home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 46

Три долгих часа Джованни рассказывал старому монаху историю своей жизни. Несколько раз рыдания прерывали его печальную повесть. Старец все время молчал, он отпустил руку Джованни, но слушал с таким участием, что юноша находил в себе мужество продолжать рассказ.

Поведав о дуэли и приговоре, послушник добавил:

— И я отдал Елене ключ от маленького шкафчика, обременив ее поручением, которое сам не смог выполнить, предав доверие человека, которому стольким обязан!

Послушник глубоко вздохнул и продолжил:

— На другой день меня отправили на военную галеру, выходящую дозором в Средиземное море, и там приковали к скамье вместе с пятью другими гребцами. Нас было около двухсот человек, все осужденные преступники. Условия на судне были таковы, что даже самые закаленные не выдержали бы больше двух или трех лет. Должен признаться, батюшка, что я мечтал о смерти. Но провидение, должно быть, рассудило по-своему, так как случилось страшное несчастье, которое стало моим путем к спасению.

Я жил в аду страданий и отчаяния почти восемь месяцев, когда в ужасной битве турки потопили наш корабль. Вода заливала галеру со всех сторон, и мы, несчастные рабы, прикованные к скамьям, кричали, как животные под ножом, когда один из надсмотрщиков, благослови его Господь, сжалился над нами. Он начал отпирать замки наших цепей. Мое место было в первых рядах, и потому мне удалось спастись, прежде чем судно затонуло. Я прыгнул в море и с Божьей помощью сумел схватиться за обломок корабля. Много часов спустя меня выбросило на незнакомый берег, где я потерял сознание. Очнулся я уже в маленькой монастырской келье. Волны прибили обломок к острову Крит, и рыбаки, которые меня нашли, по кандалам на запястьях поняли, что я галерный раб. Вместо того чтобы отдать меня в руки венецианских властей острова, они доставили меня в православный монастырь. Монахи пожалели меня, а их настоятель объяснил, что население Крита настроено враждебно к венецианцам, исповедующим католическую веру. Он взял на себя смелость и оставил меня в обители.

Так как мне нельзя было выходить за пределы монастыря, большую часть времени я проводил в чтении и молитвах в маленькой часовне, посвященной Богородице. Я никогда не был ревностным христианином, и вера моя не отличалась совершенством. Но меня тронула старинная икона Девы Марии, которую я увидел в той часовне. Меня неудержимо тянуло к ней, и все больше часов я проводил, созерцая образ, созданный знаменитым русским иконописцем Андреем Рублевым. Однажды, когда я, погрузившись в печальные раздумья о своей прошлой жизни, смотрел на икону, я почувствовал, что она источает необыкновенную благодать. Дева Мария словно смотрела на меня и говорила: «Не печалься, я — твоя мать и люблю тебя, несмотря на твои грехи и преступление, которое ты совершил».

Голос Джованни дрогнул от переполнявших его эмоций, юноша замолчал, а потом снова продолжил:

— Отче, я разрыдался точно так, как сейчас. Ужаснулся своему греху и почувствовал беспредельную любовь к Матери Божьей. Долго я плакал один в тиши часовни, раскаиваясь в преступлении. Затем пришли монахи, на вечернюю службу. И в первый раз сердце мое открылось навстречу божественной литургии. Я ощущал безмерную радость. Когда вечерня закончилась, я пошел к игумену и поведал ему свою историю.

Он сурово осудил мои грехи, но нашел слова утешения и сочувствия для кающегося грешника. Следующие несколько недель я улучшал знание греческого языка, а настоятель учил меня основам православной веры. Затем, с его согласия, я решил принять православие. О, я испытал чудесные мгновения, чувствуя, как Божья благодать осеняет меня!

Старец ничего не ответил. Он слушал исповедь Джованни и тихо молился по четкам.

— Я не знал, что делать, — продолжил послушник. — С одной стороны, мне неудержимо хотелось назад в Венецию, чтобы вновь увидеть Елену, хотя я знал, что это чрезвычайно опасно. А с другой — я чувствовал потребность вернуться к своему наставнику и признаться ему, что не сумел выполнить его поручение. Но отец-настоятель разубедил меня, опасаясь, что я могу попасть в руки венецианцев, контролирующих Адриатику. Он также считал, что Елена исполнила мою последнюю просьбу. Надеюсь, он прав.

Однажды игумен подошел ко мне и сказал, что очень обеспокоен. Слишком много людей знало о моем пребывании в маленьком монастыре, и отец-настоятель боялся, что властям вскоре тоже станет об этом известно. Он предложил мне отправиться на гору Афон вместе с тремя другими братьями. Афон, как и остальная часть Греции, находился на территории Османской империи, и можно было не опасаться, что там меня схватят венецианцы. Я с радостью принял предложение, ибо чувствовал, что мне тесно в монастырских стенах.

