home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15

Германия и нападение на Пёрл-Харбор

Немецкая реакция на японскую политику в отношении СССР и экспансию на юг, несомненно, учитывала и США. Нам осталось теперь рассмотреть третий аспект внешней политики Японии: японо-американские отношения как таковые и немецкие попытки повлиять на них. Эти отношения вызывали в Берлине большое беспокойство[143].

Стремление японцев достичь соглашения с Америкой не вызывали в Берлине особой радости. С февраля, с началом переговоров между Госсекретарем Халлом и послом Номурой, которые продолжались до самых последних дней перед нападением на Пёрл-Харбор, тревога немецкого правительства еще больше усилилась. Нацистов больше всего беспокоил тот факт, что в ходе переговоров пакт утратит в американских глазах свое устрашающее значение[144].

Японцы всячески пытались успокоить своего союзника. Они поторопились заверить немецкую сторону, что главная цель переговоров – предотвратить вмешательство США в войну и что адмиралу Номуре было дано задание всячески подчеркивать верность Японии своим союзническим обязательствам. В мае Мацуока снова заверил Отта в этом, предоставив дополнительные доказательства. Отт сообщил, что Мацуока, по его словам, ясно дал понять американскому и британскому послам, что любые действия Америки в Атлантике, направленные против Германии, могут в любое время быть названы актом агрессии[145].

Несмотря на это, Отт обнаружил, что японцы всерьез рассматривают новые американские предложения, которые, будучи принятыми, превратили бы пакт в пустой звук и привели к тому, что Япония в течение всей войны оставалась бы нейтральной. Он добавил, что эти предложения были с радостью встречены в военно-морских и коммерческих кругах Японии[146].

Более того, немецкий посол передал в Берлин слух о том, что после встречи с Номурой Рузвельт якобы сказал, что «японцы желали бы постепенно отказаться от пакта»[147].

Отту было велено сообщить японцам о том, что Германия «удивлена», что американцам не было сообщено о конкретных обязательствах Японии перед странами оси, а Риббентроп в личном письме заявил Мацуоке, что он не считает переговоры «хорошим делом». Японцы ответили новым потоком заверений в лояльности. Они обещали держать Германию в курсе дела и заявили, что не обманываются по поводу намерений Америки. Рузвельт настроен воевать, но японцы в ходе переговоров делают все возможное, чтобы не допустить вмешательства Америки в войну и привязать американский флот к Тихому океану. Однако Отт сильно сомневался, что японцы вообще намерены выполнять свои обязательства по договору, если из-за американской помощи Англии разразится немецко-американская война.

В течение лета доклады об увеличении американского давления и публичные заявления японцев, в которых расхваливалась дружба между японцами и американцами и отрицалось какое-либо участие в «немецких планах установления мирового господства», чередовались с постоянными уверениями Мацуоки в верности договору стран оси. Столь непоследовательная политика Токио вызвала целый поток запросов из Берлина. Возможно ли, спрашивал Риббентроп, чтобы Япония давала Америке словесные гарантии того или иного типа? Какова реакция японцев на американские провокации по отношению к Германии? Могла ли та «неприличная быстрота», с какой американцы захватили Исландию, быть результатом гарантий, которые им дали японцы? Почему японцы не сообщают в Берлин обо всем, что у них происходит? Однако лето шло, а тревога немцев не уменьшалась.

