home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Трудный бой

В декабре 1941 года я был назначен командиром стрелкового взвода в нашей же пятой роте вместо убитого в последнем бою лейтенанта.

Но со снайперской винтовкой не расставался. Нет-нет да и выходил на передний край, прихватив кого-нибудь из бойцов, — обучал его снайперскому делу, готовил себе смену. Счет мой медленно, но верно увеличивался. Соответственно росло и количество звездочек на ложе винтовки, которые я аккуратно выводил масляной краской. Сейчас на ней было семь средних и шесть маленьких звездочек — 76 фашистов было теперь на моем счету мести. Это была совсем новая винтовка, выданная взамен той, разбитой под трамваем.

День 13 декабря 1941 года начался как обычно — с проверки караулов, назначения суточного наряда, в распоряжениях, в выполнении распоряжений свыше. И вдруг в землянку вошел телефонист с КП роты младший сержант Филатов.

— Тебя, Евгений, комроты вызывает. Срочно! Просил все дела бросить, не задерживаться.

Командир роты лейтенант Буторин распорядился:

— Иди быстро в штаб полка. Добирайся как хочешь, но проскочить придется, не дожидаясь темноты. Зайдешь прямо к комиссару полка Агашину. Быть там к трем часам.

Бежать, петляя по траншеям, да еще пригибаясь, было не из приятных. Кроме того, очень хотелось есть: сухого пайка не выдали…

К 15.00, как я ни старался, все-таки не успел. За это не ругали — знали, что такое выбраться в дневное время с нашего участка.

— Беги теперь в штаб дивизии — там наших встретишь. Явишься к начальнику политотдела Матвееву.

До штаба дивизии путь тоже предстоял неблизкий.

Машин попутных, конечно, никаких — шоссе просматривалось немцами, простреливалось даже ночью. И все-таки часа через два я уже стоял у штаба дивизии, приводил себя в порядок.

Бывать в штабе дивизии мне приходилось и раньше — на совещании снайперов, на слете истребителей. А совсем недавно здесь нас принимали в кандидаты партии: Добрика, Карпова, меня и ребят из других полков.

В небольшом помещении перед кабинетом комдива полковника Панченко собралось человек десять — двенадцать. Кроме капитана Трещева, помощника начальника политотдела по комсомолу, тут были два разведчика, саперы и танкисты. В ожидании встречи с командиром дивизии мы гадали, по какому поводу собрали здесь такую разношерстную компанию.

Наконец нас пригласили в кабинет.

— Присаживайтесь, товарищи, — пригласил комдив. — Разговор у нас с вами будет коротким: всех вас вызывает к себе командующий армией генерал Николаев. Зачем — я и сам пока не знаю. На каждого из вас получено персональное приглашение. В восемнадцать ноль-ноль все должны быть у него. Времени осталось немного, поедете на медсанбатовской машине, она уже ждет. Сопровождать вас будет капитан Трещев.

Ровно в назначенное время нас пригласили в кабинет командующего. Хозяин стоял у письменного стола, чуть пригнувшись и опершись на него обеими руками. По выработавшейся армейской привычке мы выстроились в одну шеренгу. Поприветствовав командующего, каждый из нас по очереди представился ему, делая шаг вперед.

Предложив всем сесть, генерал Николаев, взяв в руки карандаш и придвинув поближе большой блокнот, сказал:

— Попрошу всех доложить свои соображения о положении дел на урицком направлении: какие там силы у немцев, как они себя ведут, что нового появилось у них в обороне, вооружении. Прошу по очереди.

И нам всем сразу стало ясно, чего от нас хотят. Все мы были из полков, стоявших под Урицком. Наш полк, самый крайний из всех, стоял от залива влево к Пулковским высотам. Урицк был прямо перед нами.

