home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VIII

На протяжении трех лет после того, как в марте 1953 года Джонни принес присягу в качестве сенатора Соединенных Штатов, мать Реймонда трудилась как пчелка, добиваясь для него признания в Сенате и официальном Вашингтоне, приучая журналистов узнавать его в лицо. Все это делалось в порядке подготовки к его переизбранию; коротко говоря, шла расчистка местности. Дело продвигалось медленно. В это трудно поверить, но, отсидев в своем офисе почти половину первого срока, Джонни Айзелин все еще оставался одним из наименее известных членов Сената. Так оно и шло до апреля 1956 года, когда мать Реймонда решила, что пора переходить к решительным действиям.

Утром девятого апреля Джонни появился в помещении для брифингов Пентагона, где вскоре должна была состояться предусмотренная графиком пресс-конференция министра обороны. Вместе с ним там оказались два друга, представляющие газеты Чикаго и Атланты соответственно. Сначала все трое выпили кофе. Джонни как бы между прочим спросил, что они собираются делать этим утром. Журналисты ответили, что дожидаются еженедельной пресс-конференции министра, назначенной на одиннадцать часов. Джонни задумчиво заметил, что никогда не присутствовал на настоящей, большой пресс-конференции. Он был такой незаметный, застенчивый, приятный, явно злоупотребляющий виски маленький сенатор, что один из журналистов добродушно пригласил его остаться с ними, за что совершенно непреднамеренно обеспечил себе получение спустя три недели премии от своей газеты в размере 250 долларов.

К этому времени все относились к Джонни настолько несерьезно, пусть даже прессе в Вашингтоне он уже был хорошо известен, что если его присутствие и было замечено, никто не увидел в этом ничего необычного. Тем не менее сразу после пресс-конференции даже те писаки, которые этим утром не приближались к Вашингтону ближе чем на пятьсот миль, в один голос заявили, что стояли рядом с Джонни, когда тот высказывал свое знаменитое обвинение. Авторы передовиц, сотрудники ежеквартальных журналов, иностранные корреспонденты и множество других людей, имеющих отношение к масс-медиа, потратили уйму времени, извели огромное количество бумаги и все вместе заработали бешеные деньги, описывая то удивительное утро, когда на пресс-конференции какой-то сенатор выплеснул в лицо министра обороны свою боль и свое негодование.

Встреча, проходившая в помещении в виде амфитеатра, хорошо освещенном для удобства ведущих съемку операторов, с большим количеством мест для корреспондентов, началась как обычно. Министр, седоволосый, напыщенный человек, известный своим ужасным характером, появился на помосте в сопровождении пресс-секретарей и прочел заранее заготовленное заявление, представляющее собой официальный еженедельный обзор того, как происходит интеграция национальных сухопутных, морских и военно-воздушных сил. Закончив, он с мрачной подозрительностью спросил в микрофон, есть ли у кого-нибудь вопросы. Отозвалось обычное число тех, кто получил инструкции не давать министру покоя. Вопросы неторопливо следовали один за другим; корреспонденты прощупывали почву, на предмет того, не удастся ли «раскачать» министра на одно из тех возмутительных высказываний, которые, оскорбляя людей, не только заставляли их покупать больше газет, но и заодно позволяли обозревателям выискивать крупицы важной информации. Министр на эту удочку не попался. Когда между вопросами начали возникать все более долгие паузы, он заерзал, собираясь встать, откашлялся и совсем уж был готов сбежать, но тут из центра зала донесся громкий голос, дрожащий от негодования, но храбрый от сознания долга:

— У меня вопрос, господин министр.

Министр устремил взгляд на незнакомца, возмущенный тем, что тот не мог раньше задать свой идиотский вопрос.

— Кто вы такой, сэр? — резко спросил он.

Он научился вежливости с прессой после множества недоразумений, по большей части очень неприятных, ставших результатом того, что его слова безбожно перевирали.

