home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Агато. Худой жилистый человек с тонким узким лицом. Кожа у него темная, лицо выбрито кое-как. Глаза, чернотой спорящие с густыми волосами. Губы тонкие и алые, как если бы он накрасил их соком ягод. Фидельма не могла отвести взгляда от его выпуклых век, полузакрытых, как у хищной птицы.

Священник нахмурился, войдя в комнату.

— Я протестую. Зачем меня сюда призвали? — сказал он на франкской латыни.

— Я принимаю твой протест, Агато, — ответила Фидельма на том же языке. — Кому мне его передать? Королю, епископу Колману или настоятельнице Хильде?

Агато презрительно тряхнул головой, словно отвечать было ниже его достоинства, прошел и сел.

— Вы хотите меня допросить?

— Кажется, ты последний, кто видел настоятельницу Этайн живой в ее келье, — напрямик сказала Фидельма.

Агато невесело усмехнулся.

— Это не так.

Фидельма нахмурилась.

— А как — так? — нетерпеливо поторопила она.

— Последним, кто видел настоятельницу, был тот, кто ее убил.

Фидельма пристально посмотрела в его полуприкрытые глаза. Они были холодны и равнодушны. Она не поняла, вызов это или насмешка.

— Это верно, — заговорил Эадульф. — И мы здесь для того, чтобы узнать, кто ее убил. В какое время ты вошел в ее келью?

— Ровно в четыре часа.

— Ровно?

Снова невеселая улыбка на тонких красных губах.

— Так сообщила мне клепсидра почтенной сестры Ательсвит.

— Понятно, — заключил Эадульф. — Зачем ты туда вошел?

— Чтобы увидеться с настоятельницей, естественно.

— Естественно. Но по какой причине ты хотел ее видеть?

— Я никого не обманываю. Я — сторонник Рима. Я был уверен, что настоятельница Этайн была введена в заблуждение, когда решилась выступать в защиту ересей церкви Колумбы. Я пошел к ней защищать мое дело.

Фидельма посмотрела на этого человека.

— Это все?

— Это все.

— Как ты собирался добиться столь быстрого поворота в мыслях настоятельницы?

Агато огляделся с видом заговорщика, потом улыбнулся.

— Я показал ей вот это… — Он сунул руку в кожаный кошель, который носил на ремешке на шее, и выложил содержимое на ладонь.

Эадульф подался вперед и нахмурился.

— Это всего лишь щепка.

Агато посмотрел на него с презрением.

— Сие есть lignum Sanctae Crucis,[14] — заявил он тихо и благоговейно и преклонил колена.

— Это действительно кусочек дерева от подлинного Креста Господня? — прошептал Эадульф, тоже охваченный благоговением.

— Так мне было сказано, — отстраненно отозвался Агато.

Глаза у Фидельмы заблестели, и губы ее затрепетали.

— Как могло предъявление вот этой святыни — предположим, что ты говоришь правду, — убедить настоятельницу поддержать Рим, а не Иону? — спросила она с важностью.

— Это же очевидно. Признав истинный крест у меня в руках, она должна была понять, что я — избранный, что Христос говорит через меня, как говорил через Павла из Тарса.

Голос его звучал спокойно и самодовольно.

Эадульф бросил на Фидельму смущенный взгляд.

— Христос избрал тебя? Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Агато хмыкнул, словно перед ним был сущеглупый.

— Я глаголю лишь истину. Уверуйте. Мне было велено пойти в лес рядом с Витби, и на поляне некий голос воззвал ко мне, говоря: возьми щепку с земли, ибо се есть lingum sanctae Cruris. Затем голос повелел мне идти и проповедовать заблудшим и обманутым. Уверуйте — и глаза ваши откроются!

— А Этайн уверовала? — осторожно спросила Фидельма.

Агато повернулся к ней, его глаза по-прежнему были полузакрыты.

— Увы, не уверовала. Она осталась в путах, ибо не узрела истины.

— В путах? — растерялся Эадульф.

— Или блаженный апостол Иоанн не сказал: «истина сделает вас свободными»? Этайн была в оковах. Она не уверовала. Сам Августин писал: верующий верит в то, чего еще не видел; наградой же по вере будет узрение того, во что ты веруешь.

— Что ты сделал, когда настоятельница Этайн отвергла твои доводы? — поспешно спросил Эадульф.

Агато выпрямился с гневным достоинством.

— Я удалился, что еще мне оставалось делать? Я не хотел запятнать себя беседой с неверующей.

