home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement























9




- Бедный мистер Мильтон. Я скучаю по нему, Гус. Он всегда был такой?


- Почти всегда, Кейт. Где бы он сейчас ни находился, я уверен, что старой дорожки он не оставит. В четыре утра на ногах - когда и птиц еще не слышно. Потом, по неизменной привычке, он мыл руки в чаше, которую я ставил возле его постели. Не стану упоминать, что до того он облегчался в земляном клозете поблизости от сада. Потом возвращался в покинутую (я умолчал об этом) комнату и опускался на колени на деревянный пол. Доски были твердыми, как фламандская колбаса, однако он ни разу не прерывал молитвы до пяти утра. С боем часов он возглашал «Аминь!» и требовал подать еды. Обычно я ожидал за дверью с оловянным блюдом, на котором не было ничего, кроме хлеба, вымоченного в молоке, но я вносил его с торжественностью, вполне годной и для поминальной трапезы.


- Он всегда ест медленно, Гус.


- Откусив кусочек, он непременно тщательным образом обтирал рот льняной салфеткой. Затем, ополоснув руки, усаживался в простое деревянное кресло. Знаешь - то самое, что скрипит зимой? И вот так, в продолжение целого часа, он слушал, как я читаю ему отрывки из его излюбленного Ветхого Завета. Он пытался обучить меня начаткам греческого, но мой язык так и не совладал с произношением: едва я пробовал что-то выговорить, он тотчас же со стоном затыкал пальцами уши. На том дело и закончилось, и впоследствии я читал без затей, только по-английски. Он услышал твой голос, Кейт, в тот день, когда мы дочитывали - как бишь его?.. Энтузиаста - прошу прощения, Экклезиаста. Помнишь, как я обрадовался?


- Я всегда считала, что вы замыслили какой- то план.


- План? О нет. Я ничего, Кейт, не затевал. И очень был удивлен.


- Он хотел, чтобы мы были вместе?


- Не думаю. Все, уверен, вышло случайно. «Кто это поет?» - спросил он меня, когда я закончил читать. Ты в это время играла с Джейн неподалеку. «Простите ее, сэр». Я был готов ринуться наружу и оборвать твою песню. Ты бы меня простила?


- Конечно. Я питала столь глубокое почтение к мистеру Мильтону, что перестала бы петь и сама. Если хочешь знать, ты тоже внушал мне некоторое почтение. Служить такому прекрасному и величественному господину…


- Величественному как султан, верно? «Она не может не петь по утрам, - сказал я. - Я велю ей замолчать». - «Нет. Не нужно. Ее голос немного напоминает пение лесных птиц, тебе не кажется?» - «Еще как кажется, сэр». - «А зовут ее?» - «Кэтрин Джервис». - «Ты хорошо ее знаешь?» - «Слышал ее раньше». - «Готов поклясться, с таким голосом она должна быть миловидна. Это так?»


Я впервые услышал от него подобный вопрос - и, признаюсь, лицо у меня сделалось алым, будто капор цветочницы. «Почему бы нет? Она молодая женщина». - «Позови ее в сад: я поговорю с ней через окно».


Помнишь, как я выбежал из дома и тихонько зашептал: «Кэтрин, Кэтрин! Мистер Мильтон желает с тобой поговорить». - «Что я такого сделала?» - «Ты ничего не сделала. Он желает тебя послушать». - «Меня?» - «Послушать твой голос».


Я смотрел, как ты вошла в сад, с Джейн на руках. Потом остановилась на дорожке и тревожно оглянулась на меня, когда услышала голос мистера Мильтона. «Спой мне снова эту мелодию. - Я знал, что он сидит у окна так, что его не было видно. - Если не возражаешь». И ты спела старинную девонширскую песню. Как она называется? «Воробей и Дрозд».


- Я оробела, Гус. Голос у меня наверняка дрожал.


- Мистер Мильтон с минуту помолчал, когда ты кончила и принялась успокаивать ребенка. «Тебя зовут Кэтрин, так? Ты сестра Морерода Джер- виса?» - «Да, сэр». - «Безгрешная семья, не сомневаюсь. Ты умеешь читать, Кэтрин?» - «Да. Дома я читаю Писание отцу. Всех нас научили понимать Божье слово». - «Войди в дом. Гусперо тебя проводит».


