home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

1945

– После ранения под Пакоздом близ венгерского озера Веленце я попал в город Шабогард. Ранило меня в ночь с 20 на 21 декабря 1944 года. А 10 января 1945 года меня уже выписали из полевого госпиталя и направили в свой полк. Запомнилась мне фамилия начальника лечебного отделения полевого госпиталя старшего лейтенанта медицинской службы Просековой. Очень чуткий и внимательный врач. Выдала мне справку о ранении. Я ее до сих пор храню. На ней ее роспись: «Н. Просекова».

В госпитале мне сказали, что вечером или утром должна прибыть машина из нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии. Машина привозила раненых. Иногда, когда шли бои, она за день делала несколько рейсов, а потом, когда на передовой устанавливалось затишье, – один раз в два-три дня.

Ждать машину я не стал. Вышел на дорогу. Сориентировался по трофейной топографической карте масштаба 1:200000, которую я захватил в бою в селе Гардонь. Решил идти пешком. Надеялся, конечно, на попутку. Но за время моего похода ни одной машины на дороге не показалось. Я шел и проверял точность венгерской топографической карты на местности: все населенные пункты и дороги оказались тщательно нанесенными на нее.

Во второй половине дня, пройдя 15 километров пути, уже к вечеру я вышел к шоссейной дороге. Вела она в Секешфехервар. Неподалеку увидел новенький истребитель Як-3, уткнувшийся трехлопастным винтом в грунт обочины дороги. Вероятно, самолет пытался сесть на асфальтовое полотно шоссе, но промахнулся и стал «на козла». Признаков гибели летчика я не обнаружил. Моторная часть признаков горения не имела. Пробоин ни на фюзеляже, ни на крыльях тоже не было. Як-3 опирался на три точки: на два колеса и на погнутые лопасти. Кабина пилота была открыта.

От упавшего истребителя я отошел километра три, когда меня догнала колонна «Студебеккеров». Грузовики везли к передовой боеприпасы. Я обрадовался, поднял руку. Офицер, сидевший в кабине головного «Студебеккера», открыл дверцу. Я подбежал к нему и предъявил свои документы. Пока старший автоколонны изучал мои документы, я сказал ему, что в декабре был ранен под Пакоздом и что находился на излечении в городе Шабогарде, а теперь добираюсь в свою 4-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Офицер вернул мне мои документы и сказал, что иду я в правильном направлении, что километра через три-четыре будет поворот на село Пакозд, а они проследуют дальше, на передовой командный пункт управления 46-й армии, который находится в селе Ловашберень. Я посмотрел по трофейной карте: где этот Ловашберень? Оказалось, в 10–12 километрах от Пакозда, западнее. Вот куда наши ушли за то время, пока я валялся в госпитале. Узнал я, что штаб нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии находится в городе Бичке.

– Садитесь во вторую машину. Там свободно, – распорядился офицер.

Доехали до села Ловашберень. Старший автоколонны доложил оперативному дежурному о прибытии. Указал на меня:

– Лейтенанта подобрали дорогой. Добирается из госпиталя в свою дивизию. Документы проверил. В порядке.

Я поблагодарил офицера за его доброе отношение ко мне. И пошел в штаб.

Конечно, если бы меня в пути застала ночь, пришлось бы где-то искать ночлег. Неизвестно, как отнеслись бы к одинокому русскому офицеру венгры. Правда, у меня с собой был мой ТТ с шестнадцатью патронами. В полевом госпитале офицерам разрешалось иметь личное оружие. Не изъяли у меня и мой пистолет.

Я зашел в штаб в тот момент, когда с передовой в оперативное управление пришло сообщение: к селу Ловашберень подходят немецкие танки. Дежурный подполковник, которому я представился, принял это сообщение спокойно. Сказал, чтобы я ждал его возвращения здесь, в его комнате. А сам на автомашине помчался на артиллерийские позиции, находившиеся где-то неподалеку. Кроме меня, в комнате находилось несколько офицеров оперативного управления штаба нашей 46-й армии.

Мы вышли на улицу. Все с тревогой всматривались и вслушивались в ночь. Вскоре за селом в поле загрохотало. Вспыхнули зарницы. А по другой дороге из села спешно выезжала колонна с боеприпасами.

Через несколько часов вернулся дежурный подполковник. Сразу же проверил мои документы. Меня накормили. Ночь я провел в смежной комнате, которая была отведена для отдыха офицеров.

Утром в Ловашберень из нашей 4-й гвардейской стрелковой дивизии прибыли машины за боеприпасами. С ними я уехал в дивизию. А потом с офицером связи добрался до штаба своего полка и сдал документы.

Когда я прибыл в свой полк для представления, в штабе на столе у делопроизводителя увидел документы погибших в боях в декабре 1944 года офицеров полка. Среди других лежало окровавленное удостоверение старшего лейтенанта Сурина, командира второй стрелковой роты.

Меня зачислили в резервную группу офицеров при штабе полка. Через двое суток меня направили в первый стрелковый батальон, в первую стрелковую роту к командиру старшему лейтенанту Кокареву. Он к тому времени тоже уже вернулся из госпиталя.

Офицеры резерва исполняли обязанности курьеров связи. За ужином, когда все собирались за стаканом венгерского вина, рассказывали разные истории, в том числе о том, как однажды они хотели женить своего товарища на венгерке по имени Мария. В резерве полка мы пробыли недолго. Бои шли жестокие. То в одном батальоне появлялась освободившаяся вакансия командира роты или взвода, то в другом. А я хотел вернуться в свою роту.

Перед уходом в свой батальон я вышел во двор покурить. Во дворе увидел старика. На протезе, без правой ноги. Поздоровался с ним по-венгерски:

– Сербус.

Он знал хорошо всех резервистов. Увидев во мне свежего человека, подошел и по-русски ответил:

– Здравствуйте.

Я спросил старика: где он потерял ногу? Старик мадьяр ответил, что в Первую мировую войну в составе австро-венгерской армии воевал на Юго-Восточном фронте. Раненного, его подобрали русские санитары, привезли в свой лазарет. Там русские врачи сделали операцию. У него уже началась гангрена. Ампутировали ногу. Дальше – плен. Сибирь. Там, в Сибири, научился говорить по-русски. Потом вернулся в родную Венгрию. Поселился в городе Бичке. Я собирался уже уходить, когда из дома вышла молодая венгерка. Я понял, что это была его дочь Мария. Ее-то и хотели высватать офицеры за своего товарища. Конечно, это была шутка. Тот офицер уже отбыл на вакантную должность в один из батальонов 8-го гвардейского стрелкового полка. Я даже не поинтересовался фамилией того офицера, не стоило.

Венгерка обратилась к отцу на венгерском языке. Он, чтобы не вводить меня в смущение, ответил по-русски. Я понял, что она тоже знала русский язык. Одета она была затрапезно. Передник-фартук в пятнах. На голове черная грязная косынка, давно не стиранная. Лицо слегка испачкано сажей. Но была она стройна, высока, красива. Грязно выглядела она намеренно, чтобы к ней, замухрышке, не приставали со своей любовью русские солдаты и офицеры.

14 или 15 января, точно не помню, прибыл в штаб батальона. Там встретил своего связного Петра Марковича Мельниченко. Он находился там, выполняя какое-то поручение командира роты старшего лейтенанта Кокарева. Он рассказал, что после гибели лейтенанта Куличкова и старшего сержанта Менжинского из санбата вернулся командир нашей роты старший лейтенант Кокарев. Мы поговорили о гибели наших товарищей. Он подтвердил, что Куличков и Менжинский погибли одновременно, сраженные осколками разорвавшейся рядом мины. Рассказал, что первая рота стала малочисленной и двух полнокровных взводов нет. Вторым стрелковым взводом по-прежнему командует лейтенант Осетров. Остальными – сержанты.

Штаб батальона находился за городом Бичке на высоте 213,3. Ниже высоты шла холмистая гряда до самых сел Ман и Джалебек. На высоте стоял дом и капитальные постройки из красного кирпича. Перед грядой холмов вправо уходила большая впадина и тянулась 3–4 километра до села Ман и высоты с крестом. На юго-восточных скатах высоты 213,3, где мы находились, в сторону города Бичке шли сплошные виноградники. Там же были построены винные погреба. Много погребов. Протяженность этих виноградников с винными погребами составляла примерно 4–5 километров, а может, и больше. Вся земля, виноградники, фруктовые деревья, крыши погребов были покрыты снегом. Стояли трескучие морозы 20–25 градусов ниже нуля. Как в России. Где-то там, среди виноградников, проходила линия немецкой обороны.

В штабе я представился новому начальнику штаба. Сказал, что хочу вернуться в свою роту и возглавить свой автоматный взвод. Он выслушал меня, понимающе кивнул, но сразу ничего не ответил. Сказал, что со мной хочет поговорить исполняющий обязанности командира полка майор Зотов. Я зашел к нему. Представился:

– Лейтенант Ткаченко. Прибыл из полевого госпиталя после излечения…

– Понятно ваше желание вернуться к своим, – сказал майор Зотов, – но у нас появилась новая вакансия, очень перспективная. Ранило командира взвода полковой разведки.

Я с минуту подумал – больше мне майор Зотов не дал – и сказал, что хочу вернуться к своим. Вернется из госпиталя лейтенант. Он во взводе свой. А я там буду в любом случае чужой и временный человек. Снова начнется передача должности и новое назначение…

– Ну что ж, – сказал майор Зотов и пожал мне руку. – Удерживать не будем.

На КП первой стрелковой роты я застал всех офицеров, которые к тому времени остались в строю: командира роты старшего лейтенанта Кокарева и лейтенанта Осетрова. Увидев меня, они обрадовались. Сразу стали решать, что делать с ротой. Когда я убыл, мой автоматный взвод фактически расформировали, распределив моих автоматчиков и пулеметчиков частично между двумя стрелковыми взводами, а частично и между стрелковыми ротами, где были большие потери.

– Собирай свой автоматный взвод и принимай участок обороны, – сказал старший лейтенант Кокарев и указал на карте отрезок траншеи.

Потом пошли смотреть окопы. Оборона нашего стрелкового батальона тянулась по западным скатам холмов, обсаженных виноградниками. Везде внизу виднелись винные погреба. Старший лейтенант Кокарев сразу же ввел меня в курс дела: в погребах полно вина, до 24.00 их посещает наш батальон, а после 24.00 – немцы.

– Смотри, – предупредил он меня, – чтобы ночью – никакой стрельбы.

И правда, ночью на нейтральной полосе стояла поразительная тишина. Только иногда вдали поскрипывал снег под ногами солдат, отправившихся за вином. Ни немцы, ни мы, установив это негласное соглашение, не нарушали его ни единым выстрелом.

Так длилось до 13–15 февраля 1945 года.

Я собрал свой взвод. Но перед этим пришлось вновь побывать в штабе полка у майора Зотова.

– Я же предлагал вам хорошую должность, а вы отказались.

– Отказался. Хочу воевать со своими боевыми товарищами. – Я стоял на своем.

– Давно с ними на фронте?

– С осени сорок третьего. Вместе были и под Никополем, и на Днестре, товарищ майор, – сказал я.

И майор Зотов разрешил мне собрать свой взвод.

По пути я зашел к полковым разведчикам. Они уже пронюхали, что меня к ним прочат взводным. Некоторых из них я хорошо знал. Расспросил, как ранило их лейтенанта. Пожелал, чтобы он поскорее выздоровел и вернулся к ним назад во взвод. Покурили и разошлись.

Первым, кого я отыскал за пределами своей роты, был пулеметчик Иван Захарович Иванов. Обнялись, поговорили. Мы были рады видеть друг друга. Иван Захарович обрадовался еще сильнее, когда узнал, что я прибыл с приказом вновь восстановить автоматный взвод первой стрелковой роты. Сразу быстренько собрал свои вещички. А что солдату собраться? Как говорят, солдату собраться – только подпоясаться. Подпоясался Иван Захарович, перебросил через плечо свой ручной пулемет, навесил на плечо сумку с дисками и пошел за мной.

