home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15

Земля!

— Земля!

Она выплыла из мрака, словно серый корабль-призрак из темного бушующего моря. Подгоняемый ветром и безукоризненно работающими дизелями, рейдер «Атлантис» добрался до островов Отчаяния.

— Земля!

Крик сразу же унесло ветром. Занимался тоскливый серый рассвет. Проснувшиеся матросы потянулись на палубу. Перед нами простиралась длинная темная полоса рифов. Озаренные первыми, еще бледными лучами восходящего солнца, они казались мрачными монстрами, высунувшими из воды свои уродливые головы. Тяжелые облака плыли медленно и низко, почти касаясь земли. Они иногда разделялись, открывая взорам черные конические вершины гигантского горного хребта. Бьющиеся о корпус корабля волны создавали облака мелких брызг, которые оседали на наших замерзших щеках, проникали под одежду, стекали в ботинки, и довольно быстро у нас появлялось ощущение, что ноги находятся в ледяной луже. Но мы были слишком взволнованны, чтобы обращать внимание на погоду, — все взоры были прикованы к берегу. После операции по минированию прибрежных вод в районе мыса Доброй Надежды мы еще не видели земли. А уж родной фатерланд и вообще находился на другом конце света.

По решению Рогге из прогретых солнцем районов Индийского океана мы пришли в эту пустынную область Антарктики, поближе к черно-белому безмолвию Кергелена.

Мы остро нуждались в пресной воде. После ухода из Германии прошло уже девять месяцев, и наши танки с пресной водой угрожающе опустели. Обычно в таких ситуациях помогает опреснительная установка, но она работает на угле, а уголь, расходуемый из балластных отсеков, снижал остойчивость рейдера.

Вода была везде, но на двадцати восьми миллионах квадратных миль Индийского океана нельзя было найти ни капли воды питьевой. Что же делать? Рогге, штурман и я извлекли на свет все карты и руководства, которые имели. Остров Принс-Эдвард был неприемлем из-за частых туманов и большого количества навигационных опасностей. Новый Амстердам и Сен-Поль также были неприемлемы, но по причинам противоположного характера — они находились на главных морских путях, а у нас не было желания оказаться застигнутыми врасплох забредшим туда британским крейсером. В конце концов мы выбрали Кергелен. Расположенная в районе, почти не посещаемом судами, эта группа островов имела бесчисленное множество бухточек и фьордов, где можно было спрятаться надежно и надолго. Раньше там работали норвежские китобои, но представлялось весьма вероятным, что в настоящее время там нет никого. К тому же благодаря немецкому судну «Газелле» у нас имелись подробные карты этого региона.

Итак, в начале декабря, в первое воскресенье Рождественского поста, жарким и влажным полднем мы изменили курс и повернули на юг. Линия горизонта мерцала в легкой туманной дымке, над нами раскинулся голубой купол неба, на котором не было видно ни единого облачка. Солнце светило вертикально вниз, обжигая обнаженные вспотевшие плечи и раскаляя палубу «Атлантиса». Мы шли по штилевому району, где ветра не тревожат неподвижное зеркало моря. Хотя зеркало все равно оставалось кривым, искажая облик нашего красавца корабля, отражая его изящный облик в виде гротескной карикатуры. «Атлантис» разрезал форштевнем воду, совсем не чувствуя сопротивления. Наш древнейший враг под килем оставался вялым и безжизненным. Если в зеркале появлялась тень, то причиной тому было вовсе не дуновение ветра, а некое изменение состава морской воды, тусклой и нездоровой, больше похожей на густое масло, чем на освежающую воду. Я поневоле стал присматриваться, не остаются ли на корпусе корабля пятна от вязкой субстанции, лишь по недоразумению названной водой. Таковы были декорации, когда Рогге после молитвы завел с командой разговор о предстоящем переходе. Нам выпало счастье снова увидеть землю, ощутить под ногами ее восхитительную твердость, порадовать легкие новой порцией свежего прохладного воздуха.

