home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 33

Тегеран. 16.17. Жан-Люк Сессон ударил бронзовой колотушкой на двери квартиры Мак-Айвера. Рядом с ним стояла Сайада Бертолен. Теперь, когда они были не на улице и одни, он накрыл ладонью ее грудь и поцеловал ее.

– Обещаю, мы тут недолго, потом назад в постель!

Она рассмеялась.

– Хорошо.

– Ты заказала ужин во Французском клубе?

– Разумеется. У нас еще много времени!

– Да, ch'erie.

На нем был элегантный плащ из плотной ткани, наброшенный поверх его летной формы. Перелет из Загроса получился нелегким, никто не отвечал на его частые радиовызовы, хотя эфир был переполнен возбужденными голосами, говорившими на фарси, которого он не понимал.

Он держался на предписанной правилами высоте и сделал стандартный заход на посадку в международном аэропорту Тегерана. По-прежнему никто не отвечал на его запросы по радио. «Колдун» был наполнен и показывал сильный боковой ветер. На площадке перед зданием вокзала стояли четыре огромных «боинга» вместе с несколькими другими лайнерами, от одного из которых остался лишь выгоревший остов. Он увидел, что на некоторые из них производилась посадка, самолеты были окружены слишком большим количеством людей – мужчин, женщин, детей, – никакого порядка не поддерживалось, передний и задний трапы в салон были опасно перегружены людьми, повсюду валялись брошенные чемоданы и сумки. Он не заметил ни полицейских, ни регулировщиков движения, как не было их и на другом конце терминала, где все подъездные дороги были запружены вплотную стоящими автомобилями. Все парковочное пространство было заполнено, тем не менее новые машины постоянно пытались пролезть на стоянку; боковые дорожки были забиты людьми с чемоданами.

Жан-Люк возблагодарил Бога за то, что был в вертолете, а не пришел сюда пешком, и без всяких затруднений приземлился на близлежащем летном поле Гелег-Морги, отогнал 206-й на ночь в ангар S-G и с помощью десятидолларовой купюры организовал себе немедленный переезд в город. Первую остановку он сделал в представительстве компании «Шлумбергер», где договорился о вылете в Загрос с их специалистами завтра на рассвете. Потом он поехал на квартиру к ней. Сайада была дома. Как всегда, первый раз после долгой разлуки был немедленным, полным нетерпения, грубости, эгоизма, и закончился обоюдным взрывом.

Он познакомился с ней на рождественской вечеринке в Тегеране год два месяца и три дня назад. Он отчетливо помнил тот вечер. В комнате было полно гостей, но, едва приехав, он увидел ее так, словно комната была пустой. Она была одна, с бокалом в руке, в белом облегающем платье.

– Vous parlez francais, madame?[47] спросил он, ошеломленный ее красотой.

– Извините, мсье, всего несколько слов. Я бы предпочла английский.

– Тогда по-английски: я ужасно рад познакомиться с вами, но передо мной стоит дилемма.

– О? Какая же?

– Я хочу немедленно заняться с вами любовью. – А?

– Вы – воплощенная мечта… – По-французски это звучало бы гораздо лучше, ну да ладно, подумал он. – Я искал вас целую вечность, и мне просто необходимо заняться с вами любовью, вы так желанны.

– Но… но мой… вон там стоит мой муж. Я замужем.

– Это состояние, мадам, а не препятствие.

Она рассмеялась, и он понял, что она его. Еще всего одна деталь, и все будет просто идеально.

– Вы умеете готовить?

– Да, – ответила она с такой уверенностью, что он сразу понял, что готовит она великолепно, что в постели она божественна и что всему, чего она не умеет, он ее научит. Как ей повезло, что она меня встретила, радостно подумал он, и еще раз постучал в дверь.

Месяцы вместе пролетели как один миг. Ее муж редко приезжал в Тегеран. Он был банкиром в Бейруте, ливанцем французского происхождения, «и потому человеком цивилизованным, – заметил тогда Жан-Люк с полной уверенностью, – поэтому он, разумеется, одобрит нашу связь, ch'erie, если вдруг когда-нибудь о ней узнает. Он ведь довольно стар в сравнении с тобой, разумеется, он ее одобрит».

– Я в этом не так уверена, cheri, и ему всего пятьдесят, а тебе п…

– Подходит определение «божественный», – вставил он, приходя ей на помощь. – Как и тебе. – Для него это было правдой. Он никогда не встречал такой кожи, таких шелковистых волос, длинных ног и рук и волнообразной страсти, которая была даром небес. «Mon Dieu, – ахнул он однажды ночью, когда ее магия долго удерживала его на самом пике блаженства. – Я умираю в твоих объятиях». – Потом она поцеловала его, принесла ему горячее полотенце и снова скользнула под одеяло. Это было во время отпуска в Стамбуле осенью прошлого года, и бесконечная чувственность этого города окружала их обоих.

Для нее эта связь была увлекательной, но не из тех, что кладут конец всем другим связям. Она обсудила Жан-Люка со своим мужем ночью той рождественской вечеринки.

– А, – сказал он тогда, – так вот почему ты хотела с ним встретиться!

– Да. Он показался мне интересным. Даже хотя он и француз и, как все они, сосредоточен только на самом себе. Но он взволновал меня, да-да, взволновал.

– Что ж, ты пробудешь здесь, в Тегеране, два года. Я не могу проводить здесь больше нескольких дней в месяц – слишком опасно, – и было бы печально, если бы ты оставалась совсем одна каждую ночь. Не так ли?

– О, так ты даешь мне свое разрешение?

– Где его жена?

– Во Франции. Он работает два месяца в Иране, потом проводит один месяц с ней.

– Возможно, эта связь окажется очень хорошей идеей – хорошей для твоей души, для твоего тела и для нашей работы. Что еще более важно, это отвлечет внимание.

– Да, я тоже об этом подумала. Я сказала ему, что не говорю по-французски, и у него есть много преимуществ – он член Французского клуба!

– А! Тогда я согласен. Хорошо, Сайада. Скажи ему, что я банкир французского происхождения. Это отчасти правда, разве мой прапрадед не был пехотинцем в армии Наполеона во время его ближневосточной кампании, когда он стремился в сторону Индии? Скажи своему французу, что мы – ливанцы уже несколько поколений, а не просто несколько лет.

– Хорошо, ты, как всегда, мудр.

– Добейся, чтобы он сделал тебя членом Французского клуба. Это было бы идеально! Там сосредоточено много влияния. Каким-то образом этот «сердечный союз» между Ираном и Израилем должен быть разрушен, шаха каким-то образом необходимо обуздать, каким-то образом нам необходимо отделить Израиль от иранской нефти, иначе этот архидьявол Бегин почувствует искушение вторгнуться в Ливан, чтобы изгнать оттуда наших бойцов. С иранской нефтью ему это удастся, и это станет концом еще одной цивилизации. Я устал переезжать с места на место.

– Да-да, я согласна…

Сайада была очень горда. Столько достигнуто за год, поверить невозможно сколько! На следующей неделе лидера Ясира Арафата пригласили в Тегеран для триумфальной встречи с Хомейни в качестве благодарности за его помощь революции; экспорт нефти в Израиль прекратился, фанатичный противник Израиля Хомейни утвердился на вершине власти – а произраильский шах изгнан и предан позору, такой прогресс с тех пор, как она впервые встретила Жан-Люка. Невообразимый прогресс! И она знала, что помогала своему мужу, занимавшему высокий пост в ООП, действуя в качестве особого курьера для передачи посланий и кассет в Стамбул и из Стамбула, во Французский клуб в Тегеране и из него – о, сколько интриг потребовалось, чтобы убедить иракцев позволить Хомейни уехать и обрести безопасное убежище во Франции, где ему уже нельзя было затыкать рот, – во всевозможные другие места, куда меня сопровождал мой красивый любовник, и из них. О да, удовлетворенно подумала она, друзья и контакты Жан-Люка оказались очень полезными. Скоро настанет день, когда мы вернемся в Газу и вернем себе наши земли и дома, магазины и виноградники…


Дверь в квартиру Мак-Айвера распахнулась. На пороге стоял Чарли Петтикин.

– Боже милостивый, Жан-Люк, откуда ты, черт побери, взялся? Привет, Сайада, ты выглядишь еще красивее, чем всегда, заходите, заходите! – Он пожал руку Жан-Люку и дружески чмокнул ее в обе щеки, ощутив ее тепло.

Ее длинное плотное пальто с капюшоном скрывало ее почти целиком. Ей были известны опасности Тегерана, и она одевалась соответственно.

– Это спасает от стольких хлопот и неприятностей, Жан-Люк. Я согласна, это глупо, пережиток прошлого, но я не хочу, чтобы в меня плевали или чтобы какой-то вонючий полудурок махал членом в мою сторону или мастурбировал, когда я прохожу мимо, – Иран не Франция, и никогда ею не будет. Я согласна, это невероятно, что теперь в Тегеране я вынуждена носить некое подобие чадры, чтобы чувствовать себя в безопасности, когда всего месяц назад в этом не было никакой нужды. Что бы ты ни говорил, cheri, былой Тегеран навсегда канул в Лету…

Отчасти жаль, что так, подумала она, входя в квартиру. В нем было все лучшее от Запада и все лучшее от Востока – и все худшее. Но теперь, теперь я жалею иранцев, особенно женщин. Почему мусульмане, особенно шииты, такие зашоренные и никак не хотят позволить своим женщинам одеваться по-современному? Потому, что они такие подавленные и так одержимы сексом? Или потому, что боятся выдать себя? Почему они не могут смотреть на мир шире, как смотрим мы, палестинцы, или египтяне, или жители Дубая, Индонезии, Пакистана и стольких еще стран? Дело действительно должно быть в импотенции. Ладно, ничто не удержит меня от участия в Женском марше протеста. Как смеет Хомейни пытаться предать нас, женщин, которые шли ради него на баррикады!

В квартире было холодно, электрический камин по-прежнему работал на половинной мощности, поэтому она не стала снимать пальто, просто расстегнула его, чтобы не было слишком жарко, и села на один из диванов. Ее платье было из теплой ткани – парижская модель с разрезом на бедре. Оба мужчины это заметили. Сайада бывала здесь много раз, и квартира всегда казалась ей тусклой и неуютной, хотя Дженни ей очень нравилась.

– А где Дженни?

– Она улетела в Эль-Шаргаз сегодня утром, на 125-м.

– Так Мак тоже уехал? – спросил Жан-Люк.

– Нет, только она, Мак сейчас в офи…

– Я тебе не верю! – воскликнул Жан-Люк. – Она клялась, что никуда не уедет без Грязного Дункана!

Петтикин рассмеялся.

– Я и сам в это не верил, но она улетела, покорная, как овечка. – У меня еще будет время рассказать Жан-Люку о подлинной причине ее отъезда, подумал он.

– Дела тут плохи?

– Да, и делаются еще хуже. Казней становится гораздо больше. – Петтикин решил про себя не упоминать при Сайаде об отце Шахразады. Нет смысла ее расстраивать. – Как насчет чашечки чая? Я как раз приготовил. Вы слышали сегодня про тюрьму Каср?

– А что с ней такое?

– Толпа взяла ее штурмом, – сказал Петтикин, отправившись на кухню за чашками. – Они снесли ворота и выпустили всех на свободу, вздернули несколько человек из САВАК и полиции, а теперь ходят слухи, что «зеленые повязки» открыли там свой бизнес с мартышкиными судами и заполняют камеры кем только ни попадя, так же быстро освобождая их с помощью расстрельных команд.

Сайада сказала бы, что тюрьма была освобождена и что теперь враги революции, враги Палестины, несут заслуженное наказание. Но она промолчала, внимательно слушая Петтикина, который продолжал:

– Мак рано утром проводил Дженни в аэропорт, потом ездил в министерство, потом сюда. Он скоро будет. Как там с проездом к аэропорту, Жан-Люк?

– Глухая пробка в несколько километров.

– Старик оставил 125-й в Эль-Шаргазе на пару недель, чтобы вывозить наших людей – если понадобится – или доставлять сюда новые смены людей.

– Хорошо. Скот Гаваллан давно уже просрочил свой отпуск, и пара наших механиков тоже. 125-й может получить разрешение сделать посадку в Ширазе?

– Мы пытаемся договориться на следующую неделю. Хомейни и Базарган хотят полностью восстановить добычу нефти, поэтому, я думаю, они пойдут навстречу.

– Вы сможете доставлять сюда новые смены, Чарли? – поинтересовалась Сайада, спрашивая себя, следует ли позволять британскому 125-му действовать столь свободно. Проклятые британцы, всегда пытаются обо всем договориться потихоньку!

– Таков план, Сайада. – Петтикин добавлял в чайник кипятка и не заметил гримасы на лице Жан-Люка. – Британское посольство нам, по сути, приказало вывезти из страны весь неосновной персонал и родственников. Мы вывезли несколько сотрудников и Дженни, а потом Джон Хогг отправился забрать Мануэлу Старк из Ковисса.

– Мануэла в Ковиссе? – Сайада была удивлена так же, как Жан-Люк.

Петтикин рассказал им, как она прилетела сюда, и Мак-Айвер отправил ее в Ковисс.

– Столько всего происходит, что трудно за всем уследить. Что ты здесь делаешь и как дела в Загросе? Вы остаетесь на ужин – я сегодня готовлю.

Жан-Люк скрыл свой ужас.

– Извини, mon vieux[48], сегодня вечером никак не получится. Что касается Загроса, то там обстановка идеальная, как и всегда; в конце концов, это же французский сектор. Я здесь, чтобы привезти людей из «Шлумбергер», мы вылетаем завтра на рассвете, и мне придется вернуться с ними через два дня – как я могу удержаться, чтобы не слетать сюда лишний разок? – Он улыбнулся Сайаде, и она улыбнулась ему в ответ. – По сути, Чарли, мне давно полагается свободный уик-энд. Где Том Локарт? Когда он возвращается в Загрос?