Некоторые командиры рот не хотели отпускать моих автоматчиков. Но я настойчиво напирал на приказ исполняющего обязанности командира полка майора Зотова, и в первый день во взвод вернулись семеро автоматчиков и пулеметчик Иван Захарович Иванов.

Мы заняли оборону на правом фланге роты в окопах второго стрелкового взвода. Лейтенант Осетров сдвинулся левее. Ячейки роты сразу заметно уплотнились.

Когда я ходил по передовой, собирая своих автоматчиков, встречался со знакомыми офицерами из других батальонов. Как всегда в таких случаях, останавливались и обменивались новостями. Я всегда интересовался боем за Пакозд. Выяснилась такая картина. В наступление мы шли следующим порядком. Наш батальон наступал во втором эшелоне на правом фланге. Третий батальон – на левом. Нас поддерживала дивизионная и корпусная артиллерия, гвардейские минометы. Когда мы напоролись на немецкие танки, замаскированные в кукурузе, туда спешно перебросили часть ПТО. Они-то и разделались с «коробочками», не дав им выполнить никакого маневра, ни атаковать, ни уйти. Роты в это время отошли к озеру Веленце и укрылись в кюветах. Два батальона 11-го гвардейского стрелкового полка, которые шли в первом эшелоне, обнаружили замаскированные танки и обошли их. О танковой засаде из первого эшелона тут же сообщили во второй. Радиосвязь между штабом полка и наступавшими во втором эшелоне вторым и третьим стрелковыми батальонами была. Но что произошло дальше, никто ничего толком сказать не мог. То ли из штаба полка не передали в наш батальон. То ли передали, но из штаба батальона в роты приказ не пошел. Почему? Это еще один вопрос, на который уже невозможно было ответить.

Немцы все продумали. Перед нами справа было озеро, а слева выступал глубокий рукав канала. Мы, хочешь не хочешь, конечно же пойдем в естественную горловину между этими естественными препятствиями. Горловину они контролировали танками. Перед танками расчистили секторы огня, вырубили кукурузные стебли, открыли перед собой пространство. Когда мы вышли на расчищенный участок, приняв его за убранное крестьянами поле, немцы открыли пулеметный огонь.

Пока мы шли по кукурузе, ни один из немецких танков не произвел ни единого выстрела. Связные еще могли бы догнать нас и предупредить об опасности. Никто к нам не пришел. Командиры рот вели своих людей прямо на немецкие танки.

Эта история была единственной неприятностью, произошедшей в ходе боя за Пакозд.

Вся дивизия рассказывала историю, произошедшую в тот день, когда бой уже утих. Стрельба уже утихала. В очищенный от противника Пакозд входили свежие стрелковые и артиллерийские части. По дороге шли тягачи-«Студебеккеры», тащили на прицепе передки, нагруженные снарядными ящиками, и длинноствольные противотанковые орудия. По обочинам в село входила пехота. Когда последний тягач повернул в переулок, на шоссе со стороны Будапешта появились немецкие танки. Пехота, завидев опасность, мигом очистила грунтовую дорогу и хлынула в камыши озера Веленце. Офицер закричал артиллеристам. Те услышали. Быстро, в одно мгновение, отцепили 57-мм противотанковое орудие, развернули его в боевое положение. Танки тем временем замедлили ход. Орудие оказалось немного сбоку, так что расчету хорошо были видны бока немецких танков. Первым же выстрелом они подожгли головной танк. Огонь вели подкалиберными. На шоссе сразу возникла неразбериха. Немцы, видимо, не знали, что Пакозд уже оставлен их войсками, поэтому двигались без боевого охранения, открыто. После второго выстрела загорелся второй танк. Орудие стреляло из-за домов, и немцы не могли засечь вспышки выстрелов. Третий выстрел – и третий танк горит. Артиллеристы стреляли не спеша. Каждый раз командир расчета вносил поправки. Семь выстрелов – семь горящих танков на шоссе. Вся колонна была расстреляна за несколько минут. Немецкие танкисты выпрыгивали из горящих танков и бросались спасаться в камыши. А там, затаившись, сидела наша пехота. И вот когда танкисты достигли густых зарослей камыша, оттуда им навстречу с саперными лопатами выскочили наши пехотинцы. Ни одного не выпустили живым, всех изрубили лопатами. Семь танков горели. Остальные открыли люки. Танкисты вышли на дорогу и подняли руки. Их окружили пехотинцы. И в это время появился «Виллис» командира корпуса. Из машины вышел генерал-майор Бобрук, командир 31-го гвардейского стрелкового корпуса. Другие говорили, что это был командующий 4-й гвардейской армией генерал-полковник Захватаев. Одним словом, когда генерал влетел на своем «Виллисе» в Пакозд, расчет уже цеплял свое орудие к прицепу тягача. Им нужно было догонять своих. Основная колонна ушла. Они не заметили немецких танков и не услышали крика пехотного офицера. Генерал подошел к артиллеристам. Командир расчета, старший сержант, доложил ему. Генерал расспросил о подбитых танках, выслушал офицера-пехотинца и тут же, на дороге, возле орудия, вручил старшему сержанту орден боевого Красного Знамени, а остальным артиллеристам ордена Красной Звезды и Славы III степени.

О подвиге артиллеристов я слышал несколько раз. Память у солдат на такие случаи крепкая. Обманывать не будут.

Будапешт был уже в двойном кольце. Танковые бригады 18-го танкового корпуса добивали отдельные группы окруженных немцев, перехватывая их на дорогах. Эта колонна уходила из Будапешта. Единственная дорога на отход проходила через село Пакозд. Немцы рассчитывали, что Пакозд еще в их руках. Но наш полк, а также 11-й гвардейский заняли село и, таким образом, замкнули внешнее кольцо окружения на этом участке. За немецкой колонной уже по пятам следовала группа наших танков. Но участь немецких танкистов решили артиллеристы всего лишь одного расчета.

Моему автоматному взводу перед наступлением ночи часто приходилось выдвигаться на южную окраину города и занимать оборону на самой окраине города Бичке. Город был выстроен на холмах и во впадине между этими холмами. Все коммуникации на ночь мы перекрывали. Первый автоматный взвод перекрывал дорогу из города на высоту 213,3. Отдежурив ночь в окопах, утром мы снимались и уходили на высоту 213,3. Там занимали свои окопы. Рядом стояла 152-мм пушка-гаубица. На ночь наши окопы возле гаубицы занимал другой взвод. Утром, еще до нашего прихода, он уходил в свои окопы.

Стояли морозы. Иногда – до 25 градусов ниже нуля. Временами теплело и шел снег. В ротах шутили: на венгерскую землю вместе с нами пришла и русская зима…

Ночью в обороне на таком морозе никто не спал. Но если засыпали, то могли получить обморожение. И поэтому всю ночь приходилось ходить по траншее и беспокоить задремавших.

Днем было проще. Видимость отличная. Взвод мой теперь состоял из двух отделений. Одно я отправлял на отдых в подвальное помещение. Там было тепло. Солдаты заваливались спать. Другое отделение тем временем несло дежурство в окопах возле гаубицы. Потом, через несколько часов, производили смену.

Шли дни. Из госпиталей один за другим возвращались солдаты моего автоматного взвода. Постепенно собралось и третье отделение.

Еще одна 152-мм гаубица стояла на огневой во дворе, за кирпичной стеной.

Та стена помогала и нам. Мы выбивали два кирпича, и получалась удобная во всех отношениях амбразура для ведения огня из автомата или ручного пулемета.

Недалеко от гаубицы было замаскировано несколько танков. Танки американского производства – «Шерман».

Возле гаубицы лежали зарядные ящики. Зарядов у артиллеристов было мало, всего десять штук. Вес каждого из них – 43 килограмма. Увесистый «чемодан».

Немцы с Арденнского фронта, где наступали наши союзники, перебросили в Венгрию несколько танковых корпусов, всего шесть танковых дивизий. Несколько танковых дивизий сосредоточились на участке от Эстергома до Бичке, чтобы пробить внешнее кольцо наших войск и вырваться через наши порядки к окруженной группировке в Будапеште.

На главных направлениях возможного прорыва были созданы противотанковые районы. Минные поля. Противотанковые дивизионы и полки. 57-мм и 76-мм орудия контролировали все дороги и подступы. За ними, в 4–5 километрах, гаубичные батареи калибра 122 мм и 152 мм.

На нашем участке одна 152-мм гаубица стояла на прямой наводке. Мы держали оборону чуть ниже, охраняя орудие и расчет от возможного нападения немецкой пехоты. Пушка такого калибра – сила неимоверная. На полтора километра она буквально срывала башню тяжелого танка «Тигр». Так что на артиллеристов мы смотрели с уважением.

Иногда впереди, очень далеко, начиналось какое-то движение. Как потом выяснялось, это появлялись немцы, их танковые колонны. Артиллеристы открывали огонь. Я видел в бинокль, как в белом поле вспыхивали костры и ветер сносил в сторону черный дым. Это горели танки и бронетехника. Немцы снова откатывались. Близко их не подпускали.

Населенный пункт Ман и высота с крестом от нашей высоты отстояла примерно на 3,5–4 километра. В ясную солнечную погоду окраина Мана и высота с крестом были хорошо видны даже без бинокля. Немецкие танки прорвались к селу Ман, но там были остановлены нашей противотанковой артиллерией. Бои там шли каждый день. Участок обороны в окрестностях села Ман и на западных склонах высоты с крестом держали наши соседи, подразделения 4-й гвардейской армии. Немцы интенсивно обстреливали село из орудий и минометов. Гибло мирное население.

Мы тоже ждали танковой атаки немцев. Чтобы предотвратить возможный прорыв танков к городу Бичке, командование полка выдвинуло нашу роту немного вперед. Мы прошли примерно 2 километра и на выгодных скатах холмов начали окапываться. Трое суток мы долбили мерзлую землю. Позади наших позиций проходила лесополоса. Мы замаскировали наши траншеи кустарниками. Пошел снег и довел маскировку до совершенства. От села Ман по лощинкам и скатам в сторону нашей обороны проходила проселочная дорога.

В первой половине дня по ней под конвоем наших солдат прошли колонны жителей села Ман. Шли они с вещами и домашним скотом. Мимо нашей траншеи, в сторону города Бичке.

К тому времени помощником командира взвода я назначил нового сержанта – Гордиенко Григория Львовича. И вот, когда шла очередная колонна мимо нашей обороны, мы с ним вышли из траншеи и стали наблюдать за движением эвакуируемых. Вышли из блиндажа и артиллеристы 45-мм орудия, которое стояло на огневой позиции на правом фланге нашей траншеи метрах в ста от нас. Ночью они сходили за вином. Разговаривали громко, словно о чем-то спорили. И вдруг двое из них побежали к колонне венгров. Схватили за руку одну молодую красивую венгерку и вытащили из колонны. Потом подбежали к другой. Рядом с нею шел муж. Они подхватили ее под руки, а мужа оттолкнули в сторону, назад, в колонну. Женщину они потащили к блиндажу. Она сопротивлялась, отталкивала артиллеристов. Тогда муж снова выскочил из колонны, догнал ее и обхватил руками, давая понять, что он ее не отпустит от себя. Артиллеристы навалились на него и избили. Колонна замедлила движение, среди жителей раздался ропот возмущения. Колонна остановилась. Послышался плач, крики.

Артиллеристы, не обращая ни на кого внимания, тащили женщину к своему блиндажу. Намерения их были выражены совершенно определенно.

Я несколько раз окликнул их, но они никак не отреагировали. Закричали мои солдаты, но и это никакого действия не возымело. Все происходило в зоне ответственности моего автоматного взвода.

Я сказал своему помкомвзвода, чтобы взял с собой ППШ. Мы пошли к блиндажу, к которому с другой стороны карабкались и артиллеристы, толкая перед собой плачущую венгерку. Оттолкнули артиллеристов от женщины. Она тут же метнулась к мужу. Тот весь в крови. Артиллеристы с кулаками кинулись на нас. Венгерка их как будто уже не интересовала. Выпили они местного вина, видать, хорошенько. Я выхватил свой ТТ и дважды выстрелил поверх голов. Те присели. Заматерились. Видя, что их не берет, кинулись к орудию. До орудия бежать порядочно. Наша траншея ближе.