В августе, когда доклады из Вашингтона рисовали картину грубой американской политики экономических санкций и передавали слухи о новых японо-американских соглашениях, Берлин был шокирован антинемецким заявлением, которое сделал в Америке член японского парламента, заявивший, что заключение пакта было «большой ошибкой». Он публично заверил американцев, что, хотя ряд стран и желает японо-американской войны, японский флот «не позволит, чтобы его использовали как инструмент в руках третьей стороны для борьбы с Соединенными Штатами». Томсен добавлял, что в результате этого «неслыханного» выпада Соединенные Штаты полны теперь решимости и будут глухи к японским мирным предложениям, поскольку политика устрашения дает лучшие результаты. Хуже всего, что японцы объявили о том, что планируют возобновить переговоры в Вашингтоне (которые были прерваны 31 июля), чтобы «прояснить обстановку». Японцы открытым текстом объяснили немцам, что до сих пор они вели по отношению к Америке более жесткую политику, чем сами немцы. Это не дало желаемых результатов, и теперь Токио считает, что надо попытаться применить более мягкий «немецкий» подход. Но если это объяснение было направлено на то, чтобы обезоружить Германию, то японцы просчитались.

Мы не знаем, насколько подробно немцы знали о предложении, сделанном позже, в августе, премьер-министром принцем Конойе Рузвельту о переговорах по урегулированию самых сложных проблем[148].

Риббентропа подробности проекта принца Конойе, узнай он их, встревожили бы до крайности, поскольку, убеждая американцев согласиться с их предложением, японцы исходили из идеи о том, что немецко-японские отношения можно будет уладить «разными способами», а угроза со стороны англосаксов будет существовать постоянно, вне зависимости от судьбы Германии. Чтобы заставить американцев сесть с ними за стол переговоров, японцы зашли очень далеко – они готовы были свести соглашение с немцами, по крайней мере на словах, к тому, что посол Грю назвал «мертвой буквой». Американскому послу было сказано, что, хотя японцы и не могут взять на себя обязательство не обращать внимания на действия США против Германии, между двумя сторонами была достигнута договоренность, позволявшая принцу Конойе дать непосредственно президенту устные заверения о позиции Японии, которые бы полностью его удовлетворили[149].

Однако к октябрю Отт сообщал об усилении в Токио настроений в пользу оси, и в последний мирный месяц депеши из Токио аккуратно отмечали неуклонное ухудшение японо-американских отношений[150].

С начала ноября до 7 декабря события развивались очень быстро и в конце концов обогнали дипломатов. Но перед тем как описать, что произошло в эти судьбоносные недели и какова была роль Германии в нападении на Пёрл-Харбор, мы должны еще раз подчеркнуть, какие советы давала своей союзнице Германия в отношении Америки.

Это были два типа советов: во-первых, японцы должны проявлять твердость и не допускать никаких соглашений с Америкой, а во-вторых, как мы уже убедились, когда рассказывали о поощрении Германией японской экспансии на юг, были приложены все усилия, чтобы убедить Токио в том, что бояться Америки нечего, поскольку американские угрозы – это блеф, направленный на то, чтобы скрыть военную слабость. Ошима после войны говорил, что «Германия одобряла японо-американские переговоры только в той мере, в какой они могли заставить Соединенные Штаты соблюдать нейтралитет». Однако это заявление не подтверждается документами. Риббентроп, как мы знаем, не только заявил Ошиме, что переговоры не являются «хорошим делом», но предлагал даже не только прекратить их, но и разорвать дипломатические отношения, «чтобы пробудить к действию американский народ».

Вайцзеккер также не доверял этим переговорам. В меморандуме, составленном в мае, он заявил, что «политические соглашения любого рода между Японией и Соединенными Штатами в настоящее время нежелательны…», поскольку «предоставят нам одним возможность воевать с Англией и Соединенными Штатами, а сам пакт будет дискредитирован». Пока шли переговоры Халла с Номурой, Гитлер и Риббентроп требовали от японцев, что если они действительно хотят их продолжать, то пусть, хотя бы из солидарности со своими союзниками, проводят жесткую политику по отношению к администрации Рузвельта. «Соединенные Штаты, – заявлял Ошиме Риббентроп, – должны понять, что любые агрессивные намерения натолкнутся на железную стену решительно настроенных наций, которая окружает практически весь мир».