Желудок Петтикина болезненно сжался. С тех пор как Руди Лутц три дня назад связался с ними из диспетчерского центра Абадана и сообщил о том, что ИБС был сбит при попытке тайного пересечения границы и что Том Локарт «возвращался из отпуска», у них не было никакой новой информации, за исключением одного официального сообщения, переданного через Ковисс, что Том Локарт отправился в Тегеран автодорожным транспортом. Никаких официальных запросов пока что по поводу угона вертолета.

Господи, как бы я хотел, чтобы Том был здесь, подумал Петтикин. Если бы не Сайада, я бы рассказал Жан-Люку о случившемся, он Тому больший друг, чем я, но вот насчет Сайады я не знаю. В конце концов, она не член семьи, работает на кувейтцев, а всю эту историю с НВС вполне можно рассматривать как государственную измену.

Он рассеянно наполнил чашку и протянул ее Сайаде, передал вторую Жан-Люку – горячий черный чай с сахаром и козьим молоком, который ни он, ни она не любили, но приняли из вежливости.

– Том сделал все, что должен был сделать, – осторожно произнес он, стараясь, чтобы все звучало обыденно. – Позавчера он отправился из Бендер-Делама в обратный путь, по дорогам. Один Бог знает, сколько времени у него это займет, но он должен был бы приехать сюда вчера вечером. Это с запасом. Будем надеяться, что он приедет сегодня.

– Это было бы идеально, – заметил Жан-Люк. – Тогда он смог бы отвезти «шлумбергеровцев» в Загрос, а я бы взял пару дней выходных.

– Ты только что вернулся из отпуска. И ты там старший.

– Ну, он, как минимум, мог бы вернуться туда вместе со мной, принять управление базой, а я вернусь сюда в воскресенье. – Жан-Люк широко улыбнулся Сайаде. – Voil`a, вот все и устроилось. – Он механически поднес чашку к губам, сделал глоток и едва не поперхнулся. – Mon Dieu, Чарли, я люблю тебя как брата, но это merde.

Сайада рассмеялась, и Петтикин позавидовал ему. Ладно, подумал он, и его сердце забилось быстрее, рейс «Алиталии» с Паулой должен прибыть со дня на день… чего бы я только не отдал, чтобы ее глаза загорались для меня так же, как глаза Сайады загораются для мсье соблазнителя.

Тебе лучше не торопиться, Чарли Петтикин. Ты можешь выставить себя полным дураком. Ей двадцать девять, тебе пятьдесят шесть, и ты всего лишь поболтал с ней пару раз. Да. Но она волнует меня так, как никто не волновал уже много лет, и теперь я понимаю Тома Локарта, который совершенно потерял голову из-за Шахразады.

Зуммер высокочастотного приемопередатчика на комоде загудел. Петтикин встал и прибавил громкости.

– Тегеран слушает, говорите!

– Говорит капитан Эйр из Ковисса. Сообщения для капитана Мак-Айвера. Срочно. – Голос звучал глухо и перемешивался с помехами.

– Говорит капитан Петтикин, капитан Мак-Айвер в данный момент отсутствует. Вы проходите на два из пяти. – Так по пятибалльной шкале обозначалась чистота сигнала. – Я могу вам помочь?

– Режим ожидания один.

Жан-Люк хмыкнул.

– Что это с тобой и Фредди? Капитан Эйр, капитан Петтикин?

– Это просто код, – сказал Петтикин, рассеянно глядя на приемник, и Сайада тут же насторожилась. – Он как бы сам собой сложился и означает, что там рядом стоит и слушает кто-то, кому там быть не полагается. Лицо враждебное. Ответ в том же официальном тоне означает, что ты все понял.

– Это очень умно, – сказала Сайада. – А у вас много всяких кодов, Чарли?

– Нет, но я уже начинаю об этом жалеть. Чертовски это достает, когда не знаешь, что там происходит на самом деле; личных контактов нет, почта не работает, телефонная и телексная связь функционирует из рук вон плохо, и множество полудурков, у которых палец на курке чешется, тыркают нас со всех сторон. Почему бы им не сдать оружие, и все бы зажили мирно и счастливо.

Аппарат тихо гудел. За окнами был хмурый, тусклый день, тяжелые облака обещали новый снегопад, в темнеющем к концу дня свете все крыши города выглядели уныло, даже горы вдали наводили тоску. Они нетерпеливо ждали.

– Говорит капитан Эйр из Ковисса… – Голос опять искажали помехи, им приходилось напряженно вслушиваться, чтобы разобрать слова. – …во-первых, я передаю послание, полученное из «Загроса-3» несколько минут назад от капитана Гаваллана. – Жан-Люк напрягся. – Послание гласило дословно: «Пэн пэн пэн» – международный авиационный сигнал бедствия, предшествующий по срочности сигналу «терплю бедствие», – «местный комитет мне только что сообщил, что мы больше не являемся в Загросе персона грата и должны покинуть этот район в течение сорока восьми часов вместе со всеми иностранцами со всех буровых вышек, иначе, мол, пеняйте на себя. Запрашиваю немедленный совет по процедуре». Конец послания. Как поняли?

– Понял вас, – торопливо проговорил Петтикин, царапая какие-то заметки.

– Больше он ничего не сказал, но голос у него был как у придушенного.

– Я проинформирую капитана Мак-Айвера и свяжусь с вами как можно быстрее. – Жан-Люк подался вперед, и Петтикин позволил ему взять микрофон.

– Говорит Жан-Люк, Фредди, пожалуйста, свяжись со Скотом и передай ему, что я буду завтра до полудня, как планировали. Рад был поговорить с тобой, спасибо, передаю микрофон Чарли. – Он протянул Петтикину микрофон; все его благодушие как рукой сняло.

– Сделаю, капитан Сессон. Приятно было поговорить с вами. Далее: 125-й забрал всех улетающих, включая миссис Старк и капитана Джона Тайрера, раненного в ходе пресеченного контрнаступления, проведенного левыми группировками в Бендер-Деламе…

– Какого еще контрнаступления? – пробормотал Жан-Люк.

– Впервые о нем слышу. – Петтикин был встревожен не меньше француза.

– …и, согласно плану, через несколько дней доставит сюда новую смену. Далее: капитан Старк. – Они все уловили в голосе секундное колебание, глубоко спрятанную тревогу и отметили странный высокопарный тон сообщения, словно информация читалась по бумажке: – Капитан Старк был доставлен в Ковисс для дачи показаний перед комитетом… – Оба мужчины охнули. – …с целью установления фактов, касающихся массового побега с использованием вертолета, совершенного прошахскими офицерами ВВС из Исфахана тринадцатого числа сего месяца, в прошлый вторник; есть предположение, что вертолет пилотировался европейцем. Далее: ситуация с воздушными операциями продолжает улучшаться под пристальным наблюдением нового руководства. Мистер Эсвандиари теперь является территориальным директором «Иран Ойл» в нашем регионе и хочет, чтобы мы взяли на себя все контракты компании «Герни». Для этого нам потребуются еще три 212-х и одна 206-я машина. Прошу указаний. Нам нужны запчасти для HBN, HKJ и HGX, а также деньги для выплаты просроченных зарплат. Пока все.

Петтикин продолжал строчить по бумаге, его мозг отказывался работать.

– Я… э-э… все записал и проинформирую капитана Мак-Айвера сразу же, как только он вернется. Вы говорили… э-э… вы упомянули «наступление в Бендер-Деламе». Прошу подробностей.

Эфир молчал, был слышен только треск помех. Они ждали. Потом снова возник голос Эйра, уже нормальный:

– У меня нет другой информации, кроме того, что произошло нападение, направленное против аятоллы Хомейни, которое капитаны Старк и Лутц помогли пресечь. Впоследствии капитан Старк доставил раненых сюда для лечения. Из наших сотрудников задело только Тайрера. Это все.

Петтикин ощутил на лице каплю пота и стер ее рукой.

– Что… что случилось с Тайрером?

Молчание. Потом:

– Легкое ранение в голову. Доктор Натт сказал, что с ним все будет в порядке.

– Чарли, спроси его, что он там говорил про Исфахан, – прошептал Жан-Люк.

Словно во сне Петтикин смотрел, как его пальцы щелкают выключателем, переходя на передачу.

– Что вы говорили насчет Исфахана?

Они ждали в тишине. Потом:

– Я не располагаю иной информацией кроме той, которую уже передал вам.

– Кто-то говорит ему, что он должен нам отвечать, – пробормотал Жан-Люк.

Петтикин нажал кнопку передачи, потом передумал. Так много вопросов, на которые Эйр явно не имел возможности отвечать.

– Благодарю вас, капитан, – сказал он, довольный, что его голос звучал тверже. – Пожалуйста, попросите Мастака изложить свое требование дополнительных вертолетов на бумаге с предлагаемыми сроками контрактов и графиком выплат. Передайте все это со 125-м, когда он привезет вам новую смену. Держите… держите нас в курсе касательно капитана Старка. Мак-Айвер свяжется с вами сразу же, как только сможет.

– Хорошо, понял. Конец связи.

Теперь были слышны только помехи. Петтикин пощелкал выключателями. Оба мужчины посмотрели друг на друга, забыв о Сайаде, которая тихо сидела на диване, не пропуская ни слова.

– «Под пристальным наблюдением»? Звучит скверно, Жан-Люк.

– Да. Вероятно, означает, что они вынуждены летать с вооруженными «зелеными повязками» на борту. – Жан-Люк выругался, все его мысли были о Загросе и о том, как молодой Скот Гаваллан справится со всеми вопросами без его руководства. – Merde! Когда я улетал оттуда сегодня утром, все было пять на пять, и авиадиспетчерская служба в Ширазе была услужлива, как швейцарский отель в мертвый сезон. Merde!

Петтикин вдруг вспомнил о Ракоци и о том, как они едва не разбились, как близка была смерть. Секунду он раздумывал, не рассказать ли об этом Жан-Люку, потом решил не говорить. Дело прошлое!

– Может быть, нам стоит связаться с авиадиспетчерской службой Шираза, попросить их помочь?

– Возможно, у Мака появится какая-то идея. Mon Dieu, для Дюка ни так, ни эдак ничего хорошего не выходит – эти комитеты плодятся, как вши. Базаргану и Хомейни лучше побыстрее с ними разобраться, пока эти вши их обоих не закусали до смерти. – Жан-Люк поднялся, глубоко встревоженный, и потянулся, потом увидел Сайаду, она свернулась калачиком на софе и улыбалась ему, нетронутая чашка чая стояла на маленьком столике рядом с ней.

Хорошее настроение тут же вернулось к нему. В данный момент я пока ничего больше не могу сделать для юного Скота или для Дюка, а вот для Сайады – могу.

– Извини, ch'erie, – сказал он, просияв. – Видишь, без меня на Загросе всегда проблемы. Чарли, мы пойдем. Мне нужно проверить, все ли в порядке с квартирой, но к ужину мы вернемся. Скажем, часам к восьми. Мак ведь к этому времени уже будет здесь, а?

– Да. Выпить не хотите? Извините только, вина нет. Виски? – Он предложил виски без особой настойчивости, последняя бутылка была уже полна лишь на три четверти.

– Нет, спасибо, mon vieux. – Жан-Люк надел пальто, отметил, глянув в зеркало, что выглядит, как всегда, сногсшибательно, и подумал о ящиках вина и банках с сыром, которые он в своей мудрости приказал жене запасти в квартире. – `A bient^ot[49], вина я принесу.

– Чарли, – сказала Сайада, внимательно глядя на них обоих, как она это делала с того момента, как заработал аппарат высокочастотной связи, – что Скотти имел в виду, когда говорил о побеге на вертолете?

Петтикин пожал плечами.

– Полно самых разных слухов о самых разных побегах, по земле, по морю, по воздуху. И считается, что всегда в этом замешаны «европейцы», – сказал он, надеясь, что говорит убедительно. – Во всем винят только нас.

А почему нет, вы во всем и виноваты, без всякой злобы подумала про себя Сайада Бертолен. Политически, она была в восторге, видя их тревогу. С личной точки зрения, она восторга не испытывала. Ей нравились они оба и вообще большинство пилотов, особенно Жан-Люк, который умел доставить ей огромное наслаждение и постоянно ее веселил. Мне повезло, что я палестинка, сказала она себе, и коптская христианка с древней родословной. Это дает мне силы, которых у них нет, осознание наследия, которое восходит к библейским временам, такое понимание жизни, какое недостижимо для них, вместе со способностью отделять политику от дружбы и постели – покуда это необходимо и разумно. Разве мы не имеем за плечами тридцати веков опыта и умения выживать? Разве Газа не была решенным вопросом в течение трех тысячелетий?

– Ходит слух, что Бахтияр улизнул из Ирана и сбежал в Париж.

– Я в это не верю, Чарли, – сказала Сайада. – Но есть другой слух, которому я верю, – добавила она, отметив про себя, что он так и не ответил на ее вопрос об исфаханском вертолете. – Похоже, что генерал Валик и его семья бежали, чтобы присоединиться к другим партнерам Иранской вертолетной компании в Лондоне. Говорят, они прибрали к рукам миллионы долларов.

– Партнеры? – презрительно скривился Жан-Люк. – Грабители, все до единого, что здесь, что в Лондоне, и год от года делаются только хуже.

– Ну, не все они такие уж плохие, – сказал Петтикин.

– Эти cr'etins[50] наживаются на нашем поте, Сайада, – сказал Жан-Люк. – Я поражаюсь, как Старк Гаваллан дозволяет, чтобы это сходило им с рук.

– Брось, Жан-Люк, не говори ерунды, – поморщился Петтикин. – Он воюет с ними за каждую пядь.

– За каждую нашу пядь, мой старый друг. На вертолетах летаем мы, а не он. Что до Валика… – Жан-Люк пожал плечами с чисто галльской выразительностью. – Если бы я был богатым иранцем, я бы уехал отсюда много месяцев назад со всем, что мне бы удалось увезти с собой. Уже много месяцев было ясно, что шах не контролирует ситуацию. Теперь тут заново повторяются Французская революция и террор, но без нашего стиля, смысла, цивилизованного наследия и манер. – Он с отвращением покачал головой. – Сколько трудов коту под хвост! Стоит только подумать о тех столетиях обучения, о тех богатствах, которые мы, французы, потратили, пытаясь помочь этому народу выкарабкаться из глухого Средневековья, – и чему они научились? Даже нормальную булку до сих пор спечь не могут!

