home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 8

Милли

У Токстифа десятки лиц, и самое мое любимое это то, что показывается сразу после полуночи. Улицы молчаливы, и с них исчезает опасность, они чуть сдобрены подвыпившими старичками, радостно ковыляющими домой – позволяя жизни естественно утекать от них, достойно и аристократично. Даже кучки уличных пацанов, что сбиваются под фонарями, словно светлячки, кажутся мирными и безмятежными. Все предчувствие насилия и опасности покинуло их тело, оставив их ссутулившимися и бездумными. Токстиф спит.

Я топаю по тротуару и плаваю в том, что меня окружает. Папу много лет тревожило то, что эти убогие улицы не вызывают у меня страха, но ничего с этим не поделаешь. Я не могу бояться, когда знаю, что ничто плохое мне здесь не угрожает. Я знаю это.

Я засовываю руку в карман, вылавливаю кокос, заряжаю по ноздре с ногтя и закуриваю сигарету. Окидываю назад голову и выдыхаю в иссиня-черный свод, мерцающий каруселью звезд.

Легкий порыв ветра швыряет мне под ноги газету, она несколько мгновений хлопает там, потом улетает прочь от меня. Время идет. Закуриваю еще одну.

Рыгающее черное такси нарушает мертвую тишину, останавливаясь выгрузить пассажиров. Силуэты стоят и совещаются между собой, затем они рванули через дорогу и пропали. Такси срывается с места так же стремительно, как остановилось, описывает поворот, и его проглатывает ночь. Токстиф снова беззвучен. Я заряжаю по ноздре еще раз, запечатлеваю в памяти ночное небо и продолжаю свой путь.

К тому времени, как я добираюсь до Смиртдауна, у меня заканчиваются сигареты, поэтому я нацеливаюсь в круглосуточный. Вереницы студенток чапают домой, морды красные, треплются, робко хихикают в этой своей дурацкой студенческой манере. Они заскакивают в фаст-фуд-заведения и выскакивают оттуда словно ошалелые летучие мыши, а в это время на тротуаре стайки девчонок-подростков в спортивных штанах и пижамах, причем некоторые не старше десяти лет, подстерегают одиноких прохожих.

Очередь в магазин вытянулась аж до дороги. В ней студенты, хулиганские мальчишки, торопящиеся таксисты, но больше всего там девочек-подростков с трагично умудренными жизнью лицами, чего не скажешь про их тела. Я подхожу к самому началу и сую пятерку в руку молоденького сомалийца. Химия внедрила в меня непоколебимую уверенность, что он не слиняет с денежкой.

– Возьми нам двадцать «Мальборо Лайтс», будь другом, пожалуйста.

Он сердито хмурится, но денежку берет. Жду его у стен и строю глазки какой-то прыщавой проститутке – кожа да кости, глаза мутные, зато губы и грудь все еще полные и вызывающие. Из-под майки с опушкой выглядывает напрягшийся сосок, провоцирующий в моей пизде трепет.

– Эй, подруга, – каркает она, дергая соседку. – Одолжи нам фунт до дома доехать и все такое?

Призрак не готов к тому, что происходит дальше.

– У меня есть идея получше, – сияю я улыбкой. – Я угощу тебя выпивкой, если хочешь.

Что-то непонятное сверкнуло в ее мутных глазах.

– Чо?

– Можно забуриться в «Джэлонс», который через дорогу, поприкалываться, пожрать чего-нибудь. Не против? Давай – будет круто.

У нее отваливается челюсть.

– Пиздишь?

– Нет! Я интересуюсь, ты не против сходить выпить. Тебе решать. Мои ребята меня опрокинули. И скажу тебе абсолютно честно, меня реально ломает идти домой. Только что выяснилась, что мой старый парень, оказывается… да не важно. Зачем мне тебя грузить. Но пошли сходим, ты как думаешь?

– Охуела, – перебивает она. – Совсем с дуба ниибацца рухнула.

Теперь она встала на ноги, ест меня своими остекленевшими глазами. Осознание, что она вот-вот съебет, вгоняет меня в панику. Мне неохота домой. Мне хочется, чтоб вечер тянулся вечно.

– О К – я тебе заплачу, – шепчу я. – Сколько скажешь, столько заплачу. Давай, можно пойти в парк, ты и я. Я тебе сделаю приятно.

Она резко приближает ко мне свое лицо, и я отшатываюсь от вони у нее изо рта. Ее глаза кипят в своих орбитах. Мой подбородок опускается мне на грудь, и я чувствую, как в животе сосет и возникает тоскливое ощущение чего-то плохого и знакомого.