Первоначальная надежда, что Япония будет использовать переговоры для устрашения Америки, была вдребезги разбита при известии об интервью, которое Номура дал американским журналистам в Вашингтоне. В нем он охарактеризовал вопрос о том, означает ли война Америки с Германией одновременно и войну с Японией, как вопрос «истолкования условий договора, в которое я не хочу вдаваться». Риббентроп немедленно послал гневную телеграмму Отту, требуя объяснений. Вопрос, как должен был сообщить японцам Отт, «изложен в тексте пакта совершенно однозначно». Было бы гораздо лучше, если бы Номура в своем ответе просто сослался на него.

Во время визита Мацуоки в Германию в конце марта ему постоянно внушали, что надо быть твердыми с американцами, а также, как мы уже говорили, убеждали продолжать экспансию на юг, не обращая внимания на Соединенные Штаты. Министр иностранных дел Германии напомнил своему японскому коллеге, что цель пакта заключалась в том, чтобы «напугать Америку до такой степени, чтобы она отказалась от выбранного ею курса». Чтобы достичь этой цели, японцы должны были быть неуступчивыми и отказываться от подписания любого соглашения с США. О том же самом 4 марта японскому дипломату говорил и Гитлер. На этой встрече он заверил Японию, что, вне зависимости от того, какая страна первой начнет войну с Америкой, Германия или Япония, Германия «тут же предпримет необходимые меры». Он предупреждал, что американцы всегда будут «заинтересованы в том, чтобы сначала избавиться от одной страны, но не с целью заключения соглашения с другой, а для того, чтобы избавиться от нее потом». Поэтому все члены пакта должны выступать единым решительным фронтом, иначе они будут разгромлены поодиночке.

11 мая Риббентроп велел Отту сообщить японцам, что война, которую ведут в настоящее время Германия и Италия, является также и «смертельной схваткой» за Японию. Разгром Германии и Италии оставил бы Японию один на один с мощной англосаксонской коалицией, в которую может войти и Советский Союз. Необходимо было максимально осложнить жизнь Рузвельту. Япония просто не могла позволить президенту ввести элемент неуверенности в это предложение посредством уклончивых ответов Японии. Позже Риббентроп выразился еще конкретнее. Японцы, писал он, должны понимать, что Рузвельт уже де-факто ведет войну с Германией, совершая поступки, которые никак нельзя назвать действиями нейтральной страны. В данных обстоятельствах японцы должны прямо заявить Соединенным Штатам, что, по их мнению, Америка не является нейтральной страной и что, если она и впредь будет проводить прежнюю политику, заключающуюся в патрулировании или организации конвоев, то это будет «рассматриваться как преднамеренный шаг к развязыванию войны» и, соответственно, заставит Японию немедленно начать военные действия. И наконец, Риббентроп велел Отту потребовать, чтобы ему показали текст любого ответа, который Япония даст на американские предложения[151].

Однако, несмотря на «энергичные действия с моей стороны», Отт не смог добиться, чтобы его ознакомили с текстом инструкций, отсылаемых Номуре. Когда он увидел их, уже после того, как они были посланы, то пришел в ужас. «Эти инструкции, – сообщил он Мацуоке, – пропитаны духом, исключающим даже самую легкую критику в адрес Америки, поведение которой несовместимо с ее нейтральным статусом». Отт назвал это «узакониванием американской политики устрашения», поскольку она предполагала уничтожение нового порядка, который провозглашался целью заключенного пакта, и, кроме того, заходила «очень далеко, развязывая Америке руки в Тихом океане». Мацуока заявил, что эти инструкции – всего лишь «ничего не значащие слова», и просил немцев доверять ему. Но эти объяснения не удовлетворили Отта, хотя, учитывая воинственный тон, в котором Мацуока в тот же день разговаривал с послом США Грю, просьба о доверии была, возможно, вполне оправданна. Однако Риббентроп назвал поведение японцев «непростительным» и боялся, что Токио уже «сдает назад»[152].