Вот так я попал на Афон. Монахи, с которыми я путешествовал, отправились в монастырь Симона-Петра. Тамошний настоятель вошел в мое положение и разрешил пожить на странноприимном дворе, где останавливается множество паломников. Через несколько недель трех монахов посетил их соотечественник с Крита, художник Феофан, известный не только своим мастерством, но и набожностью. Он слышал обо мне и попросил разрешения встретиться со мной. Я рассказал ему, как икона Богоматери кисти Андрея Рублева обратила меня в православие и что мне нравится писать образа. К моему удивлению, художник предложил научить меня иконописи и даже показать, как пишутся иконы Богородицы в русском стиле. Я согласился с радостью и смирением. Семь месяцев я постигал у непревзойденного мастера умение изображать святые лики. Затем он покинул монастырь Симона-Петра и отправился в другой, где его попросили расписать церковь и трапезную. Я хотел было последовать за ним, но почувствовал непреодолимое желание остаться в обители Симона-Петра. Чем больше я делил тяготы монашеской жизни с братьями, тем сильнее мне хотелось стать одним из них. Я открыл свое сердце отцу-настоятелю, который поддержал мое стремление и разрешил стать послушником. В день праздника Благовещения я впервые облачился в монашеское одеяние. Каждый день я писал иконы, вместе с остальными монахами участвовал в службах и послушаниях.

Джованни замолчал, чтобы набрать воздуха в легкие, закрыл на несколько мгновений глаза и дрожащим от усталости и волнения голосом закончил свой рассказ:

— Последние три года я постоянно обращался к Господу, моля его о прощении, и писал иконы Божьей Матери. Я думал, что перевернул страницу моей прошлой жизни навсегда. Но когда настоятель сказал, что в моих иконах Богородицы слишком много «земного», мысль о том, что мне никогда больше не разрешат рисовать, так же мучительна для меня, как мысль о том, чтобы покинуть монастырь.

Он снова замолчал.

— И вот, батюшка, я пришел к тебе, чтобы ты пролил свет в мою душу, ибо я блуждаю в потемках. Считаешь ли ты, что Господь требует, чтобы я бросил живопись и принял постриг? Или мне следует продолжить рисование и забыть о монашеской жизни?

Джованни пристально вгляделся в морщинистое лицо, освещенное зыбким пламенем свечи. Он был уверен — слова, которые сейчас скажет старец, избавят его от дилеммы, мучающей его. В то же самое время вопрос о Елене воскресил давно похороненные воспоминания, и мысли юноши уже не были столь ясны, как раньше. Вернее, что-то случилось с телом и сердцем Джованни и поколебало его уверенность. Он был уже не тем человеком, который переступил порог хижины отшельника. Простые слова старца вернули юношу в прошлое, и Джованни понял, что по-прежнему одержим Еленой. Закончив рассказ, он задал вопрос по инерции, потому что именно за этим и пришел к старцу. Но в глубине души он смутно осознавал, что теперь спрашивать следовало не об этом. С волнением и нетерпением юноша ждал от старца Симеона ответа.

Несколько минут отшельник молчал. Затем поднял левую руку и указал на стол в нескольких шагах от послушника.

— Ты, должно быть, хочешь пить, сын мой. Вон там вода.

У Джованни на самом деле пересохло в горле, и он встал, чтобы напиться. Затем вновь подошел к старцу и сел перед ним.

Старик ласково улыбнулся.

— Теперь расскажи мне, зачем ты остался в монастыре и почему хочешь принять постриг?

Джованни на мгновение задумался.

— Чтобы, неустанно молясь, служить Богу.

— Хорошо. Но почему ты хочешь посвятить себя Господу?

— Потому что он всеблаг, и я не хочу тратить жизнь на поиски чего-то, что может погубить меня и других…

— Если я понял правильно, ты пришел в монастырь и хочешь там остаться из-за любви к Господу и из-за страха потеряться в мире?

— В некотором роде, да.

— В этом-то и кроется твоя проблема, Джованни.

Послушник взглянул на старца, широко раскрыв глаза.

— Страх перед миром на самом деле есть не что иное, как страх перед самим собой. А если ты боишься себя, твоя любовь к Богу всегда будет ограничена, и ты никогда не сможешь достичь конечной цели духовной жизни.

Старец умолк. Будучи не в силах дольше ждать, Джованни спросил:

— А… что это за цель?

— Обожение человека.

Послушник задумался над словами отшельника и попросил:

— Отче, расскажи мне об этом.

Старец закрыл невидящие глаза, словно искал ответа в глубинах своей души.

