home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





4


Апреля 2-го, 1660. На море качка, многим на корабле выворачивает нутро. Мой досточтимый хозяин сказал: «В нашем рискованном путешествии должно ожидать постоянных тревог. Подай мне зеленый имбирь. - Он разжевал кусочек и выплюнул в ладонь. Затем сунул остатки в карман своей шерстяной накидки. - Помни, что мы пересекаем неизмеримые и коварные глубины». Корабль ходил ходуном, нас швыряло из угла в угол, и хозяин цеплялся за меня, чтобы не плюхнуться задом на пол. «Следует признать, Гусперо, что в нашем падшем мире все его части, от сложных до простейших, вступили, кажется, в непримиримую борьбу друг с другом». Тут он рыгнул - и я проворно подставил горшок под его блевотину.

Апреля 5-го, 1660. Дочь некоего Джона Роуза, торговца чулками, занемогла: на груди у нее появились синие пятна. Эти признаки напоминали лондонскую чуму, которая всего лишь год назад унесла на тот свет половину жителей Смитфил- да. «Неплохо было бы иметь на корабле под боком аптеку», - сказал мистер Мильтон. «Неплохо было бы, - вставил я, - иметь под боком сосуд, из которого сосут, чтобы дух взбодрить». «А то, что высосут, - сразу в другой сосуд». - «Сэр…» - «Лучше успокой себя настойкой полыни. Господу угодны незлобивые сердца».

Море было недвижно как зеркало. С семи утра волнение начало стихать, и к полудню установился штиль. Я вывел мистера Мильтона на палубу, и, едва он оказался на свету, его глаза заблестели. Я подвел его к поручню, и он перегнулся через борт. «Хотел бы я, - проговорил он, - увидеть дно этой чудовищной пучины». - «Встретиться с морскими змеями? Рыбными драконами и чем там еще?» - «Под нами может покоиться Атлантида с подводными куполами и башнями. Это было бы настоящее диво».

Апреля 7-го, 1660. Девочка заболела не чумой, а оспой, которая ее и сгубила. Капитан Фаррел и родители, с сумрачными и торжественными лицами, похоронили ее в море. Моряки привязали ей одно ядро к шее и другое к ногам и, спуская тело за борт, поднесли запал к пушкам. Они просили мистера Мильтона произнести прощальное слово над усопшей, но он отговорился болезнью и усталостью. Он не выходил из каюты, пока тело не исчезло в волнах.

Апреля 9-го, 1660. Сегодня мистер Мильтон начал письмо к некоему Реджиналду де ла Поулу, секретарю старого распущенного Совета. «Возлюбленный друг, - диктовал он, - сердечно тебя приветствуем. Нет. Прежде поставь вверху "Laus Deo"». - «Что означает…» - «Что означает: помалкивай, не то заработаешь оплеуху». Раскинувшись в кресле, предоставленном капитаном, и сам себе улыбаясь, он диктовал свою (как он выразился) эпистолу. Мне в жизни не приходилось слышать такую уйму мрачных слов, произносимых со столь веселым выражением лица. «Нет более зловещего признака для страны, - говорил мистер Мильтон, - чем когда ее обитатели, дабы избежать невыносимых лишений на родине, бывают принуждены во множестве покидать ее пределы. И однако нам пришлось оставить нашу дорогую Англию ради безбрежного океана и диких пустынь Америки…» - «Помнится, сэр, вы полагали, это будет весьма приятно». - «Желаешь постоять у румпеля с привешенной на шею корзиной камней?» - «Жестоко, но изобретательно, сэр». - «… Диких пустынь Америки, где обездоленные осколки нашего несчастного народа, бедные изгнанные братья из Новой Англии, лия слезы и испуская вздохи, считают на берегу часы в ожидании нашего прибытия…» - «Ох, Господи!» Я не знал, восхищаться его речью или же страшиться его пророчества. «…Однако никто и ни при каких условиях не уговорит и не понудит нас вернуться домой. Зрелая мудрость, сознательная решимость и чистая любовь гонят нас в скорбную пустыню, где мы вновь обретем потерянную свободу». - «Капитан распространялся насчет процветающих городов и деревень».

Подняв кулак, мистер Мильтон яростно потряс им у меня перед носом, и я замолк. «Перемена окружения не меняет наших умов. Несгибаемой рукой, - он разжал кулак, - если таковой еще способны обладать представители заплутавшегося, изнуренного человеческого рода, мы возродим наше утраченное наследие, вернем наши свободные владения, утвердим наши исконные отечественные привилегии. Время побежит вспять и достигнет золотого века. Пока что довольно, Гусперо. Чеканка слов - занятие не из легких».

Апреля 12-го, 1660. На борту корабля есть орган! Капитан Фаррел сообщил моему благочестивому господину, что его взяли грузом при последнем отплытии из Грейвзэнда, владелец умер в пути от каютной лихорадки и к органу еще никто не прикасался. Когда мистер Мильтон это услышал, у него невольно задрожали руки. «Мой отец любил музыку, - сказал он капитану, - и дал мне основательную выучку. В таком путешествии нам нужны приятные мелодии». Нас провели под палубой в передний трюм, но перед входом мистер Мильтон остановился и попросил меня принести его черную мантию. «Я не могу играть в шерстяной накидке, - сказал он. - Шерсть с органом несовместима». - «Зато с вами совместима, - пробормотал я, поворачивая назад. - И даже очень».