— Как долго ты пробыл с Этайн из Кильдара?

Священник пожал плечами.

— Не более десяти минут или меньше того. Я показал ей истинный крест и сказал, что Христос говорил через меня и что она должна принять сторону Рима. Когда она обошлась со мной как с ребенком, я удалился. Я понял, что надежды на спасение у нее нет. Вот и все.

Эадульф опять переглянулся с Фидельмой и улыбнулся Агато.

— Хорошо. У нас больше нет вопросов. Теперь ты можешь идти.

Агато сунул щепку обратно в свою сумку.

— Вы, оба, уверовали теперь — теперь, когда узрели истинный крест?

Эадульф старательно улыбнулся.

— Разумеется. Мы поговорим с тобой об этом после, Агато.

Когда священник вышел, Эадульф обратил встревоженный взгляд на Фидельму.

— Безумен! Этот человек совершенно безумен.

— Если вспомнить, что все мы рождаемся безумными, — грустно ответила Фидельма, — многие тайны мира станут понятны.

— Но при таких взглядах этот Агато вполне мог убить настоятельницу, когда она отказалась принять его веру.

— Может быть. Я не уверена. Но из всего этого мы можем сделать одно твердое заключение.

Эадульф посмотрел на нее.

— Это очевидно, — улыбнулась Фидельма. — Сестра Ательсвит, наблюдая за всеми посетителями кельи Этайн, видела не всех. И вряд ли она видела того, кто убил Этайн.

В дверь тихо постучали, и сестра Ательсвит просунула голову в комнату.

— Король Освиу просит вас немедленно явиться в покои матери Хильды, — сказала она опасливо.

Сестра Фидельма и брат Эадульф стояли перед королем молча. Освиу был в комнате один, он оторвал взгляд от окна, через которое созерцал гавань внизу. Хмурое и тревожное выражение на его лице немного посветлело.

— Я послал за вами, чтобы узнать, нет ли у вас новостей? Приблизились ли вы к раскрытию преступления?

В его голосе Фидельме послышалось недовольство.

— Мы не можем доложить тебе ничего определенного, Освиу Нортумбрийский, — ответила она.

Король закусил губу. Морщины на его лице стали глубже.

— Вам вообще нечего мне сказать? — Это была чуть ли не мольба.

— Ничего полезного. — Фидельма оставалась спокойной. — Мы должны продвигаться осторожно. Или время вдруг стало так подпирать тебя, что ты пожелал, чтобы дело было раскрыто быстрее, чем тебе хотелось раньше?

Король пожал своими могучими плечами.

— Ты, как всегда, проницательна, Фидельма. Да. Напряжение нарастает. — Освиу заколебался и вздохнул. — В воздухе носится призрак междоусобицы. Ныне мой сын Альфрит строит заговор против меня. Ходят слухи, что он собирает воинов, дабы изгнать ирландских монахов силой, а моя дочь Альфледа, по слухам, собирает тех, кто поддерживает церковь Колумбы, чтобы защищать монастыри от Альфрита. Достаточно одной искры — и все это королевство будет охвачено огнем. Обе стороны обвиняют друг друга в смерти Этайн из Кильдара. Что мне сказать им?

В голосе короля звучало отчаянье. Фидельме даже стало жаль его.

— Мы все еще не можем ничего сказать тебе, милорд, — повторил Эадульф.

— Но вы допросили всех, кто видел ее перед смертью.

Фидельма раздвинула губы в невеселой улыбке.

— Без сомнения, ты знаешь об этом из хорошего источника. Не сестра ли то Ательсвит?

Освиу смутился и развел руками.

— Это что, тайна?

— Это не тайна, Освиу, — ответила Фидельма. — Но сестре Ательсвит следовало бы быть осторожней и не сообщать о наших действиях, чтобы это не дошло до ушей тех, кому об этом знать не нужно. Остался еще один человек, которого мы не допросили.

— Я велел сестре Ательсвит доложить мне, когда вы закончите допросы, — сказал Освиу, как бы защищаясь.

— Ты только что сказал, что твой сын Альфрит строит заговор против тебя, — сказала Фидельма. — Думаешь, это серьезно?

Освиу опять развел руками.

— Слишком гордые сыновья королю не друзья, — тяжело вздохнул он. — Чего еще может хотеть себялюбивый королевский отпрыск, как не стать королем?

— Альфрит хочет стать королем?