— Я сенатор Соединенных Штатов Джон Иеркес Айзелин, сэр! — прозвенел тот же голос. — И мой вопрос настолько серьезен, что от вашего ответа может зависеть судьба безопасности нашего народа.

Джонни постарался выкрикивать эти слова не слишком быстро. В результате, не успел он еще закончить, как все журналисты в зале уже уставились на него с выражением неуемной жажды сенсации, общей для всех них эмоции.

— Кто? — недоверчиво переспросил министр.

Его голос, усиленный электронной аппаратурой, прозвучал как брачный призыв гигантской совы.

— Оставьте свои увертки, господин министр! — прокричал Джонни. — Оставьте увертки, будьте любезны!

Министр имел нрав тирана и до того, как стать государственным деятелем, был представителем одной из царствующих деловых династий.

— Увертки? — взревел он. — Черт побери, что вы несете? Что за чушь?

Это высказывание само по себе, пусть даже состоящее всего из нескольких слов, мгновенно отвратило учреждение, называемое Сенатом Соединенных Штатов, от симпатии к министру на весь оставшийся срок его пребывания на своем посту, причем совершенно независимо от того, что именно спровоцировало это высказывание. Первый неписаный закон Соединенных Штатов Америки гласит, что никто и никогда, никогда, никогда не должен в присутствии прессы разговаривать в таком тоне с любым сенатором, в каком бы комитете тот ни состоял.

У всех присутствующих в зале представителей прессы, до которых дошло, каков официальный статус Джонни, голова пошла кругом при мысли о подтексте этого лобового столкновения между двумя выдающимися торговцами ходовым товаром, поставляемым газетами, журналами, радио и телевидением. Это был один из тех судьбоносных моментов, которые предвещают гигантский взлет тиражей. Одна половина присутствующих, у которых скука сменилась дрожью предвкушения, торопливо гасила сигареты, другая половина нетерпеливо закуривала; на всех лицах проступило выражение жадности.

— Я сказал, что я сенатор Соединенных Штатов Джон Йеркес Айзелин. У меня на руках список двухсот семи человек, относительно которых министру обороны известно, что они состоят в Коммунистической партии, и которые тем не менее продолжают работать в этом министерстве и формируют его политику.

— Что-о-о-о?

Чтобы перекричать возбужденный ропот голосов в зале, министр был вынужден выразить свое изумление усиленным микрофоном воплем.

— Я требую ответа, господин министр! — закричал Джонни, размахивая над головой пачкой зажатых в руке бумаг; его голос звенел, точно серебряная труба справедливости.

Свекольно-красное лицо министра стало фиолетовым. Он тяжело задышал и вцепился в микрофон, как будто собираясь запустить им в Джонни.

— Если у вас, господин сенатор, и в самом деле есть такой список, — прорычал он, — то, черт побери, принесите его сюда. Дайте мне ваш список!

— Нет, вы не получите этот список, господин министр. Я глубоко сожалею, но вынужден заявить прямо перед всеми присутствующими, что мое доверие к вам исчерпано.

— Что-о-о-о?

— Это больше не вопрос внутреннего расследования Министерства обороны. Боюсь, вы упустили свой шанс, сэр. Теперь ответственность возьмет на себя Сенат Соединенных Штатов.

Джонни повернулся и вышел из зала, оставив за спиной хаос.

На следующий день, до макушки набитый сведениями, почерпнутыми из книг и газет (он заучивал их на протяжении предыдущей недели), проставив в графе «расходы» сумму в 250 долларов, Джонни должен был появиться в телевизионной программе под названием «Защитники нашей свободы». Обычно она служила витриной для самых консервативных членов правительства. Опросы зрителей неизменно подтверждали ее низкий рейтинг, и она оставалась на плаву лишь благодаря тому, что компания-спонсор в целом считала ее полезной. Еще бы, весьма приятно принимать участие в обеде с важными еженедельными гостями. На этот обед, которым сопровождалось каждое шоу, вице-президент компании по особым поручениям обычно приглашал нескольких надежных друзей, чтобы продолжить дискуссию об уже существующих и могущих возникнуть в ближайшем будущем проблемах правительства и проблемах с правительством, причем проблемах более или менее, скажем так, специфического характера.