Каждый из нас как можно короче, конкретней и подробней доложил все то, о чем ему было известно, и о том, чего хотелось бы. А хотелось всем без исключения одного — как можно скорее погнать фашистов от Ленинграда. Всем поперек горла стояла теперешняя наша оборона — неудобная, открытая, болотистая, просматриваемая и простреливаемая немцами. Всем хотелось настоящего дела. Поэтому доложили мы все как есть. Да и действительно, кому, как не нам, разведчикам, саперам да снайперам, в совершенстве знать оборону противника, которая ежедневно просматривается, изучается до мелочей? Кто, как не мы, проутюжил своим собственным животом весь передний край, нейтральную полосу да и тылы противника?

Внимательно выслушав каждого и немного помолчав, командующий всем сразу поставил один вопрос:

— Картина ясна. Хочу теперь спросить у вас одно: можно ли взять Урицк боем? С ходу, неожиданно? Ваше мнение?

— Безусловно! — чуть ли не в один голос ответили мы. — Только, конечно, при хорошей подготовке и при взаимодействии всех родов войск!

Командующий встал. Вскочили и мы. Генерал поблагодарил всех за беседу и каждому пожал на прощание руку. Только меня почему-то обошел своим вниманием и отошел к своему столу. Взял оттуда что-то, повернулся к нам и произнес:

— Ну что ж, товарищи, спасибо вам за службу! А вас, товарищ Николаев, от имени Военного совета сорок второй армии награждаю за активное уничтожение фашистской нечисти именными часами! — И, протянув мне коробочку, пожал руку.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я взволнованно.

Когда он разрешил нам всем «быть свободными» и мы вышли из кабинета, ребята попросили показать подарок. Это были большие карманные часы фабрики имени Кирова. На задней крышке было выгравировано: «Тов. Николаеву Е. А. за боевое отличие в борьбе с немецким фашизмом от Военного совета армии».

Ребята смотрели на часы, читали надпись, поздравляли меня, и никто из нас и предположить не мог, какая судьба уготовлена и мне, и этим часам в самом скором времени…

Обратный путь мы проделали в том же порядке — по штабам, только теперь по нисходящим.

В штабе дивизии и в полку поинтересовались содержанием разговора с генералом, рассматривали мои часы, читали надпись на их крышке, но никто не спросил: «А не голодны ли вы, ребята?» На приглашение «отобедать с нами» мы, конечно, не рассчитывали — не те времена. Но хотя бы отпустить нас пораньше могли бы…

Путь от штаба полка до КП батальона я проделал на предельной скорости — так велико было желание быстрее добраться и чего-нибудь поесть. А путь был нелегким и неблизким по петлявым фронтовым заснеженным дорогам.

«Кажется, что-то затевается», — подумал я, торопливо пробираясь в расположение роты по заметно изменившимся за мое отсутствие траншеям: у землянок валялись пустые цинковые патронные коробки, шуршала под ногами промасленная оберточная бумага от гранат, бойцы озабоченно проверяли свое личное оружие.

Командир роты лейтенант Буторин, которому я доложил о своем возвращении, торопливо приказал:

— Беги скорей к себе во взвод: есть приказ — через час атакуем!

«Успеть бы только немного подзаправиться перед боем», — только и подумал я, ничуть не сомневаясь, что взвод мой наверняка уже готов к бою, живет сейчас предстоящей операцией. И действительно, командиры отделений раздавали оставшиеся гранаты, еще раз проверяли оружие каждого бойца, его снаряжение. Красноармейцы собирали свое немудрящее имущество, складывали его в вещмешки, которые поудобней пристраивали за спиной, наскоро писали письма — короткие, торопливые, может быть, последние в жизни письма родным и знакомым.

Успеваю написать коротенькое письмо домой и я.

Из письма с фронта в Тамбов матери:

Дорогая мамуля! У нас по-прежнему все тихо и спокойно — как всегда. Сегодня собираемся переезжать в другое место — там должно быть намного лучше, чем тут. Так что мне сейчас некогда писать, переедем — сразу напишу подробнее. Могу еще сообщить, что мне вручили награду: именные часы от командарма.

Всем привет. Не болейте и не скучайте, если писем долго не будет. С переездом, с новой почтой все может быть. Еще раз крепко целую.

Евгений.

Вот уже командиры отделений докладывают о готовности личного состава к бою. Отдаю им распоряжение — проследить, чтобы бойцы не маячили зря в траншеях, не привлекали излишнего внимания противника, а отдыхали в землянках.

