванную, я понимаю, в чем дело. Там воняет дерьмом. Зажимаю нос, закрываю сиденье сральной бумагой и опустошаю свои внутренности одним энергичным махом. Чувствую, что стала на несколько килограммов легче. Рассматриваю субстанцию в унитазе, прежде чем смывать, и испытываю удовлетворение от количества токсинов, от которого избавился мой организм. Мою руки и брызгаю комнату «Кельвин Кляйном». Когда я возвращаюсь в гостиную, ребята на ногах, суетятся и рвутся гулять.

Мы подъезжаем к дому Джеми, и Син инструктирует таксиста просигналить пару раз. Однотонный гул проникает, заставляя распахнуться шторы, за которыми телевизоры лучатся своим нездоровым светом. Я задумываюсь о всей той жизни, что разворачивается за голубоватым катодным свечением. Вихрях забот и разбитых грез. Джеми и Билли тоже росли за такими шторами.

– Ниибацца бестолковый у тебя братец, – заявляет Син, качая головой. – Хуже, чем на хуй Джуди. Сходи и приведи его, ладно?

Джеми храбро закатывает глаза и выскакивает из машины. Я не хочу оставаться в такси с этой троицей. Выхожу вместе с Джеми.

– Э, тебя-то куда черт несет? – осуждающе сплевывает Джеми.

– Поздороваться со старшим поколением.

– Эээй, эй, Милли, а ну-ка сядь на место. У нас нет на это времени.

Я пожимаю плечами и поворачиваюсь на сто восемьдесят.

Орава малолетних хулиганов скучковалась у костра, разожженного в металлическом барабане. Двое из них потягивают сидр из бутылки. Завидев нас, они выстраиваются в ровную линию, согнулись, скрестили руки и сияют улыбочками, словно этакий хор мальчиков-зайчиков. Позади них, на заборе Джеми сидит и курит девчонка, на ее лице нарисована фантастическая гримаска. Мы проходим мимо этого отряда, и я провоцирую отпустить какое-нибудь хамское замечание.

– Помогите малому! – затягивают они в унисон.

– А где ваш малый? – интересуюсь я.

– Ушел в бордель, – парирует самый старший. Его сообщники громко ржут. Девчонка фыркает.

– Простите, ребята, вы знаете правила: нет малого, не будет пенни.

– Эээй, брось, дай фунт, нет?

Джеми уже на полпути к своей дорожке; покачивая головой, он что-то бормочет про себя.

– Вам пора в кроватку, – говорю я, ускоряя шаг, чтобы нагнать его.

– Приглашаешь? – они снова гогочут. – Вообще-то ты не в моем вкусе, зайка.

Досада на лице девчонки сменяется улыбкой. Ей не больше четырнадцати. Простенькое, невыразительное личико под некрасиво взбитыми желтыми волосами. Но сисяры – сисяры мощные. Я пробую ей соблазнительно подмигнуть, но моя попытка проходит мимо нее. Стыдно, ей-богу.

Семейство Кили живет в одном из тех домов, где парадная ведет прямо в гостиную, и первое, кого я вижу, когда вхожу, это мистер Кили, сидящий перед крошечным камином, и в лицо ему мерцают региональные новости. Над ним колышется туча сизого дыма. У меня сводит живот от теплой ностальгии, когда я вижу его. У него потрепанное временем и испещренное морщинами лицо, красноречиво рассказывающее о жизни, полной тяжкого труда и деликатной снисходительности. Его глаза до сих пор ясные, молодые, блестящие несокрушимой жизнерадостностью, которая перешла в глаза его сыновей.

– Милли! – он выпрямляется и подмигивает мне. – Я как раз вспоминал про тебя, дочка. В новостях показывали про девушек вроде тебя, которые очень много пьют. Юнис? Наша Милли пришла, – кричит он в кухню, но его голос глохнет в кошмарном бумканье стиральной машины.

– Да, там сказали, студенты – это самая многочисленная группа риска, особенно такие девушки. Их ежедневная доза спиртного примерно в двенадцать раз больше рекомендованной. Склероз печени и прочие прелести еще до того, как им исполняется двадцать один.