В течение лета Риббентроп постоянно слал в Токио напоминания. Если японцы решили, что настал удобный момент для заключения соглашения с англосаксами, то они проводят «крайне близорукую политику» и он должен сообщить им об этом. Проблема заключалась, по мнению Риббентропа, в том, что японцы не осознавали своей силы и слабости США и Великобритании. Отту было велено разъяснить японцам, что Германия одержала в России победу («ядро Красной армии уничтожено»), США не смогли ничем ответить на японскую оккупацию Индокитая. А это, в сочетании с тем, что атлантические переговоры не привели ни к каким результатам, дает реальное представление о ситуации, в которой оказалась Америка. Теперь уже всем ясно, что американские угрозы Японии – «очевидный признак слабости и доказательство того, что Америка не осмеливается предпринять никаких серьезных военных действий против Японии». Также хорошо известно, что американский народ выступает против войны – это «только в еврейских газетах» он за нее. Поэтому у Японии есть все причины считать американские угрозы блефом.

Речь Рузвельта, произнесенная в сентябре, в которой он приказывал американским кораблям открывать огонь по немецким субмаринам «при первом появлении», сильно встревожившая военно-морское командование Германии, предоставила новую возможность напомнить японцам об их роли в отношении США. Риббентроп охарактеризовал эту речь как попытку выставить Германию в роли агрессора, освобождая, таким образом, Японию от ее обязательств, в случае немецко-американской войны. Президент хотел «взорвать треугольник» и устранить угрозу войны на два фронта, которой «американский народ боялся больше всего». Германия не поддастся на эти провокации в Атлантике, продолжал Риббентроп, но японцы должны уже, наконец, понять, что в данных обстоятельствах переговоры с Америкой «ни к чему не приведут». Японцы должны в конце концов дать понять американцам, что еще один шаг, сделанный Рузвельтом по дороге агрессии против стран оси, неизбежно приведет к войне «против победоносного союза». Министр иностранных дел Тойода мог только снова попросить немцев «верить Японии, что переговоры, которые она ведет с Германией, проходят в духе [верности] договорным обязательствам»[153].

В октябре японские дипломаты в США и Токио жаловались своим американским коллегам, что немецкие требования быть твердыми в отношении Америки «значительно усилились», что немцы «нажимают» на японцев, требуя от них, чтобы они заявили, что в случае немецко-американского конфликта Япония объявит Америке войну. Немцы в течение октября прилагали все усилия, чтобы противодействовать любым шагам Америки, направленным на запугивание Японии или ослабление ее решимости. Отмена законов о нейтралитете и вооружении торговых судов заставила страны оси проводить еще более жесткую линию, поскольку, как выразился в начале ноября Риббентроп, чем слабее будет казаться Япония, «тем сильнее будет угроза со стороны мистера Рузвельта».

Наступали последние, наполненные лихорадочной деятельностью недели перед войной. Немецкая политика на Дальнем Востоке оказалась подчиненной подготовке и осуществлению нападения на Пёрл-Харбор. Заседание кабинета министров в Токио 5 ноября 1941 года как бы подтолкнуло события, которые привели к войне. На этом заседании японское правительство решило продолжать переговоры с американцами до 25 ноября и одновременно вести подготовку к войне на случай, если переговоры зайдут в тупик. По мере того как перспектива заключения соглашения с американцами становилась все более туманной, японцы стали прощупывать своих партнеров по договору, смогут ли те оказать им помощь в случае японо-американской войны. Впрочем, решение о ее начале японцы примут сами, независимо от того, согласятся союзники оказать помощь или нет.

Выполняя эти директивы, в Вашингтон были посланы предложения – «в качестве последней возможности для достижения соглашения»[154].