- Я смутно догадался о том, что он тебе предназначает, и не удержался от улыбки, взяв тебя за руку.


- Войдя в дом, я была очень удивлена, Гус. Все там было так просто. Опрятно и просто. Я ожидала увидеть разные украшения и стеганые одеяла, а в комнате стояли только старые стулья, стол и кровать.


- Не забудь железный вертел для мяса и медный чайник, подвешенный на цепи.


- И, конечно же, стулья. А также полку с книгами. И ты тоже всегда был там, Гус.


- Тебе известно, что Финеас Коффин предлагал выстроить дом попросторней? Но хозяин не согласился. «Я всего лишь пастух, блюдущий стадо, - ответил он. - Мне нужна скромная простота. Ради Бога, никакой пышности, никакого размаха. Не желаю предметов собственности, если только они не домашнего изготовления. - Я высказал мысль, что неплохо бы обзавестись настоящими постельными принадлежностями, однако хозяин, обращаясь к Финеасу и его спутникам поверх моей головы, крепко стиснул мне плечо: - Боюсь, добрые люди, что этим неумным юнцом движет молодой задор. Слышали требования лентяя? Дайте мне удобств, дайте мне денег, дайте мне величия».


Я был уже привычен к его выкрутасам, а потому и ухом не повел. «Ну хотя бы обыкновенную подушку?» - «Вот так все и приводит к одному: долой все законы». - «Чуть-чуть набитую перьями?» - «Никакой дорогой мебели…» - «А если взять гусиные перья?» - «И никакой изысканной еды».


Вот почему, когда ты вошла в комнату, он сидел на простом дубовом стуле. Перед ним была раскрыта Библия - и он держал на странице указательный палец. «Ты можешь прочесть мне этот отрывок, Кэтрин Джервис?»


Ты мельком заглянула в книгу. «А можно мне прочесть эти строки так, как я привыкла, сэр? На моем девонширском наречии? Мой дорогой отец очень любил этот отрывок».


Я был поражен, Кейт, услышав твою декламацию. Прочитай мне это снова, ладно?


- Песнь песней Соломона. Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. От благовония мастей твоих имя твое - как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя. Влеки меня, мы побежим за тобою; - царь ввел меня в чертоги свои, - будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино: достойно любят тебя! - Дщери Иерусалимские! черна я, но красива…


- Здесь наш хозяин тебя остановил, но, сдается мне, не мог сдержать улыбки. «Ты читаешь это и просто по-английски?» - «О да, сэр. Меня научила одна дама в Барнстейпле». - «Чувствую, ты скромна и учтива. Опрятно ли она одета, Гу- сперо?» - «Опрятно как прилавок суконщика, сэр». - «Что ж, Кэтрин Джервис, не сомневаюсь, что ты выглядишь как праматерь наша Ева до ее разговора со змием. Готовить умеешь?» - «Миндальный крем, сэр. Пирог с артишоками. Сливовый мармелад».


- Хозяин снова улыбнулся - и вот так, Кейт, ты и попала к нам в услужение. Не совсем сахар, верно? Скоро пришлось тебе и убирать, и стирать наше белье, а я следил за малюткой Джейн. Но, как я тебя тогда и предупредил, самым большим ребенком был мистер Мильтон. Все было расписано по часам и напоминало о себе неукоснительно, как звон колоколов церкви святого Магнуса, а время размерялось четырьмя свечами на деревянной полочке над очагом.


- Я устала их зажигать, Гус. Время для еды, время для занятий, время для опеки паствы, время для отдыха.


- Покончив с утренним бульоном, он всегда слушал твой сладостный голос: ты читала ему Писание. Он знал, что я тоже слушаю, однако всегда громко окликал меня, словно я был в соседней комнате. «Бери свое седло, Гус: пора приниматься за дневную работу!»


- Перо вечно торчало у тебя за ухом - и я покатывалась со смеху.