Сайада расхохоталась и, поднявшись на цыпочки, чмокнула его в губы.

– Ах, Жан-Люк, как же я люблю тебя и твою непоколебимую уверенность. А теперь, mon vieux, нам пора отправляться, тебе еще столько нужно успеть сделать!

Когда они ушли, Петтикин подошел к окну и стал смотреть на крыши домов. Где-то время от времени раздавалась неизбежная стрельба, недалеко от Джалеха поднимался столб дыма. Пожар не большой, но и не маленький. Тугой бриз разгонял черные клубы. Облака опустились на вершины гор. От окон сильно тянуло холодом, на подоконнике лежал снег и намерз лед. На улице внизу было много «зеленых повязок». Пеших или в грузовиках. Потом с минаретов отовсюду муэдзины начали призывать к дневной молитве. Ему казалось, что их голоса окружают его со всех сторон.

Внезапно его душу заполнил страх.


Министерство авиации. 17.04. Дункан Мак-Айвер устало сидел на деревянном стуле в углу переполненной приемной в кабинете заместителя министра. Он продрог, хотел есть и был очень раздражителен. Часы на руке говорили ему, что он прождал здесь почти три часа.

По всей комнате была рассыпана дюжина других людей, иранцы, несколько французов, американцев, британцев и один кувейтец в галабии – длинном просторном арабском халате – и с головной повязкой. Несколько мгновений назад европейцы вежливо прекратили всякие разговоры в ответ на призыв муэдзинов, который все же проник сквозь высокие окна, мусульмане опустились на колени лицом к Мекке и совершили дневную молитву. Молитва была короткой и быстро закончилась, и голоса снова завели свой бесцельный разговор – в приемных правительственных кабинетов никогда не считалось разумным обсуждать между собой что-либо серьезное, а теперь и подавно. По комнате гуляли сквозняки, холодный воздух вызывал озноб. Все присутствующие оставались в своих пальто, все в равной степени устали, некоторые переносили ожидание стоически, другие кипели от возмущения, потому что назначенное каждому из них время встречи, как и у Мак-Айвера, давно прошло.

– Иншаллах, – пробормотал Мак-Айвер, но это ему не помогло.

Если нам хоть немного повезет, то Дженни уже в Эль-Шаргазе, подумал он. Я чертовски рад, что она благополучно выбралась отсюда, и чертовски рад, что она сама назвала главную причину своего отъезда. – Именно я и смогу поговорить с Энди. Ты ничего не можешь доверить бумаге.

– Это правда, – сказал он тогда, несмотря на все свои опасения, и добавил с неохотой: – Возможно, Энди сумеет составить план, который мы сможем осуществить… может быть, смогли бы осуществить. Всем сердцем надеюсь, что в этом не будет нужды. Слишком, черт побери, опасно. Слишком много ребят и слишком много машин разбросано по всей стране. Слишком опасно. Джен, ты забываешь, что мы в этой войне не участвуем, хотя и оказались в самой ее гуще.

– Да, Дункан, но терять нам нечего.

– Мы можем потерять людей, а также и вертолеты.

– Мы ведь просто собираемся посмотреть, возможно ли это в принципе, не правда ли, Дункан?

Старушка Джен, несомненно, самый лучший связной, какого мы могли бы пожелать, – если нам действительно понадобится связной. Она права, слишком опасно излагать все это в письме: «Энди, единственный способ для нас выбраться невредимыми и без потерь из этой кутерьмы, это посмотреть, не сможем ли мы подготовить план для вывоза всех наших вертолетов – и запчастей, – которые в настоящее время зарегистрированы как иранские и с технической точки зрения принадлежат иранской компании под названием ИВК…»

Господи! Что же это, как не заговор с целью совершения мошенничества!

Уйти из страны – не выход. Мы должны остаться, должны работать, должны вернуть свои деньги, когда откроются банки. Так или иначе, мне нужно будет договориться, чтобы партнеры нам помогли. А то, может быть, этот министр сможет для нас что-то сделать. Если он поможет, во что бы это ни обошлось, мы смогли бы переждать эту бурю здесь. Любому правительству понадобится помощь, чтобы снова наладить добычу нефти, им не обойтись без вертолетов, и мы получим свои деньги…

Он поднял глаза, когда дверь во внутренний кабинет открылась, и какой-то чиновник пригласил одного из ожидающих войти. По имени. Похоже, никакой логики в том, кого и когда вызывали, не было совершенно. Даже во времена шаха принцип «первым пришел – первым обслужили» никогда не соблюдался. Стало быть, все решало влияние. Или деньги.

Талбот из британского посольства договорился для него об этой встрече с заместителем премьер-министра и дал ему рекомендательное письмо. «Извините, старина, даже я не могу выйти на самого премьер-министра, но его заместитель Антазам – славный парень, говорит на хорошем английском, совсем не из этих балбесов-революционеров. Он для вас все устроит».

Мак-Айвер вернулся из аэропорта перед самым обедом и поставил машину как можно ближе к зданию правительства. Когда он предъявил письмо, на английском и фарси, охраннику у главного входа задолго до назначенного срока, тот послал его с другим охранником в другое здание дальше по улице, где его снова долго расспрашивали, а потом направили оттуда на другую улицу вот в это здание, где отсылали из кабинета в кабинет, пока он не оказался здесь, опоздав на час и едва не дымясь от злости.

– А, не волнуйтесь, ага, времени у вас еще много, – сказал, к его облегчению, дружелюбный клерк у двери в приемную на хорошем английском и протянул ему назад конверт с рекомендательным письмом. – Это именно тот кабинет, который вам нужен. Пожалуйста, входите в эту дверь и присаживайтесь в приемной. Министр Киа примет вас сразу же, как только сможет.

– Я не хочу встречаться с ним, – едва не взорвался Мак-Айвер. – У меня назначена встреча с заместителем премьер-министра Антазамом!

– А-а, замминистра Антазам… да, ага, но он больше не входит в правительство премьер-министра Базаргана. Иншаллах, – пояснил молодой человек приятным голосом. – Министр Киа занимается всем, что связано с… э-э… иностранцами, финансами и гражданской авиацией.

– Но я должен настаивать на… – Мак-Айвер замолчал, осознав, что уже слышал это имя, и вспомнив рассказ Талбота о том, как оставшиеся партнеры ИВК посадили этого человека в правление компании с огромным окладом и без всяких гарантий содействия с его стороны. – Министр Али Киа?

– Да, ага. Министр Али Киа примет вас сразу же, как только сможет.

Секретарь был приятным, хорошо одетым молодым человеком в костюме и белой рубашке с голубым галстуком, совсем как в былые дни. Мак-Айвер предусмотрительно вложил в конверт с письмом пешкеш в пять тысяч риалов так же, как в былые дни. Деньги исчезли.

Возможно, все действительно приходит в норму, подумал Мак-Айвер, прошел в другую комнату, уселся на стул в углу и стал ждать. В кармане у него лежала еще одна пачка риалов, и он спросил себя, следует ли ему снова наполнить конверт надлежащей суммой. Почему бы нет, подумал он, мы в Иране, мелким чиновникам нужны малые деньги, крупным чиновникам – большие деньги… извините, пешкеш. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он вложил в конверт несколько купюр большого достоинства, потом добавил еще несколько, для верности. Может быть, этот сукин сын действительно сможет нам помочь – партнерам обычно удавалось заручаться благоволением двора, возможно, им и с Базарганом удался тот же трюк.

Время от времени издерганные чиновники торопливым шагом и со значительным лицом проходили через приемную внутрь, держа в руках какие-то бумаги, потом выходили. Время от времени одного из ожидающих вежливо провожали во внутренний кабинет. Все без исключения проводили внутри не более нескольких минут и выходили с натянутыми или багровыми лицами, кипя от негодования и явно с пустыми руками. Те, что пока ждали, чувствовали себя все более расстроенно. Время тянулось очень медленно.

– Ага Мак-Айвер? – Дверь внутреннего кабинета была открыта, на пороге стоял чиновник и подзывал его рукой.

Али Киа сидел за очень большим столом, на котором не было никаких бумаг. На его лице играла улыбка, но маленькие глазки смотрели жестко, и Мак-Айвер почувствовал инстинктивную антипатию к этому человеку.

– А, министр, как любезно с вашей стороны принять меня, – произнес Мак-Айвер, с трудом надевая личину добродушия и протягивая руку.

Али Киа вежливо улыбнулся и вяло пожал протянутую руку.

– Прошу вас, присаживайтесь, мистер Мак-Айвер. Спасибо, что пришли повидать меня. У вас, я полагаю, есть рекомендации? – По-английски он говорил хорошо, с оксфордским акцентом, куда он перед самой Второй мировой войной приехал учиться в университете по шахскому гранту и где оставался до конца войны. Усталой рукой он махнул чиновнику у двери. Человек вышел.

– Да, оно… э-э… было адресовано заместителю министра Антазаму, но, как я понимаю, его следовало адресовать вам. – Мак-Айвер протянул ему конверт.

Киа извлек письмо, наметанным глазом установил точное число купюр, небрежно швырнул конверт на стол, чтобы показать, что ожидает дальнейших поступлений, внимательно прочел написанное от руки письмо и положил его перед собой.

– Мистер Талбот – почитаемый друг Ирана, хотя и является представителем враждебного нам правительства, – сказал Киа гладким голосом. – Какую именно помощь я могу оказать другу столь уважаемого лица?

– У нас три вопроса, министр. Но сначала, надеюсь, мне будет позволено заметить, как счастливы мы в компании S-G, что вы сочли возможным предоставить нам все преимущества вашего бесценного опыта, войдя в правление компании.

– Мой кузен был так настойчив. Сомневаюсь, что могу помочь, но как угодно Аллаху.

– Как угодно Аллаху. – Мак-Айвер внимательно наблюдал за Киа, пытаясь разобраться, что он за человек, и не нашел объяснений той немедленной антипатии, которую он с большим трудом прятал. – Во-первых, ходят слухи, что деятельность всех совместных предприятий приостановлена вплоть до решения Революционного комитета.

– Вплоть до решения правительства, – резко поправил его Киа. – И что?

– Каким образом это повлияет на нашу совместную компанию, ИВК?

– Сомневаюсь, что это вообще на нее как-то повлияет, мистер Мак-Айвер. Ирану нужны вертолеты для добычи нефти. «Герни Авиэйшн» удрали. Похоже, будущее нашей компании выглядит лучше, чем когда-либо.

Мак-Айвер, тщательно подбирая слова, сказал:

– Но нам уже много месяцев не платили за работы, проведенные в Иране. Все лизинговые платежи по вертолетам мы осуществляли из Абердина, а здесь у нас сейчас задействовано слишком много машин для тех объемов работ, которые у нас есть по действующим контрактам.

– Завтра банки… Центральный банк должен открыться. По приказу премьер-министра… и аятоллы, разумеется. Часть следуемых вам денег, я уверен, поступит в ближайшее время.

– Вы бы не могли дать мне представление о том, какую сумму мы можем ожидать, министр? – В сердце Мак-Айвера затеплилась надежда.

– Более чем достаточно, чтобы… чтобы мы могли продолжать нашу деятельность. Я уже договорился о том, чтобы вы могли вывозить из страны наших людей, как только сюда прибудет их замена. – Али Киа достал из ящика тонкую папку и протянул ему лист бумаги. Это было распоряжение, адресованное иммиграционной службе в аэропортах Тегерана, Абадана и Шираза, беспрепятственно выпускать аккредитованных пилотов и инженерно-технических работников ИВК при прибытии их замены, человека на человека. Распоряжение на фарси и английском было напечатано блекло, но вполне разборчиво, подписано от имени комитета, отвечавшего за «Иран Ойл», и датировано вчерашним днем. Мак-Айвер никогда не слышал о таком комитете.

– Благодарю вас. Могу я также получить ваше разрешение на выполнение нашим 125-м не менее трех рейсов в неделю в течение следующих нескольких недель… разумеется, только до тех пор, пока не восстановится нормальная работа ваших международных аэропортов… для доставки сюда новых смен, запчастей и оборудования, агрегатов для замены и так далее, и, – добавил он как бы между делом, – для вывоза лишних сотрудников.

– Вполне возможно, что такое разрешение может быть дано, – сказал Киа.

Мак-Айвер протянул ему несколько документов.

– Я взял на себя смелость подготовить необходимые бумаги, дабы избавить вас от лишних хлопот, министр, и копии, адресованные авиадиспетчерским службам Киша, Ковисса, Шираза, Абадана и Тегерана.

Киа внимательно прочел верхний экземпляр. Текст был изложен на фарси и английском, простой, ясный и с правильной долей официальности. Его пальцы дрожали. Подписать эти бумаги означало бы для него серьезное превышение своих полномочий, но теперь, когда заместитель премьер-министра впал в немилость, как и его собственный начальник – оба они, как полагали, были уволены со своих постов все тем же таинственным Революционным комитетом, – и когда хаос в правительстве нарастал как снежный ком, он понимал, что должен пойти на этот риск. Абсолютная необходимость для него, его семьи и его друзей иметь быстрый доступ к частному самолету, особенно скоростному реактивному, делал этот риск оправданным.

Я всегда могу сказать, что мой начальник велел мне подписать это, подумал он, стараясь, чтобы его нервозность не проявилась на лице и в глазах. Этот 125-й – дар Божий, как раз на случай, если против меня будут распространяться лживые домыслы. Дьявол забери Джареда Бакравана! Моя дружба с этим базарным псом едва не впутала меня в его изменническую деятельность против государства; я никогда в жизни не давал деньги в долг, не устраивал заговоры с чужеземцами и не поддерживал шаха.

Чтобы держать Мак-Айвера в напряжении, он почти сердито швырнул бумаги на стол рядом с рекомендательным письмом.