Она уходит прочь, бормоча и покачивая головой, костлявая задница вихляет в спортивных штанах.

– Дура, – ору я ей вслед. – Дура.

Лезу в карман за куревом. Ни одной сигаретки. Собираюсь встать в очередь, но вспоминаю о моем сомалийце. Смотрю: его вот-вот обслужат.

– Сигареты берешь? – кричу я, – Возьми мне еще журнальчик, если можно. «Клаб» или «Эскорт» – сойдет.

Моя грудь сжимается, напоминая мне, сколько яду я сегодня уже загнала себе в легкие. Мне потребуется несколько дней, чтобы оклематься от такого количества курева – дней. Вся очередь неожиданно поворачивается в мою сторону. Скалится на что-то за моей спиной. Двое пацанов одобрительно свистят. Я оборачиваюсь через плечо, рассчитывая увидеть только что познакомившуюся пару, вцепившуюся друг дружке в рожу, но вижу лишь пустую дорогу. Тут до меня доходит. Они пялились на меня. Но с чего? Я утыкаюсь подбородком в грудь и внимательно изучаю пол. Проходит несколько секунд. И тогда я спрашиваю себя, какого хуя я здесь делаю, но вот я уже на ногах.

Темнокожий парень подходит и отдает мне пачку сигарет, я опять все вспоминаю.

– Ээм, журналов не было, солнышко. Он старается не смотреть мне в глаза.

– Да, нет же, были. Я всегда их тут беру. Но не важно. Опустив голову, он вручает мне сдачу и разворачивается

на сто восемьдесят. Ему еле удается убежать с должной скоростью. Пожимаю плечами, закуриваю и отправляюсь в Смиртдаун, где шум и краски медленно рассасываются во всеохватывающую черноту.

Бреду. Время идет. Зажигаю еще одну и, не докурив, швыряю ее в канаву, сопроводив ее схаркнутым простудным шариком.

Сворачиваю на повороте и слышу урчание двигателя. Медленно оборачиваюсь. Тусклые фары крадутся в сотне ярдов от меня. Иду дальше, высоко вскинув голову, расправив плечи и напустив на себя нарочитую самоуверенность, но как бы ни старалась оторваться от этих, свечение и шум двигателя никуда не деваются. Кто-то преследует меня. Инстинктивно я схожу с главной дороги и сворачиваю на жилую улицу, ища среди рядов теснящихся веранд признаки жизни. Все спят. Мчусь вдоль следующей улицы, и у меня прихватывает живот от радости при виде желтого света, что сочится на тротуар из людной гостиной. Фары все еще на хвосте. Не желая рисковать тем, что дойду до конца улицы и наткнусь на еще один ряд сонных домов, я замедляю шаг, но вместо того, чтоб повторить мои действия, машина подъезжает ближе. Она гудит низким дизельным гулом четырехколесного привода. Сую руку в карман и крепко сжимаю в кулаке ключи, уперев большой и указательный пальцы о самый острый, вооружаясь импровизированным ножом. Игла страха нарушает кокаиновый туман, и сердце начинает колотиться в темпе отбойного молотка. Под пальто в ключичную впадину натекает лужица пота.

Теперь машина ползет вровень со мной, и водитель глядит прямо на меня. Он наклоняется и может разглядеть мое сведенное судорогой паники лицо. Ему видно, как тревожно вздымается и опадает моя грудь, вылетающий изо рта пар учащенного, поверхностного дыхания. Скрип автоматического окна расщепляет ночной воздух, и я чуть не падаю в обморок от страха. Цепенею, топчусь у ярко освещенного окна и, очень медленно, закуриваю сигарету. Уголком правого глаза вижу часть высунувшегося лица, схваченного лентой света из дома. Лицо белого мужчины.

– Но мне это не грозит, нет? Вляпаться в подобную опасность. Я к тому, что в этом то вся разница между мной и девочки вроде нее. Они идут гулять, слетают с катушек, а потом чешут домой и рассчитывают, что их приятели или какой-нибудь на хуй мистер самаритянин за ними присмотрят. Таких девок и надо учить. Так ты говорила?

Я круто разворачиваюсь. Син перегнулся через пустое пассажирское кресло своего «шогуна». С его точеного лица смеется пара зеленых глаз.

– Ты козел! Какого хера ты…

– Садись.

Он открывает дверь. Я залезаю, плотно захлопываю ее.

– Ты… Ты полный гандонище! – наконец, прорывает меня. – Чего ты на хуй затеял?