Он встает и складывает губы в трубочку, но как-то умудряется не попасть мне щеку и презентует чисто символический поцелуй моему носу. Его рубашка расстегнута там, где у него на животе начинается легкая выпуклость. Мягкий мужской аромат распространяется от его груди.

– Все равно, рад тебя видеть. Я тут недавно как раз говорил нашему Билли, что давненько тебя не видать. Подумал, ты нас больше не любишь.

– Ой, извините, – говорю я и виновато кладу голову ему на плечо. – Несколько раз проходила мимо вас, когда возвращалась из универа, но … в общем, вот я и пришла. Почему бы вам с нами не прокатиться сейчас?

За его спиной Джеми мотает головой и складывает губы в настойчивое и воинственное НЕТ.

– Или еще лучше, почему бы нам с вами не сходить куда-нибудь в следующую субботу? Как насчет того окаянного заведения, пивоварни, которую вы мне все рекламировали?

– «Грейпс»?

– Вот этой. Можно начать там, потом переберемся в «Нук», пропустим одну-две там, а если нас все еще будет мучить жажда, переползем в «Пайнэппл». Двойное виски -фунт, до семи часов.

– Черт возьми, Милли, твой будущий муж будет счастлив.

– Значит, на следующей неделе в одиннадцать я за вами заскочу?

Джеми яростно постукивает по часам и корчит мне рожи.

– Я тебе дам знать. Сперва должен взять разрешение у Босса, – он кивает головой, показывая глазами в сторону кухни.

– А, плевое дело, мистер Кили. Скажите ей, что мы пойдем выбирать ей подарок на Рождество.

– Ой ли? И что я ей скажу, когда припрусь обратно без покупки, зато с перегаром эля?

– Это будет уже неважно, правильно? Не нам, по крайней мере?

– Ты слишком много пьешь – слишком! – говорит он, с нежностью покачивая головой. – Не знаю, как твой отец это терпит. А, Джеймс – сходи и налей нам парочку скотча, ладно, сынок. Мой подпорть каплей лимонада, хорошо, и передай маме, тут кое-кто к ней пришел.

Джеймс? С каких это пор мистер Кили стал называть его «Джеймс»?

– Извини, папа – нет времени пить. Нас там ждет такси. Мы забежали только забрать Билли, – он кричит наверх. -Эй, слабенький мальчик, ты готов?

– Билли здесь нет, сынок. Был и ушел.

– В каком смысле его здесь нет? Куда он делся?

– Не спрашивай у нас, парень. Он разговаривал по телефону с той жопой с ручкой, как его зовут?

– Оййй-ёё! Вот подстава. Пошли, Милли. До скорого, папа.

– Ай-я-яй – ты что, даже не поздороваешься с Энн Мэри?

Забавное молчание воцаряется в комнате. В моем желудке возникает тошнотворное покалывание и поднимается к горлу. Полутревога, полу радость.

– Энн Мэри? Она здесь?

– Ну да, она на кухне с твоей мамой. Болтает с ней насчет свадебного платья, так что ты бы лучше постучался, пока не…

Джеми стреляет в меня тревожным взглядом. Я притворяюсь, что не заметила его.

– Дитенок? Передай Сину, что я в момент, – перебивает его Джеми. – Пусть он без нас не уезжает. Я только поздороваюсь с Миссис и сразу пойду.

Его глаза чуть ли не насильно выпихивают меня за дверь. Не трудно догадаться, что получилось. Он не предупредил ее, что пьянствует сегодня вечером. Скорее всего, наплел ей какую-нибудь совершеннейшую чушь, и она за милю почуяла неладное. Поэтому заявилась к нему домой, под каким-то идиотским предлогом на тему свадьбы – ищейка, ёптыть. Едва ли она одобрит походы в Сеффи-Парк, леди ниибацца Пенелопа. Сочтет личным оскорблением. Она бы предпочла выгул на какое-нибудь претенциозное шоу, напичканное местными знаменитостями, футболистами и их шалавами в кожаных куртках, которые рискуют в своих кожаных куртках отморозить пластмассовые буфера. Обнаружение его здесь при полном параде сравнимо с искрой, воспламеняющей костер сумасшедшего скандала. Обнаружение здесь меня, разряженную под вамп, эквивалентно падению атомной бомбы. А разве мистер Кили только что не сказал обо мне «наша Милли»? Прелесть! Моя Святость заклинает меня двигаться к выходу, немедленно и поспособствовать смягчению его наказания. Но у моего Иуды планы иные.