– Возможно, что такое разрешение может быть дано. Будет назначен посадочный сбор в размере пятисот долларов за каждую посадку. У вас все, мистер Мак-Айвер? – спросил он, зная, что это не так. Коварный британский пес! Неужели ты думаешь, что можешь обдурить меня?

– Еще всего один момент, ваше превосходительство. – Мак-Айвер протянул ему последний лист бумаги. – У нас три вертолета, которые отчаянно нуждаются в обслуживании и ремонте. Мне необходимо подписанное разрешение на их вывоз, чтобы я мог отправить их в Эль-Шаргаз. – Он затаил дыхание.

– Совсем необязательно вывозить из страны ценные вертолеты, мистер Мак-Айвер. Отремонтируйте их здесь.

– О, я бы отремонтировал, если бы мог, ваше превосходительство, но у меня это просто никак не получится. У нас здесь ни нужных запчастей нет, ни инженеров – и каждый день, когда один из наших вертолетов не находится в работе, обходится партнерам в целое состояние. Целое состояние, – повторил он.

– Конечно же, вы можете отремонтировать их здесь, мистер Мак-Айвер, просто привезите сюда запчасти и инженеров из Эль-Шаргаза.

– Помимо затрат, связанных с вертолетами, у нас еще есть команды людей, которых необходимо содержать и оплачивать. Все это очень дорого. Возможно, мне следует упомянуть, что эти затраты относятся на наших иранских партнеров – это прописано в договоре… обеспечивать все необходимые разрешения на вывоз. – Мак-Айвер продолжал плести свою паутину: – Нам необходимо привести в готовность все имеющиеся единицы оборудования для обслуживания новых контрактов «Герни», если мы хотим, чтобы указ ая… чтобы… э-э… указ правительства о восстановлении объемов добычи нефти действительно исполнялся. Без оборудования… – Он не стал заканчивать предложение и снова затаил дыхание, молясь про себя, что выбрал нужную наживку.

Киа нахмурился. Все, что стоило денег иранским партнерам, теперь оплачивалось отчасти и из его кармана.

– Как быстро они смогут быть отремонтированы и возвращены назад?

– Если мне удастся отправить их в течение пары дней, то две недели. Может быть, больше, может быть, меньше.

Киа опять колебался. Контракты «Герни», если их добавить к существующим контрактам ИВК, вертолеты, оборудование, детали и запчасти стоили миллионы, из которых ему теперь принадлежала шестая часть – без всяких капиталовложений, довольно хмыкнул он глубоко внутри. Особенно когда все предоставляется без затрат, этими чужеземцами! Разрешения на вывоз для трех вертолетов? Он взглянул на часы. «Картье», с драгоценными камнями – пешкеш от банкира, которому две недели назад понадобилось провести полчаса наедине с работающим телексом. Через несколько минут у него назначена встреча с председателем авиадиспетчерской службы, и он смог бы без труда привязать его к этому решению.

– Очень хорошо, – сказал он в восторге от ощущения подобного могущества: крупный чиновник, идущий в гору, способный помочь в реализации нефтяной политики правительства и одновременно сэкономить средства партнеров. – Очень хорошо, но документы на вывоз будут действовать только две недели, плата за разрешение составит, – он на мгновение задумался, – пять тысяч долларов за каждую машину наличными перед ее вывозом, и они должны быть возвращены в течение двух недель.

– Я… мне не удастся вовремя собрать такие суммы наличными. Я мог бы выдать вам вексель или чеки на швейцарский банк… в размере двух тысяч долларов за вертолет.

Несколько секунд они торговались и сошлись на трех тысячах ста долларах.

– Благодарю вас, ага Мак-Айвер, – вежливо произнес Киа. – Пожалуйста, когда будете выходить из кабинета, сделайте расстроенное лицо, чтобы не ободрять тех негодяев, которые ждут в приемной.

Вернувшись в машину, Мак-Айвер достал бумаги и долго смотрел на подписи и официальные печати.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – пробормотал он вслух. 125-й теперь узаконен, Киа говорит, что закрытие совместных предприятий нас не коснется, у нас есть разрешения на вывоз трех 212-х, которые нужны в Нигерии, а девять тысяч триста долларов при их стоимости в три миллиона – более чем справедливая цена! Вот уж не думал, что мне удастся это провернуть! Мак-Айвер, – радостно заметил он, – ты заслуживаешь бокал скотча! Очень большой бокал скотча!


Северный пригород. 18.50. Том Локарт выбрался из разбитого старого такси и протянул водителю двадцатидолларовую бумажку. Его плащ и летная форма были сильно измяты, и он очень устал, был небрит, немыт и чувствовал себя грязным, но радость стоять перед домом, где располагалась его квартира, быть наконец-то совсем близко от Шахразады разом прогнала все это из головы. Редкие снежинки падали вокруг, но он едва замечал их, торопливо входя в дом и поднимаясь по лестнице – нет смысла проверять лифт, он не работал уже много месяцев.

В машине, которую он позаимствовал у одного из пилотов в Бендер-Деламе, горючее кончилось вчера, на полпути до Тегерана: индикатор топлива оказался неисправным. Он оставил ее в каком-то гараже, протолкался в еще один автобус, потом в другой, и, после поломок, задержек и заездов не туда, два часа назад добрался до главной автобусной станции в Тегеране. Помыться было негде, проточная вода отсутствовала, туалеты – обычные вонючие, засорившиеся, засиженные мухами дыры в земле.

Никаких такси ни на стоянке, ни на улицах. Пешком идти слишком далеко. Потом какое-то такси появилось, и он остановил его, хотя оно было почти полным, согласно местным обычаям, распахнул дверцу и влез-таки внутрь, умоляя пассажиров позволить ему разделить с ними машину. Был достигнут разумный компромисс. Они почтут за честь, если он останется, а он почтет за честь заплатить за них всех и выйти последним, и заплатить водителю наличными. Американскими деньгами. Это была его последняя купюра.

Он достал ключи и отпер замок, но дверь оказалась запертой изнутри на засов, поэтому он нажал кнопку звонка, нетерпеливо ожидая, когда горничная откроет ему, – Шахразада сама никогда не подошла бы к двери. Его пальцы барабанили, выстукивая веселый ритм, сердце наполняла любовь к ней. Его волнение подскочило, когда он услышал приближающиеся шаги горничной, звук отодвигаемого засова. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. На него смотрело незнакомое лицо в чадре.

– Что вам нужно, ага? – Ее голос был таким же грубым, как и ее фарси.

Его радость исчезла, оставив в душе тошнотворную дыру.

– Кто вы? – спросил он так же грубо. Женщина попыталась было закрыть дверь, но он просунул ногу в щель и резко распахнул ее. – Что вы делаете в моем доме? Я его превосходительство Локарт, и это мой дом! Где ее высочество, моя жена? А?

Женщина злобно посмотрела на него, потом повернулась, прошлепала назад по его коридору к двери в его гостиную и открыла ее. Локарт увидел внутри чужих людей, мужчин и женщин – и оружие, прислоненное к его стене.

– Что, черт побери, тут происходит? – пробормотал он по-английски и широкими шагами прошел в свою гостиную. Двое мужчин и четыре женщины уставились на него с его ковров, где они сидели скрестив ноги или опершись спиной на его подушки, они ужинали перед камином, в котором весело танцевали языки пламени, если с его тарелок, небрежно расставленных повсюду, скинув обувь, с грязными ногами. Мужчина постарше других годами, ближе к сорока, держал руку на автоматическом пистолете, засунутом за ремень.

Ослепляющая ярость поднялась внутри Локарта, присутствие этих чужаков было отвратительным вторжением и святотатством.

– Кто вы такие? Где моя жена? Клянусь Богом, убирайтесь из м… – Он замолчал. Пистолет смотрел ему прямо в живот.

– Кто вы, ага?

Нечеловеческим усилием Локарт обуздал свой гнев; в груди мучительно ныло.

– Я… я… это… это мой дом… я владелец.

– А, владелец? Вы владелец? – с коротким смешком оборвал его человек, которого звали Теймуром. – Чужеземец, муж этой женщины из семьи Бакравана? Вы… – Пистолет щелкнул, взведенный, когда Локарт приготовился броситься на него. – Не надо! Я умею стрелять быстро и очень точно. Обыщи его, – приказал он второму мужчине, который тут же вскочил на ноги. Человек опытными руками пробежался по Локарту, вырвал у него летную сумку и заглянул внутрь.

– Оружия нет. Руководства для пилотов, компас… вы и есть пилот Локарт?

– Да, – ответил Локарт; сердце бешено колотилось в груди.

– Сядьте вон там! Живо!

Локарт опустился на стул, далеко от огня в камине. Человек положил пистолет на ковер рядом с собой и достал лист бумаги.

– Передайте ему.

Второй мужчина подчинился. Бумага была на фарси. Они внимательно смотрели на него. Локарту понадобилось какое-то время, чтобы разобрать написанное: «Постановление о конфискации. За преступления против исламского государства вся собственность Джареда Бакравана конфискуется, за исключением дома, где живет его семья, и его лавки на базаре». Бумага была подписана от имени какого-то комитета, имени он разобрать не смог, и датирована двумя днями раньше.

– Это… это смешно, – беспомощно проговорил Локарт. – Его… его превосходительство Бакраван был огромным сторонником аятоллы Хомейни. Огромным. Тут должна быть какая-то ошибка!

– Ошибки нет. Его посадили в тюрьму, нашли виновным в ростовщичестве и расстреляли.

Локарт посмотрел на него разинув рот.

– Это… это должна быть ошибка!

– Ошибки нет, ага. Никакой, – сказал Теймур голосом, не лишенным сочувствия; он внимательно наблюдал за Локартом, чувствуя в нем опасность. – Мы знаем, что вы канадец, что вы были в командировке, что вы женаты на одной из дочерей предателя и не отвечаете за его преступления, или ее, если она совершила какие-либо. – Локарт вспыхнул, и рука иранца потянулась к пистолету. – Я сказал «если», ага, контролируйте свой гнев. – Он подождал и не стал поднимать тускло отсвечивавший заботливо ухоженный «люгер», хотя и оставался в полной готовности. – Мы не бестолковое необученное отребье, мы борцы за свободу, профессионалы, и нам передали эту квартиру, чтобы мы охраняли ее для высокопоставленных лиц, которые прибудут позже. Мы знаем, что вы не враг, поэтому сохраняйте спокойствие. Конечно, для вас все это должно быть шоком. Мы понимаем, разумеется, мы понимаем, но мы имеем право взять то, что нам принадлежит.

– Право? По какому праву вы…

– По праву победителей, ага – разве когда-нибудь было иначе? Вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было. – Его голос оставался ровным. Женщины холодно смотрели на Локарта. – Успокойтесь. Ваше имущество осталось нетронутым. Пока что. – Он махнул рукой. – Убедитесь сами.

– Где моя жена?

– Мы не знаем, ага. Здесь никого не было, когда мы пришли. Мы пришли сегодня утром.

Локарт едва с ума не сходил от тревоги. Если ее отца признали виновным, пострадает ли семья? Каждый ее член? Погодите минутку! Все конфисковано, «…кроме дома, где проживает семья», разве не так было написано в постановлении? Она должна быть там… Господи, до этого дома немало километров, а у меня нет машины…

Он пытался заставить свой мозг работать.

– Вы говорили… вы говорили, что ничего не тронуто «пока что». Вы хотите сказать, что скоро тронут?

– Мудрый человек оберегает свое имущество. Было бы мудро перенести ваше имущество в безопасное место. Все, что принадлежит Бакравану, останется здесь, но ваши вещи? – Он пожал плечами. – Их вы, конечно, можете забрать, мы не воры.

– А вещи моей жены?

– Ее тоже. Разумеется. Личные вещи. Я же сказал вам, мы не воры.

– Сколько… сколько у меня времени?

– До пяти вечера завтрашнего дня.

– Этого времени мало. Может быть, послезавтрашнего?

– До пяти вечера завтра. Поесть хотите?

– Нет-нет, спасибо.

– Тогда до свидания, ага, только сначала, пожалуйста, оставьте нам ваши ключи.

Локарт почувствовал, как кровь прихлынула к щекам, несмотря на его самообладание. Он достал ключи, и второй иранец, сидевший ближе, забрал их.

– Вы сказали, высокопоставленные лица. Какие высокопоставленные лица?

– Высокопоставленные лица, ага. Эта квартира принадлежала врагу государства; теперь она стала собственностью государства для любого человека по усмотрению государства. Извините, но вы, конечно, понимаете.

Локарт посмотрел на него, потом на второго мужчину, потом снова на него. Усталость навалилась, пригибая к земле. И чувство беспомощности.

– Я… э-э… прежде чем уйти, я хотел бы переодеться и… и побриться. О'кей?

Помолчав секунду, Теймур кивнул.

– Да. Хасан, отправляйся с ним.

Локарт вышел из гостиной, ненавидя его, ненавидя их всех и все, что сейчас происходило с ним. Хасан вышел за ним следом. Локарт прошел по коридору в свою комнату. Все было на своих местах, хотя шкафы стояли открытыми, и ящики комода были выдвинуты, и в комнате висел запах табачного дыма, но не было следов ни поспешного бегства, ни насилия. Кроватью кто-то пользовался. Соберись и составь план действий. Я не могу. Хорошо, тогда побрейся, прими душ и переоденься, а потом отправляйся к Маку, до него тут недалеко, туда ты сможешь дойти пешком, и он тебе поможет, одолжит тебе денег и машину, и ты найдешь ее в доме ее семьи – и не думай о Джареде, просто не думай.


Недалеко от университета. 20.10. Ракоци подвинул масляный светильник поближе к кипе бумаг, дневников, папок и документов, которые он украл из сейфа на верхнем этаже американского посольства, продолжая их сортировать. Он был один в маленькой комнате, сдававшейся внаем, одной из многих таких же комнаток в этом кроличьем садке, предназначенных в основном для студентов, – ее снял для него Фармад, студенческий лидер Туде, которого убили в ночь беспорядков перед университетом. Комнатенка была убогой, без отопления, просто кровать, шаткий стол со стулом и одно крошечное окошко. Стекла в окне были в трещинах и наполовину прикрыты картонками.