Хозяин дожидался меня с нетерпением, но я постарался облачить его в мантию медленно и с наивозможной почтительностью. Затем мы величественно ступили в трюм, где капитан указал на какой-то предмет в углу, обернутый тканью. «Вот тут он тихонько себе стоит с того самого дня, как мы взяли его на борт».

Я снял с органа покрывало, насквозь пропылившееся, будто престарелая девственница. «Да он совсем крошечный», - не удержался я. Мне- то представлялись сложное переплетение труб и мощные педали органа в соборе святого Павла.

Коснувшись пальцами клавиатуры, мистер Мильтон вздохнул: «Это переносный инструмент. Найдется здесь какое-нибудь сиденье? - Устроившись на рундуке, он снова вздохнул. - Иные из наших спутников-собратьев почитают музыку гармонией, присущей падшим ангелам. Но с какой стати дьяволу должны доставаться лучшие созвучия? Наши добрые английские напевы нимало не запятнаны отголосками мессы». Он сумел дотянуться ногами до педалей - и вмиг заиграл и запел, в точности как продавец баллад. Но не религиозный гимн, а ту самую прискорбную чепуху «Лейтесь, хрустальные слезы», которую вечно слышишь в Корнхилле или где-нибудь вроде того.

Апреля 13-го, 1660. Пение мистера Мильтона, будто голос какого-то заклинателя, навлекло на нас бурю. Сначала до меня донеслась команда: «Ребята, уберите марсель!», а через миг вторая: «Убрать главный парус!» Оглушительные выкрики прервали лучший из моих снов: я летал над крышами Лондона! Я собрался разбудить хозяина, но, взглянув в его угол, увидел, что он уже читает молитвы. Пришлось тихонько подняться и прокрасться на палубу. Ну и картина же предстала моим глазам! Ясное небо куда-то исчезло, а вместо него над нами нависла туча сумрачнее кладбищенской стены. С севера дул крепчайший ветер, а матросы сновали туда-сюда, отдавая друг другу беспорядочные распоряжения. Я поспешил в нашу каюту с известием о надвигающемся шторме. Хозяин все еще читал молитвы и не пошевелился до тех пор, пока громко не провозгласил «Аминь!» Я опасался, что он набросится на меня за вторжение в неподходящий момент, однако вместо того он улыбнулся.

«Тебе не терпится сообщить мне о нагрянувшей суровой непогоде. Но я уверен, что наш капитан не покинет штурвала. Выведи меня, пожалуйста, на палубу, чтобы мелкие брызги летели мне в лицо». - «Что там мелкие брызги? Вас может окатить свирепый вал». - «Тогда привяжи меня к себе веревкой попрочнее». - «Вместе тонуть или вместе плыть?» - «Мы и без того влачимся в юдоли смерти, Гусперо».

Я сопроводил мистера Мильтона из каюты наверх и, крепко обхватив его вокруг пояса обеими руками, замер на месте, пока он подставлял лицо буйству стихий.

«Волна катится за волной, - прокричал он мне сквозь рев крепчавшей бури. - Верхушками они должны касаться неба!» - «Почти что так!» - крикнул я в ответ. Краем глаза я видел, как моряки пытаются обвязать корабль якорной цепью, чтобы он не развалился, а мистер Мильтон все так же заливался смехом. Он хотел было сказать мне что-то еще, но слова его, мешаясь с возгласами капитана и матросов, потонули в грохоте океана. «Эту нескончаемую бурю, Гусперо, вовеки не усмирить…» - («Клади руль под ветер! Так держать!») - «Словно трубный глас судьбы…» - («Исполнено, сэр».) - «…что громом потрясает бездну!»

(«Все готово?» - «Да. Да».)

Внезапный рывок качнул нас так, что я едва не разжал хватки, а незакрепленный груз потоком воды стремительно потащило по палубе. Ух, и завывала же буря! Но мой хозяин, не отирая заливаемых водой слепых глаз, продолжал взывать: «Обрушь ты на меня и лед, и снег, и град, и натиск урагана!» - «Хватит с вас! Скорее обратно!»

Напрягая все силы, я поволок его с открытой палубы, как раз когда судно ухнуло вниз под ударом столь гигантской темной волны, что я и не чаял больше выбраться на поверхность. Я толкнул мистера Мильтона в проход, где нас нещадно швыряло и кидало от стены к стене, пока неожиданный крен корабля не вбросил нас в нашу каюту. Хозяин рухнул мешком на холщовую простыню; чуть ли не насмерть сраженный холодом, он кусал себе руки в попытке вызвать в жилах хоть какой-то прилив теплой крови. «Великий миг, - произнес он, - когда слышишь глас Господа. Не правда ли, Гусперо?» - Меня всего колотило, а зубы выбивали такую стукотню, что с ответом совладать не удалось. «Ощущаешь ли ты Его присутствие рядом с собой?»

Тут хозяин растянулся на узкой постели и погрузился в сон.