Джонни пригласили на это шоу, потому что он был одним из двух сенаторов, с кем вице-президент по особым поручениям еще ни разу не обедал, а вице-президента по особым поручениям ни в коем случае не следовало недооценивать.

Однако ко дню своего появления на шоу Джонни стал едва ли не самым популярным государственным деятелем страны. После того, как пресса трубила о нем на протяжении тридцати часов, он превратился в объект необычайной важности с точки зрения не только этого, но и любого другого телевизионного шоу. Времени на то, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов, у телевизионщиков было совсем немного, и все же они умудрились дать во все городские газеты объявления на полстраницы, анонсирующие появление Джонни в прямом эфире.

До этого момента мать Реймонда предоставляла событиями развиваться естественным образом, но теперь настала пора вмешаться. В семь тридцать утра Джонни был отправлен на прогулку. В час дня она с сожалением сообщила телевизионщикам, имеющим отношение к сегодняшнему шоу, что связаться с ним нет никакой возможности, поскольку он слишком занят подготовкой к тому, что может стать одним из самых важных сенатских расследований. Услышав эту новость, телевизионщики дрогнули. Спонсор тоже дрогнул. Пресса была близка к тому, чтобы дрогнуть.

Вице-президент по особым поручениям, однако, оказался самым сообразительным. Быстро сориентировавшись, он попросил о встрече мать Реймонда и немедленно получил согласие. Она предпочитала проводить встречи такого рода в движущемся автомобиле, подальше от записывающих устройств. Мать Реймонда сама вела машину. Кружа по Вашингтону, собеседники очень быстро состряпали соглашение, которое гарантировало, что Джонни будет появляться в шоу «Защитники нашей свободы» «не менее шести и не более двенадцати» раз в год на протяжении двух лет, со ставкой в 7500 долларов за каждое появление, выплачиваемой компанией-спонсором. И в зависимости от того, будет ли он «оставаться в новостях», после каждых трех шоу соглашение может быть пересмотрено вице-президентом по особым поручениям и матерью Реймонда, в сторону увеличения или уменьшения ставки.

В результате, когда в семь часов вечера Джонни встретился перед телевизионными камерами с пятью журналистами, которые должны были участвовать в дискуссии, он чувствовал себя уверенным и бесстрашным. Естественно, обсуждались события вчерашнего дня; в целом прозвучали те же самые обвинения, правда, с одной существенной разницей, касающейся количества коммунистов в Министерстве обороны. Ниже приводится отрывок из записи, сделанной во время этой телевизионной передачи.

Сенатор Айзелин.Вчера утром я… уф… я несколько завысил… уф… число коммунистов в… Министерстве обороны. Заявляю, что мне доподлинно известны имена… уф… пятидесяти восьми коммунистов, имеющих членские билеты своей партии. Их нужно вытащить на всеобщее обозрение из-под защиты Министерства обороны!

Джеймс Ф. Риан (газета «Стамфордский овод»). Значит, вам известны имена пятидесяти восьми коммунистов с членскими билетами… так сказать, абсолютных коммунистов… которые направляют политику Министерства обороны..? И что, у них действительно есть членские билеты?

Сенатор Айзелин.Да, есть… уф… Джим. Извините, что так вас называю. Вы такой известный репортер. Можно сказать, легендарный.

Джеймс Ф. Риан.Ну, что вы, я самый обыкновенный человек, как и все остальные. Так вы утверждаете, что существует пятьдесят восемь коммунистов с членскими билетами, которые направляют или помогают направлять политику нашего Министерства обороны?

Сенатор Айзелин.Ну… уф… Джим, я не хочу, чтобы у вас или… уф… у всего американского народа сложилось впечатление, будто в нашем Министерстве обороны… уф… всего пятьдесят восемь коммунистов. Просто мне известны имена лишь пятидесяти восьми.