Он громко рассмеялся. Так много достигнуто и такой малой ценой. Он отлично все спланировал. Наш отвлекающий бунт перед воротами посольства был разыгран как по нотам – потом внезапная стрельба с крыш зданий напротив, мгновенная паника, они быстро сломали ворота и хлынули на территорию – наши единственные противники, морские пехотинцы, были вооружены только дробовиками, да и то получили приказ не стрелять, – времени как раз достаточно, чтобы успеть до появления сторонников Хомейни, которые появятся, чтобы прекратить беспорядки и убить или захватить нас. Под прикрытием шума и неразберихи, бегом за дальнюю стену здания, ударом ноги выбить дверь черного хода, пулей вверх по лестнице, пока мои ребята снаружи добавляли хаоса, стреляя в воздух, – осторожно, чтобы никого не убить, но создавая много шуму и вызывая нескончаемые вопли. Одна лестничная площадка, потом другая, потом бегом по коридору, крича на ходу американцам, двум пожилым женщинам и одному молодому человеку: «На пол, все на пол, или вас всех поубивают!»

Они лихорадочно подчинились, как и все остальные, – я не виню их: нападение было внезапным, застало их врасплох, безоружными; паника была посеяна умело. Наконец спальня. Там никого, кроме слуги-иранца, прикрывшего голову руками и наполовину залезшего под кровать. Взорвать сейф – дело нескольких секунд, содержимое – в большую сумку, потом бегом прочь, вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, потом нырок в возбужденную толпу. Ибрагим Кияби с остальными прикрывали меня, отход выполнили безукоризненно, все задачи выполнены.

На источника это должно произвести впечатление, снова подумал он, можно не сомневаться, что я получу майора, отец будет так мной гордиться.

– Клянусь Аллахом и Его Пророком, – непроизвольно вырвалось у него, когда новая волна ликования прокатилась по нему, – он даже не заметил, что заговорил вслух. – Никогда еще я не испытывал такого удовлетворения.

Он радостно вернулся к работе. Пока что сейф не подарил ему никаких сокровищ, но много документов о работе ЦРУ в Иране, несколько личных резиновых печатей посла, одну шифровальную книгу, которая могла оказаться особенной, частные счета, немного недорогих украшений, несколько древних монет. Ничего, думал он. Еще целую кучу всего предстоит просмотреть, дневники и личные бумаги.

Время текло для него легко. Скоро сюда придет Ибрагим Кияби, чтобы обсудить Марш женщин. Он хотел знать, как его можно будет сорвать, чтобы продвинуть дело Туде и навредить Хомейни и шиизму. Хомейни – вот настоящая опасность, подумал он, единственная опасность. Этот странный старик, он и его гранитная твердость. Чем быстрее он предстанет перед лицом Бога, Которого Нет, тем лучше.

Струя морозного воздуха проникла в комнату через разбитые стекла окна. Он не обратил на нее внимания. Ему было тепло в кожаной куртке, свитере, рубашке и майке, в шерстяных носках и крепких ботинках. «Всегда следи за тем, чтобы у тебя были хорошие носки и обувь, на случай если придется убегать, – говорили ему наставники. – Всегда будь готов бежать…»

Он с усмешкой вспомнил, как убежал от Эрикки Йокконена, заведя его в лабиринт улочек и оторвавшись от него возле Дома смерти прокаженных. Я уверен, что однажды мне придется убить его, подумал он. И его жену, эту кошку из преисподней. Как быть с Азадэ? Как быть с дочерью Абдоллы-хана, Абдоллы Жестокого, который, хотя и остается ценным двойным агентом, становится слишком заносчивым, слишком независимым и слишком значительным для нашей безопасности? Да, но сейчас я бы хотел, чтобы оба они, и муж, и жена, были снова в Тебризе, делая то, что от них требуется. Что до меня, я бы желал снова отправиться в отпуск, снова приехать домой, снова почувствовать себя в безопасности, снова стать Игорем Мзитрюком, капитаном КГБ, очутиться дома с Делорой, обнять ее на нашей великолепной кровати с самыми лучшими простынями из Ирландии, увидеть ее искрящиеся зеленые глаза, почувствовать под рукой нежную кожу, наслаждаться ее неземной красотой. Еще всего семь недель, и наш первенец появится на свет. О, надеюсь, что это сын…

Вполуха – как всегда, большая часть его слуха была настроена на то, чтобы уловить опасность, – он услышал крики муэдзинов, призывавших к вечерней молитве. Он начал убирать бумаги с маленького стола. Очень скоро Ибрагим Кияби будет здесь, и молодому человеку совсем не нужно видеть то, что его не касается. Все быстро исчезло в его дорожной сумке. Он поднял половую доску и опустил сумку в пустое пространство под ней, где также лежал заряженный запасной пистолет, аккуратно завернутый в клеенку, и полдюжины осколочных гранат британского производства. Немного сухой грязи скатилось в щели, и теперь его тайник был совершенно незаметен. Он отрегулировал масляный светильник так, чтобы горел только самый кончик фитиля, и распахнул занавески. Внутри на подоконнике намело немного снега. Ракоци удовлетворенно опустился на стул и начал ждать. Прошло полчаса. Обычно Кияби не опаздывал.

Потом он услышал шаги. Ракоци достал пистолет и навел его в сторону двери. Условный стук был выполнен безукоризненно, тем не менее отперев дверь, он скользнул в засаду к стене, где было относительно безопасно, прежде чем распахнуть дверь, готовый разнести противника в клочья, если бы это оказался противник. Но это был Ибрагим Кияби, закутавшийся от холода и довольный тем, что добрался сюда.

– Извини, Дмитрий, – сказал он, притопывая, чтобы стряхнуть снег с обуви; немного снега лежало на его курчавых черных волосах, – но автобусы почти перестали существовать.

Ракоци запер за ним дверь.

– Пунктуальность очень важна. Ты хотел знать, кто был тот мулла в вертолете в Бендер-Деламе, когда убили твоего отца, несчастного человека. Я узнал для тебя его имя. – Он увидел, как вспыхнули глаза молодого человека, и скрыл улыбку. – Его зовут Хусейн Ковисси, и он мулла Ковисса. Ты знаешь этот город?

– Нет-нет, я никогда там не был. Хусейн Ковисси? Хорошо, спасибо.

– Я о нем кое-что выяснил для тебя. Он представляется фанатиком-антикоммунистом, фанатичным сторонником Хомейни, но на самом деле он тайный агент ЦРУ.

– Что?

– Да, – кивнул Ракоци, его дезинформация была отменно обоснована. – Он провел несколько лет в США, его туда отправил шах, он свободно говорит по-английски, и его тайно завербовали, когда он был студентом. Его антиамериканизм такой же фальшивый, как и его фанатичность.

– Как тебе это удается, Дмитрий? Как ты узнаешь так много и так быстро, без телефонов, телексов, вообще без всего?

– Ты забываешь, что наши люди есть в каждом автобусе, каждом такси, грузовике, деревне, на почте. Не забывай, – добавил он, искренне веря в это, – не забывай, что народные массы на нашей стороне. Мы и есть народные массы.

– Да.

Он прочел нетерпеливое рвение в глазах молодого человека и понял, что Ибрагим как орудие был выбран правильно и готов.

– Мулла Хусейн приказал «зеленым повязкам» расстрелять твоего отца, обвинив его в том, что он шпион и пособник чужеземцев.

Лицо Кияби стало белым как снег.

– Тогда… тогда я хочу, чтобы он был мой. Он мой.

– Его следует оставить профессионалам. Я договорюсь о…

– Нет. Прошу тебя. Я должен отомстить.

Ракоци притворился, что раздумывает, пряча улыбку удовольствия. Хусейн Ковисси уже некоторое время был намечен к переходу в небытие.

– Через несколько дней я подготовлю оружие, машину и группу людей, которые поедут с тобой.

– Спасибо. Но мне понадобится только вот это, – Кияби достал карманный нож. Пальцы его тряслись. – Это и еще час или два времени и кусок колючей проволоки, и я покажу ему меру сыновней мести.

– Хорошо. Теперь Марш женщин. Он точно назначен через три дня. Ко… – Он в ужасе замолчал, внезапно прыгнул к боковой стене, дернул за полускрытый узел. Часть стены распахнулась на петлях, открыв проем, за которым начиналась темная ветхая пожарная лестница. – Быстро, – приказал он и нырнул вниз по лестнице навстречу свободе.

Кияби слепо бросился за ним следом, охваченный паникой. В тот же миг без всякого предупреждения дверь в комнату с грохотом распахнулась, почти сорванная с петель, и два человека, ударившие в нее плечами, влетели в комнату, едва не упав, сразу следом за ними в комнату ворвались еще люди. Все они были иранцами, у всех на рукаве виднелись зеленые повязки, и они тут же бросились в погоню с оружием наготове.

Вниз по лестнице, через три ступеньки, преследуемые и преследователи, спотыкаясь, чуть не падая, опять вскакивая на ноги и вырываясь на улицу, в темноту ночи, в толпу людей – и тут Ракоци угодил в засаду, прямо к ним в руки. Ибрагим Кияби не мешкал ни секунды, он просто поменял направление, метнулся на другую сторону улицы, свернул в людный переулок, и ночная тьма проглотила его.

Из старой машины, припаркованной на другой стороне напротив черного выхода, Роберт Армстронг видел, как их люди вошли в здание, как поймали Ракоци, и как сбежал Кияби. Ракоци быстро запихнули в стоявший рядом фургон, и многие на улице даже не успели сообразить, что произошло. Двое из «зеленых повязок» направились в сторону Армстронга, оба были одеты лучше, чем остальные. У обоих на ремне висели кобуры для их маузеров. Люди обеспокоенно уступали им дорогу, смотрели на них не глядя, не желая для себя никаких неприятностей. Оба человека сели в машину, и Армстронг отпустил сцепление и тронулся. Остальные «зеленые повязки» смешались с пешеходами.

Через несколько мгновений Роберт Армстронг слился с плотным потоком автомобилей, какой бывает в час пик. Его пассажиры стащили с себя свои нарукавные зеленые повязки и спрятали их в карманы.

– Извини, того молодого ублюдка мы упустили, Роберт, – сказал на чистом английском с американским акцентом тот, что был постарше. Это был чисто выбритый человек на середине шестого десятка – полковник Хашеми Фазир, заместитель начальника внутренней разведки, прошедший обучение в США и работавший в САВАК до преобразования этой секретной службы в отдельный департамент.

– Не о чем тревожиться, Хашеми, – сказал Армстронг.

Второй иранец, помоложе, сидевший на заднем сиденье, заметил:

– Кияби мы засняли на пленку во время беспорядков у посольства. И перед университетом. – Ему не было и тридцати, роскошные усы поползли вверх, когда губы искривились в жестокой усмешке. – Возьмем его завтра.

– Теперь, когда он в бегах, я бы не стал торопиться, будь я на вашем месте, лейтенант, – произнес Армстронг, внимательно ведя машину. – Раз уж он помечен, просто сядьте ему на хвост – он приведет вас к рыбе покрупнее. Привел же он вас к Дмитрию Язернову.

Иранцы рассмеялись.

– Да уж, что верно – то верно.

– А Язернов приведет нас ко всяким интересным людям и местам. – Хашеми закурил сигарету, предложил им. – Роберт?

– Спасибо. – Армстронг затянулся и скривился. – Бог мой, Хашеми, это же ужас какой-то, они действительно тебя прикончат.

– На все воля Аллаха. – Хашеми вдруг продекламировал на фарси: – Как умру я, вином вы омойте меня. / Про вино вслух прочтите, меня хороня. / В Судный день захотите меня отыскать вы, / В винной лавке в пыли поищите меня.

– Сигареты, а не вино тебя прикончат, – сухо заметил Армстронг, оценив напевность и красоту персидских звуков.

– Полковник декламировал из «Рубайата» Омара Хайяма, – услужливо подсказал на английском молодой человек с заднего сиденья. – Это означает, ч…

– Он знает, что это означает, Мохаммед, – оборвал его Хашеми. – Мистер Армстронг превосходно говорит на фарси – тебе еще многому нужно учиться. – Некоторое время он попыхивал сигаретой, наблюдая за машинами. – Притормози на секунду у обочины, хорошо, Роберт?

Когда машина остановилась, Хашеми сказал:

– Мохаммед, возвращайся в управление и жди меня там. Проследи за тем, чтобы никто – никто – до меня не занимался Язерновым. Скажи группе, чтобы они просто все приготовили. Я хочу начать в полночь.

– Слушаюсь, господин полковник. – Молодой человек оставил их.

Хашеми смотрел, как он исчезает в толпе.

– Мне бы сейчас не помешал большой бокал виски с содовой. Прокати меня еще немного, Роберт.

– Конечно. – Армстронг отпустил сцепление, бросил на него мимолетный взгляд, уловив в его голосе что-то подспудное. – Проблемы?

– Полно. – Хашеми с застывшим лицом изучал машины и пешеходов. – Я не знаю, сколько еще нам позволят работать, как долго мы будем в безопасности или кому доверять.

– Что еще новенького? – Армстронг невесело усмехнулся. – Профессиональный риск, – добавил он, хорошо усвоив этот урок за одиннадцать лет, которые он провел в качестве советника внутренней разведки, и за двадцать лет в гонконгской полиции до этого.

– Ты хочешь присутствовать, когда этого Язернова будут допрашивать, Роберт?

– Да, если я не помешаю.

– А что Эм-ай-шесть от него нужно?

– Я всего лишь бывший сотрудник Специальной службы Департамента уголовного розыска, который по частному контракту помогает вам, ребята, наладить работу эквивалентной службы здесь, помнишь?

– Помню очень хорошо. Два пятилетних контракта, второй с радостью продлен до следующего года, когда ты уйдешь на покой с пенсией в кармане.