К полудню шторм пошел на убыль и в непривычной тишине донесся голос капитана Фарре- ла: «Отскрести палубу! Навести чистоту на всем судне! Хирург, позаботьтесь о раненых! Эконом, запишите их имена, если нужно! - Капитан был спокоен, словно никогда не покидал суши. Он постучал в нашу дверь: - Мистер Мильтон, сэр! Все в порядке. Шторм улегся».

Хозяин вознамерился было подняться, но вновь откинулся на подушку.

Апреля 14-го, 1660. Мистер Мильтон подхватил озноб, перешедший в лихорадку, оттого что спал в мокрой одежде. «Хочу пить, - заговорил он. - В жизни так не жаждал славы или не томился по…» Я поднес к его губам жестяную кружку с дождевой водой - и он поспешно ее осушил. «Судьба отметила меня с младенчества», - прошептал он. Умолкнув, он прикрыл невидящие глаза. «Знаешь ли ты, что свеча на Бред-стрит никогда не задувалась раньше третьего часа ночи? Я не сумею поведать тебе о моих изнурительных занятиях и усердных ночных трудах. Бред- стрит. Милк-стрит. Вуд-стрит». - «Мне они знакомы». - «Ты кто - констебль или мусорщик? Трубопровод у рынка вконец засорен». - «Успокойтесь, сэр».

Раздетого догола, хозяина бил озноб, хотя я навалил на него столько тряпья, что согрелся бы и лунный житель. «Этот налет холода прогонит мою раннюю оттепель. Тяга к удобствам остудит мой пыл». - «Усните. Усните, прошу вас». - «У меня жуткая лихорадка, Гусперо, правда? Я мерзну, однако где-то в груди пышет целая глыба жара». - «Простуда, сэр». - «Том». - «Вы подцепили горячку от ветра и брызг».

На час-другой он впал в прерывистую дремоту, а я тем временем наводил порядок в каюте, где недавно побуйствовал шальной ветер. Вдруг я услышал: «Они ведь называют меня "леди", правда? - Я дал ему еще немного воды. - Братцы-блядцы. Братья во питье. Еще воды, будь любезен». - «Может, дать вам немного изюма? Или кусочек имбиря?» - «Поди на рынок и купи бобов. Тогда мы сможем поискать великана. - Он улыбался мне. - Вот что я тебе скажу, мой добрый мальчик. Побыв с тобой, каждый раз становишься чуточку мудрее». Ему было слышно, как на палубе братья распевают: «Иисус, кто правит…» «Нынче я пью из Его источника», - добавил он. И снова уснул.

Апреля 15-го, 1660. Кок сказал мне, что все зерно на борту зачервивело и стало вонять. В Леден- холле такого бы не случилось. Я прогуливался по палубе, оставив хозяина мирно почивать после отбушевавшей у него в голове бури, и вдруг у меня за спиной послышался топот и возбужденные голоса. Какого-то молодца обвязали веревкой под мышками и вокруг пояса и собирались опустить за борт. «Это еще что? - спросил я на редкость нудного увальня, который состоял в услужении у капитана. - Его что, собираются искупать?» - «Нет-нет, что вы! Вы видели, как вчера, во время шторма, хотя это был и не шторм, а настоящий ураган. - Он всегда строил свою речь очень тщательно и с натугой; его взяли на борт, судя по обмолвкам матросов, потому что он приходился капитану незаконнорожденным отпрыском. - Вам известно, что мы тут обшарили сверху донизу весь корабль в поисках трещин, щелей и пробоин?» - «Известно». - «Придирчивый осмотр занял шесть часов. Нет, семь, если учесть перерыв на закуску: мистер Роджерс с помощниками решили, что за такой тяжелой работой подкрепиться сыром и элем будет в самый раз». - «Валяй дальше». - «А как то и дело требовали подать смолу, вы разве не слышали? Так вот, поиски выявили не одну течь, и все они были устранены». - «И?» - «Эта - последняя. Задача не из простых, но необходимая до зарезу, так что капитан пообещал бутылку из собственного погреба, если только справедливо именовать погребом помещение, которое находится не под землей. Как бы вы это назвали, Гусперо? Подпалубником?» - «Так матроса опускают за борт, чтобы он заткнул течь?» Послышался дружный крик, а храбрец вскинул руки над головой, показывая, что дело сделано. «В общем - да».

Я спустился в нашу каюту, где обнаружил мистера Мильтона сидящим в постели. «Что там за переполох?» - «Моряки залечивали нашу последнюю рану, сэр». - «А я тоже залечил свою. - Он рассмеялся: несомненно, он пошел на поправку. - Мы восстали из волн победителями, так же и я одолел полосу ненастья. Подвинь-ка мне вон тот сосуд. Я за всю ночь ни разу не мочился». - «Еще одна течь!» - «Отвернись, нечестивец!» Покуда он справлял нужду, я стоял поодаль. «Возможно, Гусперо, твоя ученость и не подвигнет тебя вершить великие дела, но ее, по крайней мере, достанет для вящего прославления тех, кто на таковые способен». Мистер Мильтон вновь стал самим собой.

Апреля 20-го, 1660. Кое-кто из наших спутников все еще лежит с оспой и тропической лихорадкой - но смертельных случаев только два, что, по словам капитана, сущая малость для подобного плавания. Он рассказал мистеру Мильтону, что в первую очередь заболевают те, кому не очень хотелось расставаться с Англией. Хозяин покачал головой. «Нам выпал прискорбный жребий. Вслед за исконно английскими вольностями исчезла и наша истинно английская стойкость. Признателен вам за этот урок, дражайший капитан».

