home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

Конфигурацию трека меняли перед каждым заездом — это была сложная подвесная и разборная конструкция, серая лента трассы изгибалась так и эдак, местами прерывалась — мотоциклы спрыгивали на землю и какое-то время неслись по не менее головоломной дороге: рытвины, мокрый суглинок, щебенка, ямы с водой, трамплины и бетонные трубы трех метров в диаметре. А потом — снова взлет, и снова безумная гонка в десяти метрах над землей, вверх, вниз, прыжок, кувырок, сальто-мортале…

Трибуны забиты народом, примерно половина носит цвета «Судзуки»: темно-синий и белый, другая же половина — цвета «СААБа»: зеленый, белый и желтый. Японским в «Судзуки» осталось только название — после войны фирмой владел немецкий концерн, опекаемый гауляйтером Отто фон Литтенхаймом.

ВИП-ложа немедленно воскрешала в памяти пушкинское «чертог сиял». День пасмурный, серый, а хрустальный «скворечник» Литтенхайма торчит в перекрестье прожекторов и отражает свет на все четыре стороны. Кроме красоты — еще и мера против снайпера, как и зеркальные окна.

Десять лет назад сюда шли бы как на футбол. Болели бы за своих, желали бы соперникам всяческих неудач, возможно, не обошлось бы без мордобоя и перевернутых автобусов, но вот чего не было бы — это нынешнего нехорошего интереса. Пока — только интереса. Аварии ждут, но еще не хотят. И дело тут не в варках — просто еще не все свидетели Полуночи умерли, еще ходит по земле уже весьма немолодое, но достаточно многочисленное «чумное поколение», потерянные дети, которым пришлось в четырнадцать-пятнадцать сменить за штурвалом умерших родителей. Войну помнят два поколения. Помнят, боятся, не желают. А потом людям становится тесно в своих границах. Фронтир, армия, контркультура, время от времени прореживаемая преступность и, да, подполье — пока еще работают клапанами безопасности, придавая недовольству какую-то осмысленную форму, структурируя его. В своем роде делая его частью существующего порядка. Но если так и оставить, через поколение пойдут трещины, а потом плотину прорвет.

А когда прорвет, нужно быть готовым. Потому что лавина пойдет все равно, и надо сделать так, чтобы она не пропала зря. А нынешнее подполье… Кстати, а не ошибаемся ли мы в своем убеждении, что варки рациональны… как вид? Мы знаем, что они эмпаты, что они любят сильные эмоции, что молодняк часто срывается, и рассматриваем наличие высших варков как сдерживающий фактор. До определенного предела это верно — но бессмертие высших создает для молодых ситуацию «стеклянного потолка», причем совершенно непреодолимого. Разве что через труп «мастера», но, судя по скудным данным, просачивающимся из их среды, «птенец» действительно не может поднять на «мастера» руку. Тысячи амбициозных, умных, энергичных… особей, которым дарована вечная молодость… и вечное прозябание на вторых-третьих ролях. У них там тоже растет напряжение — не может не расти, и высшие понимают это — не могут не понимать, — но ничем не показывают. У них уже сейчас идет постоянный отток за фронтир. Из мира, где они полубоги, за фронтир, где с видовой принадлежностью считаются куда меньше. Но это слишком маленький ручеек, он не годится для серьезного сброса давления. Возможно… Возможно, они тоже ждут взрыва. Хотят его, нуждаются в нем. Чтобы эвкалиптовый лес рос, ему нужны пожары.

Значит, тем более прокладывать пожарные прогалины нужно сейчас. Если сегодня все пройдет как надо, завтра я смогу начать.

Сегодняшние гонки были большой удачей. В ложе прямо под «скворечником» разместились гости — двое функционеров из Аахена. С Аахеном у Литтенхайма были в последнее время какие-то трения, и он явно демонстрировал независимость, не пригласив приехавших наверх, к себе. А вот для Ростбифа с Корвином это было просто подарком судьбы: можно задействовать план А, самый простой и надежный. До сих пор его не задействовали только потому, что ВИП-ложу делили с Литтенхаймом персоны хоть и важные, но совершенно посторонние. А представители Аахена — вполне законная добыча.

Ростбиф посмотрел на часы. До начала заезда еще шесть минут. Трибуны взвыли: из распахнувшегося зева гаража выехали герои сегодняшних состязаний, «железные кентавры». Четверо юношей до двадцати одного года, юниоры команд «Судзуки» и «СААБа».