Джеймс Ф. Риан.Мой долг задать вам один вопрос, я просто обязан сделать это, причем немедленно. В вашем списке есть сам министр обороны?

Сенатор Айзелин.В данный момент я отказываюсь отвечать на этот вопрос… уф… Джим. Уверен, вы понимаете, почему.

На этом программа была прервана по причине приостановки ее коммерческих прав, и это был оглушительный успех. Как мать Реймонда твердила Джонни с самого начала, дело не столько в проблеме самой по себе, сколько в том, как ее продать.

— Дорогой, ты был изумителен, от начала и до конца. Клянусь, просто чертовски изумителен, — заявила она ему после телевизионного шоу. — То, как ты преподнес им эти заезженные, избитые «новости»… Нет, клянусь Богом, я сама почти готова была возмутиться.

Она не стала расстраивать мужа и ничего не сказала о невольно возникшем всеобщем замешательстве, вызванном разнобоем в цифрах, которые она сама дала ему два дня назад. Ее более чем устраивало, что сенатор Айзелин втянул людей по всей стране в дискуссию о том, сколько именно коммунистов трудится в Министерстве обороны, а не о том, есть ли они там вообще. И самого Джонни тоже не волновало, сколько их в Министерстве, двести семь или пятьдесят восемь, вплоть до того дня, когда мать Реймонда вручила мужу речь, с которой он должен был выступить в Сенате 18 апреля.

В этой речи Джонни заявил, что в Министерстве обороны работает восемьдесят два сомнительных человека, начиная с тех, которых «он рассматривал как коммунистов», и заканчивая теми, кого можно отнести к группе «серьезного риска». На пресс-конференции, состоявшейся 25 апреля и созванной уже не усилиями команды Джонни, а по требованию прессы всей страны, мать Реймонда снова занизила цифру. Джонни сказал, что «живой или мертвый», он готов доказать, что в Министерстве обороны есть коммунист и не один, но что один из них точно является «шпионом враждебной иностранной державы, будучи по рангу выше всех других агентов, действующих в пределах Соединенных Штатов Америки».

После того, как он изменил цифры во второй раз, во время речи в Сенате, Джонни подняли на смех в сенатской курилке, и он расстроился, словно какой-нибудь молокосос, из-за того, что выглядел глупо перед своими приятелями. Когда мать Реймонда заявила, что меньше чем за месяц необходимо уменьшить число коммунистов с двухсот семи до одного, он не выдержал и взбунтовался.

— Какого черта ты заставляешь меня все время называть разные числа? — накинулся он на нее прямо перед тем, как должна была начаться пресс-конференция. — В результате я выгляжу чертовски глупо.

— Ты будешь выглядеть чертовски глупо, если сейчас не выйдешь к журналистам и не сделаешь то, что тебе сказано. Кто, черт возьми, они такие, эти писаки со всей страны? И что это тебе вздумалось изображать из себя специалиста, который вдруг начал понимать, о чем он толкует, черт побери?

— Ладно, успокойся, дорогая. Я всего лишь…

— Заткнись! Слышишь? И — марш туда! — рявкнула она.

Сенатор Айзелин оказался перед целой батареей микрофонов, камер и вопросов. Компания оказалась не менее внушительной, чем та, которая собирается ради встречи с президентом Соединенных Штатов.

— Живой или мертвый, я буду настаивать на этом одном, — заявил Джонни. — И если выяснится, что в данном случае я не прав, никто не осудит подкомиссию, если в дальнейшем она не будет воспринимать всерьез ни одно сделанное мной заявление.

Безусловно, вся эта чехарда с числом работающих в Министерстве обороны коммунистов вызывала подозрения и сбивала с толку, и все же мать Реймонда прибегла к этому приему совершенно сознательно, чтобы затруднить людям отслеживание чисел день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, на протяжении всего периода «выпуска на рынок нового продукта», когда сенсационные, но голословные утверждения Джонни обеспечили ему появление на первых страницах газет по всему миру. На то у матери Реймонда было две причины.