Апреля 24-го, 1660. Один из матросов, некто Томас Фикет, был уличен в торговой сделке с ребенком: дал девочке разрисованную коробочку, ценой не больше трех пенсов, в обмен на три галеты в день, пока продолжается путешествие. Он успел уже получить от глупышки тридцать галет, которые продавал остальным членам команды/ Это был, в самом деле, мерзкий хапуга, и капитан распорядился связать ему руки за спиной и протащить его под килем. Услышав эту новость, мой хозяин пожелал выйти на палубу и присутствовать при экзекуции.

«На нашей доброй родине преступника наказали бы плетьми, - проговорил он, когда за ним закрылась дверь каюты. - Однако тут правосудие водянистее». Один из братьев, услышав слова «наша добрая родина», спросил, что подразумевает мистер Мильтон под этим выражением - теперь, когда мы спасаемся из Англии бегством. «Я сказал «добрая родина», друг мой, а не священная. Наша страна погрязла нынче в трясине. Где же этот безнравственный мореход?» - «С минуту на минуту его выведут, сэр, - ответил я. - Ему дозволено помолиться». - «Рад это слышать. Так на чем я остановился?» - «Родина окунулась в грязь, сэр». - «Мне часто думалось, что око Господне взирает на Англию с особой благосклонностью; в лучшую, непорочную эпоху Эдуарда Шестого, казалось, так оно и было. - Трое братьев, внимательно его слушавших, что-то одобрительно забормотали. - Но пришли времена Марии. - У слушателей вырвались стоны. - Пьяницы и папистки, от уст которой исходило зловоние алчности и суеверий; коварной гадины, чья неистовая, зверская тирания была нацелена на то, чтобы лишить нас сил и ввергнуть, израненных, в тенета римского Антихриста. Что ж, мы стряхнули с себя эту пагубу, как стряхивают упавшие на одежду искры. Но вот является король и хочет снова уподобить нас слабым женщинам. Знаете, как, бывает, разумная мать подносит ребенка к краю глубокой ямы и держит его на весу, дабы он выучился бояться? Вот так и мы ныне научены страху. - Он умолк и рассмеялся. - Так о чем вы спрашивали, друг мой? Полагаю, вам хотелось бы услышать ответ, прежде чем вашу голову убелят седины? Но нет. Придется вам немного подождать. Преступник, кажется, приближается к барьеру».

Фикета вывели на палубу и крепко связали веревкой. Когда преступника перекинули за борт и он с криком исчез под килем, мистер Мильтон сохранял полную невозмутимость. Фикет вынырнул, и его, не перестававшего вопить, вытащили на палубу. Лицо его было изранено, залито кровью и сплошь покрыто грязью и водорослями. Он в упор рассматривал мистера Мильтона и, следуя мимо нас в свое узилище, выкрикнул: «Мое падение раскалило меня добела!»

Хозяин тронул меня за руку. «Вернемся к себе, - проговорил он, - приговор исполнен». - «О чем это он?» - «Ни о чем. Бессвязный бред. - Мне показалось, что мой господин странным образом чем-то встревожен. - Он сделался изгоем и хочет как-то облегчить себе бремя несчастья. - Мистер Мильтон тяжело оперся о мою руку, словно пьяный о столб, и я бережно повел его по коридору. - Знаешь, Гусперо, какая из вещей первой оказалась нехороша в глазах Бога? Одиночество. Слышал эту историю?» - «Какую, сэр?» - «О первом ослушании людском? Как-нибудь я тебе расскажу». - «Это было в раю?» - «Да. В первом и конечном месте нашего упокоения. - Хозяин не достиг еще тех лет, когда о людях говорят «стар, как колокольня собора святого Павла», но утомился он изрядно. - Как бы мы ни храбрились, положение, в которое мы попали, нестерпимо. - Я отвел его в нашу каюту, где он тут же улегся в кровать. - Меня спросили, почему я покинул Англию…» - «Они выразились не совсем так, сэр». - «Скажу тебе, почему. Я, не прибегая к околичностям, вынес суровый вердикт во имя свободы и общественного блага. Причина достаточная?» - «Более чем».

Воспрянув, судя по всему, духом, хозяин привстал на постели. «Кем я был? Всего лишь помощником Кромвеля. Я состоял у него латинским секретарем, но много ли тайных бумаг и поступков можно приписать незрячему? Верно, я сочинил несколько честных трактатов и памфлетов в защиту старого правого дела - и до меня уже дошли слухи, будто городскому палачу поручено сжечь мои труды. Я высказывал нелицеприятные суждения о недавно казненном короле, и не сомневаюсь, что новоявленный пришлый монарх, едва ступив на нашу землю, велит меня схватить. Взгляни сюда».