Энея было легко узнать — на полголовы ниже своего товарища по команде, Курта Штанце. Правда, «товарищ» — это не совсем правильное слово. Бывший фавореныш Литтенхайма считал Энея смертным врагом. Сегодня, в день финала, когда Штанце последний раз катается как юниор, никакой борьбы команд не будет. Ребята из «СААБа» хороши, но не соперники ни тому ни другому. Так что единственный вопрос на повестке дня — уйдет Штанце королем или нет. Задача Энея — не отдать победу. Он — алиби своего тренера, механиков, врача… Он — шанс на чистый отход. Хороший шанс. Шестьдесят на сорок. Но с таким напарничком… «А сейчас твоя задача — на кладбище не попасть».

Ростбиф для порядка встал и помахал «световой плетью», как и многие вокруг, сигналившие светом и флагами о своей любви к гонщикам. В рукояти спрятан генератор направленного ультразвука. На всякий пожарный. На тот случай, если взрывчатка не отзовется ни на звук динамиков, ни на попытку открыть бутылку. Потому что кроме двух бутылок со взрывчаткой будут еще три с настоящим шампанским. Точнее, с русским игристым брют. Шеффер, начальник литтенхаймовской администрации, любит русское игристое брют. Пристрастился во время оккупации Дона. И то, что Шеффер будет внизу, с гостями, тоже удача — кто знает, что пьют эти гости?

— Андрэээээ! — завопило, прыгая на соседнем сиденье, прыщавое создание лет четырнадцати.

— Кууууурт! — перекрикивая ее, заорала подружка.

Ростбиф поморщился и сел. Хорошо не быть эмпатом.

Он бы очень удивился, если бы узнал, что там, за радужным стеклом «фонаря», господин советник при правительстве Австрии и Германии сжал губы, в который раз за последние несколько месяцев поймав отголосок чьего-то спокойного, пристального, недружелюбного внимания. Удивился и, пожалуй, обиделся бы. Потому что Литтенхайм твердо считал неизвестного наблюдателя старшим. Мотоциклисты сделали круг почета, приветствуя трибуны салютом. Вышли на стартовую позицию. Дебора и Клаус должны внести взрывчатку в ложу с началом заезда. Согласно опытам Корвина, ледяная перегородка, отделяющая катализатор от взрывчатки, тает четыре минуты, если бутылка стоит в ведерке со льдом, и еще минуты полторы катализатор и взрывчатка смешиваются. Две минуты — на то, чтобы доставить бутылки в ложу. Они уже катят по коридорам свою тележку. Две — на то, чтобы из ложи убраться. Полторы — на откуп госпоже Удаче. И ровно через девяносто секунд после начала заезда Ростбиф должен направить в ложу ультразвук.

Грохнул стартовый пистолет. Девицы рядом завизжали. Двигатели взвыли. Гонка пошла.

Ростбиф почти не следил за треком. Он следил за секундной стрелкой. И потому не сразу заметил, что на треке творится неладное. Только когда комментатор взвыл: «Черт побери, да что же они делают!» — Ростбиф сосредоточился, слушая его голос, — и обомлел: два лидера команды «Судзуки», «варяг» Андрей Савин и чемпион среди юниоров Курт Штанце, завязали между собой схватку настолько ожесточенную, что едва не отдали победу команде «СААБа». Только бы не убился мальчишка, подумал Ростбиф. Он ждет взрыва, он готов, у него неплохие шансы. Куда лучше, чем у тщеславного дурака Штанце. Юпитер наилучший…

Полыхнуло.

Грохнуло.

Ударило.

Брызнуло бронированное, не пробиваемое ни пулями, ни гранатами стекло. Ростбиф упал с кресла, спасаясь от летящих во все стороны осколков. Безотчетно подмял под себя визжащую четырнадцатилетнюю болельщицу. Ее подруге повезло меньше: стеклянные брызги иссекли ей голову и руки. По белесым волосам, прорезанным темно-синими прядями (цвета «Судзуки»), потекла кровь. Раны несерьезные — бронестекло разлетается мелкими, неправильной формы многогранниками, а не иглами-лезвиями, — но орала девица как резаная. И чего бы я так вопил? — подумал Ростбиф, поднимаясь, трогая свою голову и обнаруживая, что ладонь окрасилась багровым. Ну выбреют три-четыре плешки, ну помажут коллоидом…

Звук термозаряда похож скорее на удар гигантской плети, чем на взрыв. Гвалт, поднявшийся на трибунах через пятнадцать секунд, перекрыл его по децибелам с лихвой.