– Чего я затеял? – переспрашивает он, его глаза в удивлении расширяются. – По-моему, это мне надо спрашивать у тебя. За каким хером ты поперлась домой через Токки в это время суток?

У него хриплый от химии и курева голос.

– Ээ, тормознись на минутку! Ты ехал за мной от самого Токстифа?

– Мы же проезжали мимо тебя в том ебучем такси, вспоминаешь? Я и Кев. Ты ж еще ниибацца не совсем отошла, нет? Устроилась на тротуаре ниибацца, прямо как бомжиха.

Черная ссадина. Два силуэта. Это было вчера, нет – или позавчера? Мысль об этом вызывает у меня подташнивание. Пытаюсь стереть ее из блока моей памяти и озираюсь по сторонам. Мое дыхание оставляет след на полуоткрытом окне.

– Е-мое, девочка, о чем ты думала?

Сгусток ярости раздувается у основания моего горла, высасывая воздух из легких и запуская струйки адреналина мне в ноги и в голову. Я разворачиваюсь, не спеша, и смотрю прямо ему в лицо.

– Не хуй читать мне лекции, я тебе не какая-то там имбецильная студентка, – заявляю я, чувствуя, как злоба стискивает и скручивает мне лицо. – Я, еб ты, знаю район не хуже тебя, мудозвон сопливый.

Он невольно вздрагивает, у него отвисает челюсть. Он не сообразит, чем ответить.

– И даже вдруг если бы я была дурой, какое у тебя ниибацца право пытаться меня учить?

– Учить тебя?

Теперь он пришел в себя и прячет секундной давности шок за деланной задиристостью.

– Ага, напугал меня, чтобы что-то там мне доказать, так ведь?

– Милли – ты о чем, девочка?

Он опускает голову на грудь и выставляет перед собой ладони.

– Ты. И твои ебучие игры.

– Игры? Учить? Уроки? Ты гонишь прямо как будто ты реальная ниибацца коксовая дура. В смысле, у тебя чистая паранойя, дитенок.

– Паранойя?

– Все верно, милая – и я тебе еще кое-чего скажу, ладно? Если бы я не знал, что ты марафонилась коксом так, как ты сегодня, я бы ниибацца ни за что на свете не разрешил бы тебе сидеть у меня и так как ты на нас выебываться.

Он снова откидывается назад, качая головой и стараясь произвести впечатление обиженнного. В ответ я фыркаю.

– А вот теперь сбавь чуток скорость, а – и усвой, что ни одна сука не станет на тебя катить бочку. Я видал, как ты ковыляешь по тротуару, и вид у тебя как у потасканной крэковой блядищи. Кева я не захотел по твоему поводу припрягать, так что я от него отделался и вернулся за тобой. Я волновался за тебя ниибацца, нет? На прошлой неделе девчонку изнасиловали. Тебе это ни о чем не говорит?

Он в отчаянии качает головой.

– И я сам раза четыре превышал скорость, ё. Правами рисковал, чтоб съездить тебя найти, а дождались мы от тебя только хамства

Теперь в глазах у него обида, настоящая обида..

– И я извиняюсь, что перепугал тебя – но должен был я убедиться, нет? Нельзя же садиться на хвост к девчонке и пугать ее до усрачки, правда?

Я поерзала в кресле. Вот тут я не пойду на попятную. Затянувшееся молчание, нарушаемое лишь звуком моего дыхания. И тогда он подталкивает меня локтем.

– А походка у тебя дай боже, кстати. Почти решил, что ты вышла на работу.

Он опускает голову и игриво проводит пальчиком по моему носу. Мне хочется и дальше злиться на него, но я не могу. Он подхватывает меня за подбородок, заставляя мои губы, вопреки своему желанию, улыбнуться.

– Брось, – говорит он, заводя двигатель. – Давай отвезем тебя домой. Заскочим ко мне, я тебе выдам пару снотворных. У тебя сердце колотится – отсюда слышно.

Нет, хочется сказать мне, вези меня сразу домой, но я пожимаю плечами, позволяй ему везти меня куда хочет.

Машина набирает скорость.

– По-твоему, никто из вас не прихватил мою сумочку?

– Нет, солнце. Насколько я в курсе, нет. Какие-нибудь карточки надо заблокировать?

Он сует мне сотовый.

– Не, никогда не ношу их при себе.