До условного сигнала оставалось еще минут двадцать.

— Дал бы ты мне чего-нибудь перекусить, — обратился я к ординарцу. — Не ел, считай, два дня.

— Ах ты, черт, — протянул мой ординарец. — И как же это у нас получилось нескладно? Понимаешь, командир, виноваты мы: думали, не вернешься к нам! День ждали, два, а потом все и съели. Уж извини, командир! Письма вот есть — целых три, и все из Тамбова.

Он вытащил из противогазной сумки и подал конверты со знакомым и дорогим мне почерком. «От матери! — обрадовался я. — Прочту после, когда один буду!» И сунул конверты в карман ватных брюк. Туда же, в специальный кармашек справа, положил и часы, взглянув на них последний раз — до сигнала оставалось ровно пять минут.

Вот она, долгожданная минута, которая дает зарядку на весь бой: в морозное небо с шипением взвились три ракеты, окрасив снежную равнину за бруствером сначала в зеленый, а потом и в красный цвет. Я перемахнул за бруствер, вскочил и выпрямился, оглядываясь на свой взвод: наши траншеи опустели.

— Вперед! За Родину! Ур-а-а! — крикнул я, и громкое, многоголосое «ура!» раскатисто пронеслось по всему нашему переднему краю — батальон пошел в атаку.

Почти без потерь наша рота с ходу ворвалась в первые фашистские траншеи. И, уже не сознавая ничего, не видя ничего, кроме спин удиравших врагов, не обращая внимания на трескотню автоматов, на разрывы гранат под ногами, рота овладела вторыми, а затем на плечах перепуганных фашистов и третьими траншеями. Действуя штыком и прикладом, приканчивала эту погань, гранатами выкуривала гитлеровцев из их крепких землянок.

— Молодцы, ребята! Бей фашистов крепче, не оглядывайся! — кричал лейтенант Буторин, появившийся в нашем взводе. — Только вперед!

И бойцы, чувствуя, что главная задача выполнена — вражеские траншеи в наших руках, ринулись за командиром. Вымахнув за бруствер последней траншеи, мы оказались на ровном поле, покрытом метровым слоем снега. Удивляясь неожиданно наступившей тишине, не видя перед собой ни противника, ни своих соседей слева и справа, взвод, увлекаемый командиром роты, продвигался вперед, к заснеженным высоткам. Остальные стали добивать засевших в землянках фашистов. Повсюду в несуразных позах лежали убитые гитлеровцы. Их было много.

Наведя порядок в занятых траншеях, рота поднялась за своим командиром и тоже выскочила на снежное поле, собираясь ударить по тылам противника. Но тут опомнившиеся немцы дали заградительный огонь. Они ударили из минометов и артиллерийских орудий по своим бывшим траншеям и землянкам.

— Вперед! Всем — вперед! Не останавливаться под огнем, выходить из-под обстрела! — кричал лейтенант Буторин, уводя людей все дальше. А до спасительных горушек быстро не добраться: снег слишком глубокий. Словно опутанные веревками, ноги еле передвигались в его толще. Мало того, оказалось, что под снегом был лед! Два-три снаряда, упавших на этой снежной равнине, подняли вверх фонтаны воды вместе со льдом и осколками от самих снарядов.

С единственной гранатой и пистолетом бежал я рядом с командиром роты. Метрах в десяти от нас с ручным пулеметом на изготовку бежал, тяжело разгребая ногами снег, Филатов — здоровенный парень из соседнего взвода, сибиряк. За нами продвигались бойцы — человек десять-пятнадцать.

«Эх, жиденько нас осталось! — думал я, глядя на редевшие с каждой минутой ряды своих бойцов. — Что теперь предпримет ротный? Что будем делать дальше?»