– Товарищ лейтенант, – сказал мне сержант Гордиенко, – они не остановятся.

Мы побежали к своим окопам.

Тем временем третий артиллерист побежал за своими товарищами. Догнал, начал их отговаривать. Но все у них кончилось потасовкой между собой. Орудие они развернули лихо, в один момент. Сноровка чувствовалась. Дослали в казенник снаряд – бах! Мы поняли, что их просто так не остановишь.

На дне моего окопа стоял станковый пулемет «Максим» и коробка с лентой, набитой патронами.

– Давай, Гордиенко, помоги! – крикнул я сержанту.

Вдвоем мы живо подняли и установили на площадку пулемет. Я быстро вставил ленту в приемник, отвел рукоятку перезаряжания. Все, патрон в патроннике. Стрелять? Еще раз посмотрел, чем они там заняты.

А солдаты уже кричат со всех сторон:

– Стреляй, лейтенант! Заряжают второй снаряд!

И правда, один копошится возле зарядных ящиков, а другой открыл затвор казенника.

Я навел пулемет на орудие. В прицеле оказалось колесо, станина и боковая часть щита. Дал короткую очередь поверх голов. Они присели и залегли между станинами пушки. Вторую очередь выпустил по щиту. Сделал паузу.

В это время из окопа встал командир расчета и крикнул, чтобы мы не стреляли. Но снаряд они уже успели дослать. Один из «кавалеров» встал, оттолкнул командира расчета и произвел второй выстрел. Второй снаряд лег за нашей траншеей. Вреда он никому не причинил, но разорвался значительно ближе первого.

На выстрелы из блиндажа выскочили остальные артиллеристы. Побежали к огневой. Схватили своих стрелков и потащили в блиндаж.

– Отбой, Гордиенко, – сказал я сержанту.

Мы опустили «Максим» в окоп.

Делать нечего, надо идти докладывать о происшествии. Я пошел на КП командира роты и доложил старшему лейтенанту Кокареву о случившемся, в том числе и о своих действиях.

Вечером меня через посыльного вызвали на КП полка. И.о. командира гвардейского стрелкового полка майор Зотов выслушал меня. Потом стоявшего рядом командира батареи. Лейтенант-артиллерист чувствовал себя виноватым. Но второй очередью из «Максима» я сильно повредил прицел «сорокапятки», по сути дела вывел орудие из строя. Лейтенант заговорил тверже, когда речь пошла о разбитом артиллерийском прицеле. Майор Зотов мгновенно успокоил его:

– Обоих бы вас в штрафную…

Я посмотрел на артиллериста и вспомнил его младшим лейтенантом.

В начале апреля 1944 года мы освободили село Котовское. Это недалеко от станции Раздельной Одесской области. Точнее: между станцией Раздельной и Днестром. Бой за село начался с форсирования речушки Кучурган и штурма высот, на которых засели немцы. Бой длился ночью, днем, и только к вечеру село Котовское мы отбили. Сержант Кизелько огнем из своего «Максима» сразил расчет пулемета МГ-42. Этот пулемет не давал нам продвигаться вперед очень долго. И вот мы, наконец, зацепились за первые дома, начали продвигаться в глубь села. Сержант Кизелько тут же передвинул вперед свой пулемет, установил его в саду рядом с сараем за первой улицей. Немцы постреливали из винтовок и пулемета. Потом затихли. И вскоре начали отходить. Я пошел к автоматчикам третьего отделения. Убедившись, что у них потерь не было, попросил махорки на закрутку. Я свернул цигарку и подошел к забору, чтобы раскурить ее. И в это время по улице загремела колесами артиллерийская батарея 45-мм орудий на конной тяге.

– Что ж так поздно выезжаете на огневые? – сказал я с укором расчету, который как раз в то время проезжал мимо.

Один из артиллеристов ответил:

– Коней ждали.

– Вы коней ждали, а мы тем временем бой вели и закончили его без вас.

С повозки соскочил младший лейтенант примерно моих лет и сказал:

– Делать замечания людям, не подчиненным вам, не в вашей компетенции!

– А опаздывать к бою – это конечно же в вашей компетенции, – сказал я.

Младший лейтенант посмотрел на меня, на мою изорванную гимнастерку, на раненых, которых мы сложили возле плетня, ничего не сказал и пошел догонять свои орудия.

Не знаю, узнал ли он меня там, на докладе у майора Зотова. Я узнал.

Наша стрельба, к счастью, никаких последствий не имела.

Мы вышли из штаба полка и молча разошлись в разные стороны.

На второй день расчет «сорокапятки» сменили другим.

Бои на внешнем кольце окружения под Будапештом закончились 15–16 февраля 1945 года. Правда, к нам, на внешнее кольцо, иногда выходили прорвавшиеся группы числом до полка. Их окружали и, если они не сдавались, добивали из орудий и минометов.

После боев под Будапештом по неизвестным нам причинам из полка выбыл капитан Утешев. Случай редкий, когда комбат убывал в другой полк или еще куда-то. Мы так и не узнали, куда выбыл Утешев. На его место прибыл майор Бойцов.

Полк покинул свои окопы в районе города Бичке и переместился западнее села Ловашберень с задачей: сдерживать натиск немецких войск на внешнем кольце окружения.

В отдельные дни батальон потихоньку пополнялся. Но в основном за счет возвращающихся из госпиталей. Количество солдат во взводах доходило до 25 человек, а в стрелковых ротах – до 75.

Командир 8-го гвардейского стрелкового полка перед строем рот первого стрелкового батальона представил нового командира батальона майора Бойцова.

Первое впечатление у нас от нового комбата сложилось хорошее.

Роты занимались боевой подготовкой, солдаты приводили себя в порядок.

Дня через два майор Бойцов вызвал меня в штаб.

Когда я вошел, он сидел за столом, заваленным бумагами. На гимнастерке два ордена: Красного Знамени и Красной Звезды. Он внимательно выслушал мой рапорт. Спросил, как укомплектован взвод. Я доложил, что в автоматном взводе по списку 23 человека, на вооружении три ручных пулемета и двадцать автоматов. Затем спросил: способен ли взвод вести борьбу с немецкими танками? Я ответил, что с танками в непосредственной близости бой вести пока не приходилось. Но в каждом отделении имеется два танкоистребителя, и у них в вещмешках всегда лежит по две противотанковых гранаты. РПГ-43 имеются также у каждого сержанта и у меня. Одну запасную всегда носит мой связной.

– Не боятся гранат ваши автоматчики?

– Нет, не боятся, – ответил я. – Опыт применения уже есть.

И я рассказал об уличных боях. Там часто приходилось применять именно противотанковые гранаты, так как мощность противопехотных была слабоватой.

– Вот что, лейтенант Ткаченко, – сказал комбат, – поручаю вам провести в вашей роте практические занятия по метанию РПГ-43. Два приема: под гусеницу танка и на моторную часть. Времени на занятия я вам отвожу два дня. Если учесть, что некоторые солдаты ни разу не держали в руках противотанковую гранату и надеялись, что никогда ее держать не придется, то времени мало.

На следующий день после завтрака я собрал всех сержантов и танкоистребителей. Их оказалось 18 человек.

В селе, где мы стояли, немцы, отступая, бросили 105-мм штурмовое самоходное орудие. Оно стояло прямо на дороге в переулке с открытыми люками. Оставленные немцами блиндажи, дома, технику нужно было всегда проверять на предмет минирования. Если у них было время, перед уходом они всегда все минировали. Самоходка, видимо, горела. На моторной части было много копоти. Хотя пробоин я не обнаружил. Мин и растяжек тоже.

Выстроил танкоистребителей возле самоходки. Потом мы ее осмотрели. Отрыли два окопа. Один в 15 метрах спереди. Другой на таком же расстоянии позади моторной части. Первое метание произвел сам. Спрыгнул в окоп, зарядил РПГ-43 и метнул в правую гусеницу. Граната ударного действия. Я секунду проследил за ее траекторией и пригнулся за бруствер. Мои курсанты тем временем были отведены на безопасное расстояние и наблюдали за моими действиями из укрытия. Раздался сильный взрыв. Мы подошли, начали осматривать результаты попадания гранаты в гусеницу. На одном из звеньев гусеницы, во всю его длину, виднелась трещина.

– Вот и результат! – сказал я своим танкоистребителям. – При движении самоходки или танка поврежденная взрывом гусеница тут же разорвется от напряжения.

Потом перешли в другой окоп. Но на моторную часть гранату я бросать не стал. Загорится топливо. А рядом стояли сараи. Наделаем пожара. Поэтому гранату я намеренно перекинул на некоторое расстояние дальше. И она разорвалась на кожухе пушки.

– Вот так и бросайте. Если танк будет двигаться, цельтесь в кожух или в башню. Как раз попадете на моторную часть.

Пошли осматривать результаты взрыва гранаты. Кожух, толщина которого составляла полтора-два сантиметра брони, имел пробоину в диаметре около двух сантиметров с радиальными трещинами. Объяснил, что этого вполне достаточно, что толщина бронирования моторной части не превышает двух сантиметров. Такой взрыв на кожухе пушки никого не оставит в живых в самоходке. Практический показ метания гранаты РПГ-43 убедил солдат, что гранатой вполне можно вывести из строя, а потом и полностью уничтожить танк врага.

Затем мы отработали приемы метания гранаты по дотам и амбразурам. В время показа я неудачно залег, меня взрывной волной подбросило вверх, при этом несколько мелких осколков пробили шинель и сапог. Царапины на теле пришлось перевязывать санинструктору.

Солдатам метать противотанковую гранату не пришлось. Их было мало в наличии. Берегли для боя.

На второй день я выстроил всю роту. Тема занятий: метание ручной гранаты наступательного действия РГ-42. Спросил, показывая снаряженную для броска гранату:

– Кто никогда не метал гранату РГ-42, поднять руки!

Меня удивило то, что примерно половина моих автоматчиков подняли руки. Вот так! А я ходил с ним в бой и был вполне уверен в том, что все они умеют обращаться с этой простейшей гранатой. Перед боем раздавал «карманную артиллерию». После боя проверял наличие. Почти все гранаты всегда были израсходованы. Взрывы во время боя гремели по всему взводу. Когда сближались с противником, это, конечно, могли рваться и немецкие гранаты. Но я уже хорошо различал их по звуку и безошибочно мог определить, когда взрываются свои, а когда чужие. Конечно, многие автоматчики могли передавать свои гранаты товарищам, которые шли рядом и умели бросать гранаты. Потому что за оставленную в окопе гранату я или командир роты могли строго наказать. Такие проверки проводились почти после каждого боя. Если, к примеру, я вдруг замечал, что какое-то отделение слабо применяло в бою «карманную артиллерию», проводил проверку. Опрашивал сержантов и солдат, осматривал окопы и маршрут движения солдата в бою. И если там находил брошенную гранату или потерянные части ее, то следовало наказание. Мои солдаты это знали. Брошенных гранат я не находил. В бою гранаты гремели по всему фронту, занимаемому моим взводом. Значит, бросали те, кто умел.

Не умеющих бросать гранату РГ-42 оказалось почти половина личного состава роты. Шел уже 1945 год. Мы прижали противника на последних его позициях. А у нас половина подразделений ни разу не бросали гранат!

Начал показывать перед строем правила снаряжения гранаты и подготовки ее к броску. Вставил запал в кожух. Затем ввинтил трубку. Показал и объяснил, что перед броском, держа гранату в правой руке, рычаг запала необходимо плотно прижать к корпусу, затем расшплинтовать кольцо, выдернуть его и бросить в цель. Разлет осколков РГ-42 не превышал 25 метров, а убойная сила сохранялась на расстоянии 5 метров.