Чувствую приступ неподдельного сожаления, что никогда не увижу те фотки. Кроме них в сумке не было ничего ценного. Возле своего дома он глушит двигатель и приглашает меня зайти. Я отказываюсь этаким «я реально заеблась и мне надо поспать» голоском, что на секунду у него вытягивается лицо. Он поджимает губы и выскакивает. В неожиданно наступившей темной тишине пустой машины, воспоминания вечера складываются у меня в голове, снова захлестывая меня параноидальной трясучкой. Весь синовский гон насчет спасения меня от опасности улиц просто хуевый отмаз. Незачем меня искать. Он думал, что ему нужно было поиметь меня еще тогда, вечером, у него в квартире. Он бы меня трахнул, если бы ребята не подтянулись тогда, когда они подтянулись. Вот так все и бывает. Но незачем было ездить меня искать. Он увидел, как я сижу на тротуаре, и решил, что ему представился второй шанс, вопросов нет. В общем, новость такая – у него не было шанса.

Вылезаю наружу, и ветер хлещет по моим голым ногам будто мокрым полотенцем. Подхожу к переду машины и наклоняюсь к теплу капота. Закуриваю сигарету и обдумываю ситуацию. Если уйду сейчас, то меня сочтут нервной – или, что еще хуже, застенчивой. Но если разрешу ему отвезти меня домой, а именно этим я и занимаюсь – значит дать ему полный вперед, сказать ОК.

Время идет. Ловлю себя на том, что спрашиваю себя, добралась ли благополучно до дома маленькая Сьюи. Надеюсь, с ней все хорошо. Мне не следовало делать с ней такие штуки, неважно, насколько сильно она от меня их ждала. Это было неправильно. Закуриваю еще одну сигу. В окне высоко наверху включается и выключается свет, затем, спустя несколько секунд, материализуется Син. Он шествует важной походкой, недокуренный косой свисает у него из уголка. И, еб твою мать, выглядит он ниибацца потрясно. Клянусь, если бы это был не Син, если бы это был кто-то еще, незнакомый парень, которого я склеила в клубе, я бы тащилась за ним через весь город. Моя пизда пухнет от абсолютного желания. Я схватываю и обуздываю его. Не стоит в этом месте спускать с цепи животные инстинкты.

– Схавай вот эти, – говорит он, вручая мне две таблетки и бутылку холодной, как лед, «Волвик». Он, что, реально считает меня настолько тупой? Жду, пока он отвернется, и ныкаю колеса в карман.

– Прости, что я так долго. Забыл, куда сунул эти фиго-винки. Вставят, возможно, не сразу, но спать будешь как ребенок. Зопиклон. С самой Родни-стрит. Ни похмелья, ничего. Чистые, что пиздец, ё.

Он протягивает мне косой и запрыгивает на место водителя.

– Погнали, – кричит он, высовывая голову из окна. – Добьешь здесь.

Открываю пассажирскую дверь и сажусь. Его глаза опаляют воздух в пространстве между нами.

– Послушай – спасибо тебе за все, Син, но я лучше прогуляюсь. У меня мандраж. Мне надо пройтись, чтоб сбросить часть этого драйва.

Я ищу на его лице признаки возражения, но не нахожу. Если что и есть, то это облегчение.

– ОК, дитенок. Как тебе самой лучше. По-моему, в этом районе вполне безопасно. Иди по Роуз-Лэйн, ага? – он бросает взгляд на часы. – В это время суток студентов все еще до черта. К тому же, если честно, в моем состоянии водить не стоит.

Я в шоке. Сердце вот-вот лопнет. Какого хера…

– Тебе тепло? Не хочешь прихватить пальто?

– Нет. Мне отлично, пасиба.

– Мобильник не выключай, дитенок?

Я киваю. Финальной затяжкой добиваю косяк и швыряю его в ночь. Рефлекторно съеживаюсь от холода.

– Слышь, ё, я ниибацца дам тебе пальто, а ты как хочешь…

Он выскакивает на гравий и топает к багажнику. В нем нетипичный для Сина бардак, вперемешку свалены диски, карты, дождевики и шерстяные пальто.

– Ты никогда не производил на меня впечатление походника, – говорю я, вытаскивая компас.

– Ааа, ты знаешь… – оправдывается он и кажется несколько смущенным. – Полезно для организма и все такое.

– И для души.

Пожимая плечами, он отмахивается от моего замечания и выуживает тяжелую брезентовую штормовку с капюшоном и густой меховой опушкой. Накидываю ее поверх собственного пальто. Рукава достают чуть ли не до колен.

– Ни за что.

– В каком смысле «ни за что»?

– У меня вид, будто я только что сбежала с Парк-Лэйн.

– Именно. Так что если затеешь опять заняться философствованием на тротуаре, потенциальные насильники и прочие дважды подумают, прежде чем к себе соваться.

