home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

— Ну, ваше благородие, — покачал круглой, большой, как арбуз, чубатой головой казак. — Рассказал ты мне тут роман! Читал я как-то француза Дюма, пацаненком сопливым еще — так тот слабак по сравнению с тобой!

— Вы мне не верите? — Саша и сам бы не поверил, расскажи ему кто-нибудь еще пару недель назад такое.

— Почему не верю? В Расее и не такое бывает…

Беглецов привезли в небольшую станицу, стоящую над рекой, под вечер. Поглядеть на спасенных собралось все без исключения население маленького казачьего поселения — женщины, дети, старики, свободные от службы мужчины. Все, кто не был занят дежурством на воздвигнутых вокруг этого «форта» укреплениях или в таких же, как Митяй и Егор Коренных, разъездах. В тысячах верст от Родины казаки привычно несли свою службу, начинавшуюся с рождением и завершавшуюся лишь смертью…

Российские власти, осваивающие новый для себя край, не оригинальничали, поступая по привычной, проверенной столетиями схеме: первыми на новых землях Империи селились природные воины и первопроходцы — казаки. Так было в шестнадцатом столетии, когда Россия впервые шагнула за Каменный Пояс — Урал, в необъятную Сибирь, так было в семнадцатом и восемнадцатом, когда покорялись Империи оренбургские и киргизские степи, в девятнадцатом, когда под крыло двуглавого орла легли Кавказ, Туркестан и далекие Маньчжурия и Америка… Сейчас, на исходе двадцатого, линии казачьих крепостей протянулись уже по южноафриканской саванне и индийским джунглям, надежными цепями приковывая к Империи новые земли. Казаки всюду приходили первыми, чтобы остаться навсегда. А уж за ними шли хлебопашцы и лесорубы, врачи и учителя, чиновники и полицейские, чтобы новая провинция ничем не отличалась от любой российской губернии. И если когда-нибудь и предстоит Империи уйти с этих земель, то казаки уйдут последними.

Гостей встретили радушно, разместили в лучшей хате, накормили до отвала, напоили, напарили в баньке, стоящей над высоким берегом Логара, словно над каким-нибудь Тереком или Уссури… Нашелся и медик — фельдшер Лемехов, оказавший первую помощь бедняге фон Миндену. Единственное, чем не мог помочь поручику станичный атаман Шуров, так это — связью с Кабулом.

— Понимаешь, ваше благородие, — чесал в стриженном ежиком седоватом затылке пятидесятилетний мужик: на его погонах с одним просветом не было звезд,[14] но вышел он явно из нижних чинов. — Линию телефонную протянули — чин чинарем, как полагается, да местные вот…

— Перерезали?

— Какой там перерезали! Вообще провода сняли в двух местах! Сразу версты по две. Да вместе со столбами, понимаешь? Дерево у них тут, вишь, на вес золота! А столбы наши — как манна небесная. Где мне напастись столько? Опять же, спецов вызывать надо из Кабула, чтобы все, как полагается, врыли да навесили… А к каждому столбу казака не приставишь, чтобы нагайкой эту шелупонь отгонял, понятное дело. Посоветовали мне в Кабуле умные головы заминировать подходы к линии, да нешто ж мы изверги какие? Не по-христиански это — души людские из-за проволочек да деревяшек в распыл пускать. Вот и живем по неделе-другой без связи.

— А радиостанция?

— Радиостанция… Тоже что-то с ней случилось. Не то лампа какая сгорела, не то проводок какой отошел. Я вот тебя хотел спросить: не рубишь, часом, в этой хреновине электрической? Увы, радиотехника и для Саши была темным лесом…

— Но мне просто необходимо быть в Кабуле! — горячился он. — Дело государственной важности!

— Тут все — государственной, — опять чесал затылок казак. — Да не переживай ты: завтра снаряжу я тебе конвой до Кабула. Как барин, с ветерком покатишь! Тут делов-то — сорок верст вдоль речки.

— На конях?

— А ты что, драгун, — прищурился казак, — верхами-то не умеешь?

— Почему не умею… Я кавалерист. Николаевское заканчивал.

— Молодцом! Наш человек! Только без коняшек обойдемся в этот раз. Митяя Коренных брательник вернется из дозора — заряжу я тебе конвой, как полагается — на вездеходе. Домчитесь с ветерком под броней. А то зверьки что-то зашевелились — далеко от станицы не отойдешь. У соседей вон из Лазаревской на той неделе отару угнали, у нас — тоже покушались, да спугнули мазуриков пастухи.

— Откуда, — вздохнул атаман. — Наши местные у дальних воруют, а их местные — у нас. Восток, понимаешь. У соседа красть Аллах запрещает, а не у соседа, если он неверный — можно. И рук за это не рубят. Наши с нами «вась-вась» зубы скалят, в сакли свои зовут плов-кишмиш кушать, шароп хлебать. Знают, что если что — камня на камне от их кишлаков не оставим, боятся.