Через неделю после этого в Вашингтон прибыл бывший японский посол в Берлине Курусу, который должен был помогать Номуре. Немцы не знали о решениях кабинета, принятых 5 ноября, но депеши Отта в течение всего этого времени постоянно предупреждали руководство Германии о том, что общественности и официальным кругам Японии усиленно внушается мысль о неизбежности конфликта, что проамериканские настроения испарились и ход военных приготовлений ускоряется. Министр иностранных дел Того лично заверил Отта, что Курусу будет вести переговоры «в твердых рамках пакта, через которые теперь переступать нельзя». Посол в Берлине Ошима подтвердил, что миссия Курусу, без сомнения, потерпит крах, после чего внешняя политика в отношении Америки «будет активизирована». Публичная речь премьер-министра Тойо, текст которой был отослан в Германию, подтверждала это: в ней восхвалялся пакт, англосаксы назывались «угрозой для существования» Японии, а японо-американские отношения рисовались такими черными красками, что «катастрофы» избежать было нельзя.

Еще более зловещим признаком в дни, последовавшие за совещанием 5 ноября, стало то, что страны поменялись местами – теперь уже японцы начали давить на немцев, требуя выполнения союзнических обязательств в случае начала японо-американской войны. Дипломатические и военные представители принялись зондировать почву, готовы ли страны оси оказать Японии помощь в надвигающейся войне. 21 ноября Риббентроп дал ответ. Он велел Отту сообщить японцам, что в случае начала войны с США Германия автоматически вступит в нее, что «если между Германией и Японией и Соединенными Штатами вспыхнет война, то ни по каким причинам» не будет заключен сепаратный мир и что Германия готова подписать письменное соглашение по этому вопросу. Японский военный министр заверил Отта, что в случае войны Япония «не останется в стороне от событий». Однако он хотел уточнить один вопрос: правильно ли поняли японцы, что Германия останется верна Японии «даже в том случае, если Япония сама нападет на США»? (Курсив мой. – Авт.) Ответ Отта был однозначным: «Я сослался на его [Риббентропа] заявление и на нашу готовность подписать взаимное соглашение по этому вопросу».

Такова была ситуация за две недели до нападения на Пёрл-Харбор. Решение о нападении было принято японцами 27 ноября. И снова немецкие дипломаты не узнали о нем, но доклады, поступавшие в эти две недели в Берлин, не оставляли никаких сомнений в том, что японо-американский конфликт надвигается. Борьба внутри японского правительства достигла «решающей стадии», сообщалось в Берлин. Если Соединенные Штаты сейчас не пойдут на уступки, «станут неизбежными самые тяжелые последствия, за которые будет нести ответственность одна Америка». Реакция японцев на американское предложение «о всеобъемлющем урегулировании» (которое, среди всего прочего, фактически свело бы на нет участие Японии в договоре стран оси) была встречена «с мрачным сопротивлением» и усилила военные приготовления, согласно докладу Отта.

Единственный вопрос, который задавал себе посол, не считают ли американцы, что японцы блефуют? 30 ноября японский посол в Берлине получил от министра иностранных дел Того приказ официально сообщить Гитлеру и Риббентропу, что переговоры в Вашингтоне прерваны и Японии придется применить военные меры, чтобы устранить американскую угрозу, что между двумя странами возникла «непосредственная угроза войны, которая может начаться быстрее, чем многие думают». 3 декабря Отт телеграфировал в Берлин, что «критический момент приближается», грубость американского ультиматума уничтожила всякую надежду на мир и начала военных действий можно ожидать «в самом ближайшем будущем»[155].

5 декабря в своих последних депешах перед Пёрл-Хар-бором Отт сообщал о гибели «последних лучей надежды» и «неизбежности конфликта с Соединенными Штатами»[156].