– Но, Син, вот скажи, если я засеку какую-нибудь малолеточку, что чешет домой – пьяная и прямо сама напрашивающаяся? Ты мне разрешаешь с ней пошалить?

Набрасываю капюшон на голову, и Син закатывается громовым хохотом над абсурдностью зрелища. Я выпутываюсь из пальто, сую его обратно в багажник и решительно складываю руки.

– Ни за что. Ни за что не пойду по Роуз-Лэйн в подобном одеянии. Рискую быть схваченной и побитой до полусмерти, за что большое тебе спасибо.

Он просто стоит и ржет, ласково разглядывая меня, а потом одним неуловимым движением его глаза сужаются в похотливые щелочки, искажающие все восприятие времени и места, стирающие все заслоны в моем теле. От меня остается лишь вакуум – зияющий, жаждущий, умоляющий, чтоб его заполнили.

Он подходит ближе. Чувствую, как мои глаза расширяются и засасывают его внутрь. Он целует меня, глубоко и крепко. Отшатывается назад, когда в лицо ему ударяет луч фар проезжающей машины, а потом он целует меня снова, заглатывая мои губы в свой рот, как будто он решил вдохнуть целиком всю мою ниибацца душу. Мне хочется прекратить это. Мне так сильно хочется это прекратить – но я беспомощна. Само понятие о правильном и неправильном утрачено в чистой смоле желания. Все, на что я способна, это отдать себя ему. Сдаться.

Он обхватывает меня одной рукой и шепчет: «Ты ниибацца красивая», а потом исследует мою поясницу, выпуклость бедер, грудной клетки, расширяющейся от бешеного стука моего сердца, прокачивая секс сквозь мои вены, повсюду, через кожу на голове, вниз по позвоночнику, шаря по моему животу, резко захватывая солнечное сплетение и изучая влагу подмышек и, боже мой, это перебор. Ниибацца перебор. Все эти ощущения и телесные эмоции, захлестывающие меня и оглушающие меня, низводящие меня до уровня просто чувства, комка удовольствия. Вдруг он отпускает меня, оставляя меня оцепенелой и бессловесной, задыхающейся как собака. Он делает шаг назад, наши взгляды свирепо сталкиваются, потребность потрахаться сжигает его лицо, потом стремительно угасает и сменяется чем-то иным, неуловимым и настолько просто пиздец далеким, что секунду я уверена, что он может развернуться и уйти, и жуткая пропасть распахивается в моей утробе. Он ошеломил меня желанием, столь всеохватывающим и опасным, что если он теперь меня бросит, вот так вот, если он повернется и уйдет, у меня взорвутся мозги. Он опять подвигается ближе, и я беззастенчиво вздыхаю, и снова его руки обвивают меня, сдавливая мое тело так, точно он задумал раздавить его, а его язык, ощупывающий каждый дюйм у меня во рту, постукивающий по зубам, деснам и морщинистому нёбу, и я чувствую свой вкус у него на губах – кокос, алкашка и пизда, а потом он толкает меня к машине, и мое лицо резко сворачивается набок в холод панели, и даже несмотря на то, что я не могу разглядеть его лица, я знаю, что написано на нем, когда ладонью он проводит по другой моей щеке и закрывает мне обзор. Его язык змеится по оголенной длине моей шеи, и он сует пальцы мне в рот, зарываясь во влажную плоть щеки и растягивая их, словно он желает на хуй порвать мне лицо на куски, и я чувствую, как моя пизда растекается и сокращается, обильные влажные потоки мчатся по моим бедрам, впитывая ночь словно сырая губка, и стоит мне подумать, что я больше не выдержу, что мое тело может взорваться, он отстраняется и нежно целует меня в губы, выбрасывая меня в другое измерение, и некоторое время мы тихи и близки, будто давние любовники.

Он снова крепко хватает меня и запускает ладони в пряди спутанных волос, оттягивая мою голову назад так, что мой взгляд упирается в небо, где обрывки облаков бесцельно дрейфуют в мерцающем своде, и я не в силах сглотнуть, и опять я податлива и крохотна, когда этот сильный мужик вжимает свой твердый, словно стальной, член прямо в меня и расстегивает джинсы, и, Господи Иисусе, меня выебут прямо здесь и сейчас, под светом разбитого уличного фонаря. Но тут он проводит языком по моей щеке и на ухо приказывает:

– Зайди в машину.

Его голос отчищен от всех эмоций, а я чувствую, как он резонирует у меня глубоко-глубоко в пизде и паникую, что если наслаждение усилится, я могу потерять сознание. Потеряю сознание и пропущу фейерверки ебли.