Он пошарил внутри своей шерстяной накидки и извлек из дальнего кармана несколько кусочков колотого сахара. Я и не подозревал об этом тайнике: должно быть, он, как запасливая белка, грыз их втихомолку, когда меня не было в каюте. «Где мой столик?» - «Вот он». Он разложил три кусочка сахара. «Вот Двор в Уайтхолле. Вот Парламент. А это - я в Петти-Франс. Ну, что скажешь?» - «Близко». - «Чересчур близко. Я в кольце опасностей и злых языков. Косые взгляды, Гусперо, тяжелей сносить, чем насилие. Ремесленники, горожане, подмастерья…» - «Я тоже был подмастерьем!» Он жестом велел мне замолчать. «Наслушавшись нечестивых королевских приспешников, все они обратятся в шаткоголовую, обезумевшую толпу, готовую поклоняться любым идолам. Честная вольность свободной речи вновь, подобно скоту, впадет в немотство». - «Скоты, сэр, немыми не бывают. От них в Смитфилде такой шум стоит, что перевернулась бы в гробу ваша покойная бабушка. - Он потянулся, чтобы отвесить мне оплеуху. - Это и есть свободная речь, сэр! Не забывайте о честной вольности!» - «Что такое свобода - судить мне, а не тебе. - Он улыбнулся про себя. - В своем бессловесном состоянии ты не способен припомнить, что происходило совсем недавно. Порядок и благочиние, насажденные Советом, были сброшены, подобно ярму, и из старого папского бардака, порожденное тавернами и игорными домами, потянулось воинство оборванцев и душегубов, настолько невежественных и злобных, что они уже грозили мне смертью на той самой улице, где я жил. До меня дошло известие, что в моем обиталище будет устроен обыск, сундуки и бумаги опечатают. И тогда я составил план. Моя жена два года назад умерла, но дочерей я взять с собой не мог». - «У вас есть дочери?»

Услыхав эту новость, хранившуюся, вроде кусочков сахара, в полном секрете, я даже присвистнул от'удивления. «Две. Они не пожелали меня сопровождать. Иметь отца, объявленного вне закона, само по себе опасно, но содействовать ему в бегстве… было бы с их стороны полным безумием. Мне помог бежать в ту ночь мой прежний секретарь».

Он подобрал сахар и сунул его обратно в карман.

Апреля 25-го, 1660. Он жалуется, что ему осточертела корабельная еда: копченая рыба, солонина и прочее. «Принеси мне доброго бекона и горох с маслом, - сказал он мне. - И еще пудинг, приготовленный в салфетке». - «Как?» - «Ну выпроси или позаимствуй. Нет. Сделай вот что… - Он склонился над сундуком, нащупал замок, а потом открыл его ключом, который вынул из связки, висевшей у него на шее. - В Лондоне перед отъездом я перевел несколько псалмов. Выменяй один из них на коринку и муку. Благочестивые пилигримы охотно поделятся крохами запасенного провианта в пользу более духовной пищи. - Я усомнился в этом, однако не проронил ни слова. - Найди-ка мне 107-й псалом. Там есть подчеркнутая красным строка: "Они блуждали в пустыне по безлюдному пути и не находили населенного города"».

Рыться мне пришлось целую вечность, но наконец я воскликнул: «Вот он! Здесь и блуждание, и пустыня - и рядом стоит крестик». - «Возьми рукопись и поблуждай по кораблю. Закрой дверь».

Я отправился в «богомолам» (такую кличку дали этому семейству матросы погрубее): Баблеи из Илфракомба падали на колени, стоило только порыву ветра надуть паруса, возносили молитвы и стенали подобно обитателям Бедлама - вот почему я и счел их легкой добычей. Я прошел мимо них, вполголоса декламируя переведенный хозяином псалом. «Что это такое, добрый юноша?» Мистер Баблей подскочил ко мне немедля, готовый стлаться пластом при любом упоминании чего-нибудь библейского. «О, сэр! Это речь самого мистера Мильтона о трудах, предстоящих нам в пути!» - «Хвала Всевышнему! Мистер Мильтон наставляет или утешает нас?» - «Мой господин неизменно склоняется к утешению». - «О, да- да!» - «Но для поучения он выбирает точные набожные слова. - Я положил собеседнику руку на плечо. - Из всей братии он выделил вас, сэр». - «Благодарение Господу!» - «Он желает, чтобы именно вы являлись хранителем его религиозной поэзии в нашей новой обители. - Я вручил мистеру Баблею рукопись, которую он принял с величайшим благоговением. - Взамен ничего не нужно». - «Ничего? Надеюсь, только наши молитвы?» - «Именно. - Я взвесил его слова и постарался ответить равной мерой. - Ваши молитвы будут его ободрять. Когда я направился к вам, мистер Мильтон сказал мне вслед, что они крайне для него необходимы - и вместе с тем как нельзя более отрадны. - Я помолчал. - Но мне страшно за него, мистер Баблей».

Он стиснул мой локоть и пристально всмотрелся мне в глаза: «Вам страшно? Бога ради, что произошло?» - «Корабельный рацион слишком груб для его нежного желудка». - «Воистину у него внутренности святого Павла». - «Я твержу ему то же самое. Святой Павел не сходит у меня с языка. - Я поколебался, но только с минуту. - Хотелось бы знать, не найдется ли у вас горсточки овсяной муки или похлебки - улучшить его трапезу?»

По моим наблюдениям, эти пуритане хватали цепко, а отдавали скупо, однако набожному Баблею не удалось увернуться от моей сети.

«Запасов у нас всего-то ничего, мистер Гусперо». - «А нам нужно даже меньше этого, мистер Баблей».