– Я же даже не поздоровалась с твоей мамой, – заявляю я со всей застенчивой невинностью, что только есть во мне.

Стиральная машина замедляет обороты..

– Яэто сделаю. А ты ДАВАЙ ТОПАЙ К МАШИНЕ.

Цикл завершается, и в кухне водворяется тишина. Тихий гул из телевизора не в состоянии заглушить тираду Джеми. Мистер Кили недовольно хмурится.

– Извиняюсь, – говорит он, снижая тон до еле слышимого шепота. – Я не собирался кричать. Просто я сержусь на Билли. Вот и все.

На улице сигналят, и я обнимаю мистера Кили на прощание, стараясь, чтобы мои оптимистические сентенции на предмет грядущего алкогольного марафона были услышаны на кухне. Он крепко сжимает меня и отпускает с кающейся улыбкой. Я гляжу на Джеми. Виноватость струится по его лицу. Обиженно фыркаю в его сторону и направляюсь к двери.

Поздно.

В гостиную вваливается Энн Мэри в белом фланелевом халате. Последовательной сменой монтажных фрагментов ее лицо переходит от шока к изумлению, а потом к бешенству. Она выпучивает глаза на Джеми, затем на меня, затем обратно на Джеми. Я улыбаюсь в ответ, антагонистично. Чопорно, она усаживает себя на диван, продолжая удерживать взгляд Джеми, рот ее сжат в узкую щель. На тот самый диван, где мы с Джеми столько ночей провели, лежали, свернувшись клубочком, смотрели видео, пили винище из стаканов, спорили о невозможности моногамии, смеялись, мастерили самокрутки, пытались растянуть ночь навечно. Я ни разу не встречалась лицом к лицу с Энн Мэри у семейства Кили. Я всегда думала, что эта ситуевина огорчила бы меня. Оказалось, нет. Не меня, по крайней мере. Если кто тут обиженный, так это она. И не такая она хорошенькая, как я ее запомнила. Без косметики и сияния уложенных волос, она ничто. Второй сорт, если разобраться.

Миссис Кили появляется с сантиметром, широкая улыбка застыла на ее материнском лице.

– Привет, Милли, солнышко. Я подумала, это тебя мне там было слышно. Подумала, с ума сойти!

– Здравствуйте, – говорю я и чмокаю ее в щеку. – Мы едем в город, и по дороге просто заскочили за Билли, но он уже ушел.

– Он нам ничего не говорил, да, Энтони? Просто забежал, видит, мы по уши ушли в свою свадебную чепуху, и ускакал! Я налью тебе выпить?

– Я уже предлагал, – замечает мистер Кили. – На улице такси ждет, пусть они идут?

– Да, давай, Джеми, – говорю я, дергая его за руку. – Такая возможность выпить, а ты ее у меня отнимаешь.

Энн Мэри таращится на него, не в состоянии догнать, что здесь происходит. Я счастлива. Он высвобождается от моего захвата и наклоняется поцеловать ее. Она отодвигается.

– Смотри – почему бы тебе сегодня не остаться здесь? -мягко предлагает он. – Я быстро. Дождись меня.

– Не беспокойся за нее, сынок. Вечером мы будем смотреть «Ки Ларго», после того, как я закончу подгонку, правда, зайка? Идите, гуляйте, раздолбай. Ну, вперед!

Энн Мэри выдавливает из себя улыбку для миссис Кили, потом стирает ее, когда поворачивается обратно к Джеми.

– Приятно повеселиться с приятелями, Джеймс, – шипит она, нажимая на слово «приятели».

– Мы обязательно.

Я обнимаю на прощание мистера и миссис Кили, щиплю Энн Мэри за щечку. Она в полном ступоре, чтобы останавливать меня.

Миссис Кили умильно и самозабвенно улыбается на наш дуэт, но ее муж врубился в ситуацию.

– Хорошо погулять, – говорит он, пряча улыбку в усах. -Молодость бывает раз в жизни!.