Свежий воздух! По мере продвижения на юг температура начала падать. Каждый новый день был холоднее, чем предыдущий. Вскоре мы позабыли о тропическом лете, окунувшись в разгар самой настоящей зимы. Кожаные пальто и куртки, некоторые из них — военные трофеи, изменили нашу внешность до неузнаваемости. Менялась погода, а с ней изменялся и окружающий нас пейзаж. Огромные темные столбы дождевых шквалов неспешно двигались над изрезанными гребнями волн, такими же зазубренными, как у волн в «Бесхитростной симфонии». [28]Ветер, теперь обычно западный, с каждым часом крепчал. Все началось с приятного дуновения ветерка, который постепенно усилился, перешел в легкий бриз и в конце концов загрохотал, завыл на все лады, исполняя безумный концерт, в котором «Атлантис» тоже стал инструментом, внося свой голос в общий диссонанс волн и ветра.

Мы подошли к «ревущим сороковым», стране штормов, которой восхищаются школьники и которую старые морские волки поминают кто злым, а кто и романтическим словом. Нам не понадобилось много времени, чтобы понять: все, что мы читали или слышали об этом районе, — истинная правда. Вокруг наших мачт, казалось, кружили все земные ветра, словно стремясь увлечь за собой корабль в гигантский катастрофический водоворот. С каждым часом море становилось темнее, а небо тяжелее. Облака неслись по небу с неправдоподобной крейсерской скоростью, а наш корабль ритмично взбирался на очередной гигантский гребень и рушился оттуда в бездонную пропасть, после чего все повторялось заново. Раненые сплошным потоком поступали в лазарет. Прочувствовав на собственной шкуре радости болтанки, я понял, что в рассказах старых моряков, бывавших в этих широтах, не так уж много преувеличений. Пока «Атлантис» взлетал, падал и раскачивался, меня выбросило из койки, проволокло по каюте, стукнуло о шкаф, потом снова протащило по полу и ударило о койку. Ящики вылетали из комода, как снаряды из пушки, попутно выбрасывая из себя все содержимое, посему довольно скоро моя каюта стала напоминать галантерейный магазин после налета. Но убирать было бесполезно, поскольку все моментально возвращалось на круги своя. В этом «море насилия» койки, причем тяжелые морские койки, разворачивало и срывало с мощных крюков, на которых они висели.

Для просвещения экипажа я ежедневно вывешивал на доске объявлений очередную главу триллера под названием «Факты о Кергелене». К сожалению, факты никого не могли порадовать. Острова получили свое название по имени неисправимого оптимиста — француза Ива Жозе де Кергелен-Тремарека. Этот командир фрегата решил, что открыл Австралию, и так обрадовался, что, не сойдя на берег, поспешил обратно во Францию, чтобы собрать полномасштабную экспедицию. В Бастилии, где он находился после провала дорогостоящего проекта, он придумал другое имя для своего детища — остров Отчаяния.

Следующий посетитель оказался более удачливым. Им был капитан Кук. И с 1776 по 1873 год здесь промышляли китобои и охотники на тюленей. Они использовали остров для отдыха во время рейсов, которые длились до трех лет. Но если не считать китобоев, охотников, а также изредка заходящих на острова военных кораблей всех наций, острова оставались необитаемыми до тех пор, пока некий господин Босьер, имевший, по всей вероятности, много денег и мало здравого смысла, не решил выращивать здесь овец. Для этого он взял в аренду у французского правительства изрядный кусок территории. Через несколько лет он вернулся во Францию, лишившись здоровья и богатства, но так и не вырастив овец.

Вот в такой рай мы и пришли: омываемый ледяными водами неприветливый берег, покрытый плотной пеленой тумана. Даже кораблю здесь не нравилось — он жалобно скрипел и стонал.