На огневой рубеж я выводил по одному. Впереди была отрыта траншея. Гранату нужно было забросить в траншею. Иногда она перелетала, иногда взрывалась с недолетом. После каждого броска шли смотреть результаты взрыва. Израсходовали больше ящика гранат. Я предполагаю, что и после этих практических занятий некоторые из солдат так и не бросали гранаты в бою. Но таких после двухдневных курсов осталось значительно меньше.

Гранату Ф-1 не метали. Ее нужно метать из укрытия. Разлет осколков – до 200 метров. Опасно. Отличие Ф-1 от РГ-42 состоит в следующем. Корпус Ф-1 цельный чугунный, с ребристой насечкой по поверхности. Во время взрыва по этой насечке она и разделяется. Если вес РГ-42 составляет 420 граммов, то вес Ф-1 на 200 граммов больше. РГ-42 внутри корпуса имеет металлическую ленту, насеченную на квадраты. Лента плотно прилегает к оболочке корпуса. Затем идет заряд тротила. В заряд со стороны днища вставляется трубка для запала.

По прошествии двух дней комбат собрал командиров рот и стрелковых взводов. Мы докладывали. Он слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. После совещания дал задание каждой роте провести пристрелку оружия. Отстреливали, как мы выражались, упражнение на 100 метров по грудной мишени.

На следующий день приказ майора Бойцова исполнили все роты.

Вторую половину февраля 1945 года наш первый стрелковый батальон усиленно занимался боевой учебой. В начале марта наш 8-й гвардейский стрелковый полк сменил свое место расположения, совершил марш в сторону города Секешфехервар.

Батальон расположился в районе большой каменной мельницы. Мы занимали трехэтажное здание. Наша первая рота целиком расположилась в чердачном помещении этого просторного здания. Другие роты разместились по этажам. К тому времени наш батальон оброс порядочным обозом. Подводы, на которых перевозились минометы, пулеметы и хозяйственные грузы, прибывали и прибывали. Хозвзвод со своими кухнями, вошебойками, другим необходимым снаряжением и инвентарем вместе с лошадьми разместился в хозяйственных постройках мельницы и во дворе.

Перед маршем на Секешфехервар стрелковые роты получили пополнение людьми из Черновицкой области и районов Западной Украины. Обучать их уже не было времени. А не обученный основным приемам владения оружием солдат – это для подразделения настоящая обуза. Это пополнение было оторвано от женских юбок нашими полевыми военкоматами. Они при немцах поддерживали бандеровцев и украинских националистов разных мастей. Многие из западников (так мы их называли) боялись идти в боевое охранение и не стеснялись своей боязни перед товарищами. Такого у нас никогда не водилось.

Спрашиваю такого:

– Почему отказываетесь идти в патруль?

– Боюсь, – отвечает.

– Чего боитесь? Вы же не один идете, с товарищами.

– А вдруг в плен попаду к немцам? А у меня дома семья. Жена, дети… Что они будут делать без отца?

– У ваших товарищей тоже дома жены и дети. Вон у Петра Марковича четверо! Кто за вас воевать будет!

Насупится, молчит, глаза отводит. Дело-то в другом. Не хотели они служить в Красной армии и воевать за наше общее народное дело. Понимали себе – они народ другой… Лучше бы их не присылали. Сколько было муки с ними! Среди стойких солдат вдруг появились нытики, паникеры. Переломить их психологию было не так-то просто. И возраст у них был немолодой. Они постоянно общались между собой, в своем замкнутом кругу. Подойдешь, замолкают. Ну что это за солдаты? Только и думали о том, как бы поскорее на свою бандеровщину вернуться.

Прошли сутки, как мы обосновались на мельнице. Нужно было провести разведку местности, чтобы роты вывести в поле и занять там оборону. Находиться так, в одном месте, стало опасно.

Перед тем как выступить вперед, комбат собрал всех командиров стрелковых рот, а также командиров минометной и пульроты. Неожиданно на совещании через посыльного вызвали и меня. Смотрю, старшего лейтенанта Кокарева нет. Майор Бойцов мне тут же отдал приказ на временное исполнение обязанностей командира первой стрелковой роты. Оказывается, ротный опять заболел.

От мельницы ехали по шоссейной дороге. Потом с асфальта повернули на грунтовую дорогу. Остановились в лесополосе. Опять нас, офицеров, вызвали к майору Бойцову.

Я бежал вдоль взводных колонн и смотрел в поле. Здесь совсем недавно шли бои. Кукурузное поле делилось полевой дорогой на две примерно равные части. На краю поля, у самого проселка, стоял сгоревший немецкий танк «Пантера». Майор Бойцов указал участок обороны первой роты, и я тут же побежал исполнять приказ. От танка взводные колонны повернули из лесополосы на открытый участок. Там, впереди, стоял наш подбитый Т-34.

Следом за нашей первой ротой начали выдвигаться и другие. Командир минометной роты старший лейтенант Ксенофонтов, командир пулеметной роты капитан Прохоров и другие офицеры шли позади. Я все время оглядывался на подбитую «тридцатьчетверку». Хотелось узнать, куда ей угодила «Пантера». Орудийный ствол немецкого танка был точно направлен в сторону Т-34. Заметил, как старший лейтенант Ксенофонтов поднял с земли фаустпатрон. Я его видел: валялся у обочины без гранаты. Ксенофонтов повертел его в руках и отбросил в сторону. А шедший следом капитан Прохоров поднял его. Я в это время забежал за танк Т-34, чтобы посмотреть пробоину. Отверстие в броне находилось на правой стороне башни рядом с орудийной маской. И в это время раздался выстрел. Прозвучал он в группе командиров. Там же шел и майор Бойцов. Они уже подходили к танку и поворачивали ко мне. Майор Бойцов упал. Его подхватили на руки. Вся затылочная часть его была снесена.

А что произошло? А вот что. Капитан Прохоров шел следом за комбатом. Поднял фаустпатрон и нажал на спуск. Заряд сработал, металлический фланец вышибло из трубки, и он угодил прямо в голову шедшего впереди майора Бойцова.

Видимо, немец, сидевший здесь с этим фаустпатроном, гранату вставить не успел. Я потом ее искал – не нашел.

Подбежал вестовой майора Бойцова, закричал:

– Что вы с ним сделали!

Тут же подъехал командир полка полковник Панченко. Он приказал погрузить майора Бойцова на его пролетку, запряженную парой хороших коней и мигом вести его в медсанбат. Была еще какая-то надежда. Но когда я увидел рану, сразу понял, что комбат уже мертв.

Полковник Панченко отдал распоряжение, отменил проведение разведки местности офицерами батальона и ускакал на верховой лошади коновода.

Не везло нашему батальону на комбатов. В бою под Талмазом погиб майор Лудильщиков. От руки подчиненного офицера, без злого умысла, из немецкого брошенного в бою оружия был убит майор Бойцов.

В лице майора Бойцова солдаты и офицеры первого батальона видели опытного, отважного и мужественного офицера. У него была та редкая притягательная сила, которая объединяла лучших, выявляла в подчиненных лучшие качества. К нему тянулись люди. Он умел ценить людей и верил в них.

Когда вестовой вернулся из медсанбата и сообщил нам, что майор Бойцов скончался, я спросил у него: кто из родителей остался у нашего комбата? Он ответил:

– Мать.

Почему я спросил вестового о родителях? Наверное, потому, что мне всегда казалось, что, когда гибнет на войне солдат, самое большое горе испытывают его родители. А ведь у майора Бойцова, видимо, была и жена, и дети. Но спросил я о родителях…

Каждый из нас осознавал, что может быть убит. Даже не в бою, а вот так, как майор Бойцов. Нелепо. Случайно. По сути дела от руки своего боевого товарища. И каждый из нас думал о том, кто будет о нем горевать.

Пока офицеры стояли и обсуждали случившееся, я прошел вперед от нашей подбитой «тридцатьчетверки», вышел снова на полевую дорогу и примерно в 150 метрах на обочине дороги в кукурузе увидел вторую сгоревшую «Пантеру». Это была классическая засада, рассчитанная на поражение колонны бронетехники противника. Обычно из такой засады поражался первый и последний танки колонны. Потом, в подставленные борта, среди неразберихи и хаоса внезапного боя, истреблялись другие машины. Но тут «Пантеры» подбили всего лишь один наш танк.

После гибели майора Бойцова на должность командира первого батальона прибыл капитан Иванов, офицер оперативного отдела штаба 31-го гвардейского стрелкового корпуса.

4–5 марта 1945 года к нам подтянулись остальные батальоны нашего полка.

С 6 по 15 марта наши войска вели ожесточенные бои. Немцы наступали. В бой бросили лучшие свои танковые дивизии из состава II и IV корпусов СС. Немцы атаковали в направлении села Гардонь и озера Веленце.

Мы стояли во втором эшелоне. А впереди все гремело и содрогалось. Эскадрилья за эскадрильей туда пролетали наши штурмовики Ил-2. Видно было, как они там, впереди, над грядой высот, где засели остановленные немцы, выстраивались в огромное кольцо и штурмовали позиции противника. Иногда к ним подлетали немецкие истребители. Но их тут же отгоняли наши истребители. Иногда «Мессершмитты» попадали и под очереди пулеметов и пушек наших штурмовиков. Видно было, как стреляли немецкие «эрликоны». Мы с ними уже имели дело, когда атаковали немецкий аэродром под Ивановкой.

Но наши самолеты тоже несли потери. Один Ил-2 загорелся и упал, перелетев нашу траншею. Никто из экипажа не успел выброситься на парашюте. Слишком маленькой была высота. Самолет ударился в землю. Но вначале не взорвался. Пожар начался примерно через минуту. Что произошло с летчиками, я не знаю. Связисты, прокладывавшие в то время кабель неподалеку, говорили, что пилоту и стрелку-радисту удалось спастись. Другие говорили, что все погибли.

Я потом ходил к упавшему штурмовику. Ил-2 сел на брюхо. Шасси выпустить не успел или не смог. Сел, можно сказать, удачно, не повредив ни крыльев, ни фюзеляжа. Те же связисты рассказывали, что приезжали летчики этого экипажа и техники и что-то искали в кабине. Как будто нашли там ордена Красного Знамени и Красной Звезды.

Впереди, километрах в трех от наших окопов, тянулась гряда высот. Там немцы укрепились, зарыв в землю свои танки. У подножия высот стоял в обороне наш первый эшелон. Стрелковые батальоны и самоходные артиллерийские установки СУ-100. На всю видимость пространства, открывавшегося перед нами, простирались кукурузные поля и редкие между ними скирды соломы.

Однажды утром после непродолжительной артподготовки наши стрелковые роты первого эшелона при поддержке дивизионов СУ-100 и штурмовиков Ил-2 поднялись в атаку. Верно сказано: каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. И мы в тот раз атаку нашего первого эшелона вынуждены были наблюдать с расстояния пушечного выстрела. Самоходки были пущены вперед. Пехота пошла за ними, как за танками. Но ведь СУ-100 не такая маневренная, как даже наши тяжелые танки КВ и ИС, не говоря уже о Т-34. Самоходки обычно продвигаются позади атакующих и подавляют огневые точки противника. Потеряв несколько замечательных боевых машин, которым в других условиях и обстоятельствах цены нет, наши батальоны вынуждены были отойти на исходные. А сколько там, на нейтральной полосе, осталось нашего брата, пехотинца, истерзанного пулями и осколками, об этом можно было только догадываться.

Самоходчики из подбитых машин собрались возле скирды соломы в километре от нашей траншеи. Я наблюдал в бинокль за всем, что там происходило. Солдаты тоже все сидели на брустверах и обсуждали увиденное. Я видел, как они расстроились после неудачной атаки. Все понимали, что там произошло только что. К скирде подошли из тыла два грузовика. На кузова начали грузить раненых.

Потом, уже после войны, я прочитал, что оборону между озерами Балатон и Веленце поддерживали танкисты 18-го танкового корпуса генерала П.Д. Говоруненко, 23-й танковый корпус генерала А.О. Ахманова и 1-й гвардейский механизированный корпус генерала И.Н. Руссиянова.