Я на заднем сиденье, а мои ноги торчат из открытой дверцы. Я лежу вот так, распластавшись словно блядь, голые ноги раздвинуты широко. Широко раздвинуты и ждут его. Он стоит, держится руками за крышу, поглощая разворачивающееся действо, глаза безумные, дыхание частое, изо рта идет пар, и я абсолютно пиздец голая, голая и дрожу, раскрыв для него ноги. Он благоговейно смотрит на мое тело и на мою пизду, поблескивающую в жирном уличном свете, и бля, у меня же не осталось сил, и абсолютно все стало ничем, кроме сокрушительного мгновения едкого желания.

Потребность быть грязной и униженной стремительно раздувается, и потребность быть выебанной, выебанной жестко и быстро заслонила передо мной все остальное. Я подтаскиваю его к себе. Секунду он сопротивляется, отшатывается и стаскивает куртку, невозмутимый, собранный и сексуальный, просто жопа, но я больше не в состоянии держать себя в руках. Мне не нужно всяких ебучих стрип-шоу. Я хочу его хуя, ради бога, как можно глубже себе в пизду. И вот я набрасываюсь на него, сдираю с него рубашку и рывком стягиваю джинсы. Его член выпрыгивает на волю, и я инстинктивно разеваю рот на его совершенную охуительную красоту. Ловлю его взгляд и притягиваю его вниз, к его паху, покачивая головой в немом изумлении, когда он подрагивает и пульсирует в свете от разбитого фонаря над нами, который выхватывает набухание вен, подчеркивая его невероятную длину и блестящую бархатистость выпуклой головки. Он пытается потрогать меня, но я агрессивно отвожу его руку.

– Подожди, – приказываю я. – Хочу еще чуть-чуть на тебя посмотреть.

И я устраиваюсь на сиденье, спиной к холодному оконному стеклу, и упиваюсь им на расстоянии, а в это время запашок у меня из пизды расходится словно туман. Хватаю его ладонь и притягиваю к моей пизде.

– Смотри, что ты натворил, – говорю я и провожу его испачканными в слизи пальцами себе по губам, под носом, по всему его лицу.

– Господи, Милли! – рванул он ко мне. – Мне надо тебя выебать, милая. Пожалуйста. Дай я тебя выебу.

Я удерживаю его еще секунду, глаза пригвоздили его к месту, упиваются им.

– О, это я тебя выебу, Син. Я тебя выебу так, как тебя никогда в жизни не ебали.

Я седлаю его и заглатываю его член, каждый пульсирующий и негнущийся его дюйм. Я жестко и торопливо скачу на нем, он стонет и урчит, его руки и зубы заняты моими сиськами, тянут, тискают, кусают, сосут, сосут до кровоподтеков. Я прыгаю резче и резче настолько, что ноги начинают уставать под ним, но, он подхватывает меня за талию и замедляет мой темп, беря на себя инициативу, двигая мною выпадами бедер, быстро и умело, и все начинает плыть, но я пока не готова кончить. Мне надо его глубже, надо грязнее. Мне надо абсолютной униженной выебанности – быть выебанной и попользованной во все отверстия, всеми способами, словно дешевая уличная блядь. Я хочу, чтоб он сделал мне больно.

Я поднимаюсь с него и забираюсь обратно на сиденье. Окна совершенно запотевшие, машина пропитана тяжелым зловонием секса.

– Так ОК, – говорит он, переводя дыхание.

– Выеби меня по-другому, – приказываю я. – Выеби меня в жопу.

Он проводит рукой по своей истекающей потом голове и бормочет что-то, глухое и грязное. Делает шаг из машины и высвобождает ноги из джинсов. Лицо бешеное и дикое. Я откидываюсь навзничь и привлекаю его на себя, его толстый твердый хер упирается в мягкую плоть моего живота, и чистая ебучая сила и красота его обнаженной мужественности не сравнима ни с чем, что мне доселе доводилось видеть. Мне никогда никого так жадно не хотелось. Я бы за это убила. Я целую его глубоко и торопливо, а левой рукой дотягиваюсь до его хера и направляю себе в анус. Ни слюны, ни смазки – боль почти невыносимая, и я безумно дергаюсь назад. Кажется, что будто все мое тело раздирают надвое – будто он вогнал в меня раскаленное докрасна лезвие. Он выходит и извиняется, нежно целуя меня в щеку. Устремляется обратно в глубь моей пизды, но я напрягаю мышцы и выталкиваю его наружу. Обхватываю ногами его широкую прокачанную спину и, потянувшись снова вниз, заставляю его вернуться в мое заднее отверстие. Я хочу эту боль. Я хочу ее как можно больше.