Паника немного отстала от взрыва. Слава неизвестно кому — противотеррористические меры безопасности на стадионах давно включают паникующую толпу зрителей в расчет. Ростбиф поднялся, выпустил девчонку. Что-то было не так. Не слышно рева мотоциклов. Огромный проекционный экран уже показывал инструкции, над трибунами гремели приказы оставаться на местах, бежали по проходам спасатели и пожарники… а на экранчике голубой планшетки, оброненной болельщицей, медленно взлетал над треком один, потом другой бело-синий мотоцикл, и второй гонщик отпускал руль и вылетал из седла. В углу экрана помаргивала эмблема «М. Евроспорт».

Рассмотреть картинку подробнее Ростбиф не успел — его аккуратно взяли под белы ручки, вытащили в проход… Он напрягся было, а потом расслабился: охрана стадиона. «Вы прикрыли собой девочку? Да вы герой! Вам нужна помощь, вы весь в крови…» Ростбиф вяло отбивался, но по всему выходило, что отделаться от медосмотра не удастся — да и подозрительно будет, если он станет слишком упорно отделываться.

Напоследок он бросил взгляд на ложу покойного — несомненно покойного — фон Литтенхайма. Башенка для очень важных персон обуглилась и покорежилась: МТ-16 — термобарическая смесь, и Корвин рассчитал все как надо — факел ушел вверх, и звук, что с натяжкой можно назвать взрывом, на самом деле был хлопком воздуха, устремившегося внутрь сферы, где выгорел весь кислород. Ударная волна внутри этой схлопнувшейся сферы уничтожила все, что не сгорело. От господина фон Литтенхайма не осталось даже скелета. От Клауса с Деборой — тоже.

Один из спасателей посмотрел в ту же сторону, что и Ростбиф, и неверно прочел выражение лица спасаемого.

— Ублюдки. Поганые ублюдки.

— Да, — хрипло сказал Ростбиф, — да. Что на треке? Ребят что, тоже достало?

Этого вообще-то быть не могло никак, но постороннему зрителю знать такие вещи неоткуда.

— Да черт его знает, что там, на треке, — сказал спасатель. — Вылетел кто-то с трассы, а больше ничего не знаю. — Посмотрел на серое лицо Ростбифа. — Не волнуйтесь. Врачи там есть.

Ростбиф кивнул и закрыл глаза. Под веками плыли лица Деборы и Клауса. И Андрея. Андрея Витера, не Савина. Найти Фихте, если он жив. Срочно. Как только будет покончено с медицинскими формальностями. Найти Фихте и проследить, чтобы никто не делал резких движений.

Уже на площади перед мотодромом, отойдя от машины «скорой помощи», он перебинтованными руками набрал номер Фихте.

— Жив, — сказал ему на том конце тренер Савина. — Побился так, что мать родная не узнает, но жить будет. Из обслуги поломало одного. Ты-то сам как?

— В мелкую крапинку.

Они встретились через час в кафе на другом конце Зальцбурга. Ростбиф уже успел снять повязки, надел перчатки и кепи — кровотечение остановилось, а отвечать любопытным на вопрос «Что там было?» он устал.

О Деборе и Клаусе сказал сразу. С такими новостями лучше не тянуть.

— Ты что, не дал им уйти? — Лоб Фихте пошел морщинами. — Ты…

— Хронометраж проверь. Это не я. Либо при обыске накладка случилась, либо эту бутылку взяли первой и сразу встряхнули… теперь уже не узнаешь.

— Что делаем? — спросил Фихте после тяжкого молчания.

— Остаемся. Вернее, остаемся мы с тобой.

…Пустота. После удачной акции — всегда пустота.

…Крестовый поход праведников закончится в первом бою,

Даже если их, праведных, удалось бы собрать для похода.

Даже если бы их убедили оставить семью,

Даже если бы их оторвали от любимого огорода…

Что с них, господи, толку? Какой от них, к дьяволу, прок?

Разве что вклад в развитие медицины…

Так что, уж если нужно вести солдат на Восток,

Отбирать следует тех, от кого побегут сарацины.