Спустя некоторое время моих автоматчиков так и сдуло с брустверов. Немецкие наблюдатели-корректировщики, видимо, обнаружили нашу траншею. Отбив атаку, они, как всегда, готовились к своей. Вот и просматривали рельеф впереди. А видимость была очень даже хорошая. И вот завыл шестиствольный миномет, «ишак», как его называли солдаты, и серия снарядов разорвалась перед нашей траншеей. Они не долетели совсем немного, метров двадцать–тридцать. После мы ходили к тем воронкам. Внизу, наполовину в земле, торчали искореженные корпуса разорвавшихся снарядов.

Десять дней и ночей длилось сражение наших войск с немецкими танковыми дивизиями СС.

15 марта обстановка изменилась. Мы это увидели из своих окопов второго эшелона. А на следующий день началось наступление. Мы увидели, как на высотах плотной стеной рвались снаряды. Потом туда понеслись штурмовики.

Но мы простояли на месте еще несколько суток. 21 марта начали выдвигаться вперед. Шли всю ночь и под утро оказались на юго-восточной окраине города Секешфехервар. Мы уже выдвинулись в первый эшелон и в любую минуту готовы были вступить в бой. Наш первый батальон занимал исходное положение на юго-восточных склонах высот. Перед нами лежали городские кварталы.

Моя первая стрелковая рота отрыла окопы у подножия пологого склона, засаженного виноградниками. Мы хорошо просматривали и простреливали перекрестье шоссейной и железной дорог с полосатой будкой между ними. Вдали, за насыпью, виднелся аэродром, постройки, ангары. В трофейный бинокль я вел постоянное наблюдение за перекрестьем дорог, за железнодорожной будкой и видимой частью аэродрома.

Во второй половине дня началась наша танковая атака. Атаковали «тридцатьчетверки». Появились они неожиданно, со стороны аэродрома. Шли развернутым строем, стреляя из курсовых пулеметов. Они сразу прижали немецкую пехоту. Почему наши танки атаковали без пехоты, не знаю. Но атака у них получилась лихая и жестокая. Если бы в ней участвовала пехота поддержки, они бы не смогли так маневрировать. Вот они уже достигли траншеи, пошли вдоль линии окопов. Началась «утюжка». Те, кто остался в окопах, были раздавлены гусеницами и завалены землей. Те, кто выскочил и побежал в тыл, попадали неминуемо под огонь курсовых пулеметов. Особенно запомнился Т-34, который действовал на правом фланге. Он был ближе остальных к нам. Вот наехал на участок траншеи, где, под перекрытием, спряталась группа немецких пехотинцев. Остановился и тут же резко развернулся на правой гусенице, потом на левой. Песок и дерн фонтаном вылетали из-под гусениц, отполированных до блеска. Танк даже немного осел. Сколько немцев осталось под его гусеницами, неизвестно. Несколько солдат в расстегнутых шинелях выскочили из-под обломков перекрытия. Т-34 тут же настиг их по одному: одного, другого, третьего. Всех по очереди подмял гусеницами. За траншеей танки прибавили ходу, и мы видели, как они догоняли немцев.

Когда танкисты расправлялись с остатками немецкой пехоты, из-за железнодорожной будки выехала наша полуторка и на предельной скорости понеслась в сторону наших атакующих танков. Зачем она туда поехала, неизвестно. Возможно, понадобились какие-нибудь запчасти для двух «тридцатьчетверок», которые неподвижно стояли среди разрушенных немецких окопов с открытыми люками. Все это время немецкая артиллерия молчала. Видимо, противотанковых орудий на этом участке у них не было. А из минометов стрелять они опасались, чтобы не поразить свою пехоту. Но полуторку они засекли сразу и дали залп из реактивных минометов. Мгновенно машина, мчавшаяся по шоссе, исчезла в разрывах и клубах дыма. Но вскоре снова вынырнула из разрывов и на прежней скорости продолжала движение по шоссе.

Постепенно бои в городе сместились к западным окраинам.

Секешфехервар был взят 22 марта 1945 года. На Балатоне шли бои. Но теперь, после потери Секешфехервара, немцы начали отходить и занимать новые позиции, теперь уже на линии австро-венгерской границы, по реке Раба.

Мы шли по только что отбитому у немцев Секешфехервару ночью. Полк перебрасывали вперед. Когда проходили мимо старинного кладбища, я обратил внимание на то, что многие надгробные памятники были разрушены, а склепы вскрыты. То ли грабили и увозили, то ли здесь проходила их линия обороны и склепы использовались как блиндажи.

За городом на рассвете нас встретил голый пейзаж. Сплошной пустырь, засыпанный галькой и гравием. Ни одного дерева.

Теперь наш маршрут пролегал на город Мор, на винную столицу Венгрии. Мы передвигались на правый фланг по фронту нашей 46-й армии. Маршем прошли Мор и повернули на запад.

23 марта днем нас догнали наши полевые кухни. Мы остановились на привал. Подзаправились горячей кашей, отдохнули. И во второй половине дня поступил приказ: перейти в наступление.

Мы развернули роты и цепями пошли вперед. Иногда локтевой связи между батальонами не было. На западе Венгрии села крупные, и все они отдалены друг от друга на 10–12 километров. Батальоны получали приказ войти то в одно село, то в другое. Все пространство мы прочесать не могли.

В каждом селе католический костел.

До вечера мы миновали два крупных населенных пункта и стали входить в третий. Впереди был виден шпиль костела.

Я вел свой автоматный взвод. Старший лейтенант Кокарев к тому времени уже вернулся в строй. Мы рассредоточились на огородах и в садах на трех усадьбах. Солдаты и сержанты, радуясь остановке, стали приводить себя в порядок. Кто умывался, кто перебирал свой вещевой мешок. Имущество свое и оружие расположили в канавах на задах огородов.

Я вошел в средний дом, чтобы попросить воды умыться. Хозяева, венгр и венгерка, оказались дома. Я жестами стал объяснять им, что мне нужно: несколько раз провел ладонями по лицу и шее. Рядом со мной стоял мой связной Петр Маркович Мельниченко. Он набрал воды в котелок, вышел во двор и стал умываться. А мне хозяйка вынесла эмалированный таз и налила в него воды. Она, конечно, сразу поняла, что я офицер. Стала за мной ухаживать. Умылся. Стал вытирать лицо полотенцем. И в это время послышался вой авиационных моторов.

– Воздух! – закричал кто-то из солдат.

– Да это наши! – успокоили его другие.

Но на село налетели немецкие штурмовики «Фокке-Вульф». В последнее время немцы эти тяжелые истребители чаще использовали как штурмовики. Над домом, где мы остановились, послышался свист сброшенных бомб. Я стоял на пороге и наблюдал, как бомбы пролетали над домом. Их сносило в сторону. Тому, кто на фронте не первый день, понятно, что эти бомбы нам не страшны, они взорвутся где-то неподалеку, но все же не рядом. Я быстро натянул на голое тело гимнастерку. В это время раздались взрывы. Целая серия. Из дому выскочила венгерка, схватила меня за руку, стала что-то кричать. В глазах и интонациях ее голоса было потрясение, ужас. Она прижалась ко мне, обхватила руками, и я чувствовал, как она вся дрожит. Рядом стоял мой вестовой.

Конечно, появление немецких штурмовиков под вечер, в конце нашего марша, было неожиданностью. Днем мы не видели ни одного немецкого самолета даже на горизонте. Самолеты появились тогда, когда в село втянулся обоз, весь наш батальонный конный транспорт с кухнями и необходимым запасом боепитания. В селе стоял католический собор. Возле него не разорвалось ни одной бомбы. Атаковали тем не менее именно центр села. Многие дома венгров оказались разрушенными прямыми попаданиями, многие сгорели.

Под бомбы «Фокке-Вульфов» попал командир пулеметной роты капитан Прохоров. Когда самолеты начали заходить в первую атаку, он вскочил на своего коня и начал спешно разгонять транспорт по проулкам. Ездовые, к счастью, еще не успели распрячь лошадей. Одна из бомб разорвалась неподалеку от него. Осколок попал в ногу, раздробил кость. Вот не помню, миновали осколки его коня или тоже изувечили. Конь у него был хороший. Солдаты сняли его с седла. Прибежали санитары. Тут санитарам много было работы. Перевязкой и оказанием первой медицинской помощи занимались не только они, но и те из солдат, кто хоть немного разбирался в этом. Перевязывали и своих раненых, и венгров. Сильно пострадал и конный транспорт. Было ранено две или три лошади, которых пришлось тут же добить.

Немецкие штурмовики улетели, и хозяйка отпустила меня. Вышел из дому хозяин и наблюдал за хозяйкой. Потом подошел ко мне, положил руку на мое плечо и что-то тихо сказал по-венгерски. Я оделся. Мы с Петром Марковичем пошли осматривать взвод. Никто из наших не пострадал. Бомбы разорвались через два дома от нас. Одна угодила в хлев, где стояла корова. Животное погибло.

Недолго мы там простояли. Вечером приказ: первый стрелковый батальон выдвинуть вперед. Уходя, я через переводчика, солдата-молдаванина, спросил хозяйку в присутствии хозяина (он теперь от нее не отходил): почему во время налета немецких самолетов она бросилась ко мне? Мой переводчик медленно, с трудом подбирал знакомые слова. С румынами он беседовал свободно, а тут все-таки другой язык. Она ответила, смущенно улыбаясь, что, когда из окон полетели стекла, она сильно испугалась. Вот и все. Мы попрощались. Уже на улице она указала на выбитые стекла домов. Действительно, почти нигде не осталось целого окна, все чернели пустотой.

На костеле нашли брошенный радиопередатчик. Координаты передали оттуда. Корректировщик исчез.

25 марта наш первый стрелковый батальон после ночного марша остановился на берегу одного из каналов реки Раба. Уже встало солнце и хорошо припекало, когда я расположил свой автоматный взвод на откосах дамбы. Укрыться особо негде. Кругом ровный откос, поросший редким кустарником. Надо окапываться. Солдаты попадали на землю. Многие мгновенно уснули. Смотрю, прибыла кухня. И я подумал: ладно, пусть полежат, позавтракаем и тогда начнем окапываться. Но тут прибежал связной: срочно вызывает командир роты. Старший лейтенант Кокарев отдает такой приказ: вне очереди накормить взвод горячей пищей и пешим порядком отбыть в расположение штаба полка, который находится в 6 километрах от канала. Мы направлялись для несения службы по охране штаба полка.

Мы быстренько позавтракали, помыли котелки и ложки, уложили их в вещмешки, построились и тронулись в обратный путь. Шли ускоренным маршем. Через час были на месте.

Населенный пункт, в котором расположился штаб полка со своими службами, походил не на деревню, а скорее на хутор. Всего десять–пятнадцать дворов. Непривычно для этой местности. В центре отдельный особняк, построенный из красного кирпича. Здание капитальное, с подвалами. В восточной части хутора господский парк с водоемами.

О прибытии взвода я тут же доложил начальнику штаба полка майору Морозову. Это была вторая наша встреча. Первая – перед рекой Прут.

Он приказал организовать круговую оборону штаба полка.

В те дни, когда мы быстро продвигались вперед, за нашими спинами оставались разбитые немецкие и венгерские части. Иногда довольно большие группы, с танками и транспортом. Они стремились выйти к своим, к новому рубежу обороны по австро-венгерской границе. Блуждающие группы были опасны. Особенно для наших тылов. Всего несколько дней назад мы наблюдали такую картину. Параллельно нашему продвижению вперед, когда мы уже двигались колоннами, отступала немецкая колонна. Разведка быстро ее засекла. Дивизион «Катюш», который двигался вместе с нами, тут же развернулся в боевой порядок, дал несколько залпов, и немцы начали выходить к нашей дороге с поднятыми руками. Но сдавались, как правило, не все. Мелкие группы продолжали идти на запад.