– Держи карман шире, – с отвращением произнес Армстронг. – Хомейни и правительство будут платить мне пенсию? Как же, разбежались. – Его постоянно донимали мысли о том, что весь срок его службы в Иране пошел коту под хвост, а с учетом девальвации гонконгского доллара после 66-го, когда он вышел в отставку, его фактическое пенсионное содержание будет скудноватым. – Моя пенсия накрылась.

– Роберт, что Эм-ай-шесть нужно от этого ублюдка?

Армстронг нахмурился. Что-то сегодня вечером было совсем не так. Этот мальчишка Кияби не должен был выскользнуть из сети, и Хашеми нервничает, как зеленый агент перед своим первым забросом в тыл врага.

– Насколько я знаю, ничего не нужно. Я им интересуюсь. Я сам, – небрежно заметил он.

– С чего бы?

Такой долгий рассказ, подумал Армстронг. Следует ли рассказать тебе, что Дмитрий Язернов – это прикрытие для Федора Ракоци, русского исламского марксиста, которого вы уже много месяцев пытаетесь поймать? Следует ли рассказать, что подлинная причина, по которой мне приказали помочь вам схватить его сегодня, заключается в том, что, совершенно случайно, МI6 только что узнала от чешского перебежчика, что его настоящее имя Игорь Мзитрюк, сын Петра Олеговича Мзитрюка, который в мои гонконгские времена был известен как Григорий Суслев, супершпион, давно, как мы полагали, умерший.

– Я думаю – мы думаем, – что Язернов более важная персона, чем просто связной между Туде и студентами. Он точная копия вашего курдского диссидента, Али ибн Хасана Каракозе.

– Ты хочешь сказать, это один и тот же человек?

– Да.

– Невозможно.

Армстронг пожал плечами. Он бросил иранцу кость, если тот не хотел обгладывать ее, это его проблема. Движение опять застопорилось, водители без конца гудели и сыпали проклятиями. Англичанин закрыл свои уши для внешнего шума, затушил местную иранскую сигарету.

Хашеми нахмурился, наблюдая за ним.

– А почему вы интересуетесь Каракозе и курдами… если то, что ты говоришь, правда?

– Курды сидят по все стороны границы, советской, иракской, турецкой, иранской, – невозмутимо ответил Армстронг. – Все курдское национальное движение очень неустойчиво, и Советам легко его эксплуатировать – с серьезными международными последствиями для всей Малой Азии. Конечно, нам это интересно.

Полковник смотрел в окно, погруженный в свои мысли; падал легкий снег. Мимо протиснулся велосипедист, неосторожно задев бок их автомобиля. К удивлению Армстронга – обычно Хашеми был очень сдержанным человеком, – полковник яростно закрутил ручкой, опуская стекло, и обрушился с проклятьями на юношу и все его поколения. Иранец угрюмо раздавил окурок.

– Высади меня здесь, Роберт. Мы начнем с Язерновым в полночь. Приходи, добро пожаловать. – Он начал открывать дверцу.

– Погоди минутку, старина, – сказал Армстронг. – Мы долгое время были друзьями. Что, черт возьми, случилось?

Полковник колебался. Потом закрыл дверь.

– Правительство поставило САВАК вне закона, а также все разведывательные управления, включая нас, и приказало их немедленно расформировать.

– Да, но администрация премьер-министра уже приказала вам продолжать работу, нелегально. Тебе нечего бояться, Хашеми. Ты не запятнан. Тебе приказали раздавить Туде, федаин и исламских марксистов… ты показывал мне приказ. Разве сегодняшняя операция не проводилась в рамках его выполнения?

– Да. Да, именно. – Хашеми снова сделал паузу, лицо его словно окаменело, голос звучал глухо. – Да, это так… но! Что тебе известно об Исламском революционном комитете?

– Только то, что он, как полагают, состоит из людей, лично отобранных Хомейни. – Искренне начал Армстронг. – Его полномочия размыты, мы не знаем ни имен, ни количества, ни когда или где он проводит заседания, не знаем даже, председательствует ли на них Хомейни, или что там вообще.

– Я теперь доподлинно знаю, что, с одобрения Хомейни, в будущем верховная власть должна принадлежать этому комитету, что Базарган – лишь кратковременная фигура, нужная только до тех пор, пока комитет не представит новую Исламскую Конституцию, которая вернет нас во времена Пророка.

– Дьявольщина! – пробормотал Армстронг. – И что, никакого выборного правительства?

– Никакого. – Хашеми был вне себя от бешенства. – Не в том смысле, в каком оно известно нам.

– Возможно, эта Конституция будет отвергнута, Хашеми. Народ же должен будет за нее проголосовать, не все в Иране фанатичные сторон…

– Клянусь Аллахом и Пророком, не обманывай себя, Роберт! – резко бросил полковник. – Подавляющее большинство – фундаменталисты, это все, что у них есть, за что они могут держаться. Наша буржуазия, богачи, средний класс – все из Тегерана, Тебриза, Абадана, Исфахана, все выросли на деньгах шаха, их горстка в сравнении с остальными тридцатью шестью миллионам нас, большинство из которых не умеют даже ни читать, ни писать. Конечно же, они проголосуют за все, что одобрит Хомейни! А мы оба знаем его взгляды на ислам, Коран и шариат.

– Как скоро… как скоро они подготовят новую Конституцию?

– Неужели ты так мало нас знаешь, после стольких лет? – раздраженно проговорил Хашеми. – Как только мы захватываем власть, мы сразу используем ее, пока она не ускользнула. Новая Конституция вступила в силу с того момента, когда этого бедолагу Бахтияра предал Картер, когда его предали генералы и вынудили бежать из страны. Что касается Базаргана, набожного, честного, справедливого и демократически настроенного, назначенного Хомейни премьер-министром до проведения выборов, то этот несчастный сукин сын – всего лишь чурбан, на которого свалят все, что пойдет не так между нынешним моментом и будущим.

– Ты хочешь сказать, его сделают козлом отпущения? Будут судить?

– Суд? Какой суд? Разве я не говорил тебе, что этот комитет называет судом? Если ему предъявят обвинение, его расстреляют. Иншаллах! Последнее, и почему я не могу нормально соображать и настолько зол, что мне нужно напиться. Сегодня днем я услышал, очень частным образом, что САВАК тайно реорганизован, его перекрестят в САВАМА – и Абрим Пахмуди назначен его директором!

– Боже милосердный! – Армстронг почувствовал себя так, словно получил пинок ногой в живот. Абрим Пахмуди был одним из трех друзей шаха с младенческих лет, который ходил с ним в школу в Тегеране, а потом в Швейцарии, который поднялся до высоких должностей в Имперском совете, САВАК и, по слухам, стал для шаха самым желанным, после членов семьи, советником и который в это самое время, как считалось, прячется, выжидая возможности провести переговоры с правительством Базаргана от имени шаха об установлении конституционной монархии и отречения шаха от престола в пользу его сына Резы. – Боже милосердный! Это многое объясняет.

– Да уж, – с горечью согласился Хашеми. – Долгие годы этот ублюдок был участником практически каждой ключевой военной или политической встречи, каждой конференции глав государств, каждого тайного соглашения, а в последние дни еще и участником каждой встречи с американским послом, с американскими генералами, был причастен к каждому важному решению шаха, наших генералов, и он присутствовал всякий раз, когда обсуждался – и отклонялся – план государственного переворота. – Иранец был настолько зол, что по его щекам струились слезы. – Нас всех предали. Шаха, революцию, народ, тебя, меня – всех! Сколько раз за эти годы мы ходили к нему на доклад вместе, и еще я один в десятках других случаев? Со списками, именами, банковскими счетами, связями, секретами, которые только мы одни могли обнаружить и знать. Все… все в письменном виде, но только в одном экземпляре… разве не такое было правило? Нас всех предали.

Армстронг похолодел. Пахмуди, конечно, было известно о его связи со внутренней разведкой. Пахмуди должно быть известно все мало-мальски ценное о Джордже Талботе, о Мастерсоне, выполнявшем те же функции в ЦРУ, о Лавенове, его советском коллеге, все детали нашего планирования на случай чрезвычайных ситуаций, планов вторжения, операций по нейтрализации сверхсекретных точек радиолокационного наблюдения ЦРУ такими людьми, как молодой капитан Росс.

– Будь я проклят, – пробормотал он, одновременно испытывая ярость от того, что его собственные источники не предупредили его. Пахмуди, обходительный, умный, говорящий на трех языках и умеющий держать язык за зубами. Ни разу за все эти годы в отношении него не возникало ни малейших подозрений. Никогда. Как ему удавалось все время выходить сухим из воды, обманывать даже шаха, который постоянно устраивал людям из своего ближайшего окружения проверки, двойные проверки и перепроверки. И с полным правом, подумал Армстронг. Пять попыток покушения на него, пули у него в теле и в лице, разве не был он правителем народа, известного своей жестокостью к правителям и жестокостью правителей к нему?

Господи! Чем все это закончится?


В том же потоке машин. 21.15. Мак-Айвер дюйм за дюймом продвигался вперед, намного южнее, направляясь в район базара, где стоял дом Джареда Бакравана и его семьи. Том Локарт сидел рядом на переднем сиденье.

– Все образуется, – говорил Мак-Айвер, которого подташнивало от тревоги.

– Конечно, Мак. Никаких проблем.

– Да, можно не волноваться.

Когда Мак-Айвер в приподнятом настроении вернулся домой из министерства после встречи с Али Киа, он обнаружил в квартире Тома Локарта, прибывшего минутами раньше него. Новый всплеск радости при виде Тома, живого и невредимого, тут же погас, едва он увидел его лицо и услышал от Петтикина новости о переданном Фредди Эйром сообщении от Скота Гаваллана из Загроса, и о том, что Старка доставили в комитет Ковисса для допроса по поводу «исфаханского побега».

– Это все моя вина, Мак, больше ничья, – сказал Том Локарт.

– Нет, не твоя, Том. Мы оба угодили в ловушку. В любом случае, это я дал разрешение на полет, хотя Валику это и не помогло. Они все были на борту? Как, черт возьми, тебе удалось выбраться? Расскажи нам, что произошло, потом я свяжусь с Фредди. Хочешь выпить?

– Нет-нет, спасибо. Послушай, Мак, я должен разыскать Шахразаду. Ее не было дома, я надеюсь, она в доме у своих родственников, и мне нужно…

– Она там и есть, я точно это знаю, Том. Эрикки сказал мне об этом перед самым отлетом в Тебриз сегодня утром. Ты слышал про ее отца?

– Да, слышал, ужасно, как это ужасно! Ты уверен, что она там?

– Да. – Мак-Айвер тяжело шагнул к буфету и налил себе выпить, продолжая говорить: – Она не жила в твоей квартире с тех самых пор, как ты улетел, и с ней все было в порядке, пока… Эрикки и Азадэ видели ее позавчера. Вчера они…

– Эрикки говорил, как она?

– Он сказал, что она чувствует себя настолько хорошо, насколько можно было ожидать. Ты знаешь, как тесны отношения в иранских семьях. Мы ничего не знаем о ее отце, кроме того, что нам рассказал Эрикки: что ему приказали явиться в тюрьму как свидетелю, и вдруг семью извещают, что они должны прийти и забрать тело, его расстреляли за «преступления против ислама». Эрикки сказал, что они забрали… э-э… тело и… ну, в общем, вчера они все были в трауре. Извини, но вот такие дела. – Он сделал большой глоток чудесного, с торфяным привкусом напитка и почувствовал себя лучше. – Она дома и в безопасности. Сначала расскажи нам, что случилось с тобой, потом я свяжусь с Фредди, и мы поедем разыщем Шахразаду.

Локарт быстро рассказал им все. Они слушали его, онемев от ужаса.

– Когда Руди сказал мне, что этот офицер иранских ВВС, Аббаси, как раз и был тем пилотом, который сбил НВС, я чуть не сошел с ума. Я… я вроде бы рухнул на пол, и следующее, что я помню, был уже другой день. Аббаси и остальных к тому времени на базе уже не было, и все шло как обычно. Мак, эта идея Чарли с «угоном»… она не выдержит проверки, никак не выдержит!

– Мы это знаем, Том, – сказал Мак-Айвер. – Сначала закончи свой рассказ.

– Разрешения на перелет сюда мне получить не удалось, поэтому я позаимствовал машину, вернулся сюда буквально пару часов назад и сразу отправился домой. Самое гадство заключается в том, что квартиру конфисковали «зеленые повязки», вместе со всем имуществом мистера Бакравана, кроме его магазина на базаре и дома, где живет его семья.

Локарт рассказал им о том, что произошло в квартире, добавив:

– Я… я бездомный бродяга, застигнутый бурей. У меня теперь нет ничего, у нас нет ничего, у Шахразады и у меня. – Он рассмеялся, и это был плохой смех. – Здание действительно принадлежало Джареду, квартира и все, что было в ней, хотя… хотя часть… э-э… приданого Шахразады… Поехали, а, Мак?

– Сначала я поговорю с Фредди. По…

– Ах да, конечно, извини. Я так беспокоюсь, что уже ничего не соображаю.

Мак-Айвер допил свой виски и прошел к аппарату коротковолновой связи.

– Том, – печально спросил он, – что ты планируешь по поводу Загроса?

Том Локарт помолчал в нерешительности.

– Я мог бы забрать Шахразаду туда с собой.

– Слишком опасно, парень. Извини, но я говорю как есть. – Мак-Айвер наблюдал, как Локарт ушел в себя, и вздохнул, чувствуя себя очень старым.

– Если Шахразада в порядке, я полечу с Жан-Люком завтра утром, и мы разберемся с ситуацией в Загросе, а она полетит в Эль-Шаргаз со следующим челночным рейсом, – сказал Локарт. – В зависимости от того, что мы обнаружим в Загросе… если нам придется закрыться, иншааллах, мы переправим наших бурильщиков в Шираз, чтобы они выбирались регулярными рейсами… их компания укажет им, куда им лететь… а мы переместим все в Ковисс, вертолеты, запчасти и людей. О'кей?

– Да. Тем временем я завтра с утра первым делом отправлюсь в министерство и посмотрю, удастся ли мне все это поправить. – Мак-Айвер включил рацию на передачу. – Ковисс, говорит Тегеран. Как слышите меня?