О да, мистер Кили, но если бы вы только знали, какое счастье вы мне доставили!

На улице малолетки успели раствориться в ночи, но костер до сих пор гудит в металлическом барабане. Мы возвращаемся к такси, бок о бок, в молчании, но едва я хочу открыть дверь машины, как Джеми кладет руку мне на плечо и разворачивает меня.

– Смотри, насчет только что…

– Проехали.

– Нет, хватит, дитенок, давай договоримся, прежде чем мы поедем в город.

– Не о чем тут договариваться. Я нормально. Честно. Син стучит костяшками пальцев по окну, к уху его прилип мобильник.

– Давай забудем, Джеми. Хватит. Мы и так заставили ребят ждать.

– Пойдут на хуй. Безмозглые мудозвоны. Так сигналить в это время вечером.

Он жестом отвечает Сину. Позади последнего Кев и Мэлли демонстративно хватают себя за манжеты и строят трагические рожи.

– Я прошу прощения, за то, что так себя с тобой вел. Особенно на глазах бати. Но не надо быть очень умным, чтобы допереть, что как все сложилось, нет? Просто попробуй поставить себя на ее место, Милли. Типа, ты и я. У нее это не укладывается в голове, нет? Она не рассматривает тебя как моего друга. Она видит такую потрясающую женщину, с которой, а не с ней, я предпочел провести вечер. И я ей соврал. Поэтому в ее глазах я мудозвон, разве не так?

Если бы я была такой же хорошей и правдивой как он, и если бы я действительно верила, что она достойная девчонка, достаточно достойная моего лучшего друга, я бы отправила его обратно домой. Попросила бы его забыть сегодняшние планы. Попросила бы его перестать стараться угодить всем и каждому и хоть раз в жизни поступить как хочется ему. Попросила бы его заниматься тем, что действительно имеет значение. Ими. Их будущем. Но я искренне убеждена, что она не достойна даже того, чтобы посвятить ей полусонную дрочку, не то что всю его дальнейшую жизнь. Клянусь, если бы кто взялся оценить в денежных знаках ее любовь к нему, он не смог бы купить себе даже рюмку скотча. Ее генеральный план написан на ней крупными буквами, и не за горами время, когда Джеймс о нем узнает. Если у него не хватает мозгов, его просветят. Она видит в Джеми не более чем стартовую площадку, перевалочный пункт накануне более крупных и блестящих побед. Она из тех девиц, что отсосут роуди, чтобы проникнуть за кулисы, а потом свалят перепихнуться с вокалистом. Однако она умеет себя поставить – так умеет, что запудрила мозг даже умудренной опытом миссис Кили. Но мне, мне ей это не удалось – и судя по выражению, мелькнувшему на лице мистера Кили, ему тоже.

– По крайней мере, сегодня она вела себя со мной цивильно, – заключаю я, и одна часть меня сейчас вполне чистосердечна, другая часть меня неумолимо искренняя. – То, как она со мной разговаривает, Джеми, задевает, просто пи… ну, ладно, не стоит, правда? Она твоя невеста, базара нет, и я не собираюсь ее критиковать. Я просто хочу, чтоб она к нам не лезла.

Я залезаю в машину, перелезаю через Сина и прижимаюсь лицом к окну. Теперь небо более резкого оттенка, будто порох заставил его очнуться от задумчивости. Такси сворачивает на Парк-Роуд, открывая мне новую картину ночи. Я пытаюсь упорядочить звездную россыпь в рисунки и узоры, а издалека до меня доносятся беспорядочные залпы. Братки испытывают пушки. На Принцесс-авеню водворяется тишина, когда мы движемся мимо бесконечных рядов заброшенных домов с ветхими крышами, уступающими круговороту, который в конце-концов приведет к возрождению, но стоит нам проехать через перекресток, выбрасывающий нас на Кэтрин-стрит, прочь из этой дыры Токстифа, как улица вдруг оживает голосами дешевых девчонок, их клиентов, забулдыг и мародерствующих подростков, бегущих по неведомым дорогам в беззаконную, сумасшедшую ночь. Я люблю этот город. Очень люблю. Я охуенно люблю его.


ГЛАВА 5 | Низость (Brass) | ГЛАВА 7