Я быстро составил постовую ведомость. От каждого отделения на трехсменные посты выделил по три автоматчика. Пост выставил у входа в штаб полка. Первое и второе отделения расположил подковой с северо-востока. Третье отделение окопалось на южной стороне. Ручные пулеметы расположил в центре отделений. В каждом окопе по два автоматчика. Один наблюдает в своем секторе, а другой тем временем отдыхает. Полнопрофильные окопы были отрыты уже через пятьдесят минут. Таким образом, уже через два с половиной часа после получения приказа мы приступили к охране порученного нам объекта.

Я обошел все окопы. Брустверы были тщательно замаскированы, так что со стороны их не разглядеть. Убедившись в том, что вокруг штаба прочно занята оборона, пошел докладывать майору Морозову.

В самом большом зале стояли столы, принесенные, как видно, из других комнат дома. На столах лежали топографические карты. Над картами склонились офицеры. Их здесь было пять-шесть человек. Я знал только двоих: начштаба полка майора Морозова и его заместителя капитана Чугунова. За столами, расставленными вдоль стены, работали радисты.

Работа штаба, как я понял, пока находился там, была организована следующим образом.

Одна радиостанция работала со штабом дивизии. И одна топографическая карта имела другой формат, и пометки на ней наносились более масштабные.

Другая радиостанция (с картой к ней) работала непосредственно на командира полка.

Третья – с командирами стрелковых батальонов. И одна топографическая карта была предназначена для того, чтобы управлять нашими батальонами. Здесь были пометки всех передвижений, а также намечаемых задач.

Рабочую обстановку излагаю по памяти. В записях об этом ничего нет. Если в чем-то ошибаюсь, то незначительно.

Радиостанции принимают закодированные сообщения, записывают их столбиками цифр. На отдельных листках. Тут же, на листках, указывают дату и время передачи. Офицеры работают с картами и раскодированными сообщениями, наносят на карты условные знаки и обозначения. Тут и движение пехоты, и танков, и артиллерии. Как своих, так и противника. Потому что сюда, в штаб, стекаются также все разведданные.

Все радиостанции имеют свои позывные.

Начальник штаба полка всегда над картой, если бой ведет хотя бы один батальон. Он тут же планирует развитие боя, перспективу дальнейших событий, с учетом участия в них танков, артиллерии, авиации и других средств усиления. Все это делается на отдельной карте.

Впервые я имел возможность наблюдать работу штаба полка. Большая работа.

Вечером нас сменили. Мы отбыли в свою роту.

Тут необходимо дополнить. Для организации связи в полку имелась рота связи. В нее входили кабельно-телефонные взводы и радиовзвод. В бою полковые связисты тянули кабель и обеспечивали связь от штаба полка к КП командиров батальонов. А уже командиры батальонов, в свою очередь, обеспечивали связь с ротными. То есть сверху вниз. Таким образом, командир полка и начальник штаба полка имеет постоянную связь не только с комбатами, но и с командирами рот и взводов. Потому что командиры рот обязаны иметь телефонную связь со взводами. В наступлении с командирами батальонов связь чаще всего поддерживалась с помощью радиостанций. А в роты и взводы прибегали посыльные, связные.

Карты нам, командирам взводов, выдавали масштаба 1:2500 или 1:5000. На них все населенные пункты, реки, овраги, дороги и отдельно стоящие дома наносились довольно точно. Так что мы были обеспечены хорошими картами. И связь у нас была налажена хорошо. Хотя радиостанций не хватало. Даже командиры рот их не имели, не говоря уже о взводах. А немцы рации имели даже в небольших подразделениях.

26–27 марта 1945 года наш батальон вывели вперед и с ходу бросили в бой с задачей атаковать во фланг немецкой обороны на реке Раба.

Река Раба – это не только река, а еще и многочисленные ее каналы. Сооружены они были с целью орошения окрестных земель.

Наша рота вышла к населенному пункту. Шли цепью. Охватили село. Немцы открыли огонь. Мы нажали из пулеметов. Нас поддерживали минометчики. Начали продвигаться вперед, прикрываясь своим огнем. И немцы вскоре отошли, так и не приняв настоящего боя. Мы миновали село. Вышли к каналу, через который проходил мост. Перед мостом увидели наши танки Т-34 и несколько «Шерманов». Они двигались вдоль канала к мосту. Туда же шли и мы.

«Шерманы» наши танкисты не любили. Поставляли их нашей армии американцы. Танкисты называли их по-разному: «гроб на четверых», «могила на четверых»… Все калибры немецких противотанковых пушек свободно пробивали броню американского ленд-лизовского танка. Вооружен он 76-мм пушкой и двумя пулеметами. Да еще бензиновый двигатель.

Танки «Шерман», обгоняя нашу роту, устремились к мосту. Мост земляной. По сути дела дамба. Но внизу со шлюзами, сделанными из бетона и железа. «Шерманы» промчались по мосту, на спуске повернули влево. Они шли по дороге. Открыли свои правые борта. И тут же послышались орудийные выстрелы. Кто стрелял, мы не видели. Но стреляли прямо по фронту. Переправу «Шерманов» прикрывал наш Т-34. Он шел медленнее и, когда послышались орудийные выстрелы, остановился перед мостом.

Как всегда после боя, вся картина схватки раскрывается потом. Что произошло? Немецкие артиллеристы до подхода наших танков возле животноводческой фермы, стоявшей напротив моста, замаскировали два 75-мм противотанковых орудия. И эти пушки с расстояния не более 300 метров, считай, в упор расстреляли наши танки.

Как дальше действовал экипаж «тридцатьчетверки»? Позиции немецких ПТО они обнаружили мгновенно, по дульным вспышкам. И сразу же произвели два выстрела. Оба – исключительно точно. Мы потом осмотрели позиции немецких артиллеристов. Воронки осколочных снарядов, выпущенных экипажем Т-34, еще дымились. Вокруг орудий лежали тела немецких артиллеристов. Спасся ли кто из прислуги, неизвестно. Я обратил внимание на одно из орудий. Оно лежало с искореженным щитом, разбитым прицелом вверх колесами. Рядом лежали четыре трупа немецких артиллеристов и разметанные взрывом ящики со снарядами. Готовились к долгому бою. Правда, надо отдать должное, стреляли они точно, действовали быстро. За одну минуту – взвод наших танков.

Второй взвод оказался в момент поединка немецких артиллеристов и наших танков ближе всех к мосту. Они поспешили на помощь танкистам. Все три «Шермана» горели. Особенно сильно разгорался первый. Из подбитых танков выбирались танкисты. Покидая танки, они включали аварийные огнетушители. Вскоре и в первом танке пожар ослаб. Из двух танков, шедших следом за головным, быстро вытащили всех танкистов. Наши стрелки за некоторыми залезали даже внутрь машин. Вытаскивали раненых и убитых. Затем кинулись спасать экипаж первого танка, который особенно сильно пострадал. В него немцы выпустили несколько снарядов. В первом танке сгорел механик-водитель. В других экипажах тоже были убитые. Их поразило осколками брони в момент, когда бронебойные болванки пробили борта танков. Раненым танкистам наши санитары тут же оказали первую медицинскую помощь и отправили в медсанбат.

Мы вышли к позициям немецких артиллеристов возле животноводческой фермы. Немецкая пехота покинула свои окопы, не приняв боя. Видимо, выстрелы нашей «тридцатьчетверки» произвели на них сильное впечатление. Они отошли на другие каналы.

Наш Т-34 остался возле моста. У танкистов была задача захватить мост. Они его захватили. И «тридцатьчетверка» теперь охраняла его до подхода основной колонны.

К концу дня мы подошли к другому каналу. Он пересекал наш путь вперед. За каналом виднелось венгерское село с колокольней костела в центре. Мы выслали вперед охранение. Солдаты поднялись на насыпь. И тут по ним из села открыли огонь. Пулеметы стреляли с колокольни и из окон крайних домов.

Я взял один из пулеметов, установил его на насыпи канала и начал обстреливать колокольню. Вскоре огонь с колокольни стал утихать. Перенес пулемет на новую позицию и повел огонь по домам. Стрелял зажигательными и трассирующими, чтобы видеть свою трассу и попадания. Крыши домов сразу задымились, а минуту спустя там уже полыхали пожары. Стрельба из села сразу прекратилась.

До наступления ночи мы успели окопаться вдоль канала. В темноте вдоль наших окопов разорвалось несколько мин. Немцы и венгры обстреляли нас из минометов. Это была пристрелка. Мины разорвались с перелетом. Никто из наших не пострадал. Но наличие у противника минометов угнетало. Все понимали, что за пристрелкой последует налет. Каким он будет и когда, никто не мог знать. Оставалось только ждать.

27 марта рано утром немецкие минометчики вновь обстреляли наши окопы на дамбе канала. Обстрел был несильным. Видимо, у противника туговато было с боеприпасами. Несколько мин разорвалось за окопами. Последние три легли на огневой ручного пулемета, который ночью обстреливал беспокоящим огнем деревню. На рассвете я приказал пулеметчику переместиться на запасную позицию. Так что его в окопе не оказалось. Но одна из трех мин влетела в соседний окоп. Мина скользнула по вертикально обрубленной стенке одиночной ячейки и пробила телогрейку бойца, сидевшего в ней. Мы услышали его испуганный крик. Старший сержант Гордиенко, Петр Маркович и я поспешили к окопу.

– Подняться не могу! Что-то держит! – кричал он.

Я лег на край окопа, запустил руку за его спину и в какое-то мгновение отдернул ее. Мина торчала в днище окопа, пробив полу телогрейки и пригвоздив ее, таким образом, к земле. Я нащупал ее стабилизатор, перья. Они были еще горячими. Солдат лежал ничком. Он боялся даже пошевелиться. Сантиметр за сантиметром я высвобождал телогрейку из-под перьев мины.

– Вылезай, – сказал я солдату, когда телогрейка была освобождена.

– Боюсь, – ответил солдат. – Она может взорваться.

Мина действительно могла в любое мгновение взорваться.

Тогда я сказал солдату, чтобы поднял вверх правую руку и левую ногу. Он исполнил мой приказ. И его тут же за руку и за ногу из окопа подняли Гордиенко и Мельниченко. Посмеялись. Солдат только теперь разглядел, что его держало на дне окопа. Вытащили автомат и вещмешок. Потом кто-то принес кусок телефонного кабеля. Сделали петлю, накинули ее на стабилизатор и потянули. Но, прежде чем потянуть, все укрылись в окопах. Конец кабеля перекинули в соседнюю ячейку и оттуда раскачивали и дергали мину. Весь взвод смеется. Кто над солдатом тем подшучивает, кто советы дает. Взрыва не последовало. Мину извлекли из окопа и отнесли в кусты. Повезло солдату. Не сработал взрыватель. Видать, бракованный был.

Обстрел из костела и из окон домов прекратился.

Дамба прикрывала нас. Я выслал вперед разведку, чтобы проверили, можно ли перейти канал. Разведка обыскала плотину со створами, регулирующими уровень воды в канале. Мы обошли село южнее и перешли канал по плотине.

За селом батальон принял боевой порядок «в цепь» и двинулся в направлении города Чорна. Но еще предстояло перейти или форсировать реку Раба.

28 марта. Каждый командир имеет свой почерк боя. Наш новый комбат капитан Иванов стал больше делать упор на проведение ночных боев. В ночном бою наступающая сторона несет меньше потерь.

Ближе к вечеру комбат вызвал меня в штаб и сказал, чтобы я готовил роту к ночному бою.

– Почему роту? – спросил я. – Я командую автоматным взводом.

– Роту, – повторил капитан Иванов. – Старший лейтенант Кокарев болен. В бою участвовать не может.

Все понятно, подумал я. Роту так роту…

За период боев на каналах реки Раба наша первая стрелковая рота больших потерь в людях не имела. Рота состояла из трех стрелковых взводов. 70 человек списочного состава. По фронтовым меркам – полнокровная рота. С лейтенантами. Лейтенанта Осетрова перевели на второй взвод, а в третий недавно прибыл лейтенант Кулгарин. Отделениями командуют сержанты.

Через два часа рота сосредоточилась вблизи дороги в ожидании подвоза боеприпасов. Почти в это же время к дороге подошли и другие роты.