Из кафе перебрались в бар — Фихте захотелось выпить. Он не был террористом в полном смысле слова — до этого момента. Занимался только техническим обеспечением боевых групп — транспорт, перекраска, перебивка номеров. И вот теперь, можно сказать, на старости лет — в пятьдесят два — сделался участником собственно теракта. С подачи Корвина, знавшего, что Фихте — бывший мотогонщик и тренер. Предложение Корвина Фихте принял сразу, он же привлек по технической части двух парней, Зеппи Унала и Ференца Кольбе. Оба не имели отношения к подполью, обоих в игру включили втемную — нужно было подготовить и вывести на трек аутсайдера, Энея. Поначалу никто не рассчитывал, что дело пойдет так хорошо и Энея возьмут в команду «Судзуки». Требовался всего лишь свободный доступ на мотодром, единственное место, где Литтенхайм бывал регулярно и где кольцо охраны было самым тонким.

Но, откатавшись три месяца и обойдя по очкам лидера команды «БМВ», аутсайдер Савин привлек внимание самого гауляйтера. План пересмотрели. Конечно, оставался риск, что Энея вскроют при проверке Службой безопасности, но Ростбиф заложился на то, что недавно в московской Цитадели случился небольшой переворот-переворот, в ходе которого господин Рождественский отдал Гадесу душу, а советником при президенте Европейской России стал Аркадий Петрович Волков. Соответственно, количество сторонников русско-немецкой дружбы в СБ после этого сократилось до числа тех, кто пил «за нашу победу».[86] Проверить российскую личность Савина через российскую СБ, таким образом, было затруднительно, с немецкой стороны работали только легалы, а документами группу обеспечили на высшем уровне.

Эней проверку выдержал. Прошел и второй круг проверки — уже профессиональной, экспертной. Тут сыграла свою роль репутация Фихте. Совершенно естественно, что теперь Фихте нервничал.

— Ведь нас… будут проверять, — сказал он.

— Да. Конечно. И полная открытость должна сыграть свою роль. Вы честные люди. Вам нечего бояться. Андрей лежит в госпитале под своими документами. Ты продолжаешь жить как жил. Унал и Кольбе вообще ни при чем.

— Дебора. Ее взяли по моей протекции.

— По просьбе Энея, раз на то пошло. Но по его просьбе взяли и Зеппи с Ференцем, а они чисты. Все знают, что Савин — добрая душа, что он многим помогал. И кстати, как доказать ее виновность? Девушка просто оказалась не в то время не в том месте.

— А если меня допросят под наркотиком?

— Поди к врачу, пусть он тебе выпишет хороший транквилизатор. У тебя уважительная причина, ты сегодня видел теракт и чуть ученика не потерял. Выпишут без вопросов. Курс длится месяц-полтора, в это время к тебе с медикаментозным допросом никто не полезет, а там…

Фихте кивнул. Он показал высокую способность к сопротивлению и вообще… Мотогонщиков со слабыми нервами не бывает. Даже бывших мотогонщиков.

Из бара Фихте поехал в больницу к Энею. В прихожей не протолкнуться, хотя всех поклонниц Энея и Штанце медперсонал выпер на улицу. Но к Энею пришли еще и ребята из «Судзуки», в том числе и Кольбе с Уналом, парни из «СААБа» и двое техников из других команд. Никого из них не пустили. Фихте, как тренеру, отказать было нельзя, и он выторговал всем коллективное посещение длиной в минуту.

Андрей находился в сознании, хотя, кажется, слегка «плавал» от обезболивающих. Из-под повязок видны были только глаза, но блестели они крайне раздраженно. От него пятнадцать минут назад ушел полицейский, который, кажется, не поверил, что нет, этот идиот Штанце не пытался скинуть его с трека, а хотел напугать и обогнать, но треклятую дорожку крайне не вовремя тряхнуло. Андрей, кажется, слишком… устал и был… неубедителен. Так что всем, конечно, огромное спасибо, но через пять минут тут будет врач с во-о-от таким бурдюком снотворного. Ребята все поняли, добавили к снопу букетов и горке конфетных коробок под стеной свои приношения и удалились. Через пару минут вышел и Фихте.