«Ну да, да, конечно. Как вы сказали - похлебки?» - «С коринкой и изюмом».

Спустя короткое время я доставил хозяину аппетитный кусок приготовленного в салфетке пудинга.

Мая 1-го, 1660. Весь день сплошной непроглядный туман. Услышав от меня об этом, хозяин улыбнулся. «Злотворное Первое мая, - заметил он. - Впрочем, этот день всегда был таким». Потом, безо всякого сопровождения, пошел наверх. Я последовал за ним.

Несмотря на туман, было довольно жарко. «Пар вокруг, словно из котла какой-нибудь харчевни», - сказал я. Стояла к тому же такая тишина, что можно было различить кашель мухи. «Слышишь шелест грота, Гус? В этом безмолвии у каждого звука свое эхо». - «Это против природы, сэр. Похоже на колдовство». - «Говорили, будто демоны при желании окутывают вещественные предметы магическим туманом незримости. Так издавна полагают те, кто прозябает во мраке стародавних суеверий. Будь это правдой, моя слепота обрекла бы меня на безысходно проклятый мир. Крепись, Гус, скоро мы окажемся на широки; просторах вольного воздуха».

Слова его сбылись: к рассвету небо вновь расчистилось.

Мая 3-го, 1660. Вчера вечером видел нечто совершенно для меня небывалое. Около десяти вечера на главной мачте засветились два огня. Поначалу я решил, что, должно быть, перебрал горячительного в обществе капитанского приемыша, но огни заметил также другой переселенец и поднял тревогу. Огни напоминали пламя двух огромных свечей: они вспыхивали и трепетали во тьме — и вдруг матросы хором разразились ликующими возгласами. Приемыш капитана, все еще еле державшийся на ногах, не отрывал от них глаз. «Вам известно, как называют это явление, Гус?» — «Нет». Зрелище сильно меня занимало. — «Это огни святого Эльма. Слышите, как они потрескивают? — Похоже было, будто сосиски поворачивают на вертеле. — Хотите знать, почему все матросы ликуют и дружно хлопают в ладоши? — Говорил он размеренно, даже будучи сильно навеселе. — Матросы торжествуют, потому что эти огни всегда предвещают шторм». «Чему же тут радоваться?» — «Два огня предвещают безопасность на море. — Он замер на месте с вытаращенными глазами. — Эти огни — словно ослепительные очи Всевышнего, взирающего на нас с небес». — «Больше смахивает на глаза тигра. Или громадного волка». Огни мерцали и переливались, а потом вдруг исчезли так же внезапно, как и появились.

Я кинулся рассказать о происшествии мистеру Мильтону, однако он жестом прервал мою речь. «Их называют также Кастор и Поллукс. Итальянцы принимают их за святого Гермеса. А испанцы именуют эти огни Корпос Сантос. Но сами по себе они ничего не значат».

Мая 4-го, 1660. Налетел свирепый шторм, но быстро улегся.

Мая 6-го, 1660. Видел двух могучих китов. У одного из отверстий в голове извергался целый океан. Столб воды вздымался в воздухе на огромную высоту — и вокруг животного море бурлило и ходило ходуном. По словам матросов, если судно подойдет слишком близко, его засосет в глубину. Хозяин сказал, что раздававшийся грохот можно сравнить с крушением и падением нефа собора святого Венета. О Боже!

Мая 8-го, 1660. Появлялась и прочая морская живность. Видел существо, которое моряки называют рыбой-солнце: она расправляет плавники во все стороны подобно солнечным лучам. Мимо проплывали целые косяки ведомых одному Богу созданий.

Мая 11-го, 1660. В волнах резвится множество так называемых морских свиней или дельфинов: моряки считают их предвестием непогоды. Мэтью Барнс подцепил одно животное гарпуном и вытащил его на палубу. Разрубив тушу на части, мы поджарили несколько кусков: мясо имело вкус бекона или вяленой говядины. Я предложил ломтик на пробу хозяину, но он тотчас выплюнул его в ладонь. «Понимаю теперь, почему эту тварь называют морской ведьмой. Или „миксиной" — не путать с „мокасином", ничего общего». Затем он подробно расспросил меня о размере и форме этой твари, словно я единственный в мире знаток и могу сообщить ему безошибочно точные сведения.

«Моя сестра, — сказал я мистеру Мильтону вечером, подавая ему отменную рыбу на хлебной корочке, - верила: стоит ей потереть глаза, и она что-то видит. Чуточку света, говорила она, будто сквозь щель в двери». - «Хотел бы я, чтобы и со мной обстояло так же. Когда я тру глаза, то вижу только пятнистую темноту. В темноту вплетен пепельный цвет, непрерывно струящийся вниз. Пока мои глаза еще не совсем заволокло мраком, передо мной стремительно вспыхивали разные цвета. - Вдруг он быстро помотал головой из стороны в сторону. - Но позже и они погасли. Расскажи мне подробней о рыбе-солнце. Сколько у нее плавников-лучей? Походят ли они в воде на ореол света вокруг свечи? Именно так я себе это представляю». В подражание он растопырил свои тонкие пальцы. «Вот-вот, сэр. В точности так». - «Мое зрение утрачено не окончательно, Гусперо. Оно ушло внутрь и, как я ожидаю, не притупит мой разум, а наоборот, неуклонно станет его ободрять. Я лишился глаз, но видеть не перестал».