Пока ждали старшину, я собрал командиров взводов и их помощников, ознакомил с приказом комбата. Командирам взводов посоветовал на флангах поставить опытных солдат, чтобы во время движения в темноте постоянно поддерживалась локтевая связь.

Нам подвезли не только боеприпасы, но еще и горячую кашу. Поели. Уложили вещмешки, чтобы ничего там не гремело и не демаскировало наше передвижение. Сержанты проверили у каждого наличие индивидуальных медицинских перевязочных пакетов.

Своим заместителем я назначил лейтенанта Осетрова. Что бы ни случилось, а рота всегда должна быть управляемой.

Подъехали «Студебеккеры». На каждую роту с приданными пулеметными расчетами выделялось по три грузовика. Погрузка прошла быстро. Пока грузились, подошли три танка Т-34 и тягачи с поддерживающей артиллерией. Танки прошли вперед, не останавливаясь. За ними начали выезжать на грузовиках роты. Замыкал колонну дивизион 122-мм гаубиц.

Предстояло наступать на венгерский город Чорна. До города примерно 20 километров пути. Наша группа должна войти в боевое соприкосновение с противником и как можно глубже вклиниться в его оборону.

Первый бой произошел на полпути к Чорне, на железнодорожной станции, к которой примыкал довольно крупный населенный пункт. На станции, как мне запомнилось, скопилось много грузовых вагонов. Немцы занимали окопы перед населенным пунктом и сразу же открыли пулеметный огонь. Наши «тридцатьчетверки» сразу же приняли боевой порядок и открыли огонь из курсовых пулеметов по окопам. Ни одного выстрела из пушек они не произвели. С пулеметчиками разделались быстро, раздавив расчеты гусеницами.

Взводы шли за танками. Задачей автоматчиков и стрелков было очистить окопы, не дать возможность затаившимся фаустникам поразить танки из укрытия в непосредственной близости.

На переезде стояло замаскированное 105-мм самоходное орудие. Оно сделало один-единственный выстрел. Трасса бронебойного снаряда прошла мимо головного Т-34. За танком, по которому ударила самоходка, шел автоматный взвод. Я шел вместе с ним. Болванка пролетела над нами, как комета. Никто не успел даже нагнуть головы. «Тридцатьчетверка» тут же выстрелила с короткой остановки. И штурмовое орудие вспыхнуло ярким факелом, прогремел взрыв – сдетонировали боеприпасы.

Второе немецкое штурмовое орудие стояло глубже, в переулке, за сараем. Оно произвело выстрел по танку, двигавшемуся на левом фланге. Снаряд попал в гусеницу. Танк остановился. Но башня тут же начала разворот. Танкисты выстрелили буквально через мгновение – по угасающей вспышке и первым же снарядом поразили самоходку. Вспыхнул стоявший рядом сарай. Пламя мгновенно перекинулось на дом. Горел дом, горели самоходки. В них рвались снаряды боеукладки. Автоматчики добивали метавшихся между домов немецких самоходчиков.

Постепенно бой стал смещаться к центру села.

А танкисты тут же принялись ремонтировать оборванную гусеницу. К ним на помощь прибежали их товарищи из двух других машин. Мы оставили возле каждого танка по одному отделению для охраны и пошли вперед, к железнодорожной станции. На путях стояло много вагонов. Какие в них были грузы, этого мы не узнали. Некогда было вагоны проверять. Вперед и вперед! Миновали пути, забитые вагонами, вышли на пустырь. И тут надо было укрыть людей от возможного огня немецкой артиллерии. Второй и третий взводы я тут же направил к штабелям шпал. А автоматный взвод занял оборону по левую сторону бетонного парапета. Первым взводом командовал старший сержант Гордиенко. Оставил за себя лейтенанта Осетрова и отправился вместе со связными в тыл. На перекрестье железной и шоссейной дорог встретил комбата.

– Дальше здания вокзала не продвигаться, – приказал он. – Оборудуй свой КП. Через полчаса к вам придут связисты и проложат телефонный кабель. Дальнейшие указания – по телефону.

Новый комбат был краток. В бою действовал осторожно, людей под пули зря не совал. Всегда обеспечивал усиление.

Мы выбрали дом. Стоял он крайним в ряду, возле самой железной дороги. Вскоре пришли телефонисты из штаба батальона. Они тянули телефонный кабель. Один из телефонистов вытащил из вещмешка телефонный аппарат, подключил его и остался на моем КП. Я взял с собой одного своего связного и пошел к танкистам. «Тридцатьчетверки» все еще стояли на том же месте, где мы их оставили час назад. Ремонт гусеницы подходил к концу. Я это понял еще издали, по веселым возгласам танкистов. Некоторые из них стояли в стороне, курили с моими автоматчиками.

Немецкие штурмовые орудия догорали. Пламя над ними уже опало. В темноте отсвечивала раскаленная броня, изорванная взрывами изнутри. Пахло гарью. Когда мы проходили мимо одной из самоходок, на нас пахнуло зноем раскаленного металла. Как в кузнице, возле горна. Что бы мы делали тут без танкистов?

Я подошел к лейтенанту, командиру танкового взвода и передал приказ комбата: готовиться к наступлению.

– Еще пятнадцать минут, лейтенант, – ответил из темноты танкист.

Он курил, торопил своих подчиненных. Лейтенантские погоны его были пришиты прямо на комбинезон. Молодой, примерно моих лет. Среди танкистов, особенно среди механиков-водителей, были люди постарше.

Командирам отделений сказал, где находится рота и КП. Приказал им пока находиться здесь, при танках. Затем двигаться с ними.

В полночь на ротный КП позвонил капитан Иванов.

– Снимайте телефонную линию и всей ротой выдвигайтесь к танкам, – приказал он.

В помощь телефонисту я выделил одного солдата. Вдвоем они быстро сняли телефонный аппарат и начали сматывать кабель. Отправил связных во взводы, а сам отправился к танкистам.

Танки были уже готовы к маршу. Подошли взводы. Стали грузиться на машины. Тут же, на машинах, произвели проверку людей, наличие оружия и боеприпасов.

Машина комбата Иванова с радиостанцией шла первой, следом за танками. За нею – наша рота. Танки шли на предельной скорости. Так, колонной, мы двинулись форсированным маршем в сторону города Чорна. Примерно через два часа мы были возле города.

Немцы покинули окопы на окраине города. В город мы не входили. По рации пришел новый приказ: двигаться на город Капувар. До Капувара предстояло пройти около 30 километров.

Комбат выдал нам новые топографические карты и сказал:

– Вот и хорошо. Подойдем к городу как раз к ночи. С ходу и атакуем. Разведка – вперед.

Понравилось нашему комбату атаковать немцев ночами. У нас все получалось. А главное, потери были минимальными. Здесь мы немца уже добивали. Держать сплошную линию обороны силенок у него уже не хватало.

К Капувару подошли, когда уже стемнело. Разведка доложила, что город занят пехотной частью и что танков и артиллерии нет.

Стрелковые роты покинули машины, ждали приказа. Нашей первой роте приказано было обойти город с северо-запада и занять северо-западную окраину. Нас прикрывал один Т-34. Ротная цепь подходила к крайним домам, когда оттуда заработал пулемет. Рота залегла и перекатами начала передвигаться вперед. Немцы усилили огонь. Теперь стрельба велась и из автоматов, и из винтовок. Вспышки виднелись и из окон домов, и понизу. Значит, окопались. Танк, шедший за нами, произвел выстрел. Взрыв выпущенного танкового снаряда накрыл пулеметную вспышку. После того как замолчал пулемет, прекратили огонь и стрелки. Это было боевое охранение. Оно поспешно отошло к центру города.

Второй взвод вышел на пулеметный окоп. Взрывом 85-мм танкового снаряда разворотило угол окопа. Пулеметчики лежали рядом, иссеченные осколками.

К рассвету рота заняла северо-западную окраину города. Тем временем танки и вторая рота прошли через город и остановились в 2 километрах к западу от Капувара. Там же занял огневые дивизион 122-мм гаубиц. Третья рота заняла оборону на юго-западной окраине.

Вскоре к нам в роты протянули телефонную связь.

29 марта капитан Иванов позвонил мне по телефону и приказал срочно прибыть к нему в штаб и взять с собой отделение автоматчиков, людей отобрать наиболее надежных.

В штабе батальона собрались командиры рот, в том числе пулеметной и минометной, другие офицеры. Состоялось короткое совещание. Обсудили итоги последних боев. Комбат отдал необходимые распоряжения: пока возникла пауза, личному составу рот привести себя в порядок, почистить оружие, пополнить комплекты боеприпасов, ротным со взводами поддерживать постоянную связь. Затем комбат сообщил, что на окраине города, в монастыре, разведчики обнаружили немецкий госпиталь, эвакуировать его не успели. Кивнул мне:

– Лейтенант Ткаченко, берите своих автоматчиков и поедемте проверим, что там за богадельня.

Прибыли в монастырь. Нас встретил настоятель.

Помещение, в котором находились раненые немецкие солдаты и офицеры, просторное, но потолки низкие, сводчатые. В стенах небольшие зарешеченные окна. Потолки подпирает колоннада, которая одновременно разделяет помещение на две равные части. В каждой половине два ряда госпитальных коек, окрашенных в белый цвет. У изголовья стоят тумбочки. Проход вдоль каждого ряда коек свободен.

Увидев русских солдат с автоматами на изготовку и группу советских офицеров, раненые стали натягивать на себя серые солдатские одеяла, укрывать свои головы. Обвешанный гранатами, вооруженный автоматом ППШ, я с двумя автоматчиками обошел все ряды. Некоторые при моем подходе закрывали глаза. Я видел их бледные лица. Они побледнели не только от ран и плохого самочувствия. Боялись за свою жизнь. Вспоминали, что натворили у нас на родине, и теперь думали: будет им за это кара или нет.

Следом шел командир батальона капитан Иванов в сопровождении настоятеля монастыря и батальонного связиста, который хорошо владел немецким языком. Комбат через переводчика задавал вопросы. Аббат отвечал. Вслед за ними шли командиры рот. Некоторые, я заметил, передвинули кобуры свои пистолетов вперед и на всякий случай расстегнули ремешки.

Когда комбат и офицеры разговаривали с аббатом, я несколько раз слышал слово «Ватикан». Его чаще всего произносил настоятель монастыря. Произносил таким тоном, словно слово это имело некую магическую силу и должно было подействовать и на нас. Оказывается, немецкий госпиталь находился на попечении и под покровительством Ватикана и папы римского.

В госпитале находилось 237 раненых.

Мы осмотрели основную палату. В другие помещения даже не заглядывали. Ротным нужно было срочно возвращаться в расположение своих подразделений. В любой момент обстановка могла измениться. Перед уходом комбат спросил:

– Как госпиталь обеспечивается продовольствием и медикаментами?

– Продовольствия осталось на три дня, а медикаментов на семь суток, – четко, почти по-военному, ответил настоятель.

Через переводчика капитан Иванов предупредил аббата, что с этого часа он отвечает головой за количество раненых. А мне приказал выставить охрану госпиталя: две пары автоматчиков на наружной стороне и две пары на внутренней. Смене приказано располагаться при штабе батальона.

Я выставил охрану и предупредил часовых: следить за окнами, дверями, стенами, переходами, чтобы не было попытки к бегству; при попытке к бегству или нападении на охрану стрелять без предупреждения. Ночью охрану немецкого госпиталя комбат распорядился усилить за счет третьей роты.

В штабе батальона комбат показал венгерского полковника, задержанного с двумя чемоданами, набитыми чертежами. На чертежах были ракеты. В нашем присутствии капитан Иванов радировал обо всем этом в штаб полка и дивизии.

Ночью в Капувар из второго эшелона прибыл стрелковый батальон и группа военных врачей. Батальон взял все важные объекты города под охрану, в том числе и госпиталь.

Немецких врачей в госпитале мы не видели.

30 марта 1945 года наша группа разделилась: танки и артиллерия остались на месте, а батальон получил задачу наступать на город Шопрон. Видимо, находка чертежей и обнаружение госпиталя без врачей насторожили штабы, и приказано было усиление оставить на месте.