В девять часов утра на корабле прозвучала боевая тревога. Даже если остров был необитаемым, рисковать не стоило, и мы навели орудия на берег. Постепенно низкий хребет стал виден более отчетливо — угрожающее непривлекательное нагромождение черных скал. Его мрачное одеяние слегка оживляли лишь редкие вкрапления серого цвета — другие геологические породы — и зеленые пятна мха. Но пока мы наблюдали за тем, что еще пару недель назад было всего лишь точкой на карте, а теперь превратилось в унылую череду угрюмых вершин и монотонных равнин, наши души воспарили, а сердца наполнились радостью. Даже безжизненные острова оказались милы нашим сердцам. Все-таки это была земля!

Поток приказов. Звяканье машинного телеграфа. И вот, наконец, громыхая цепью, в воду с громким всплеском рухнул якорь — впервые за двести пятьдесят суток!

Впереди располагалось узкое бутылочное горлышко — вход на защищенную якорную стоянку, где мы собирались обосноваться. Это укрытие называлось Газеллехафен, по имени обследовавшего ее немецкого судна. Справа по борту тянулся низкий мыс. Мы знали, что где-то за ним некогда находилось поселение китобоев и охотников, и Рогге опасался, что англичане могли его снова занять, разместив там наблюдательный пост и радиостанцию. И я был назначен главой отряда, которому предстояло высадиться на берег и провести разведку территории за мысом. Если там действительно находилась британская радиостанция, мне было приказано внезапно захватить ее, не дав противнику шанса поведать миру о нашем прибытии. На нас была гражданская одежда, поскольку мы выдавали себя за обычных безобидных рыбаков, и для правдоподобности мы приготовили для высадки на берег захваченный норвежский вельбот. В нем мы замаскировали автоматы — их было легко достать, но заметить с берега было невозможно. А под одеждой спрятали пистолеты и ручные гранаты. Мы рассчитывали, что такая маскировка поможет нам подойти достаточно близко к противнику, если, конечно, таковой на острове имеется.

Рогге пожелал нам удачи, и мы направились к берегу. Морская вода своим спокойствием (но не температурой и цветом) напоминала тихоокеанскую лагуну.

По мере приближения мы внимательно осматривали берег, напряженно вглядываясь в серые камни, глыбы гранита, отлогие склоны холмов. Неожиданно старшина-рулевой схватил меня за плечо и прошипел прямо в ухо:

— Что-то двигается на берегу.

Назад дороги не было. Мы быстро запустили двигатель и на максимальной скорости понеслись к берегу, каждую минуту ожидая начала стрельбы. Это означало бы, что война достигла и этих далеких широт. Но ничего не произошло. Мы обогнули мыс и увидели небольшую открытую долину с четырьмя или пятью хижинами, стоящими у подножия холма. Хижины располагались в некотором удалении от скал, были хорошо освещены и казались абсолютно безжизненными. Один из домиков был снабжен совершенно неуместной в данных условиях верандой, словно кто-то перенес в Антарктику швейцарское шале. Потом мы заметили фигуру, неуверенно двигавшуюся вдоль кромки воды и явно наблюдающую за нашим приближением. Это определенно было то самое «нечто, движущееся на берегу». Матрос, сидевший в носовой части вельбота, достал автомат и навел его на странную фигуру. Ничего не происходило.

— Быть может, это звучит безумно, — сказал старшина-рулевой, — но мне кажется, что этот парень пьян. Или спятил.

Мы продолжали наблюдать. Напряжение нарастало. Но вот «пьяницу» (или «психа») осветило солнце, и все сразу стало ясно. Это был великолепный образец морского льва. Мы вернули автоматы в укрытие на дно лодки. А потом достигли берега. Просто достигли берега? Пожалуй, это не слишком удачное выражение. Мы прыгали, бегали и плясали, как дети. Трогали руками мерзлую землю и вдыхали ее запах. Почувствовав под ногами твердую почву вместо вечно качающейся палубы, мы позабыли о сдержанности, и прошло несколько минут, прежде чем мы смогли взять себя в руки и продолжить разведку. Первым делом мы обшарили склады у кромки воды. Они насквозь провоняли китовым жиром, а в одном мы даже обнаружили емкость с этим продуктом, правда затвердевшим от времени. Но никакая вонь не могла перебить восхитительный запах земли. Я и представить себе не мог, что человек, так долго ощущавший только соленый запах моря, может с таким наслаждением вдыхать этот неповторимый и ни с чем не сравнимый аромат. Здесь даже ничего не значащие мелочи, вроде ржавых петель на скрипящих обшарпанных дверях, приобрели необыкновенную важность: они напоминали о далеком доме, о цветущих садах, о домашней работе, которая ждет нашего возвращения.