Из предварительной медицинской сводки Фихте знал, что жизнь Андрея полностью вне опасности и все, что ему требуется, — это отлежаться. Будучи в прошлом гонщиком, он знал также, что парень очень, очень легко отделался. В палате напротив лежал Штанце, в фиксаторах по самые уши: одиннадцать переломов на одних только ногах! Сам Фихте в дни бурной молодости дважды разбивал голову, а лицо… он потрогал шрам, пересекающий лоб, переносицу и щеку, — как его медики ни шлифовали, а «канавка» прощупывалась до сих пор. И тем не менее, увидев лицо Энея, сплошную маску из бинтов, услышав его шелестящую речь — губы порваны, челюсть повреждена, так что медики поставили ему ларингофон, как только оказали первую помощь, — Фихте ушел из палаты с тяжелым сердцем.

— Ему лицо придется клеить заново, — сказал он Ростбифу ночью, когда тот заявился в гостиницу под видом журналиста. — И… не верю я в наших мясников. Следы останутся, и погорит он на втором, ну третьем деле.

— Преимущество нашего положения в том, — сказал Ростбиф, отрываясь от планшетки, — что мы можем лечить парня легально. И трансплантат есть. Идеально подходящий. Завтра доставят. Глянь сюда, это баденская клиника. Подойдет?

Фихте наклонился к его планшетке. Да, контраст между снимками «до» и «после» впечатлял.

— Но… это же клиника для миллионеров.

— Мы на гауляйтере сэкономили? — поинтересовался Ростбиф. — Сэкономили. Мы на отходе и прикрытии сэкономили? Считай, уже. У нас две трети оперативной суммы — это не считая резерва — лежит на счетах. Плюс энеевские призы.

— А штаб?

— А штаб дал мне карт-бланш.

— Но не под это же…

— Пусть они мне это сами объяснят.

Фихте кивнул. Представить, как кто-то из штаба объясняется с Ростбифом по этому вопросу, он не мог.

— Тебе… тяжело, наверное? — спросил он вдруг.

— Нет, наверное.

Глаза у Ростбифа обычно карие, с зеленым ободком. Настоящие или клеенные — неизвестно. Смотреть в них в любом случае неуютно.

Фихте был очень простым человеком, искренне привязывался и искренне испытывал неприязнь… К Энею он за этот год успел привязаться. Черт дери, а кто к нему не успел привязаться? Кроме Штанце и его кодлы, естественно. И что к Ростбифу парень относится как к отцу, Фихте знал. И… «нет, наверное»? В особенности «наверное». Правду говорят — сдвинутый. Может, потому и работает так хорошо. Защита-то на нормальных людей рассчитана, даже у варков.

— Насколько я понял, парень вполне транспортабелен, — продолжал Ростбиф. — Так что тянуть не будем, постарайся завтра же организовать перевод в Баден.

Да, подумал Фихте, в каком-то смысле эта катастрофа — просто подарок судьбы. Никто не удивится, что мы суетимся и бегаем. Ни у кого не вызовет подозрений стремительный отъезд… Как по заказу.

— Сделаю, — сказал он, отключая от планшетки лепесток и пряча его в карман.

— Я вернусь недели через две. — Ростбиф прицепил планшетку на пояс. — Передай Андрею привет от меня.

Фихте кивнул. Не хотелось ему спрашивать, что еще варится у Ростбифа. Он ведь может и ответить — и что ты будешь делать с этим ответом?


Ростбиф навестил Андрея в Бадене через месяц. Тот все еще ходил в бинтах и нашлепках: операция шла не в один этап. Как оказалось, обратная трансплантация решала далеко не все проблемы. При снятии с донора и заморозке даже в лучшем случае необратимо гибнет около четырнадцати процентов нервных волокон, а пересадку-то делали дважды, а во время аварии, как оказалось, пострадали крупные нервы, и их полное восстановление было крайне проблематично. Доктор Хоффбауэр только что завершил самую тонкую часть работы: восстановление нервов вокруг глаз.

— А то, — улыбнулся Эней, глядя под ноги, — спал бы как ящерица. Или пальцами веки закрывал.

Он жил в городе, в пансионе — не то чтобы больничное содержание оказалось слишком дорогим: по сравнению со стоимостью операций это был мусор. Но больничная обстановка встала у Энея поперек горла на вторую неделю, и он сбежал из стационара, как только услышал, что в постоянном наблюдении не нуждается. Поклонницы не докучали: Фихте увез его без всякой огласки и положил анонимно. Не для полиции, конечно, анонимно, а для частных лиц. Полиция навестила его здесь раза три, да и теперь Ростбифа приняли за полицейского, хотя он предъявил документы страхового детектива.