Почти немедленно:

– Тегеран, это Ковисс, говорит капитан Эйр, прошу, продолжайте, капитан Мак-Айвер.

– Во-первых, по «Загросу-З». Передайте капитану Гаваллану, что капитаны Локарт и Сессон возвращаются завтра около полудня с указаниями. До того времени подготовьте планы для выполнения распоряжений комитета. – Мерзкие проклятые содомиты, подумал он, потом продолжил для чужих ушей, слушавших его: – Директору базы «Иран Ойл» в Загросе следует напомнить комитету, что аятолла и правительство особо приказали восстановить нормальную добычу нефти. Закрытие Загроса серьезно нарушит регулярную добычу нефти в этом районе. Сообщите капитану Гаваллану, что я немедленно доведу этот вопрос до сведения лично министра Киа, который час назад подтвердил мне все вышесказанное и дал письменные разрешения на вывоз и замену наших людей на нашем собственном 125-м до тех пор…

– Господи, Мак, это отличная новость! – прозвучало в эфире невольное восклицание.

– Да… на нашем собственном 125-м до тех пор, пока не будет восстановлено регулярное воздушное сообщение. Новые смены людей и новые вертолеты для обеспечения всего дополнительного объема работ и контрактов «Герни», которые правительство просит нас взять на себя, поэтому я не понимаю действий местного комитета. Вы поняли меня, капитан Эйр?

– Так точно, сэр. Сообщение получено пять на пять.

– Капитан Старк уже вернулся?

Длительное молчание, потом:

– Никак нет, Тегеран.

Тон Мак-Айвера стал еще более холодным:

– Свяжитесь со мной сразу же, как он появится. Капитан Эйр, строго между нами и не для чужих ушей: если у него возникнут хоть какие-то проблемы, и он не вернется на базу до рассвета целым и невредимым, я сажаю наши вертолеты по всей стране, полностью прекращаю всю нашу деятельность и отдаю распоряжение о стопроцентной эвакуации всех наших сотрудников из Ирана.

– Правильно, Мак, – тихо проговорил Петтикин.

Мак-Айвер был слишком сосредоточен, чтобы услышать его.

– Вы поняли меня, Ковисс?

Молчание, потом:

– Так точно, сэр.

– Что касается вас, – добавил Мак-Айвер, развивая неожиданно возникшую у него мысль, – проинформируйте от меня майора Чангиза и Мастака, что я прямо сейчас приказываю вам прекратить все операции, включая любые экстренные эвакуации, до тех пор, пока Старк не вернется на базу. Поняли меня?

Молчание, потом:

– Так точно, сэр. Информация будет передана немедленно.

– Хорошо. Но только информация, касающаяся вашей базы. Все остальное остается конфиденциальным до рассвета. – Он хмуро улыбнулся, потом добавил: – Как только 125-й вернется, я произведу инспекционную поездку, поэтому позаботьтесь, чтобы все манифесты были в наличии. Что-нибудь еще?

– Нет, сэр. На данный момент – ничего. Будем рады видеть вас и будем ждать ваших сообщений, как обычно.

– Тегеран, конец связи.

Петтикин сказал:

– Это должно сработать, Мак, это как пустить шмеля им под хвост.

– Может, да, а может, нет. Мы не можем прекратить операции по экстренной эвакуации; помимо гуманитарных соображений, это поставит нас вне закона и позволит им отобрать у нас все. – Мак-Айвер допил виски и посмотрел на часы. – Поехали, Том, мы не будем ждать Жан-Люка, поедем отыщем Шахразаду.

Поток машин теперь немного поредел, но они по-прежнему еле продвигались вперед. Снег залеплял ветровое стекло. Дорога была скользкая, на обочинах выросли грязные сугробы.

– У следующего угла – направо, – сказал Локарт.

– О'кей, Том. – Они опять поехали молча. За углом Мак-Айвер повернул. – Том, в Исфахане ты расписывался за топливо?

– Нет, не расписывался.

– С тобой кто-нибудь беседовал, спрашивал твое имя, что-нибудь подобное? «Зеленые повязки»? Вообще кто-нибудь?

Локарт оторвался мыслями от Шахразады.

– Нет, не припоминаю. Я был просто «капитаном», частью пейзажа. Насколько помню, меня никому не представляли. Валик и… и Аннуш с детишками, они ушли обедать с другим генералом сразу же, как только мы сели… господи, я даже не могу вспомнить его имя… ах да, Селади, вот. Все называли меня «капитан»… я был просто частью антуража. По сути, я оставался с вертолетом в ангаре практически все время, пока мы были там, наблюдал за дозаправкой и проверял машину… мне даже принесли еду на подносе, и я съел ее, сидя в салоне. Я никуда оттуда не выходил, пока эти чертовы «зеленые повязки» не набросились на меня и не уволокли, чтобы запереть в этой комнатенке. Все произошло мгновенно, Мак. Они наводнили всю базу разом, как цунами, им наверняка здорово помогли изнутри, никак не иначе. Ублюдки, которые схватили меня, все словно с цепи сорвались, орали, что я из ЦРУ, американец, без конца долдонили одно и то же, хотя больше их волновал захват базы, чем я… Здесь возьми влево, Мак. Теперь уже недалеко.

Мак-Айвер ощущал за рулем изрядное беспокойство: район был совсем бедным, и прохожие смотрели на их машину с ненавистью.

– Возможно, нам и удастся выкрутиться, притвориться, что НВС был угнан из Дошан-Таппеха неизвестным лицом. Может быть, они не станут раскручивать все это из Исфахана.

– Тогда зачем им было хватать Дюка Старка?

– Обычная процедура, – тяжело вздохнул Мак-Айвер. – Я понимаю, загадывать сложно, но это могло бы сработать. Может быть, у них в головах застрянет только «американец из ЦРУ» и все. Отрасти усы или там бороду. На всякий случай.

Локарт покачал головой.

– Это не поможет. Мое имя стоит в изначальном разрешении. Оба наших имени… вот в чем загвоздка.

– Когда ты взлетал из Дошан-Таппеха, кто тебя провожал?

Локарт на мгновение задумался.

– Никто. По-моему, за заправкой вертолета днем раньше следил Ноггер. То…

– Правильно, теперь я вспомнил, он все ныл и жаловался, что я перегружаю его работой, пока Паула была в городе. А там был кто-нибудь из иранских сотрудников? Охранников? Бакшиш ты кому-нибудь давал?

– Нет, никого не было. Но я могу оказаться у них в системе автоматической записи… – Локарт выглянул в окно. Его сердце забилось быстрее, и он показал рукой. – Вон поворот, теперь уже рядом.

Мак-Айвер повернул на узкую улочку, едва двум машинам разъехаться. Мак-Айвер никогда не бывал здесь раньше и удивился про себя, что такой богач, как Бакраван, жил в таком явно бедном районе. Был богач, напомнил себе он, невольно вздрогнув, а теперь – мертвее мертвого, за «преступления против государства». А что, собственно, считается преступлением против государства? Его опять передернуло.

– Вон их дверь, вон та, слева.

Они остановились у сугроба, заваленного отбросами. Неприметная дверь была врезана в высокую, в пятнах плесени стену. Дверь была обита железными полосами, железо заржавело.

– Пойдем, Мак.

– Я подожду минуту, потом, если все в порядке, уеду. Я что-то совсем выдохся. – Есть только одно решение, подумал Мак-Айвер. Он вытянул руку и остановил Локарта. – Том, мы получили разрешение на вывоз трех 212-х. Бери один из них. Завтра. Черт с ним, с Загросом, Жан-Люк и без тебя справится. Я не знаю насчет Шахразады, отпустят ее или нет, но тебе лучше выбираться из страны, и как можно быстрее. Это единственный выход, выбирайся, пока есть возможность. Ее мы посадим на следующий рейс 125-го.

– А ты, что будет с тобой, Мак?

– Со мной? Не о чем беспокоиться. А ты давай выбирайся. Если ее отпустят, забирай ее с собой. Жан-Люк справится с Загросом. Нам, похоже, все равно придется там закрываться. Договорились?

Локарт взглянул на него.

– Дай мне подумать, Мак. Но спасибо. – Он вылез из машины. – Я зайду сразу после рассвета. Не отпускай Жан-Люка без меня. Тогда все и решим, о'кей?

– Да. – Мак-Айвер смотрел, как его друг берется за старинный дверной молоток. Стук был громким. Они оба ждали. Локарта подташнивало от тревоги, он готовился к тому, как семья сейчас окружит его, к слезам, словам приветствия, вопросам, он готовился быть вежливым, хотя все, чего ему хотелось, это увести ее в их комнаты, обнять и ощутить себя в безопасности, почувствовать, что весь этот кошмар рассеялся. Он ждал перед дверью. Потом постучал снова, громче. Ожидание. Мак-Айвер заглушил мотор, экономя бензин. В тишине ждать стало еще мучительнее. На ветровом стекле копились снежинки. Люди проходили мимо как призраки; каждый смотрел на них с подозрением и враждебностью.

Он услышал приближающиеся приглушенные шаги, и зарешеченное окошечко в двери чуть-чуть приоткрылось. Глаза, смотревшие на Локарта, одарили его холодным взглядом, и он не узнал, кто это: окошечко было совсем маленьким.

– Это я, его превосходительство Локарт, – начал он на фарси, стараясь, чтобы голос звучал обычно. – Моя жена, госпожа Шахразада, находится здесь.

Глаза приблизились к решетке, выясняя, один он или с провожатыми, внимательно осмотрели машину позади него и Мак-Айвера за рулем.

– Пожалуйста, подождите, ага.

Окошечко закрылось. Снова ожидание. Он начал притопывать замерзающими ногами, потом нетерпеливо стукнул в дверь еще раз; ему хотелось выбить ее к чертям, но он знал, что нельзя. Снова звук шагов за дверью. Окошечко открылось во второй раз. Другие глаза, другое лицо.

– Как ваше имя, ага?

Локарту захотелось заорать на иранца, но он этого не сделал.

– Меня зовут ага пилот Томас Локарт, муж Шахразады. Откройте дверь. На улице холодно, и я устал. Я пришел за женой.

Окошечко в молчании закрылось. Мгновение мучительного ожидания, потом, к своему облегчению, Локарт услышал звук отодвигаемых засовов. Дверь распахнулась. Слуга держал в руке высоко поднятую масляную лампу. Позади него виднелся двор, огороженный высокими стенами, в центре – великолепный фонтан, деревья и растения были укутаны от зимнего холода. В дальней стене Локарт обнаружил еще одну дверь, обитую железными гвоздями. Дверь была открыта, и он разглядел ее силуэт на фоне света ламп. Он бросился вперед, и она с плачем и стоном упала в его объятия.

Дверь на улицу громко захлопнулась, клацнули засовы.

– Погодите! – крикнул Локарт слуге, вспомнив про Мак-Айвера. Тут он услышал звук отъезжающей машины.

– Что случилось, ага? – спросил слуга.

– Ничего, – ответил он и помог Шахразаде войти в дом и в уютное тепло.

Когда он увидел ее лицо при свете, вся его радость улетучилась, и в желудке осел ледяной ком. Ее лицо было опухшим и грязным, немытые волосы висели безвольными прядями, глаза смотрели не видя, одежда измялась.

– Господи Иисусе… – пробормотал он, но она не обратила на его слова никакого внимания, просто бессмысленно прижималась к нему и что-то стонала на смеси фарси и английского; по щекам струились слезы. – Шахразада, все хорошо, все хорошо теперь… – произнес он, стараясь успокоить ее. Но она лишь продолжала свое монотонное бессмысленное бормотание. – Шахразада, Шахразада, милая. Я уже вернулся… все хорошо… – Локарт замолчал. Она стояла так, словно он и не говорил ничего, и он вдруг похолодел от мысли, что она лишилась рассудка. Он начал легонько встряхивать ее, но и это не дало никакого эффекта. Тут Локарт заметил старого слугу, стоявшего рядом с лестницей, ожидавшего приказаний. – Где… где ее высочество госпожа Бакраван? – спросил он; руки Шахразады крепко обнимали его за шею.

– Она в своих покоях, ага.

– Пожалуйста, передайте ей, что я здесь, и… и что я хотел бы ее видеть.

– О, она сейчас никого не примет, ага. Никого. На все воля Бога. Она никого не видела с того самого дня. – В старческих глазах блеснули слезы. – Ваше превосходительство были в отсутствии, возможно, вы не знаете, что его пре…

– Я слышал. Да, я слышал.

– Иншаллах, ага, иншааллах, но какие преступления мог совершить наш хозяин? Иншаллах, что на него пал выбор, ин…

– Иншаллах. Пожалуйста, передайте ее высочеству… Шахразада, прекрати это! Ну же, дорогая, – сказал он по-английски: ее стоны сводили его с ума. – Прекрати! – Потом слуге на фарси: – Пожалуйста, попросите ее высочество принять меня.

– О да, я попрошу, ага, но ее высочество не откроет мне дверь, и не ответит мне, и не примет вас, но я немедленно пойду и выполню ваше пожелание. – Он повернулся, чтобы уйти.

– Погодите. Где все?

– Кто, ага?

– Семья? Где остальные члены семьи?

– А, семья. Ее высочество у себя, госпожа Шахразада здесь.

Локарт снова почувствовал, как ее стоны подстегивают его гнев.

– Я имел в виду, где его превосходительство Мешанг и его жена и дети, и сестры моей жены, и их мужья?

– Где же им еще быть, как не у себя дома, ага?

– Тогда сообщите его превосходительству Мешангу, что я вернулся, – распорядился Локарт. Мешанг, старший сын, и его семья были единственными людьми, постоянно проживавшими здесь.

– Непременно, ага. На все воля Аллаха, я сам немедленно отправлюсь на базар.

– Он на базаре?

Старик кивнул:

– Разумеется, ага, сегодня вечером он там, он и его семья. Теперь он хозяин, и ему надлежит вести дела. На все воля Бога, ага, теперь он – глава дома Бакраван. Я отправлюсь немедленно.