— Я поставил его королем Дейры, чтобы утолить его притязания, но ему мало — он желает занять трон всего королевства Нортумбрии. Я это знаю. И он знает, что я знаю. Мы лишь играем в доброго отца и преданного сына. Но вполне может настать день…

Он еще раз пожал плечами.

— Такие расследования требуют времени, — сказала Фидельма успокаивающе. — Нужно учесть множество соображений.

Освиу некоторое время смотрел на нее, а потом скривился.

— Конечно, ты права, сестра. Я не имею права давить на вас. Вы ведете розыски ради истины. А я — ради того, чтобы уберечь королевство от разделения и кровопролития.

— Ты действительно думаешь, что люди так сильно убеждены в правоте той или другой церкви, что станут драться друг с другом? — осведомился Эадульф.

Освиу покачал головой.

— Не религия сама по себе, но те, кто использует религию в своих целях, угрожают миру на этой земле. Альфрит не постесняется воспользоваться разногласиями, чтобы убедить людей помочь ему захватить власть. Чем дольше те будут размышлять, кто убил Этайн из Кильдара, тем больше выдумают нелепиц, распаляя в себе старую вражду.

— Мы лишь одно можем сказать тебе, Освиу: как только мы приблизимся к решению, ты узнаешь об этом первым, — сказала Фидельма.

— Хорошо. Я удовольствуюсь этими заверениями. Но помните, что я сказал, — за границей нашей страны ходят разные слухи. Многое зависит от этого синода и решения, которое мы здесь примем.


В галерее по пути из покоев настоятельницы Хильды в странноприимный дом Эадульф вдруг сказал:

— Я думаю, Фидельма, что твои подозрения справедливы. Нам нужно поговорить с Тороном.

Фидельма насмешливо подняла брови.

— А ты знаешь, каковы мои подозрения, Эадульф?

— Ты считаешь, что строится заговор, вынашиваемый Альфритом из Дейры, чтобы низвергнуть Освиу и воспользоваться напряженной обстановкой на этом синоде как средством вызвать усобицу.

— Воистину так я и предполагаю, — подтвердила Фидельма.

— Я думаю, ты полагаешь, что Альфрит, действуя через Вульфрика и, возможно, Торона, велел убить Этайн из Кильдара, чтобы создать эту напряженную обстановку.

— Это вероятно. И мы должны постараться выяснить, правда это или нет.

Фидельма и Эадульф входили в закут сестры Ательсвит, который они уже считали своим, когда зазвучал торжественный полуночный звон.

Фидельма подавила вздох, а Эадульф немедленно вынул молитвенные четки.

— Уже поздно. Завтра мы встретимся с Тороном, — сказала Фидельма. — Но не забудь, что ты должен разузнать о прошлом Ательнота. Пока что у меня остаются подозрения на его счет.

Брат Эадульф кивнул в знак согласия и начал читать «Ave Maria»:

Ora pro nobis, sancta Dei Genetrix.

Молись за нас, святая Матерь Божья.


Колокол, воззвавший к первой утренней трапезе, уже отзвонил, и молитва, предшествующая трапезе, уже была произнесена, когда сестра Фидельма проскользнула на свое место за длинным деревянным столом. Сестра, избранная на этот день чтицей, была сторонницей Рима и уже заняла свое место за кафедрой во главе стола. Она неодобрительно нахмурилась, когда Фидельма присоединилась к ним.

— Benedicamus, Domino,[15] — холодно произнесла она в знак приветствия.

— Deo gratias,[16] — ответила Фидельма вместе со всеми.

После чего сестра произнесла молитву Beati immaculati,[17] которая предшествовала чтению, и все приступили к трапезе.

Фидельма, стараясь не слышать скрипучего голоса этой женщины, без особой охоты вкушала еду из злаков и плодов, стоящую перед ней. Время от времени она поднимала глаза, чтобы рассмотреть собравшихся в трапезной, но Эадульфа не было. Она увидела брата Торона, сидевшего за столом невдалеке от нее. Смуглое лицо монаха-пикта казалось оживленным. Она удивилась, увидев, что он занят разговором с молодым монахом с соломенными волосами, Сиксвульфом. Молодой человек сидел к ней спиной, но его волосы, его узкие плечи и женственные движения нельзя было не узнать. Заинтересовавшись этим, она наблюдала за выражением лица Торона. Оно было напряженным, сердитым и упрямым. Вдруг она обнаружила, что черные глаза Торона смотрят прямо на нее. Их взгляды скрестились на миг, после чего елейная улыбка скользнула по смуглому лицу пикта, и он кивнул ей. Фидельма заставила себя склонить голову в ответ и снова занялась едой.