В полночь меня пробудили чьи-то стоны. Стонал мой добрый хозяин: он раскачивался вза; и вперед в своем кресле, туго обхватив руками живот. Сперва я не мог уразуметь его невнятного бормотания, но постепенно разобрал, как он без конца твердит одно и то же слово: «О тьма, тьма, тьма, тьма». Затем он отчетливо произнес: «Чьи силы Бог крепит, того и ослепляет». Он встал с кресла и направился ко мне. Я притворился крепко спящим, а когда он склонился над моей лежанкой, зажмурил глаза еще крепче. «Во многом беспомощен как дитя, - услышал я. - Так легко его презреть и заклеймить». Он уселся в кресло и вновь принялся стонать.


Мая 15-го, 1660. Густой плотный туман. С трудом прокладываем курс: мимо корабля проплывает столько хлама и мусора, как если бы мы спускались по зараженному отбросами Флиту вниз к Темзе. Слышались крики чаек, которые, по утверждению капитана, всегда держатся берегов этой суши. Однако из-за тумана нельзя было ничего разглядеть. «Поблизости что-то есть, - обратился ко мне мистер Мильтон, когда мы прохаживались в полдень по палубе. - Мне подсказывает внутренний голос». Через пару-другую шагов он заговорил опять: «Теперь я улавливаю и запах. Где-то рядом остров, холодный и покрытый солью». Чуть погодя нездоровый туман разредился, приоткрыв завесу над громадным островом, лежавшим с правого борта: состоял он, казалось, целиком из кристаллического льда. В длину он тянулся, по моим прикидкам, лиги на три; бесчисленные бухты, скалы и мысы сверкали в лунном свете.


Лицо хозяина уже обратилось в сторону острова - и, слушая мое описание, он вздохнул: «Создан дыханием Господа. Обрисуй мне застывшие над водой формы льда и все его изгибы и нарос- v ты». - «Лед испещрен пятнами и щербинами, наподобие колонн перед церковью святого Эндрю в Леденхолле. Вы это хотите узнать?» Хозяин глубоко вдохнул в себя холодный воздух: «Ты говоришь, он безлюден?» - «Сплошь пустыня и мерзлота. Подходящее место, чтобы помереть, сэр». - «Так ли? Говорят, однако, что замерзающие ощущают вокруг себя перед самой смертью знойное дуновение. Среди льдов и свирепого мороза тоже можно очутиться в теплом раю». - «Ого, сэр, вон там, на льду - что-то движется!» - «Где?» - «Вон, вон там! - Я вытянул указательный палец, совершенно забыв о слепоте хозяина, однако он уловил мой жест. - Это существо направляется к ледяной пещере. Теперь исчезло. Не чародей ли это или какой-нибудь колдун?» - «Какого оно цвета?» - «Бурого, как медведь. Но голову, сэр, он держал прямо». - «По-твоему, это какой-нибудь маг, обитающий в стране льдов? - Я, поглощенный зрелищем, ничего не ответил. - Взаправду ли все это? Еретики из Данцига верили, что наши страхи порождают осязаемые воплощения. Они утверждали, будто дьявол со всеми своими кознями - всего лишь людская иллюзия. Кто знает, какие диковины западного мира примут образы наших тайных ужасов?» Вскоре туман вновь сделался непроницаемым.


Мая 18-го, 1660. Брошенный на рассвете лот показал глубину в тридцать пять морских саженей. Мы приближаемся к берегам Ньюфаундленда, и матросы забрасывают крючки для ловли трески. Я спустился в каюту преподнести мистеру Мильтону новость. Он коротко кивнул как голландец на часах у Блукоут-Скул. «Ты читал книгу под названием "Утопия"?» - спросил он. «Нет, сэр. Если только ее не продавали дюжинами в день публичного повешения». - «Сомнительно. Там говорится об открытии неведомой страны. Хочешь, продолжу? - Он не сумел сдержать улыбки. - Написал эту книгу поклонявшийся идолам богохульник и был обезглавлен». По мере приближения к цели хозяина все больше обуревают его собственные фантазии.


Мая 22-го, 1660. Видел великое множество морских летучих мышей - так их называет капитан. Они же - летучие рыбы.


«Какой они величины?» - спросил меня мистер Мильтон, когда мы стояли на палубе. «Примерно с мерланга. Но с четырьмя мишурными крылышками». - «Как похож на ангела». - «Кто, сэр? - К нам приближался мистер Баблей. - Где этот божественный знак?» - «Я выразился иносказательно, дражайший сэр. Ангелов я пока не вижу. - И шепнул мне: - Отведи меня вниз».


Мая 23-го, 1660. Приближаемся к мысу Сейбл, но в тумане его не разглядеть. По слухам, это песчаный мыс. Хозяин сидит в каюте, погруженный в размышления, бросая изредка сухие, как песок, реплики. Больше новостей нет.


Мая 24-го, 1660. Один из наших спутников умер от чахотки. Прошли мимо южной части Ньюфаундленда и, завидев сушу, матросы пустились по палубе в пляс. Сейчас между нами и Англией более чем восемь сотен лиг.