— Ящерицы греются на солнце. Энергию добирают. Когда все это закончится, ты будешь выглядеть, как ты. Только мимика победнее.

Можно было исправить и это — за счет вживления искусственных волокон, но делать такой подарок СБ, конечно, не собирался никто. А вот в историю болезни отказ от вживления не пойдет. Наоборот, там спустя некоторое время обнаружится подробный отчет обо всех операциях и тестах. И расположение лицевых костей будет полностью совпадать с тем, что хранится в памяти медицинского компьютера мотодрома. Совпадать с данными покойного Савина, а не живого Энея. Это и была настоящая причина, по которой Ростбиф выбрал именно баденскую клинику. Хороших хирургов-косметологов много, но только на Хоффбауэра был настоящий компромат — добрый доктор время от времени оказывал услуга наркобонзам, так что он подменит данные — не в первый раз — и будет молчать.

— Когда с тобой закончат?

— Еще недельку нужно наблюдать, прижились нервы или нет. Но рвануть можно хоть сегодня.

— Тогда еще недельку. А потом ты поедешь отдыхать. Куда-нибудь подальше от прессы.

Эней слишком хорошо знал дядю Мишу.

— Что-то случилось?

— Нет, — улыбнулся Ростбиф. — Случится. Как раз дней через десять. Заседание штаба. И я собираюсь внести на нем одно предложение…

Эней не купился, как в детстве. Молча ждал, пока Ростбиф сам скажет. Или не скажет. Но дождался только вопроса:

— Андрей, как далеко ты за мной пойдешь?

— Ты же знаешь, дядя Миша. До конца.

Ростбиф глянул на приемыша поверх очков. Учитель изменил внешность: боцманская борода исчезла, появились пижонские очки, и наметились усы.

— Я не о том, насколько ты готов рисковать жизнью, здоровьем, свободой… В этом смысле я в тебе и не сомневался. Особенно теперь. Я о другом. — Ростбиф закурил. — Ты готов участвовать в акции, целью которой будет человек?

Глаза Энея блеснули между бинтов.

— Смотря что за человек.

— Ну конечно, не первый попавшийся. Какой-нибудь крупный чиновник. Готовящийся к инициации.

— Тогда да.

Ростбиф кивнул. Именно этого он и ожидал. Именно поэтому с Андреем было «нет, наверное», чего не объяснишь добряку Фихте. У роли бога-отца есть свои преимущества и недостатки, причем соединяются они неслиянно и нераздельно. Когда Эней миновал опасный период подросткового своенравия, Ростбиф обнаружил, что с его послушанием дело иметь не легче.

— А что скажет штаб? — спросил Эней.

— У нас на фюзеляже первый гауляйтер за два поколения.

— То есть ничего не скажет.

…И ведь это не страх перед ответственностью, не бегство от нее, подумал Ростбиф. Просто в один прекрасный день он решил быть именно тем человеком, который со мной никогда не спорит. И именно ему я не могу объяснить, куда я на самом деле целюсь. И именно поэтому. Дьявол, и черт, и Гадес… Время, силы, ресурсы, жизни — все это в собачий голос, — и никому ничего не объяснишь, даже своим. Потому что хуже крысы в штабе только слух о крысе в штабе.

— Оцени. — Ростбиф отсоединил от пояса планшетку, открыл нужный документ, протянул Энею. — На этот раз, кажется, получилась вещь.

Последние строчки он дописал только вчера, в вагоне монорельса Мюнхен — Вена:

…Невозможность, Андрюша, добру оставаться добром

Заставляет верить, что зло еще обратится во благо,

Что, когда утихнут пожар, бесчинство, погром,

Из них образуются благородство, мужество и отвага.

Все придут на молебен. Черные губы солдат

Будут двигаться в молитвенном ритме — таков обычай…

Что это был за город? Молебен. Затем парад.

А уж после парада справедливый дележ добычи.

— Ну как, падаван?

Что это скажет Энею? Он не знал. И черта лысого теперь прочтешь по лицу.

Эней улыбнулся.

— Спасибо, мастер. Мне еще никто стихов не посвящал.


Интермедия ОХОТА НА ВЕДЬМУ | Партизаны Луны | Иллюстрация ПОЛОЖЕНИЕ О ПАСПОРТЕ ГРАЖДАНИНА ССН