Во-первых, эта женщина всегда исходила из того, что от усиленных раздумий у американцев начинает болеть голова, и, следовательно, они всячески стремятся избегать их. Во-вторых, цифры основывались на документе, который министр обороны семь лет назад вручил председателю комиссии Палаты представителей. Там говорилось, что к концу Второй мировой войны 12 798 правительственных служащих, которые работали военными агентами запаса, были временно переведены в Министерство обороны. Потом это число сократилось до 4 ООО, и лишь 286 из них было «рекомендовано не привлекать к работе на постоянной основе». Однако даже из числа последних были уволены только 79 человек.

Мать Реймонда просто вычла 79 из 286; именно с этого числа и начал Джонни. Она внесла в документ еще одно небольшое изменение. В бумаге министра было написано «рекомендовано не привлекать их к работе на постоянной основе»; она же добавила к этому «поскольку они являются членами Коммунистической партии», что Джонни, в свою очередь, расширил до «они являются коммунистами с партийными билетами».

Вся эта чехарда по-прежнему немного смущала Джонни, и в конце концов он стал относиться к ней как к чистой воды жульничеству. В один прекрасный день, будучи в подпитии и слегка взвинчен, он отчасти потерял над собой контроль и принялся жонглировать числами в пределах одной речи, что было зафиксировано в отчетах Конгресса США за 10 апреля. Сначала Джонни заявил, что «в Министерстве обороны есть довольно внушительная группа активных коммунистов», потом выразился иначе, а именно — «их там много». После чего ему на память пришло число двести семь, и он сказал:

— Я вовсе не называл на пресс-конференции министра цифру двести семь; если мне не изменяет память, я сказал тогда «свыше двухсот коммунистов». — Вслед за чем торопливо добавил: — В моем списке пятьдесят семь имен коммунистов, работающих в Министерстве обороны в настоящее время. — И тут же снова отрекся от сказанного раньше: — Мне абсолютно точно известно о группе примерно в триста коммунистов, имевших личные контакты с министром обороны, а впоследствии уволенных из-за своих коммунистических взглядов.

После чего, истекая потом, точно борец в плохой физической форме, он плюхнулся на место, сам уже совершенно сбитый с толку.

Джонни знал, что, вернувшись этим вечером домой, получит хорошую трепку, и так оно и произошло. Мать Реймонда набросилась на него с такой яростью, что, пытаясь защититься и опасаясь, как бы жена попросту не избила его, он потребовал перестать манипулировать числами и остановиться на одном, которое он в состоянии запомнить. До матери Реймонда, наконец, дошло, что она чрезмерно напрягает супруга, так что у того и в самом деле крыша может поехать. В результате она остановилась на числе пятьдесят семь не только потому, что его был в состоянии запомнить Джонни, но и потому, что всем остальным ничтожествам это тоже было под силу, поскольку существует ровно пятьдесят семь видов консервов в металлических банках, и эти ценные сведения реклама умело вдалбливала в головы американцев на протяжении уже многих лет.

Где-то месяца через три Джонни купил матери Реймонда ящик джина — за то, что она сделала его «самым знаменитым человеком в Соединенных Штатах», причем слава его постепенно распространялась по всему миру. Элеонор провернула всю операцию настолько успешно, что спустя пять месяцев после его первого выступления на пресс-конференции комиссия Сената даже предприняла специальное расследование выдвинутых им обвинений, публичное расследование, в ходе которого были заслушаны показания общим объемом в три миллиона слов, причем позже Джонни утверждал, что треть этих слов произнес он сам.

Некоторые государственные деятели терпеть не могли Джонни и заявляли об этом публично, зато другие народные избранники, казалось, соглашались с ним. Правда, ближе к концу всей этой вакханалии они начали вилять, потому что тогда Джонни уже был окружен ореолом страха, который излучал прямо в глаза всех, кто к нему приближался.


* * * | Маньчжурский кандидат | cледующая глава