Тем временем, прекрасно зная о крайне напряженных отношениях между Японией и США, получив в предыдущую неделю сообщение Отта о том, что возможной целью нападения будут Гавайи, Риббентроп продолжал обещать японцам все, о чем они просили. 29 ноября состоялась решающая беседа посла Ошимы на Вильгельмштрассе. Риббентроп вызвал посла, чтобы сообщить ему о том, что «Японии жизненно необходимо установить в Восточной Азии новый порядок – сейчас для этого представилась благоприятная возможность». Ошима сначала напомнил министру иностранных дел, что надежды на мирное урегулирование между США и Японией не осталось, а потом прямо спросил его, будет ли война между этими странами при любых обстоятельствах означать автоматическое начало немецко-американской войны. Риббентроп на мгновение опешил и ответил только, что «Рузвельт – фанатик, и предсказать, как он себя поведет, совершенно невозможно». Однако в ходе дальнейшего разговора Риббентроп заверил Ошиму, что «Германия конечно же немедленно вступит в войну». А вступив в нее, она не подпишет сепаратного мира. «Фюрер, – добавил он, – убежден в этом».

После войны Риббентроп обвинил Ошиму в том, что он неправильно понял его слова, а Ошима во время суда в Токио заявил, что ничего не помнит об обещаниях Риббентропа, добавив, что даже если он (Риббентроп) и говорил такое, то только для того, чтобы «произвести нужный эффект». Если это правда, то непонятно, какого «эффекта» хотел в данном случае добиться министр иностранных дел рейха. В нашем распоряжении есть более раннее заявление Риббентропа по этому вопросу, переданное Отту в Токио, и собственная телеграмма Ошимы о разговоре с Риббентропом, в которой он выразил уверенность в том, что, учитывая заявление министра иностранных дел, «Германия не откажется от борьбы». Чтобы еще больше прояснить позицию сторон, скажем, что когда Отта 30 ноября вызывали в японское министерство иностранных дел и сообщили, что «японцы не боятся разрыва отношений и надеются, что Германия и Италия со своей стороны примут сторону Японии в соответствии с условиями пакта», Отт ответил, что в позиции Германии в случае начала войны между Японией и Америкой «сомневаться не приходится». Когда Того спросил его, можно ли считать, что Германия в этом случае «рассматривает свои отношения с Японией как полное единство судьбы», Отт ответил утвердительно и повторил, что Германия готова в любой момент подписать соглашение по этому вопросу.

Именно этого японцы теперь и добивались. 2 декабря японскому послу в Берлине было велено начать переговоры о заключении пакта, не допускающего «никакого сепаратного мира». Следует напомнить, что немцев к тому времени предупредили о «крайней опасности войны», которая может начаться «быстрее, чем можно подумать», однако Берлин согласился заключить такой пакт. Риббентроп 5 декабря в принципе одобрил соглашение о полных взаимных обязательствах, охватывающих все аспекты войны между Соединенными Штатами и любым из членов договора стран оси, включая всеобъемлющую военную поддержку[157].

В тот же самый день Отт сообщил по телеграфу, что война с Америкой стала «неизбежной» и Япония решила, что ее начало при любых обстоятельствах будет сопровождаться актом агрессии. Теперь уже дипломатические меры не поспевали за развитием событий (Гитлер уехал на фронт и получал сообщения от Риббентропа с задержкой) и еще до того, как пакт был подписан, телеграмма из Токио, пришедшая 7 декабря, пояснила, почему эта формальность была уже больше не нужна.


Руководители Германии были искренне удивлены нападением на Пёрл-Харбор. Отто Дитрих, руководитель пресс-службы Гитлера, первым сообщивший об этом фюреру, говорил, что Гитлер был «крайне изумлен», а Вайцзеккер в своих показаниях в Нюрнберге заявил, что фюрер даже сначала отказывался в это поверить. Генерал Йодль вспоминал, что Гитлер, находившийся в тот вечер в комнате, где висели карты, был «поражен» этой новостью. Риббентроп утверждал, что все министерство иностранных дел было «изумлено до глубины души» и что сам он думал, что это розыгрыш союзников. Вайцзеккер тоже считал сообщение о нападении Японии чем-то вроде очередной «газетной утки» и настаивал во время суда, что «никто не предвидел такого поворота событий [нападения на Пёрл-Харбор]». Томсен в Вашингтоне и Отт в Токио были словно «громом поражены». Дёниц, Редер и Йодль – все заявляли о своем изумлении, а в военно-морском журнале было отмечено «всеобщее удивление», хотя адмиралтейство было задето тем, что не германский, а японский флот нанес первый удар.