Утром в штабе батальона началась выдача боеприпасов. У нас в роте имелось по одному боекомплекту. Но от запаса патронов и гранат отказываться нельзя. Все придерживались такого правила: дают – бери, не возьмешь, потом жалеть будешь.

Старшина роты Серебряков выдал нам два ящика патронов. Один – для автоматчиков, другой – для стрелков и пулеметчиков. Поручил их двум солдатам, как неприкосновенный запас. Сказал, чтобы в бою несли их, двигаясь позади боевых порядков. Перед самым выходом в штабе батальона получили еще один ящик винтовочных патронов. Пришлось выделять еще двух солдат для его переноски.

Прошли 10–12 километров, остановились в лесополосе. От комбата, через связного, поступил приказ: развернуть роты в боевой порядок и передвигаться в цепи, повзводно, в том же направлении до села, находившегося в 4 километрах.

Развернулись. Пошли. Дело привычное. Дошли до села. Перед селом обороны противника нет. Значит, решили обороняться на более выгодных позициях. А тут – равнина. Такую оборону легко обойти с флангов и тыла.

Село большое, больше пятидесяти дворов. Комбат приказал прочесать дворы. Разделили улицы: на каждую роту по улице. Я выделил отделение автоматчиков. Попарно, огородами и садами, они прошли свой сектор и вернулись, доложив, что ничего подозрительного не обнаружили. Конечно, дезертиры в селе были. Они прятались в подвалах, сараях и на чердаках. Но искать их не было времени. Да и не до них нам было. Дезертир – это уже не солдат армии.

До полудня прошли и заняли еще три венгерских села. За последним занятым нами селом виднелись холмы скатами на восток. Мы на них посматривали с опаской.

– Командиров стрелковых рот – к командиру батальона в центр второй роты! – передали по цепи.

Комбат Иванов шел со второй ротой. В бою он всегда находился рядом с нами.

Первая рота получила приказ: дождавшись темноты, наступать в направлении на город Шопрон.

Пока я ходил за получением приказа о наступлении, солдаты, утомленные маршем и боями предыдущих дней, мертвецки уснули прямо в цепи.

Думая о том, как будем двигаться на Шопрон, я решил поменять местами стрелковые взводы. Третий взвод лейтенанта Кулгарина поставил в центр ротной цепи. Второй – на левый фланг. На правом шел автоматный взвод. Локтевую связь договорились поддерживать голосом, а если придется окапываться – стуком малых саперных лопат. С командиром третьего взвода мы договорились периодически окликать друг друга: я его по фамилии, а он меня по имени – Александр.

Стемнело. Я сверил маршрут по топографической карте. Мы должны были идти прямо на высоты. Когда подошел нужный час, негромко подал команду:

– Вперед.

Команду тут же передали по цепи. Взводы поднялись, пошли.

Мы прошли несколько километров. По времени шли около сорока минут. И – ни единого звука. Вскоре подошли к высотам. То, что мы уже идем по склону, чувствовалось – идти стало тяжелее. Тьма кругом густая. Рядом идущего не видать. Слышны только его шаги и дыхание. Я окликнул лейтенанта:

– Кулгарин!

И вдруг с высот отдалось гулким эхом: «Унгары! Унгары!» Эхо скрадывает некоторые звуки и усиливает другие. Именно это произошло и возле высот. Еще не отозвался командир третьего взвода, а с высот на венгерском языке уже донеслось:

– Е-е! Е-е!

Венгры, занимавшие оборону на высотах, видимо, подумали, что их окликают старинным именем – унгры. И отозвались: «Мы здесь!»

Через минуту и Кулгарин отозвался:

– Александр!

Я понял, что в ротной цепи разрыва нет.

А на высотах эхо вновь отозвалось по-своему:

– Шандор! Шандор!

Шандор – по-венгерски и есть Александр.

И снова с высот:

– Е-е!

Так мы с противником немного поговорили. И я пошел вверх, взяв с собой отделение автоматчиков. Поднялись на среднюю высоту. Перед нами в развернутом строю лицом к нам стояли венгерские зенитчики. Позади них на расстоянии примерно 20–30 метров стояли четыре зенитных орудия. Стволы их были направлены в черное небо.

Я осветил карманным фонариком строй венгров. Автоматчики мои, видя такое дело, опустили свои ППШ. Венгры стояли без оружия, но с рюкзаками за плечами. Оружие было сложено у входа в блиндаж. Из строя вышел офицер, отдал честь и спросил по-венгерски: где находится русский комендант? Я понял, о чем он спросил, и ответил:

– Совет катунами – Капувар.

Что означало примерно следующее: советский военный комендант – Капувар.

Строй большой, около сорока человек и, кроме командира батареи, еще три офицера. Пусть шлепают в Капувар, к коменданту, решил я, никуда они не убегут. Куда им бежать с родной земли? В Австрию? Нет, в Австрию они не пойдут. Навоевались.

Офицер подал команду, и строй венгерских зенитчиков пошел вниз, на восток. Там был Капувар. Мы пошли следом за ними. Брать под охрану зенитные установки тоже не имело смысла. Через несколько минут батарея останется в тылу нашего наступающего полка. Придут трофейщики и все здесь приберут как положено.

Мы догнали ротную цепь, которая ушла уже вперед довольно далеко.

Утром, когда рота лежала в цепи и солдаты отдыхали, я вызвал к себе взводных и рассказал им о венграх и оставленной в тылу зенитной батарее.

– Да, командир, – сказал лейтенант Осетров, – кто-то зачтет себе в актив взятых в плен сорок венгерских солдат при четырех офицерах.

– Надо доложить комбату, – согласился лейтенант Кулгарин и покачал головой. – Надо ж, как они расчувствовались, когда их по-старинному назвали!

– Случайно получилось, – сказал я.

Конечно, если бы они открыли огонь из своих установок, многих мы утром недосчитались бы. Но унгры сложили оружие и строем отправились в Капувар.

Вскоре прибыл связной от комбата: срочно прибыть. Доложил ему о ночном происшествии. Показал на карте, где мы оставили зенитную батарею и стрелковое оружие капитулировавших венгров.

– Я закодирую сообщение и передам в штаб полка координаты зенитной батареи, – сказал капитан Иванов.

Было заметно по его лицу, что действиями первой роты он доволен.

Вечером снова пошли вперед. Шли всю ночь. Ни единого выстрела. На рассвете впереди увидели городские кварталы. Это был Шопрон. И это было утро 31 марта 1945 года.

Ночные бои и марши выматывали. Солдат уже шатало. Ротам нужен был отдых. Солдатам – хорошая кормежка и сон.

Остановились на холмистой местности. Впереди дорога. Не ломая цепи, окопались. Всем, кроме наблюдателей, разрешили отдых. Мы лежали и слушали звуки дальнего боя. Бой шел на правом фланге нашего батальона.

К вечеру прибыл с кухнями старшина Серебряков. Накормили людей горячим обедом, заодно и поужинали. Солдаты пополнили подсумки патронами. Неприкосновенный запас не трогали.

Днем припекало весеннее солнце. Можно было идти в одной гимнастерке. А ночью без шинели холодно. Вечером солдаты снимали с плеч скатки и надевали шинели. Мы все еще ходили в зимних шапках. Старшина в этот раз обещал на днях поменять шапки на пилотки.

Мы уже знали, что атаковать город придется ночью. Комбат не хотел лишних потерь. А кто их хотел? Но город брать надо.

Наступила ночь, и мы пошли вперед. Немцы и венгры, обнаружив наше приближение, обрушили на атакующие цепи шквальный минометный огонь. Наша рота быстро миновала зону обстрела и захватила несколько крайних домов. Немцы поджигали дома, чтобы лучше нас видеть. Мы атаковали два многоэтажных дома в глубине улицы. Из окон и чердаков вели огонь пулеметы. Но мы захватили дворы и обстреливали дома со всех сторон. Патронов не жалели. Дома вскоре загорелись. Немцы покинули их. Но пришлось отойти и нам, потому что рядом с пожаром стоять было невозможно. Казалось, вот-вот вспыхнет на спине шинель. Минут через сорок чердачные перекрытия обрушились внутрь зданий, затем у одного из домов рухнула на улицу стена. Когда пожар немного утих, мы пошли вперед. Постоянно вели огонь по чердакам и окнам, если там вдруг появлялись вспышки выстрелов.

На рассвете вышли на простор. Пригород Шопрона остался позади.

С другой стороны на город наступали танки и стрелки 1-го гвардейского механизированного корпуса генерала Руссиянова. У них был сильный бой на подступах к Шопрону. Днем они вошли в город.

1 апреля наш батальон в ротных колоннах совершал марш дальше на запад, к австро-венгерской границе. Остановились на отдых. И в это время по дороге навстречу нам проследовал полк венгерской пехоты. Шли венгры в батальонных колоннах. Следом за батальонами прошла артиллерия на конной тяге. Потом обоз и полевые кухни. Замыкали колонну санитарные фургоны. В голове колонны шли штабные офицеры. С ними два советских офицера. Один из них переводчик. Венгерские солдаты при себе имели стрелковое оружие. Все хорошо экипированы. Одеты в светло-зеленые шинели с бежевым оттенком. Обуты в сапоги. На головных уборах венгерская символика. За плечами зеленые рюкзаки, точно такие же, какие мы видели у зенитчиков. Одеты, пожалуй, лучше нас. Видимо, не успели побывать в боях. В бою быстро одежда рвется. А то, что не порвется, сгорит. Шли они спокойно. Но встреча с нами немного их смутила. Хотя, можно предполагать, встречи с советскими солдатами у них были и до нас.

Полк перешел на сторону Красной армии без боя, поэтому солдатам и офицерам было оставлено оружие. В Австрию, на чужбину, полк не пошел.

А я со своим автоматным взводом в Австрии побывал. Но это отдельная история, и о ней расскажу как-нибудь в другой раз.


– В Познани мой взвод наскочил на пулемет. Наступали вдоль домов. Обычный уличный бой. Продвигались хорошо. Без потерь. Немцы где начнут стрельбу, мы тут же – из всех стволов. Тем временем ребята зайдут сбоку, пару гранат бросят в окна и дальше пошли. А тут прихватил нас, сковал. Позиция у него – лучше не бывает. Вперед – ни шагу. Режет, сволочь, длинными очередями. И стреляет точно, со знанием дела. Даст встать, заманит шагов на десять и – длинная очередь. Чуть кто из моих ребят голову поднимет или перекатится в сторону, к тротуарному брусу, чтобы хоть там укрыться, смотришь, уже в луже крови лежит. Видя такое дело, отвел я свой взвод. Отдышались за домами и постройками. Злые все. Начали обходить его сбоку. Вплотную подошли. Но к самому пулемету подойти все же не можем. И гранату кинуть нельзя – стена. А слышим, как рядом совсем, вот он, за стеной лупит. Но как его достать? Тогда мы пробили стену, пролезли туда и схватили этого пулеметчика. Оказался власовцем! Нашивки на рукаве – РОА. Русская освободительная армия. Схватили мы этого «освободителя», поволокли. А вторым номером у него немец был. Ребята его сразу, на месте застрелили.

Я хотел его допросить. Начал спрашивать, откуда призывался да где и при каких обстоятельствах к немцам попал. Интересно мне все же было, как он там оказался, в этой армии, как чужую форму надел. А ребята мои обступили меня:

– Кончай с ним, лейтенант. Видишь, не хочет разговаривать.

У меня тоже на него зло: троих потеряли, один наповал, а двоих санитары увезли, неизвестно, выживут ли. Я и махнул рукой. Ребята его подхватили под руки и поволокли на седьмой этаж. Когда вывели на балкон и он все понял, как заплачет! Что-то пытался сказать. Но кто его там будет слушать, когда он стольких наших ребят положил? Что такое слезы, когда он только что кровь пролил…


Глава 4 1944 | Взвод, приготовиться к атаке!.. Лейтенанты Великой Отечественной. 1941-1945 | Примечания