home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Интермедия

ОХОТА НА ВЕДЬМУ

Из окошка номера в курортном пансиончике был виден Нойшванштайн, пылающий на закате как фарфоровый домик со свечой, — впрочем, он был виден из окон любого пансиона в этих краях. Юноша у окна зажмурился от ненависти при виде этой красоты, растиражированной открытками.

Сегодня, после заката, его ждали в замке, на приеме в честь эскерской[79] команды «Судзуки» и спонсора команды, гауляйтера Германии и Австрии господина Отто фон Литтенхайма. Чтобы попасть туда, он многим рискнул, многому научился и многим пожертвовал. Напряжение последних месяцев далось нелегко, и это прорвалось в голосе.

— Почему не сегодня? Почему ты мне запрещаешь?

— Я не запрещаю. — Мужчина в кресле у камина спокойно курил, запрокинув голову так, что «боцманская» борода смотрела чуть ли не в потолок. — Я разрешаю, но только в одном случае. Если он захочет тебя потребить.

— Он не захочет. Он меня до финала бережет. Вкусное на третье.

— Значит, и ты не захочешь. Повращаешься в кругах, выпьешь, закусишь и уедешь. Мы пасем его почти год, падаван. То, что он подпускает тебя на расстояние вытянутой руки, то, что Деборе удалось пройти в обслугу мотодрома, — само по себе неслыханная удача. Герру Отто триста двадцать лет. Ты не справишься с ним. Вот если он попробует тебя потребить — ничего другого не останется, но и тут у тебя шансы невелики.

— Я два раза был на расстоянии…

— Не забывай, второй раз я видел. Ты бы не успел.

Энею очень хотелось возразить, но… тогда в ложе он и сам не верил, что успеет. Было в нарочито медленных движениях Литтенхайма что-то, говорящее: здесь не пройти. Но это могло быть иллюзией, наведенным впечатлением. Как «волна». Не попробуешь — не узнаешь.

Значит, взрыв во время финальной гонки. Значит, рисковать будут Клаус и Дебора. Энея передернуло. Дебора, в полном соответствии с нынешним своим псевдонимом, духом была настоящей воительницей — но ему смертельно не нравилась идея посылать со взрывчаткой в ложу этакого воробушка.

— Зато, — сказал Ростбиф, явно читая его мысли, — если все пойдет как надо, мы уйдем все и вчистую. И если пойдет не как надо, дело все равно будет сделано. И ты сможешь спокойно смотреть в зеркало.

Эней тронул щеку кончиками пальцев, хмыкнул. Сколько раз он уже приземлялся в больнице с ранениями — четыре, пять? А самая серьезная травма, которая уложила его на месяц и потом уложит еще на один, — она у всех на виду, но никто ее не видит. Чужое пересаженное лицо, лицо Андрея Савина, погибшего в восемнадцать лет от анафилактического шока.

С Ростбифом очень трудно спорить. Потому что он прав. Значит, нужно идти на прием, пить шипучку и быть доброжелательным и вежливым. Внешне и, главное, внутри.

— И не напрягайся особо, — снова ловя его мысли, напомнил Ростбиф. — На чтении эмоций герр гауляйтер собаку съел, а ненависть старым варкам только добавляет перцу. У тебя даже враждебные намерения могут прорываться. Это естественно. Ты агнец, ты их терпишь, как неизбежное зло. И профессиональное мнение Литтенхайма ценишь. Он ведь действительно знаток. Но если от тебя будет время от времени бить злостью, никто не удивится. А вот если ты попытаешься демонстрировать спокойствие Будды — навострят уши.

— Я, — вздохнул Эней, — не буду демонстрировать спокойствие Будды. Не смогу.

А замок переливался всеми оттенками белого и рыжего и был ни в чем не виноват. Людвиг Баварский просто любил сказки. И, как многие до него и после него, не помнил, что страха и жестокости в сказках никак не меньше, чем красоты. Построй пряничный домик — и в нем рано или поздно поселится ведьма. И эту ведьму не уговоришь так просто сесть на лопату и не задвинешь в печь… Печь ей готовит Корвин, который аж похудел, вычисляя мощность заряда и испытывая его снова и снова. Точнее, он похудел, мотаясь на испытательный полигон и обратно. В плотно заселенной аккуратненькой Австрии не так-то много мест, где раз за разом можно подрывать в закрытом помещении МТ-16, мощную жидкую взрывчатку, после введения катализатора чувствительную к любому чиху. Корвин и Ростбиф выбрали ее за то, что ей не требовался детонатор. Именно детонаторы чаще всего обнаруживались сканерами, а вот эту дрянь достаточно было встряхнуть.

Эней посмотрел на часы.

— Двадцать минут девятого. Еду.

Ростбиф кивнул.

— Удачи тебе. В любом случае.