Нападение на Пёрл-Харбор было односторонним, в том смысле, что немцам не было сообщено о том, куда будет нацелен удар. Поэтому удивление, охватившее Берлин, было совершенно искренним. Однако это удивление не вызвало никаких сомнений в том, что Германия должна объявить войну Америке, хотя, поскольку агрессором была Япония, имела право с точки зрения закона не делать этого[158].

Риббентроп был согласен с ним с юридической точки зрения. До сих пор не ясно, почему Гитлер так быстро объявил войну, не дождавшись, пока это сделает Америка. Согласно Риббентропу, Гитлер к декабрю решил, что американская политика в Атлантике «создала уже практически состояние войны» и поэтому ее объявление было простой формальностью. В добавление к этому Риббентроп привел слова Гитлера, что японцы «никогда не простят нам, если мы не вмешаемся». Более того, в этом случае, скорее всего, были затронуты и вопросы престижа Германии. Эрих Кордт приводил слова Гитлера о том, что «великая держава вроде Германии должна сама объявлять войну, а не ждать, пока войну ей объявят». А вот у переводчика доктора Шмидта сложилось впечатление, что Гитлер хотел опередить Рузвельта из соображений личного престижа.

Следует вспомнить, в каком состоянии находился Гитлер в начале декабря. Замедлившееся в октябре из-за дождей и неожиданно мощного русского сопротивления немецкое наступление с началом зимы совсем выдохлось. 24 ноября была окончательно разгромлена танковая группа генерала фон Клейста, и в первые недели декабря немецкие войска перестали наступать и были даже отброшены назад, утонув в русских снегах. Впервые за всю войну Гитлер потерпел поражение – и это в России, разгром которой должен был привести к капитуляции Англии и решению всех других проблем. Когда Гитлер обдумывал создавшуюся ситуацию, ему, несомненно, приходили на ум воспоминания о великой армии Наполеона, замерзшей в снегах России. В этих обстоятельствах неожиданное нападение на Пёрл-Харбор стало для суеверного Гитлера подарком судьбы, от которого «исторический деятель мирового масштаба» не имел права отказываться[159].

В любом случае удивление в Берлине быстро сменилось «радостным экстазом», а вступление Японии в войну рассматривалось как «облегчение» и «возрождение надежд». Речь, которую Гитлер произнес в рейхстаге 11 декабря, как мы уже говорили ранее, была полна оскорблений в адрес Рузвельта в сочетании с явным облегчением по поводу того, что немецко-американские отношения наконец-то вышли на первое место. Объявление войны было надлежащим образом передано в Вашингтон, и Гитлер, очевидно, ощутил гордость за нападение на Пёрл-Харбор, как верный способ осуществления международных отношений[160].

«Так и надо начинать войны», – заявил Гитлер Ошиме. Сама Германия поступала точно так же. В Вашингтоне Гитлеру отдавали должное как главному организатору этого судьбоносного события. Описывая события в Белом доме в воскресное утро 7 декабря, Гарри Гопкинс писал: «Совещание проходило совсем не в напряженной атмосфере, поскольку, я думаю, все мы были уверены, что нашим главным врагом является Гитлер».

Когда Риббентроп выразил свое мнение о том, что «наш союз привел к тому, чего мы хотели всеми способами избежать, – к войне между Германией и Америкой», он придавал слишком много значения договору стран оси. Вся слабость этого союза, столь наглядно проявившаяся в немецко-японских отношениях с момента подписания Антикоминтерновского пакта до создания оси, была хорошо видна и в 1941 году. Стороны так и не смогли договориться о структуре союза. Даже общая цель – устранение Америки – рассматривалась ими с различных точек зрения. Стороны не имели общих интересов, ибо японцы восприняли немецкие предложения, исходя из нужд своей собственной политики и благодаря тому, что в правительстве наблюдалось равновесие между сторонниками оси и ее противниками. Однако немецкое давление оказало определенное влияние на решения японского правительства, а судьба Германии была сходной с судьбой Японии. Если мы хотим выяснить, как немцы использовали свое влияние на японцев, то должны изучить их намерения, а также тенденции немецкой политики.