— В Писании сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его».[17] Богословы восточной церкви обосновали всю христианскую духовную жизнь этим фундаментальным положением.

«Бог сотворил человека по образу Своему» означает, что человек — единственное создание на земле, отмеченное печатью Божьей. Эта печать есть не что иное, как наш разум и свободная воля. Никто из животных не обладает разумом и свободной волей, и благодаря этим двум качествам человек может стать подобным Богу. Такое подобие даруется не сразу. Оно приходит через зов, возможность, стремление. Только благодаря этим двум Божественным дарам, разуму и воле, человек может захотеть стать подобным Богу. И с помощью милости Господней может достичь своей цели.

— Но разве в Писании не говорится о том, что грех наших прародителей заключался именно в том, что они захотели «стать как боги», поддались обольщению змея и вкусили запретного плода от древа познания добра и зла?

— Их грех был не в том, что они захотели уподобиться Богу, ибо все люди должны к этому стремиться. Грех Адама и Евы заключался в том, что они возжелали достичь подобия с Богом самостоятельно, без Божественной помощи, не пройдя тот путь, что уготовил им Господь. Именно поэтому они не должны были трогать плодов дерева, чтобы добиться причастности к Богу. Ибо пока плод незрел, Господь не позволяет его вкушать. Не потому, что боится соперничества с человеком, как утверждал змей! А просто потому, что человек не готов. Приближение к Богу — очень долгий процесс, который проходит постепенно, с постоянной помощью Святого Духа.

— Понимаю, батюшка. Но почему дерево назвали «древом познания добра и зла»?

— Полагаю, ты читал латинские переводы святого Иеронима, когда изучал богословие?

— Да.

— На самом деле правильный перевод — «древо познания завершенного и незавершенного». К сожалению, латинские богословы вслед за святым Иеронимом перевели это сложное понятие как «древо познания добра и зла». В результате первородный проступок человечества был понят как нарушение морального запрета, хотя на самом деле он являлся нарушением онтологических законов бытия. Потому как Господь создал человека незавершенным, но наделил его желанием стремиться к завершенности. Это желание побуждает человека искать Бога и становиться подобным Ему. Постепенный переход от «незавершенного к завершенному» — или, как сказал бы Аристотель, «от возможности к действительности» — осуществляется благодаря человеческому разуму и посредством свободной воли, в соответствии с определенными онтологическими законами. Они ведомы только Богу, и было бы безумием пытаться преодолеть этот путь без Божьей помощи и веры в Божественное управление.

Старец замолчал, а затем продолжил с новой силой в голосе:

— Постоянное, основное искушение человека, неправильно названное неудачным термином «первородный грех», состоит в желании обрести Божественное всемогущество, не очистив вначале свое сердце и разум. Это необходимое очищение, которое позволяет могуществу проявляться в любви. Но подобное очищение требует глубокого погружения в себя, в самые потаенные уголки нашей человеческой сущности, потому что именно в наших сердцах происходит встреча с Богом. Как сказано в Писании: «Царство Божье внутри вас». Вместо того чтобы довериться Господу, словно дети, всецело предаться в Его руки и искать Бога внутри себя, мы отвергаем Его помощь и пытаемся добраться до небес собственными усилиями, подобно строителям башни Вавилонской. Но из-за этого искушения гордыней, желания всемогущества, которое уводит человека от его истинной цели, мы не должны забывать, что конечная задача духовной жизни — приближение к Богу. Мы все призваны — и в этом состоит величие человеческой жизни! — стать подобными Богу.

— Не означает ли это, что мы обретем Божественную сущность и приравняемся к Создателю?

— Вовсе нет. Христианство — не пантеистическая философия, согласно которой душа индивидуума сливается с Природой или Душой Вселенной. Бог в своей сущности всегда будет недостижимым для человека. Мы можем познать Бога, желать Его и приобщиться к Нему только через Его энергии.

— Как это?

— Бог — совершенно иной. Он — тайна, которую может познать только Он сам. Но, движимый любовью, этот трансцендентный Бог решил явить себя и разделить свою сущность с созданиями, сотворенными Им самим и которые существуют только в Нем и благодаря Ему.

Это приобщение к Божьей сущности и есть то, что Дионисий Ареопагит называет Божественной «силой», а Григорий Палама — Божественными «энергиями». Эти «энергии» присутствуют в начале и конце создания. Таким образом, все существа, сотворенные по образу Божью и наделенные разумом и волей, призваны участвовать в приобщении к Господу и обрести богоподобие. Это обожение означает приближение к Богу и в то же время сохранение непохожести Бога и человека. Человек не может стать единым с неописуемой Божественностью. В этом-то и кроется тонкость христианской доктрины, почти непознанная и непонятая.


Глава 45 | Пророчество Луны | Глава 47