И действительно, что можно еще сделать? Задачу свою мы выполнили, даже сделали чуть больше — вышли за третью линию траншей. На большее у нас уже нет сил. Нет связи с батальоном. А самое страшное, что уже совсем рассвело и наши бойцы сейчас на снегу отлично видны фашистам. Мы втроем почти подбежали к спасительной горке, когда неожиданно для всех нас вверху этой горки раскрылась черная широкая щель амбразуры и из нее обрушился страшный пулеметный огонь. Немцы поливали всю площадь заснеженного озерца огненными струями.

«Так это не просто горка, это огневая, хорошо замаскированная точка! Замаскированный дот! Вот поэтому наши разведчики его и не засекли: он никогда не действовал, будучи в глубине их обороны!» За какие-то считаные секунды на снежном пятачке живыми остались только трое: командир роты, пулеметчик Филатов и я, попавшие в мертвое пространство, — мы оказались прямо под амбразурой дота, продолжавшего изрыгать смертельный огонь.

Я попробовал подобраться к амбразуре сбоку, но не сумел сделать и двух шагов — покатился вниз. Дот был ледяной. Обойти же его с тыла — значит обнаружить себя и позволить расстрелять в упор.

«Что же придумать, как выбраться отсюда?» — думаю я и оглядываюсь на заснеженное поле. От яркого зимнего солнца режет глаза. А мы в этом мертвом пространстве… Вот оно четко определилось тенью, падающей от горки-дота. Вдруг там, где кончалась тень на снегу, выросли три фигуры-тени. Они все росли, росли, потом наконец остановились и расхохотались, стали что-то лопотать, жестикулируя. Как я понял, они радовались, глядя с высоты, как умирали наши солдаты на поле.

Стерпеть такого я не мог. Молча забрал из рук Филатова его ручной пулемет, отошел немного в сторону и увидел на гребне горки трех веселящихся офицеров. Они высокие, стоят в рядок, гогочут. Мои пальцы нажали на гашетку, и короткая очередь навечно успокоила весельчаков.

— Что же, ребята, будем пробираться к своим. По очереди. Филатов, прикрывай огнем пулемета! — принял решение лейтенант Буторин. — Давайте короткими, в разные стороны, не скучиваясь. Ну, двинули!

И он первым, петляя по снегу, пригибаясь пониже, двинулся к спасительной траншее. До нее всего метров шестьдесят, но сейчас они кажутся бесконечными. Побежал и залег Филатов, следом кинулся и я. Над головой и под ногами зачиркали пули — это сидящие в доте фашисты заметили нас. Филатов короткими очередями заставляет их на какое-то время замолчать. В это время делаем перебежки мы с лейтенантом.

«Нет, не добежать нам! А как же Филатов?» — думаю я и вижу, что Филатов тоже бежит. А из амбразуры снова полетели огненные струи. Лейтенант упал. Ранен или убит?

Посылаю к Буторину Филатова:

— Скорей к лейтенанту! Если он убит — вынеси, не оставляй. А мне давай пулемет — я прикрою. Ну, жми!

Я забрал у него пулемет и тут же открыл огонь по амбразуре. Их пулемет утих. Слежу за Филатовым: вот он подполз к лейтенанту, взвалил его на спину и пополз, разгребая снег руками, к траншее. Отстреливаясь, не даю поднять головы пулеметчику в доте.

Амбразура умолкла, кажется, совсем. Но радость моя была преждевременной: гитлеровцы открыли плотный минометный огонь по озерцу. Мишень — мы трое.