По словам прокурора на Нюрнбергском процессе, «Японию постоянно подталкивали к проведению политики, которая неизбежно должна была привести ее к войне с Соединенными Штатами». Неудивительно, что это заявление оспаривалось в суде и в других послевоенных источниках. Риббентроп заявил трибуналу, что Германия до самого нападения на Пёрл-Харбор делала все, чтобы удержать Америку от вступления в войну, и несколько других дипломатов, выражая редкое согласие со своим бывшим шефом, поддержали его точку зрения. Вайцзеккер утверждал, что Германия была заинтересована в том, чтобы Япония вступила в войну против Великобритании и Советского Союза, а не против США. Генерал Йодль, говоря об обстоятельствах японского вступления в войну, заявлял, что «мы бы предпочли получить нового могущественного союзника, чем нового могущественного врага». Единственное послевоенное свидетельство с немецкой стороны, противоречившее всем этим заявлениям, было получено от капитана Рейнеке, бывшего сотрудника оперативного штаба ОКМ. Давая показания в суде над дипломатами, он вспомнил, что слышал о планах подталкивания Японии к войне против «врагов и потенциальных противников Германии, включая и Соединенные Штаты».

Документы в целом подтверждают, что Германия желала бы, чтобы Япония нанесла удар в любом удобном для нее месте. Однако никто не собирался толкать Японию на нанесение удара по Соединенным Штатам[161].

Добиваясь единства стран оси, немцы вполне могли совершенно искренне верить, что Америка останется в стороне. Более того, определенное безразличие к вмешательству Америки было основано на уверенности в ее военной слабости, а также на отрицании реальной причины для ее вступления в войну после быстрой победы Японии. Однако это вовсе не означает, что заявление нюрнбергского прокурора по поводу немецкого давления не соответствовало истине. Нельзя также признать Берлин невиновным в подталкивании Японии к войне на том основании, что руководители Третьего рейха не понимали, что курс, который они навязывали Японии, мог спровоцировать Америку на вступление в войну. В Тихом океане риск этого был ничуть не меньше, чем в Атлантическом. Но на Тихом океане Гитлер был готов идти на этот риск, особенно после того, как его мечта о жизненном пространстве на Востоке потерпела крах.

Убеждая Токио в неизбежности японо-американской войны, подчеркивая американскую военную слабость и утверждая, что все ее угрозы – блеф, заставляя Японию напасть на Россию и на американские корабли, доставлявшие грузы в эту страну, поощряя экспансию на юг, прекрасно понимая, что это затронет жизненные интересы Америки, требуя, чтобы японцы проводили бескомпромиссный жесткий курс в своих отношениях с Америкой, и, наконец, перед лицом постоянных зловещих предупреждений о неминуемой войне, обещая Японии полную военную и политическую поддержку даже в том случае, если акт агрессии совершит сама Япония, Берлин стал соучастником событий, которые завершились нападением на Пёрл-Харбор 7 декабря. Удивление немцев, узнавших об ударе по Пёрл-Хар-бору, было совершенно искренним, но это всего лишь грустное подтверждение того, что руководство Германии не способно было осознать, к каким осложнениям может привести его намеренно безрассудная политика на Дальнем Востоке. Эта политика, несмотря на заявления о том, что никто не собирался расширять конфликт, сыграла ведущую роль в превращении европейского конфликта во Вторую мировую войну.


Глава 14 Германия, Соединенные Штаты и японская экспансия | Свастика и орел. Гитлер, Рузвельт и причины Второй мировой войны. 1933-1941 | Глава 16 Немецкая агрессия в отношении Соединенных Штатов