Выходя из трапезной, она наконец заметила Эадульфа, который сидел с несколькими клириками-саксами в дальнем углу. Похоже, они были заняты важным разговором, и она не стала подходить к нему, решив прогуляться к берегу моря. Давно уже не дышала она свежим морским воздухом. А вчерашняя вечерняя попытка сделать это не удалась из-за Торона и его тайной встречи с Вульфриком. Кажется, она провела взаперти в этом монастыре уже целую вечность!

Ее озадачило столь нежданное сближение Торона с Вульфриком и Сиксвульфом. Важно ли это и связано ли со смертью Этайн?

Фидельмой овладела неуверенность. Она попала в незнакомую, чуждую страну, а необходимость вести расследование смерти подруги только усиливала смятение и уныние.

Она пошла по дороге к гавани и свернула на каменистый берег. Вокруг были люди, но никто не обращал на нее внимания, когда она, склонив голову в раздумье, проходила мимо.

Она собиралась обдумать то, что ей удалось узнать.

Но, как ни странно, думала об этом саксонском монахе, об Эадульфе.

С тех пор как она получила титул доули суда брегонов, ей ни разу не доводилось работать с напарником. Всегда она была единоличным представителем истины. Никогда ей не случалось полагаться на чье-то суждение, а тем более — работать с иноземцем. Но самое интересное, что она вовсе не ощущает Эадульфа таким уж «чужаком», как в ее народе называют иноземцев. Наверное, потому, что он много лет учился в Дурроу и Туайм Брекане. Но даже это обстоятельство не может объяснить, откуда взялось столь странное чувство товарищества, которое она начинает испытывать к Эадульфу.

А эта Нортумбрия! Странная страна, полная странных обычаев и отношений, совершенно непохожих на простые порядки в Ирландии…

И тут она вдруг остановилась и рассмеялась про себя. Неужели она допускает, что какой-нибудь сакс, сравнивая здешние порядки с ирландскими законами и отношениями, сочтет их проще своих. И она вспомнила строчку из гомеровской «Одиссеи» о том, что нет более сладкого зрелища для глаз мужчины или женщины, чем родная страна.

Она приехала сюда только потому, что Этайн из Кильдара попросила ее об этом. Теперь Этайн мертва. А сама она невзлюбила эту страну и ее народ за гордыню и высокомерие, за жестокость и кровожадность их законов. В этой стране единственная кара — казнь, и преступнику не дается никакой надежды искупить свою вину или возместить ущерб жертвам. Ей хотелось вернуться домой, в свой монастырь. Опостылели эти саксы. Но ведь Эадульф тоже сакс.

Мысли ее снова помчались вскачь, и Фидельма сердито хмыкнула.

Нет, Эадульф не такой, как его племя. У него есть хорошие качества. Он ей нравится, ей с ним приятно, ее восхищает его пытливый ум. И все равно саксы ей не по душе.

Но ведь многие люди из ее народа тоже ей не по душе. Гордость и высокомерие — грехи, свойственные многим.

Фидельма тяжко вздохнула. Она гордилась своей логикой и умением думать. И встревожилась — откуда взялись в ее голове столь вздорные и беспорядочные мысли в то время, когда она должна разбираться с убийством Этайн. По какой бы дороге ни пошли ее мысли, та приводила к Эадульфу. Почему? Быть может, потому, что ей приходится работать вместе с ним? Но в глубине души маячило понимание, что причина этого в чем-то другом.

Вернувшись в монастырь, Фидельма нигде не смогла найти Эадульфа. Она пошла в закут сестры Ательсвит и стала ждать, раздумывая, не попросить ли ту найти брата Торона и не допросить ли его самой. Она уже приняла решение, как вдруг дверь кельи отворилась со скрипом и ворвалась сестра Ательсвит с горестным криком:

— Сестра Фидельма! Сестра Фидельма!

Фидельма удивленно встала со своего табурета.

Сестра Ательсвит была возбуждена, лицо ее раскраснелось, и, судя по всему, она бежала.

— Ах, сестра, что это значит?

Сестра Ательсвит уставилась на Фидельму широко раскрытыми глазами. Лицо ее стало белее снега. Она не сразу смогла заговорить.

— Архиепископ Кентерберийский Деусдедит. Он лежит мертвый в своей келье.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ | Очищение убийством | ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