– Нет, пошлите кого-нибудь. – Базар был рядом, выполнить его просьбу было нетрудно. – Есть кто-нибудь… Шахразада, Шахразада, прекрати! – грубо сказал он, но она как будто не слышала его. – Есть в доме горячая вода?

– Должна быть, ага. Печь у нас очень хорошая, только она не разожжена.

– У вас нет солярки?

– О, солярка должна где-то быть. Вы хотите, чтобы я проверил?

– Да, пожалуйста, разожгите печь и принесите нам что-нибудь поесть и чаю.

– Непременно, ага. Что бы его превосходительству хотелось покушать?

Локарт с трудом сохранял здравомыслие, всхлипывания Шахразады толкали его за грань самообладания.

– Что угодно… нет, рис и хореш, хореш с курицей, – поправился он, назвав обычное блюдо, которое легко приготовить. – Куриный хореш.

– Как пожелаете, ага, только повар весьма гордится своим умением готовить куриный хореш, и у него уйдет несколько часов, чтобы приготовить его к вашему удовлетворению. – Старик вежливо ждал, переводя взгляд с Локарта на девушку и обратно.

– Тогда… тогда, о господи, пусть будут просто фрукты. Фрукты и чай, любые фрукты какие есть… – Локарт больше не мог этого выносить, он подхватил Шахразаду на руки, поднялся с ней по лестнице и прошел по коридорам в комнаты, которые они обычно занимали в этом трехэтажном, с плоской крышей доме, похожем на дворец, богатый, с бесконечным лабиринтом комнат. Он открыл дверь и захлопнул за собой.

– Шахразада, послушай меня… Шахразада, послушай! Да послушай же, ради всего святого!

Но она лишь приникла к нему всем телом, постанывая и бессвязно бормоча. Он отнес ее в душную внутреннюю комнату с плотно закрытыми окнами и ставнями и заставил ее сесть на неубранную кровать, потом метнулся в ванную, которая была вполне современной, – то есть почти все тут было современным, кроме туалета.

Горячей воды нет. Холодная течет и, кажется, не слишком грязная. Он нашел несколько полотенец, намочил их и вернулся в комнату. В груди поселилась ноющая боль, он понимал, что плохо представляет, что ему делать. Шахразада сидела там же, где он ее оставил. Он попытался вытереть ей лицо, но она стала сопротивляться и начала рыдать в голос, от чего стала еще уродливее. С уголков губ вниз потянулись ниточки слюны.

– Шахразада… Шахразада, милая моя, ради всего святого, родная… – Он обнял ее, прижал к себе, но ее ничто не трогало. Только стоны постоянно слетали с ее губ, толкая его все ближе и ближе к опасному краю. – Возьми себя в руки, – громко, но беспомощно произнес он и поднялся, но ее руки уцепились за его одежду и постарались притянуть его назад.

– О Боже, дай мне силы… – Он увидел, как его рука хлестнула ее по лицу. На мгновение стоны прекратились, она, не веря, уставилась на него, потом ее глаза опять затянуло пеленой, бессвязное бормотание возобновилось, пальцы снова заскребли по его одежде. – Боже, помоги мне! – пробормотал он и начал бить ее наотмашь по лицу, все сильнее и сильнее, отчаянно пытаясь, чтобы удары были сильными, но не слишком, потом ткнул ее лицом в постель и начал с размаху хлестать ее по ягодицам, пока не заболела ладонь, и вся кисть, и тут же он услышал вопли, настоящие вопли, а не тупое, жалобное причитание:

– Томмиииии… прекрати, о Томмииии, прошу тебя, перестаааань… Томми, мне больно, за что, что я сделала? Клянусь, я ни о ком не думала, ни о ком, о Томми, пожалуйста, не наааадоооо…

Он остановился. Пот заливал ему глаза, рубашка промокла насквозь, и он, тяжело дыша и пошатываясь, отступил от кровати. Она корчилась от боли, ягодицы багровели, багровели и щеки, но ее слезы теперь были настоящими слезами, и ее глаза стали ее собственными глазами, и мозг – ее собственным мозгом.

– О Томмииии, мне больно, так больно, – всхлипывала она, как ребенок, которому дали ремня. – За чтооо? За чтооо? Клянусь, я люблю тебя… Я ничего не сделала… ничего, что… что причинило бы тебе боль и заставило бы… заставило бы тебя сделать больно мне… – Мучаясь от боли и стыда, что так разгневала его, не понимая причины, зная лишь, что она должна помочь ему выбраться из паутины ярости, Шахразада сползла с кровати и рухнула у его ног, сквозь слезы умоляя его о прощении.

Слезы вдруг прекратились, когда реальность хлынула в ее сознание, и она подняла на него глаза.

– О, Томми, – беспомощно проговорила она. – Отец мертв… его убили… убили «зеленые повязки»… убили…

– Да… да, дорогая, я знаю, о, я знаю… мне так жаль…

Он поднял ее на ноги, и его слезы смешались с ее слезами, и он крепко прижал ее к себе, и дал ей сил от своей силы, и излечил ее так же, как она дала ему сил от своей силы и излечила его. Потом они беспокойно уснули, иногда просыпаясь, но снова мирно погружаясь в сон, вбирая в себя жизнь, и пламя масляных светильников отбрасывало добрые тени. Перед самой полуночью Локарт проснулся. Ее глаза смотрели на него. Она осторожно придвинулась, чтобы поцеловать его, но острая боль остановила ее.

– О, ты в порядке? – Его руки тут же обвились вокруг нее.

– Ой, осторожнее… извини, да… это… – Болезненно сморщившись, она попыталась заглянуть себе за спину, потом заметила, что вся ее одежда грязная. Лицо скривилось в гримасе. – Ух, эта одежда, пожалуйста, извини меня, дорогой… – Она неуклюже встала и сорвала ее с себя. Морщась от боли, Шахразада подняла с пола влажное полотенце и начисто вытерла лицо и расчесала волосы. Потом, подойдя ближе к свету, она увидела, что один глаз у нее уже чуть-чуть потемнел, а ягодицы покрывали багровые синяки. – Пожалуйста, прости меня… что я сделала… чем я оскорбила тебя?

– Ничем, ничем, – торопливо заверил он ее, ужасаясь, и рассказал, в каком состоянии он ее нашел.

Она тупо смотрела на него.

– Но… ты говоришь, что я… я ничего такого не помню… только… помню только, как меня били.

– Мне так жаль, но мне больше никак не удалось бы… прости меня.

– О, а мне не жаль, теперь не жаль, мой милый. – Стараясь вспомнить, она вернулась к кровати и легла ничком. – Если бы не ты… На все воля Бога, но если я была, как ты говоришь… странно, и я ничего не помню, совсем ничего с того момента, когда я… – Ее голос вдруг надломился, потом она продолжила, стараясь быть мужественной: – Если бы не ты, я, наверное, потеряла бы разум навсегда. – Она придвинулась к нему и поцеловала. – Я люблю тебя, возлюбленный мой, – сказала она на фарси.

– Я люблю тебя, возлюбленная моя, – ответил он, завороженный.

Помолчав мгновение, она произнесла странным голосом:

– Томми, я думаю, то, что свело меня с ума… я видела отца… видела его вчера, позавчера… не помню… то, что, мертвый, он выглядел таким маленьким, таким крошечным, мертвый, и все эти дырки в нем, и в лице, и в голове… я не помню, чтобы он когда-нибудь был таким маленьким, но они сделали его маленьким, они забрали его…

– Не нужно, – мягко сказал он, видя, как ее глаза наполняются слезами. – Это иншааллах. Не думай об этом.

– Конечно, муж мой, как ты скажешь, – тут же ответила она на фарси с отстраненной вежливостью. – Конечно, это все по воле Бога, да, но мне важно рассказать тебе, очиститься от стыда, раз ты застал меня такой… Когда-нибудь мне хотелось бы тебе это рассказать.

– Тогда расскажи сейчас, Шахразада, и мы сможем навсегда оставить это в прошлом, – так же официально ответил Локарт. – Пожалуйста, расскажи мне сейчас.

– Все дело в том, что они сделали самого большого человека в мире – после тебя – сделали его незначительным. Без всякой причины. Он всегда был против шаха, когда мог, и был настоящим сторонником этого муллы Хомейни. – Она произнесла это спокойно, и он услышал слово «мулла», а не аятолла, не имам, и все его существо забило тревогу. – Они убили моего отца без всяких причин и не по закону, и они сделали его маленьким, они забрали все, что он имел как человек, как отец, любимый отец. На все воля Бога, следует говорить мне, и я постараюсь. Но я не могу верить в то, что этого желает Бог. Возможно, это то, чего желает Хомейни. Я не знаю. Мы, женщины, скоро это узнаем.

– Что? Что ты хочешь сказать?

– Через три дня мы, женщины, выйдем на марш протеста – все женщины Тегерана.

– Протеста против чего?

– Против Хомейни и мулл, которые против прав женщин. Когда он увидит, как мы идем все вместе без чадры, он перестанет делать то, что неправильно.

Локарт слушал ее вполуха, вспоминая ее, какой она была несколько дней назад, – неужели прошло всего несколько дней с тех пор, как начался этот кошмар? – такой всем довольной, носившей чадру, счастливой уже тем, что она просто мужнина жена, и совсем не современной, как Азадэ. Он видел ее глаза, видел ее непреклонность и знал, что для себя она уже все решила.

– Я не хочу, чтобы ты принимала участие в этом протесте.

– Да, разумеется, муж мой, но каждая женщина в Тегеране пойдет на эту демонстрацию, и я уверена, ты не хочешь, чтобы я покрыла себя позором перед памятью своего отца – против представителей его убийц, не правда ли?

– Это все пустая трата времени, – сказал Локарт, зная, что проиграет этот спор, и все равно увлекаемый им далее. – Боюсь, любовь моя, что марш протеста всех женщин Ирана, или даже всего ислама, ничуть Хомейни не тронет. Женщины в его исламском государстве не получат ничего, что не дает им Коран, ничего. Как и все остальные. Он несгибаем. Разве не в этом его сила?

– Разумеется, ты прав. Но мы пройдем маршем протеста, и Бог откроет ему глаза и все ему прояснит. Дело ведь в том, чего хочет Бог, а не в том, чего хочет Хомейни. В Иране у нас за долгую историю сложились способы управляться с такими людьми.

Его руки сомкнулись вокруг нее. Марши протеста – не ответ, думал он. О, Шахразада, столько решений надо принять, столько сказать, рассказать, а сейчас не время. Но есть Загрос, и есть 212-й, который надо вывезти. Только в этом случае Мак останется один на один со всеми заботами, если заботы еще останутся. Что, если я и его с собой возьму? Не получится, разве что силой.

– Шахразада, возможно, мне придется выполнить перегон. Доставить 212-й в Нигерию. Может быть, ты тоже поедешь?

– Конечно, Томми. Как долго нас не будет?

Он поколебался.

– Несколько недель… может, дольше. – Он почувствовал, как она стала другой в его объятьях, едва уловимо.

– Когда бы ты хотел уехать?

– Очень скоро. Возможно, завтра.

Она выскользнула из его объятий, он даже не понял, что она шевельнулась.

– Я не смогу оставить маму еще какое-то время. Она… горе раздирает ее на части, Томми, и… и если бы я уехала, я бы боялась за нее все время. И потом есть еще бедный Мешанг. Он должен вести дела, ему нужно помогать. Столько дел, за стольким нужно приглядывать.

– Ты знаешь про постановление о конфискации?

– Какое постановление?

Он рассказал ей. Ее глаза снова наполнились слезами, и она села прямо, забыв на мгновение про боль. Шахразада не мигая смотрела на пламя светильника и на тени, которое оно отбрасывало.

– Стало быть, у нас нет дома, ничего нет. На все воля Аллаха, – тупо проговорила она. Потом тут же добавила совсем другим голосом: – Нет, это не воля Аллаха! Это воля «зеленых повязок»! Теперь мы должны объединиться, чтобы спасти семью, иначе получится, что они одержали победу над отцом. Мы не можем позволить им убить его, а потом еще и одержать над ним победу, это было бы ужасно.

– Да, я согласен, но этот перелет решил бы наши проблемы на несколько недель…

– Ты прав, Томми, как всегда, да-да, он решил бы их, если бы нам нужно было уезжать отсюда, но здесь наш дом, он остался им в той же степени, если не больше, о, как мы будем здесь счастливы! Утром я соберу слуг и перенесу сюда все наше из квартиры… ба! Что такое несколько ковров и безделушек, когда у нас есть этот дом, когда у нас есть мы? Я обо всем распоряжусь… О, мы будем счастливы здесь!

– Но если т…

– Это воровство делает еще более важным то, чтобы мы остались здесь, чтобы сопротивлялись, протестовали. Оно делает марш, о, гораздо более важным. – Она приложила палец к его губам, видя, что он собирается что-то сказать. – Если тебе необходимо выполнить этот рейс – а ты, конечно же, должен выполнять свою работу, – тогда отправляйся, мой дорогой. Только побыстрей возвращайся назад. Через несколько недель Тегеран будет таким же, как всегда, снова добрым, и я знаю, что именно этого хочет Бог.

О да, уверенно думала она, и ее счастье пересиливало боль, к тому времени я буду уже на втором месяце, и Томми будет так гордиться мной, а тем временем так замечательно будет жить здесь, в кругу семьи, и отец будет отомщен, а дом снова наполнится смехом.

– Все будут нам помогать, – сказала она, ложась в его объятия, такая усталая, но такая счастливая. – О, Томми, я так рада, что ты вернулся домой, мы вернулись домой, все будет так чудесно, Томми. – Ее речь становилась медленнее по мере того, как волны сна накатывались на нее. – Мы все поможем Мешангу… и те, кто за границей, вернутся назад, тетя Аннуш и их дети… они помогут… а дядя Валик будет направлять Мешанга…

У Локарта не хватило мужества рассказать ей.


ГЛАВА 32 | Шамал. В 2 томах. Т.1. Книга 1 и 2 | ГЛАВА 34