– Выеби меня, – шепчу я, – выеби меня как блядь. На сей раз ему ничто не мешает. Он испускает низкий гортанный стон и долбит меня жестоко и эгоистично, без чувств или сантиментов. Между нами нет ничего, помимо сырого физического желания и мародерства. Боль ошпаривает все мое тело подобно бензопиле, продирающейся сквозь мои внутренности, и я больше не в силах терпеть эту боль, это разрывание, ошпаривание и вторжение, но тут, мало-помалу, неумолимо она ослабевает и растворяется в нечто чужеродное, требовательное и настолько охуительно чудесное, что мне на глаза навертываются слезы, и из ниоткуда эти взрывы, один за другим в голове, так что я забываю, где я, а когда вспоминаю, он спускает в меня. Стремительные густые залпы малафьи орошают и облизывают мне внутренность, и я тоже кончаю, сгустки наслаждения, хлынувшие из некого внутреннего сердца, а потом все утекает прочь, теряя объем, словно проколотый воздушный шар, и явившееся на смену отрезвление расползается по нам совсем нежданно-негаданно. И какой опустевшей и испачканной я чувствую себя. .

Мы сидим, отодвинувшись друг от друга на фут, уставившись на падающий натриевый свет, тяжело дышим и истекаем потом, и мне кажется, что меня затягивает в безнадежный, тоскливый и мертвенный вакуум. Видимо, он уловил мое состояние, ведь он обхватывает меня рукой и придвигает к себе. Я вырываюсь и оглядываюсь, сдерживая гигантские, трясущиеся ручьи слез. Что-то страшное происходит со мной. Что-то непостижимое. В тот миг, как он вынул из меня хер, он высосал из меня душу. Торопливо и застенчиво одеваюсь, прикрывая свое тело, словно он чужой мне человек. Встречаю его встревоженный взгляд, и по щеке у меня сбегает слезка. Накидываю пальто и открываю дверь.

– Милли, – говорит он. – Так быть не должно.

Но так и есть. Есть. Еще один взгляд, и я ушла.

Нацеживаю себе бокал скотча, заряжаю длинную дорогу кокоса и набираю горячую ванну с пеной. Присаживаюсь на крышку унитаза, подтягиваю колени к подбородку и осторожно смакую виски. Ненавижу скотч и изо всех сил стараюсь подавить рвотный рефлекс, но едва он попадает мне в желудок, как начинает искрить и тлеть подобно любому другому виски. Погружаюсь в ванну, так чтоб мне не пришлось смотреть на мое грязное, преломленное в воде тело, раскинувшееся передо мной. Даю кокаину стереть из моей головы все мысли и чувства. Теперь не осталось ничего, кроме смутного ощущения не совсем трезвого противоборства. Время идет. Вода остывает. Добавляю еще горячей. Добиваю виски, на сей раз вкус не такой гадкий, и медленный ожог распространяется по мне.

Я опускаю веки и забываю. Вода смягчает и успокаивает мои распухшие дырки, очищая меня, забирая засохшие истечения растраченных жидкостей, принося помилование и отчуждение. И тогда я медленно и плавно соскальзываю в странные и бессвязные кокаиновые сны.

Бум-бум-бум в меня в груди встряхивает меня от дремы. Подскакиваю, хватаясь за сердце, и воздух с резким свистом вырывается из легких. Делаю глубокие, осторожные вдохи, сердце бьется потише. Вода остыла, по коже бегут мурашки. Встаю из ванны, от усилия перехватывает дыхалку и, заметив свое мутное отражение в запотевшем зеркале, осознание содеянного ударяет меня словно сжатый кулак. СИН.

ТЫ ЕБАЛАСЬ С СИНОМ.

Сердцебиение возвращается, мощное и учащенное.

Господи, Милли, что же ты наделала? Провожу ладонью по молочной ширине зеркала, отражение недобро таращится на меня, точно некая уродливая дурная примета. Зачем, Милли? Зачем?