- Перья я вырывал у грифа: Элеэйзер Лашер сказал мне, что для писания они самые лучшие. Когда я объяснил это мистеру Мильтону, он нахмурился. «Могу ли я воспарить на крыльях столь зловещей птицы?» - «Они помогают выработать твердый почерк, сэр». - «Что ж, справедливо: мне необходима твердая рука. Пиши, пиши». И так каждое утро, в девять часов, после твоего ухода он ложился на кровать и диктовал мне. Мы продолжали заветный перевод псалмов, хотя я мог бы поклясться, что он готовил его во сне: фразы получались такими точными и мелодичными, словно он читал по книге. Бывали дни, когда его так переполняли слова, что он подзывал меня к себе и вечером. «У меня есть заутреня, - говорил он, - есть и вечерня». Если бы он нагружал меня больше, недолго было бы ждать и похоронной службы. Мы перевели все сто пятьдесят псалмов, Кейт, а когда добрались до конца, я сделал собственное переложение псалма, открывающегося словами «Славьте Господа». Я что-то ликующе выкрикнул и помахал пером вокруг головы. Хозяин был тоже доволен, но постарался этого не выказывать. «Как ты думаешь, - спросил он, - не перейти ли нам теперь от Ветхого Завета к Новому?» - «Конечно, сэр. Немедленно. Мое перо еще не высохло и неплохо бы использовать остаток чернил». - «Не написать ли ряд посланий к старейшинам наших разбросанных общин? Я мог бы их как-то урезонить». - «Урезать», - тихо прошептал я. «Однажды я обращался в подобном духе к швейцарским кантонам, хотя и верно то, что их священники придерживаются более догматического направления. Нет. На здешних пилигримов это не подействует. Они набожны, но необразованны».


- Но кроме трудов и молитв, Гус, было, конечно же, и еще кое-что. Помнишь тот день, когда мой брат сообщил мистеру Мильтону, что прибывшие намедни из Дорсета ткачи привезли с собой спинет? Он велел Морероду немедленно его забрать.


- Да-да, помню. «Ни к чему, добрый мистер Джервис, неумелым рукам извлекать из инструмента нестройные звуки». И вот спинет доставили к мистеру Мильтону. Он в то время сидел в углу, склонив голову, словно бы погруженный в размышления, но я заметил, как уши его зашевелились, когда двое из братьев внесли спинет в дом. Ты когда-нибудь видела шевелящиеся уши, Кейт? Понаблюдай. Как только братья ушли, хозяин вскочил на ноги. «Этот инструмент, - сказал он, - станет чревом, порождающим сладостные мелодии и напевы. Я всегда твержу тебе, что мы должны заставлять себя ослаблять струны напряженно работающей мысли». - «Не знаю насчет мысли, но эти струны все в пыли».


Он, по обыкновению, пропустил мои слова мимо ушей и пробежал пальцами по клавишам. «Знаешь, мой отец был великим поклонником музыки. Я частенько ему пел. Монтеверди, Генри Лоз. Даже папист Дауленд». - «Вы помните орган на "Габриэле", сэр?» Хозяин покачал головой. «Это не то воспоминание, которое мне хотелось бы лелеять в груди, Гус. Не теперь». Он сел за инструмент и запел приятным печальным голосом, звучавшим подобно ветру среди развалин старинной церкви святого Михаила:

О Боже, ведомо Тебе,

Что прежде, что сейчас,

И что грядущее несет,

Твоих не минет глаз.

Ты была тогда в саду, Кейт. Стояла на коленях перед грядкой лекарственных трав, а я смотрел на тебя из окна. Когда хозяин запел, ты выпрямилась и замерла на месте.

Ты видишь горести мои

И знаешь скорбь мою,

Я в одиночестве ее

Ничем не утолю.

- Я люблю его голос, Гус. Почему-то кажется, что он согласуется с другими звуками этой глуши. Ты понимаешь меня?

- Очень хорошо понимаю, Кейт. Я даже сам говорил ему об этом. «Эта песня слишком печальная, мистер Мильтон». - «Время печальное». - «Да, верно. Место тоже печальное». - «Конечно. - Но тут, безо всяких причин, мы оба расхохотались. - Ступай в сад, - приказал он мне. - Успокойся среди майорана и щавеля».