Мы двинулись по узкой тропинке к домам. Неподалеку журчал небольшой ручей, между камнями виднелись клочья жесткой бурой травы. Нас окружали горы, такие высокие, что казалось, они упираются вершинами в небо. Мы приближались к дому с верандой. Он был больше остальных — размерами с небольшой отель. Распахнув дверь, мы увидели длинную комнату. Здесь была плита, стол и два стула. С потолка свисала старомодная лампа. В этом уединенном жилище XIX века мы с удивлением обнаружили висящий на стене календарь 1936 года с изображением скудно одетых девиц. Дата 8 ноября была обведена кружком. Календарь был отпечатан на Мадагаскаре. Уделив умеренное внимание зазывно подмигивающей со стены блондинке, мы перешли к обыску расположенных у стены шкафов, но, увы, все обнаруженные там бутылки были пусты. Осмотрев их — серьезное испытание для измученных жаждой людей, — мы подтвердили свои догадки о национальности посетителей острова. Менее искушающей, хотя и представляющей больший научный интерес, оказалась другая находка — половина буханки хлеба, который, насколько я мог судить, благодаря особенностям климата был вполне пригоден в пищу. Это не могло не удивлять, потому что в литературе сказано, что в таких условиях должны активно размножаться мыши и крысы. Через окна были видны остатки проволочных заборов — памятники безрассудству бедного господина Босьера, — ограждавших загон для скота, в котором когда-то жалобно блеяли овцы, требуя корма.

Затем мы вошли в «спальню». Перед нами оказалась гигантская старомодная кровать с медными шишечками. Одинокий господин Босьер! Впрочем, рядом с его кроватью стояла вторая, почти такая же. Еще мы обнаружили емкости с заплесневевшим джемом, ржавые банки с фруктами, а в ящике для инструментов — динамит. Нам стало интересно, почему господин Босьер убыл с острова столь поспешно. Поразмыслив, мы пришли к выводу, что судно за ним, вероятно, прибыло неожиданно и ему даже не дали времени упаковать вещи. В свинарнике мы обнаружили еще одно любопытное явление, явившееся следствием островного климата, — две мертвых мумифицированных свиньи. Мы обошли все остальные строения, после чего доложили на «Атлантис», что поселение необитаемо и в нем нет следов англичан. Рогге приказал возвращаться.

На борту наш отряд был буквально атакован товарищами, жаждущими услышать рассказ о приключениях на берегу. А я отправился с Рогге в его каюту, где он поделился своими соображениями о наших дальнейших планах. Главная задача заключалась в том, чтобы провести «Атлантис» в гавань, куда еще никогда не заходили такие большие корабли. От нашей теперешней якорной стоянки в гавань вел узкий канал шириной около 150 метров. Было решено отправить шлюпки для выполнения промеров и выставления буев. Отчеты моряков, выполнивших эти задачи, показались нам весьма удовлетворительными. Глубина в основном превышала 20 метров, и они обозначили канал шириной около 30 метров.

— Мы войдем в гавань с утренним приливом, — решил Рогге.

Мы так и сделали и попали в серьезные неприятности. У многих даже появилось ощущение, что наш поход завершился.


Глава 14 Совершенно секретно | «Летучий голландец» Третьего рейха. История рейдера «Атлантис». 1940-1941 | Глава 16 На скалах