— Приходилось?

— Поначалу было дело… Пошалили, помнится, тут, двоих у нас порезали… Вот и пришлось показать нехристям что к чему. По-нашему, по-казачьи. Вмиг присмирели, прислали своих старцев на переговоры, пощады запросили. И вышел промеж нами договор: они к нам не суются, и мы их не трогаем. Вот, третий год соблюдают. Да и нельзя уже — родня.

— Как так? — опешил Саша.

— А вот так! — блеснул лукавым глазом есаул. — Казаков много холостых приехало. А у них тут — девок куча. Всех замуж не выдать — мужиков не хватает, даже если по четырех на одного, как у магометан водится. Сперва один местную засватал — вон их кишлак, через речку, — указал атаман в окно. — Посудили, порядили, да и окрутил их поп наш, отец Геннадий. Конечно, первой молодую, как водится, окрестить пришлось — Аксиньей…

— Разве можно?

— Да им-то без разницы! Лишь бы лишний рот спихнуть. Пришлось, разумеется, всем обществом скинуться на калым отцу Аксиньиному. Тут с этим строго. Десять баранов пришлось отдать да мануфактуры разной, того, сего… Торгуются эти горцы, как черти! Оружие с патронами клянчили, но я сразу сказал: нет, голубчики, не получите, и не просите. Чтобы нас и из нашего же тульского выцеливали? Нельзя… А там пошло — только поспевай самогон на свадьбах трескать. Так что, почитай, треть станичных баб — из местных. А и что? Они чернявенькие, да и у наших тоже гнедую или сивую поискать еще. Казачки, одним словом.

— А как же обычаи?

— Какие такие обычаи? Ты про паранджи, что ль? Ерунда! По первости дичились, правда, а потом — глядя на наших, поснимали одна за другой. И не зря, скажу! Красавицы, как на подбор! Не прогадали ребята! Мой младшенький тоже за речку заглядывается. Ох, чую, внучки у меня будут смуглые да вороные!

— А девушки как же?

— А вот с девушками — ша, — прихлопнул ладонью по столешнице есаул. — Тут без баловства. Казачки только за казачков замуж идут. Ну, или за русаков вроде тебя, если приглянется. Нам свой род казачий распылять нельзя.

— Но ведь дети афганских девушек…

— Тоже казаками будут. Настоящими казаками. Православными.

Видя, как посуровел казак, Саша понял, что задел собеседника за живое, и предпочел сменить тему:

— А чем вы здесь занимаетесь?

— В смысле? — опешил собеседник, настроенный, видимо, отстаивать свою точку зрения до конца и уже подобравший необходимые аргументы.

— Ну… В России казаки в основном занимаются крестьянским трудом… земледелием, то есть…

— И мы хлебопашествуем, — степенно кивнул атаман. — Как и пращуры наши.

— Здесь?

— А что? Конечно, пшеничка здесь не очень родит… Как в Оренбуржье примерно. Но вот кукуруза — прямо сама прет. Солнышко ей здесь пользительнее, чем у нас, говорят. И на корм, и на зерно пускаем. Превосходная, скажу я, культура!

Бежецкий чувствовал себя не слишком подкованным в агрономии и предпочел отшутиться:

— Ну, слава богу, не конопля.

— Да и для конопли здесь — рай, — откликнулся простодушный казак, но тут же поправился: — Это в смысле масла и рогожи. Законы мы блюдем. Неукоснительно. Нельзя — значит нельзя. И соседям намекнули, на всякий случай. А то они такие, понимаешь… Это уж нам совсем ни к чему.

— Но ведь с водой здесь плохо! Туземцы бедствуют.

— Это потому что по старинке у них все. В мечети своей помолятся и ну тяпкой — кетменем по-ихнему — землицу ковырять. А то — на волах. Прямо как при царе Горохе! И поливают как? Арыки отводят от реки, а воды в них — кот наплакал. Грязная, мутная, с песком… И пьют ее же. А мы что?

— Что?

— Сразу же выписали инженера, — удовлетворенно откинулся на спинку венского стула, жалобно хрустнувшего под ним, есаул. — Да не из Кабула — таких тут и нет совсем, — а из самого Туркестана. И он нам тут пробурил две скважины. Глубиной метров на триста каждая. Водица течет, — он причмокнул, — чистый нарзан! Батя мой легкими скорбен был (покури тютюну — табак здесь тоже, кстати, родится еще тот! — с его лет полсотни), а тут враз выздоровел. С водички да воздуха здешнего!.. Да ты, ваше благородие, спишь совсем! — заметил наконец патриот новой родины, что собеседник его совсем клюет носом. — Ну, утро вечера мудренее. Женка моя, Прасковья Африкановна, тебе в горнице постелила…


* * * | Кровь и честь | * * *