И Эней в который раз подумал: как ни плохо ему от мысли, что надо ехать, но вот остаться ждать… Хорошо, что он не командир группы.

А командир группы в который раз подумал, что существуй на свете ад — место ему, Ростбифу, конечно же, там. Он бы даже не возражал, потому что Максим и Ира наверняка были бы в раю, а значит — не пришлось бы с ними объясняться по поводу Андрея. В глаза смотреть опять же.

Остальные приходили в подполье взрослыми. В основном. Были, конечно, и такие, как этот подранок Десперадо, снайпер, которого Корвин отправил домой, когда оказалось, что протащить винтовку на мотодром не получится. Но с Десперадо поработали семья и школа, и, если бы парень не попал в боевики, его пригрели бы бандиты, тут случай чистый, Корвину не за что себя винить. А вот взять мальчишку совершенно нормального, не отмеченного печатью социопатии; взять именно по этой причине… И сделать из него…

На пересадку лица, например, Эней согласился не раздумывая. Как солдат. Как монах. Будьте вы неладны, господа Дайдодзи Юдзан,[80] Ямага Соко[81] и Ямамото Цунэтомо,[82] все вместе и по отдельности, во всех своих воплощениях.

Ростбиф выбил трубку о каминную решетку. Что сделано, то сделано. Что будет, то будет. До сих пор мастерство, удача и талант вывозили Энея. Если так пойдет и дальше, очень скоро он станет командиром группы. Ему, Ростбифу, осталось недолго. Пока что теория вероятности облизывается, но когда-нибудь возьмет свое. А этот «акт» нужно провести обязательно. Как можно дешевле, но обязательно. И не важно, кому еще выгодна смерть Литтенхайма. Потому что, если сделать эту работу как следует, откроется окно. Шанс. Возможность предъявить штабу ультиматум и перестать наконец гоняться за собственным хвостом.

Он снова набил трубку, прикурил от уголька, положил каминные щипцы на место и развернул кресло так, чтобы видеть в окно замок и дорогу. Глупо, конечно; правильно все пойдет или нет, никто ему не просигналит из окна, он узнает все по оживлению радиообмена и перехватам сидящего этажом выше Фихте. Но так было почему-то спокойнее. И вид красивый.

Видимо, вид и спровоцировал. Лоэнгрин, Тангейзер, Грааль — и Эней, чья судьба, может быть, сейчас висела на посеребренной молекулярной проволоке.

Словом, пошло. Как это часто бывает — не в самый подходящий момент. Лишнее доказательство тому, что в процессе стихосложения принимает участие не только автор. Во всяком случае, не только его сознание.

Ростбиф вынул блокнот — стихи получались только так, только на бумаге, с многочисленными перечеркиваниями и помарками — и записал первые строчки:

Понимаете, Андрюша, этот Крестовый поход

В сущности был обречен еще до его начала.

Дело вовсе не в глупости возглавлявших его господ

И не в том, что стратегия или тактика подкачала,

Все куда серьезней…[83]

Запнулось. То, что пришло на вдохновении, кончилось, теперь требовалось усилие разума. Следующая строчка вертелась, напрашивалась хорошая рифма, а вот к этой окончание нужно было придумывать…

Без двадцати семи девять. Через две, ну две с половиной минуты Эней окажется там, внутри. В сказочном замке, где сегодня веселится самая настоящая, несказочная нечисть. Нечисть обожает мотоциклетные гонки и — платонически, исключительно платонически! — юных рыцарей в кожаных доспехах.

И только они начали прикидывать, как подвести к Литтенхайму своего человека, как в Кенигсберге — ну очень кстати, ну прямо как по волшебству — появился подходящий аватар: юноша по имени Андрей Савин, начинающий гонщик, умер в больнице от анафилактического шока. Сирота, нужный возраст, нужное телосложение, даже волосы одного цвета — просто царский подарок.

Ростбиф никогда не пренебрегал случайностями. Война — тоже средство упорядочивать мир. Как стихи. И, как стихи, она нуждается в прививке того самого хаоса, который организует. А полный, совершенный, сказочный порядок уязвим. Вот так, господин Литтенхайм. И даже этот замок построили не вы. Может быть, хоть в этом Августин[84] прав: зло в своей основе несозидательно. Паразитно. Вы жили тогда эмоциями двух увлеченных безумцев, гения и короля.[85] Вы и сейчас ими живете — только перешли к страстям более низкого пошиба, как наркоман переходит от «ледка» к «радуге». Раньше или позже — но неизменно.

И за это, господин Литтенхайм, вы умрете. Можете считать, что вы не отвечаете моим эстетическим критериям.

…Все куда серьезней. Когда вы ведете взгляд

По рядам готовых сражаться за освобождение

Гроба Господня,

Вы должны отобрать себе хороших солдат —

То есть именно тех, кого ждет преисподняя.


* * * | Партизаны Луны | * * *