Мины рвутся совсем рядом, чавкают впереди, сбоку — и все около нас. Вдруг одна из них разорвалась… прямо на спине лейтенанта. Замерли оба. «Это все. Теперь моя очередь!» Я понимаю, что выбраться живым из этого ада невозможно. Только чудом, если только оно бывает. И все же я бегу, прикрывая голову диском пулемета. Бегу, петляя, стараясь уйти из зоны огня, — влево, вправо. А немцы, отсекают меня огнем от траншеи, до которой и осталось-то метров двадцать. Но попробуй пройди их! «Вот сейчас! Вот сейчас меня ранят! А куда?» Я еще торгуюсь. Я боюсь быть раненым и мучиться от боли, может быть, стать инвалидом. «Нет, голова у меня прикрыта диском. В ногу? Но тогда я вообще не доберусь до траншеи! Я не хочу, чтобы в ногу. Пусть лучше в руку! А в какую? Если в правую — как я буду кисть держать? Пусть лучше в левую!» И продолжаю настойчиво метаться из стороны в сторону от разрывов, подгоняющих меня. А мины рвутся, вздымая снежно-ледяные фонтаны, разбрасывая осколки металла и льда. Бегу в центре этих разрывов и успеваю заметить, что Филатов движется! «Жив Филатов! Ползи, дорогой! Может, и лейтенант еще жив?» — думаю я и вдруг получаю страшный удар по левой руке. «Какая же это сволочь меня ударила? Кто мог?» — соображаю я. Потом осознаю, что вокруг меня никого не было и быть не могло. «Так это меня ранило! В руку! В левую», — доходит до меня. Я на ходу глянул на руку: рукав ватника разодран в клочья около плеча, а в ладони стало тепло и сыро. «Разрывная пуля, похоже. Кто же это стреляет, когда немцев самих и не видно! Снайпер?»

Мне больно, рука повисла. Но я понимаю, что снайпера надо убрать: он не даст доползти Филатову. Ложусь в снег и изготавливаюсь к стрельбе из пулемета. Куда, в кого — я еще не вижу. Думаю, что это опять из амбразуры ведут огонь, — больше неоткуда! Прицеливаюсь, бью, но выстрела не слышу. Нажимаю еще и еще — результат тот же. «Патроны все! Конечно же, все. Сколько их может быть в одном диске?»

Превозмогая боль в руке, ползу к траншее. Пулемет, даже с пустым диском, я бросить не могу — оружие! Так с пулеметом в руке и сваливаюсь в траншею. Кто-то забирает его у меня, кто-то тонким узким ремешком перетягивает мне руку, останавливая кровь.

— Санитары! Есть тут санитары?! — кричу я бойцам. — Надо помочь пулеметчику вытащить командира роты! Помогите кто-нибудь Филатову!

Наконец я немного прихожу в себя и уже осмысленно наблюдаю за происходящим вокруг.

— Сколько живых осталось? Кто есть из командиров? — спрашиваю бойцов. Мне говорят, что командиров ни одного не видно, а бойцов совсем мало.

— Слушайте меня! Всем приготовить оружие, гранаты. Фашисты могут пойти в атаку, надо не подпустить их к траншеям! Найдите санитаров! Надо помочь раненым и отправить их в тыл. Поищите в землянках веревки или телефонный шнур — надо бросить его Филатову, сам он не доползет.

Чувствую, что к моим командам прислушиваются и мои «надо» принимаются всеми как должное. Вот уже несут моток телефонного кабеля. Филатов лежит метрах в десяти от траншеи, прикрытый телом лейтенанта.

— Филатов! Живой? Можешь ползти?

— Ранен я! Помогите, сам не выберусь!

— Сейчас. Лови, Филатов! Держи за конец крепче и обмотайся им, мы тебя подтянем! Лейтенанта не бросай! — кричу я и почему-то падаю сам на бруствер…

Боль пришла внезапно. Жгучими иглами впилась она в тело и отступила, затухая где-то. Через какое-то время я услышал разговор, знакомые голоса, только не мог понять, кто и кому говорил:

— Куда его? Он же без сознания! Оставлять в медсанбате?

— Нет, в Лавру его, в тысяча сто семидесятый срочно! Торопись, Володя! Но вези поаккуратней, не растряси — иначе не выживет!

«О ком это они? Что у них случилось? А где сейчас я, что со мной?» — пытаюсь что-то понять, но у меня ничего не получается. Меня, кажется, приподняло и куда-то понесло. Потом я услышал знакомый голос и очень знакомые слова:

— Ну, сваток, бывай! Поправляйся и возвращайся в полк! Мы будем ждать!..

«Сваток…» Кто так говорит? Так это Володи Козырева голос! Точно! Вот хлопнула дверца его санитарки — поехал за ранеными. И я снова потерял сознание.


Дуэль | Снайперские дуэли. Звезды на винтовке | Необычная операция