Он распоряжается садом, будто это внутренний двор Бедлама, Кейт. Упрежу твой вопрос: Бедлам - это уютное место в окружении полей. Множество людей приезжает туда отдохнуть. У нас было время для ухода за фруктовыми посадками, время подрезать деревья, время стричь живые изгороди, время удалять сорняки среди растений.

- Время для прогулок в сумерках, Гус: ты поддерживал его за правую руку, а я брала за левую.

- Помнишь тот вечер, когда мы увидели чудище? «Теперь здесь уютно и тенисто, Кэтрин, - сказал он. - Ничто не возмущает моего уединения». - «Благодарю вас, сэр. За ветками ухаживал Гусперо. Мне до них не достать». - «А как произрастают наши посадки? Цветет ли лимонная роща?» - «О, сэр, там просто чудесно». - «Я упиваюсь этим запахом. Мне чудится, будто меня окутывают ароматы мирры и бальзама. - Он внезапно застопорил ход - и я чуть не перелетел через него. - Не белладонной ли тут пахнет?» - «Да, сэр. Из нее получается хороший настой от бессонницы». - «Вырви ее с корнем, Кэтрин. Немедля. Само ее название несет порчу, ибо это дьявольская трава. Она заставляет людей валяться в постели, когда другие давно уже за работой. Помоги Кэтрин, Гусперо». Мы оба опустились на колени и взялись искоренять зловредную траву, и наши пальцы, погруженные в землю, соприкоснулись. О Кейт, Кейт…

- Гус, прекрати!

- Хозяин прохаживался взад и вперед по узкой тропинке, явно не в духе. «Вчера ты спросила меня, Кэтрин, не посадить ли нам в саду яблони. Яблоки, действительно, вкусный плод, но я слышал, что в этом диком краю они могут иметь опасные и сомнительные свойства. Посему опасайтесь яблок». Наши пальцы все еще были переплетены и мы улыбались друг другу.

Уничтожив белладонну, мы втроем продолжили путь, однако хозяин вдруг снова внезапно остановился, словно носильщик портшеза, застигнутый шквалом. «Что это там жужжит, Гус?» - «Пчела?» - «Это не пчела. Жужжит гораздо громче». - «Может быть, шершень?» Я обеспокоенно оглядел цветы: в этой новой стране водятся твари, противные моему утонченному вкусу. «Нет. Звучит не так». - И тогда я увидел.

- Это было чудеснейшее крохотное создание, Гус.

«- О Боже, сэр, - воскликнул я, - это птица. Крошечная птичка, сэр. Не больше шершня». - «Возможно ли такое? Посмотри лучше». - «Точно птица. С малюсенькими шелковыми перышками и лапками тонкими, как у паука. Она переливается всеми цветами радуги и ни на миг не останавливается. И как же она проворна, мистер Мильтон! Она словно блестка мерцающего света».

Слегка нахмурившись, хозяин отступил назад. «Относится ли она к пернатым?» - «Только взгляните. Она сует клюв в цветок и парит над ним». - «Должно быть, это какой-то каприз природы, уродливое потомство ворон и мух». - «Нет-нет, не так: она слишком красива». - «Идем отсюда, Гусперо. В этом первобытном мире есть безымянные существа, с которыми было бы опрометчиво соприкасаться. Я уверен, что это создание - плод какого-то омерзительного совокупления. Идем отсюда». И он повел нас обоих прочь из сада.

- Но я обернулась, чтобы полюбоваться птичкой. Она была очаровательна, Гус, в своем путешествии от цветка к цветку.

- Однако в саду это было не единственное чудище. О нет. Помнишь, как однажды днем я оставил хозяина лежать в старом гамаке, который натянул между двумя кедрами? Жарища стояла адова, хотя весна только наступила, и мистер Мильтон был в одной льняной рубашке и коротких штанах, а белая шляпа на голове делала его, прости меня, Кейт, похожим на простого девонширского садовника. Я уже вышел на главную улицу, - направляясь, конечно же, к тебе, - как вдруг услышал истошный вопль. Бросился со всех ног назад с криком: «Что, что случилось?» - и увидел мистера Мильтона в гамаке с поджатыми ногами. - «О Гусперо, тут гремучая змея». - «Что?» - «Она на земле подо мной? Поднимает голову? Раскачивается в мою сторону?»