Насухо вытираюсь, заворачиваюсь в папин махровый халат и ковыляю наверх. Папа оставил свет у себя в кабинете. Наливаю себе еще виски, падаю на диван, некоторое время так лежу, уставившись в никуда. Постепенно темнота и тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, начинают охлаждать меня. Я чувствую себя разобщенной с окружающей обстановкой, будто я наблюдаю комнату сквозь окно. Скольжу по пространству глазами в поисках объекта, образа, что вытолкнул бы меня из этой абстракции, но все отступает еще дальше и дальше. Меняю дислокацию, щелкаю выключателем светильника, и меня закидывает в иное измерение. Теперь окружающие вещи ни с того ни с сего стали наступать на меня, требуя внимания, путая мои мысли. Вытаскиваю из-под шторы газету, швыряю голову на колени, упиваясь каждой картинкой, заголовком и подзаголовком, не рискуя поднять глаза на съеживающую комнату. Прочитываю газету по второму разу, затем кладу ее на пол, и медленно, боязливо набираюсь храбрости оглядеть комнату. Стены сердито возвращаются на место.

Скрещиваю ноги, потом развожу их. Скрещиваю обратно и тогда слетаю на пол, позволяя себе смириться с тем фактом, что я не чувствую себя нормально. Но паниковать тут не с чего. Дыши глубже. И отпустит.

Становится хуже.

Голова начинает выдает очереди хаотичных мыслей. Секс с мистером Кили. Отрубленная детская нога плавает в Мерси. Расплавленная кожа, сползающая со скул. Сильно шлепаю себя по лицу. Соберись – приказываю я себе, не распускайся, Милли – и не думай. Включаю телевизор и фокусирую тяжелый взгляд на двух мужиках: муже и любовнике какой-то там абсурдно жирной девки двадцати одного года, и ненадолго становится полегче, затем неожиданно физиономии тают в расплавленно-желтом, и сердце трепыхается точно птица в силке. Я подскакиваю и глубоко втягиваю в себя воздух. Все хорошо, уверяю я себя, с тобой все хорошо. Допиваю остатки виски, усаживаюсь на подоконник и сосредотачиваюсь на том, чтоб думать и вести себя как можно нормальнее. Несколько минут мне это удается, но потом я ловлю свое отражение в зеркале над камином: глаза ошалевшие и чужие, рожа на десяток лет старше. Я не в порядке. Я теряюсь. Происходит нечто очень-очень неправильное.

Я рассекаю по гостиной, пять шагов вперед, четыре назад, решаю, идти или не идти будить папу и признаваться. Но в чем признаваться? Что тебя вот-вот тряханет кокаиновым передозом. Нет! Это не говори. С тобой все замечательно.

– Со мной все замечательно, – вслух сообщаю я себе, передергиваясь от хриплого скрежета химии в собственном голосе. Хожу еще немного. Пять шагов вперед, четыре назад.

– Я О-К. Я О-К. Налево, направо, налево. Налево, направо, налево, – громко напеваю я. С чувством блаженного облегчения соображаю, что движение замедляет меня, утомляет. Наконец-то. Долго ждала и на хуй дождалась. Садись. Выпей еще. Курить. Вот что надо. Одна сигарета, и я буду в полном порядке.

Моя куртка переброшена через перила в холле. Ныряю в карман и выуживаю пустую сигаретную пачку. Сердце бум-бумкает в центре солнечного сплетения. Где эти ебучие «Мальборо Лайте», которые покупал мне парнишка в магазине? Копаюсь снова, зарываюсь в глубину подкладки, впадая в полное отчаяние. Ничего. Флэшбэком вижу, как срываю с себя одежду, готовая упасть на спину у Сина в машине, широко раздвинув для него ноги. Вижу, как пачка сигарет вылетает наружу – хуй знает куда. Какая разница? Так тебе пиздец и надо, Милли. Так тебе и надо.

Но мне необходимо покурить, быстро – хоть сигару. Подрываюсь в папин кабинет. Я знаю, где он их хранит. Обхватив голову, чтоб она не раскололась надвое, падаю на колени у его письменного стола. Верхний ящик заперт, но я точно знаю, что свои «чобитас» он прячет там, и, не успев подумать, открываю замок его ножом для бумаги, и вот он открылся, и я нашла коробку с сигарами, и там лежат не сигары. В ярости вываливаю его на пол, все еще надеясь, что найдется какой-нибудь с ними тайник, но взамен вижу бумаги. Цепенею и чувствую головокружение, когда письма и фотографии вплывают в мой фокус, и медленно, совсем медленно я осознаю, насколько страстно, безумно я хотела бы, чтобы я не натыкалась на них. И вот я валяюсь и задыхаюсь на полу, утонувшая в мерцающем слайд-шоу слов, правды и лжи, а я отдаюсь во власть этой болезненной потрескивающей волны, вздымающей мое тело, выталкивающей меня куда-то в черноту и пустоту.


ГЛАВА 7 | Низость (Brass) | ГЛАВА 9