Мая 28-го, 1660. Мы встали на якорь! У острова Ричмонда, вблизи берега Новой Англии. Братья пали на колени для молитвы, а хозяин потребовал, чтобы его свели на сушу после матросов. Те уже умудрились разложить громадный костер из старых деревянных бочек, на огне которого приготовили несколько испанских дельфинов, недавно изловленных близ островов Сент-Джорджа. Добыча восхитительно переливалась яркими красками, но, как сказал мне приемыш капитана: «Не все то золото, что блестит». Моряки затянули кабацкую песенку, пересыпанную солеными словечками; такие распевает какой-нибудь возчик угля близ Скотленд-Ярда. Я думал, мистер Мильтон вознегодует, но он, напротив того, улыбнулся. «Жарят печенку, - заметил он. - Не вдыхал этого запаха с самого Лондона». Печенки дельфинов, загодя сваренные и вымоченные в уксусе, теперь были аппетитно поджарены, и я подал кусочек хозяину. «Очень приятный вкус, - заметил он. - Будь добр, положи еще». Затем мы пососали лимоны - а я, тайком, глотнул веселящей влаги. На пару с приемышем капитана.


Мая 29-го, 1660. Хозяин в веселом расположении духа. Однако, как он выразился, не настолько развеселен, как я. Либо он что-то прослышал, либо угадал сам, но больше не добавил ни слова. Теперь мы в тридцати лигах от залива Массачусетс, где наша пристань, и хозяин решил возможно быстрее закончить письмо своему бывшему секретарю Реджиналду де ла Поулу.


«Принеси черновик, - велел он мне, - и прочитай вслух концовку». - «Там говорится о времени, несущем золотой век». - «Satis». - «Что, сэр?» - «Достань перо. За недели плавания ума у тебя не прибавилось. - Он приложил два пальца ко лбу, что напомнило мне о поисковой лозе. - Продолжим наше рассуждение с вопроса?» - «Непременно». - «Тогда пиши. Как и каким образом. .. Нет. Вычеркни два первые слова. - Я затушевал их толстой чернильной чертой. - Каким же образом пустим мы в ход и распределим величайшие сокровища знаний и озарений свыше, с которыми Господь направил нас в этот новый мир? Нет. Начни снова. Разорви письмо. - Если не слова, то мысли его прискорбно путались, и я посчитал это признаком усталости от морской качки. - Дорогие сограждане и братья, жители Лондона! Я, Джон Мильтон, приветствую вас, извещая о взятом нами на себя в высшей степени благородном предприятии. Это предприятие достойно также безоговорочно быть занесенным в анналы на все будущие времена, дабы поколение за поколением, черпая сведения из ваших рук, могло постигнуть наш победный подступ к великому множеству изнурительных трудов. Долог и тяжек был путь, пролагавшийся нами к счастливому берегу Новой Англии - этому блаженному приюту, которого мы достигли, миновав края, коих нет на карте, и избегнув неведомых опасностей, кои таятся в океанской пучине. Здесь наше сообщество вскоре воспрянет как образец здравого и хорошо налаженного жизнеустройства, что взращено терпением и укоренено в справедливости. Я провидел издалека этот дивный берег, о котором молва в Англии не умолкала, и явился сюда в надежде обрести более надежное убежище. Вскоре мы станем обладателями просторной страны, добрые братья, немногим уступающей нашей родине. Это заново созданный мир, предсказанный издавна, поразительное сооружение… - Он со стоном умолк. - Строй речи расплывается. По- моему, напор слабеет. Или же вступление слишком содержательно, слишком ярко?» - «Все это очень насыщенно, сэр. - Хозяин сник, и я попробовал его взбодрить. - Нам всем хотелось бы насытиться соком этого сладкого плода».


Он улыбнулся и потрепал меня по макушке. «Ты-то должен знать, Гусперо, что некий плод для нас запретен. Поди-ка сверь курс у нашего доблестного капитана».


Мая 30-го, 1660. Мы прошли вдоль берега мимо мыса Порпойс, не упуская суши из виду. Миновали Блэк-Пойнт и Уинтер-Харбор - и, как сообщил капитан Фаррел, скоро начнем отклоняться на восток от коварного острова Шоулз. «Мыс Дельфин, Черная коса, Зимняя гавань, остров Отмели. Такие названия, - сказал мне хозяин, - пригодны для страны-аллегории. На этом берегу мы сумеем преподать другим народам уроки жизни».


Июня 1-го, 1660. Глубина сто двадцать саженей. От мыса Энн нас отделяет семь лиг.


Июня 2-го, 1660. Днем штормило, и, не видя суши, из опасения оказаться на подветренной стороне, мы всю ночь держались в открытом море.


Июня 4-го, 1660. Мы огибали мыс Энн, и при первом проблеске рассвета я прочно устроил моего доброго хозяина на палубе с тем, чтобы он присутствовал при завершении чреватого погибелью пути через океан. Показался наш долгожданный причал в заливе Массачусетс, однако внезапно налетевшая буря отбросила нас далеко в сторону.


Июня 5-го, 1660. Господи, помоги нам! Мы дрейфуем по воле волн меж островов. Блок-Ай- ленд остался позади, но капитан твердо надеется подойти к берегу. Пока заканчиваю.





предыдущая глава | Мильтон в Америке | cледующая глава