Я ринулся в дом и выскочил в сад через заднюю дверь. Сначала все было тихо, но потом раздался треск. Мистер Мильтон снова издал вопль, а потом выкрикнул: «Ты, Змий! Хитрейшее из полевых созданий! - Наступило молчание: не сомневаюсь, змея его услышала. - Затейливейший лабиринт колец! Тварь, яд в себе таящая лукаво!»

В эту минуту к садовой изгороди подбежал Храним Коттон. «Что произошло, мистер Мильтон?» - «О дорогой брат, здесь змея. Мне кажется, она обвивает меня своими кольцами». - «Погодите, сэр. Ничего не предпринимайте. Я приведу моего сына». - «Его зовут Зефания Коттон?» - «Да». - «Слава Господу за избавление!»

- Ты знаешь Зефанию не хуже меня, Кейт: он находит жуткое удовольствие в ловле и истреблении змей. Я видел, как он хватает змеюк за хвост и с наслаждением крутит ими у себя над головой, точно фокусник на Гринвичской ярмарке.

- Мне он никогда не нравился, Гус. Порой он так странно на меня поглядывает. Словно хочет поймать в капкан.

- Я уже с ним поговорил: теперь он в твою сторону и мигнуть не посмеет. В сад он явился тотчас же, расплывшись в улыбке, с длинным шестом и заточенным камнем. «Ого, мистер Мильтон, - заговорил он. - Змея-то попалась здоровенная». - «Где она, добрый Зефания?» - «Совсем недалеко от вас. Нет нужды тревожиться, сэр. Это дьявольское отродье вас не тронет. - Наш хозяин отер ладонью лоб. - Она длиннее ярда, сэр. Шея у нее невелика, однако я знаю, что они живьем глотают цыплят, за которых в Англии дали бы три пенса. - Болван громко разглагольствовал, приближаясь к змее; я ее, наконец, увидел: она лежала на земле, свернувшись в кольца. - В любом случае вы бы остались живы, сэр. При укусе надо только выпить блюдце масла для заправки салата и пожевать немного змеиной травы. - Я вгляделся пристальней и различил желтое брюхо и спину змеи, сплошь усеянную черными и зелеными метинами. - Туземцы называют ее аскук\ - Выкрикнув это слово, Зефания набросился на змею, размозжил ей голову заостренным камнем и принялся колотить шестом. - Издохла, мистер Мильтон. Искромсана на куски». - «Благодарю тебя, Зефания. Отличная работа. - Он повернул голову ко мне. - Где ты там, Гусперо? Помоги мне, пожалуйста, выбраться из гамака. Ноги совсем затекли». - «Я теперь рядом с вами, сэр». - «Я был на волосок от смерти. Змея едва не вонзила в меня свои ядовитые зубы».

Зефания тихо ликовал, видя меня униженным: я уже тогда заметил, как он из-за тебя потерял голову.

«Яд черный как чернила, мистер Мильтон, - прошептал он. - Зубы острее алмаза». - «Вот именно. Ее убрали из моего сада?» Зефания подцепил змею шестом и швырнул через изгородь на дорожку. Мистер Мильтон, услышав, как тело убитой змеи брякнулось о землю, широко улыбнулся: «Сегодня мы были избавлены от громадной опасности. Причем без малейшего участия со стороны моего слуги, чья забота, в любом случае, оказалась бы не лишней. - Змеелов хихикнул и указал на меня пальцем. Я промолчал, помогая мистеру Мильтону выбраться из гамака. Панический страх миновал, и он теперь пришел в хорошее расположение духа. - Все же это восхитительная роща, - заметил он, ни к кому не обращаясь. - Это сад, где растут деревья Господа. Никакие змеи ему не страшны!»



предыдущая глава | Мильтон в Америке | cледующая глава