home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Путь домой

Прощались долго и тяжело. Все же расставание было нежданным и зло рушило общие планы. Андрей лихорадочно пытался донести до сына, внезапно оказавшегося старшим со стороны князей Сакульских, как нужно вести намеченное дело, чтобы и владения расширить, и от местных жителей преданности добиться, а не вражды. Как добром закупленным распоряжаться. Старался урвать как можно больше минут близости с женой, запомнить надолго уплывающую старшую дочь, призвать к уму-разуму дочь младшую. Но разве вместишь в пару дней все то, чему нужно посвящать годы?

Через два дня после получения грамоты вместе с Пахомом, Ильей и одним из слуг гранда он выехал из ворот замка. Знающий местные дороги и язык слуга проводил их до Кордовы. Лошадей путники не жалели и промчали этот путь всего за пять дней. Слуга с еле переставляющими ноги скакунами повернул назад, а князь с холопами поднялись на ушкуй, к счастью полностью снаряженный и готовый в путь. Вниз по-течению Гвадалкивира корабль промчался со всей стремительностью, на которую был способен, и уже через день вышел в море.

Испания разбаловала князя извечным теплом, однако он помнил, что на Руси как раз сейчас трещат убийственные морозы, а все реки и прибрежные моря скованы толстым прочным льдом. Поэтому править приказал не к дому, и не в лапы осман, успевших прибрать в свои руки все Черное и половину Средиземного моря, а на север. Туда, где, если верить полузабытым учебникам детства, течет теплый и довольно быстрый Гольфстрим. Разумеется, уходить далеко от берега было решением рискованным — однако в открытом море не нужно бояться скал, мелей, внезапного поворота берега. А значит — можно смело мчаться под всеми парусами не только днем, но и ночью.

Поначалу путешествие шло удачно, словно сами боги морей благоволили ученику древнего чародея: тепло, чистое небо с редкими облаками, свежий попутный ветер. Однако уже дня через три ветер сделался не просто свежим, а весьма напористым, поднимая крупную волну, и вдобавок переменился, задув сбоку. Ушкую, чтобы не лечь на бок, пришлось почти втрое ужать единственный косой парус, затянув его специальными веревками, но корабль все равно нырял в волны под изрядным углом к горизонту. Двигались они теперь уже не со скоростью скаковой лошади, а немногим быстрее бегущего человека. Вниз — вверх, вниз — вверх, без малейшего перерыва. Андрей, вечером попытавшись лечь в постель, только чудом тут же не скатился на пол и после нескольких попыток найти удобное место в конце концов просто привязался за пояс к угловой стойке.

Он был уверен, что не привыкнет к этой пытке никогда — но уже на третью ночь чувствовал себя вполне нормально, не замечая качки и равномерных рывков ремня. Посему Андрей наконец-то смог хоть немного расслабиться, лечь на спину и раскинуть руки, привычно изгоняя из сознания все посторонние мысли. Тревоги, беспокойства, воспоминания, размышления плавно стекли из центра его внимания к самому краешку сознания, задержались там на некоторое время и, не получая поддержки, истаяли, превратившись в ничто. Сознание ученика древнего волхва больше не отвлекалось ничем и ни к чему не было привязано: ни к разуму, ни к телу. И, оставшись без внутренней опоры, просто вытекло за пределы тела, за борта ушкуя, расширилось во все стороны, становясь бескрайним и легким, прозрачным, эфемерным, принимая в себя воды и облака, морское дно далеко под килем и берега далеких земель по левую руку. Из глубины сознания, из самой неощутимой его бездны личность Андрея Зверева мимолетно отметила сходство очертаний замеченных берегов и силуэтов Англии и Ирландии, сохранившихся в памяти из далекого детства — и облегченно растворилась в небытии.

Он вернулся в реальность только через несколько часов — бодрым и хорошо отдохнувшим. Вышел из каюты, поднялся к рулевому веслу, хлопнул по плечу Риуса, за минувшие годы заматеревшего, раздавшегося в плечах, отпустившего изрядную бороду, но по-прежнему огненно-рыжего и хваткого:

— Право руля немного дай, вот где-то так, — показал рукой Зверев.

— Как скажешь, княже, — не стал спорить кормчий, давно не сомневавшийся в колдовских способностях хозяина, и навалился на весло.

Ушкуй качнулся, выправляясь, встал почти ровно вдоль гребней, впервые за долгий срок перестав раскачиваться и, слегка наклонившись, прочно засел в выемке между двумя волнами, правым бортом почти касаясь одного из гребней, с шелестом заскользил по воде.

— И долго так править?

— Мыслю, еще дней десять, — прикинул князь Сакульский. — Послезавтра сверюсь… с картой…

Риус от греха не стал задавать уточняющих вопросов. Андрей немного потоптался рядом, а потом спустился обратно к себе в каюту. Его бодрость и силу на борту ушкуя приложить было совершенно не к чему. Только что и работы — бока на топчане пролеживать.

Через два дня он опять сверился с окружающим миром и понял, что они идут довольно далеко от берега, но уже почти напротив Скандинавского полуострова. Примерно половина пути оставалась позади.

— Господи, тоскливо-то как! — вздохнул ученик чародея. — Нечто нельзя подогнать ушкуй как-то побыстрее?

И Бог откликнулся на его молитву. Уже через несколько часов ветер переменился на попутный и задул с такой силой, что корабельщики, с трудом удерживая канаты и реи, торопливо убрали парус и накрепко привязали его вдоль борта, чтобы не оторвало и не унесло. Однако даже без него мачта аж потрескивала от напора, вынуждая кораблик то и дело зарываться носом, черпая волны и перекатывая их через себя. Мокрые до нитки корабельщики вычерпывали воду, пытались натянуть запасной парус от надстройки до надстройки, чтобы хоть как-то уменьшить захлестывание, а волны тем временем вырастали все больше и больше, пока их гребни не оказались выше мачты.

— Вяжите! Вяжите все, что видите! — закричал от руля Риус, уже успевший принайтовить себя к кормовому веслу. — Сами крепитесь!

Волны дали всем спасительную передышку. Они оказались слишком огромны, чтобы захлестывать через борт, и подбрасывали ушкуй целиком, словно крохотную щепку, тиская беспорядочной рябью, что гуляла поверх самих волн, и забрасывая ледяной и холодной пеной.

Команда поспешила исполнить приказ. Разматывая свободные концы, люди опоясывались ими и привязывались кто к мачте, кто к крепежным отверстиям для снастей вдоль бортов. Волны поднимали ушкуй, опускали, поднимали — пока вдруг одна из них не оказалась слишком высокой и крутой. Кораблик нырнул с нее почти вертикально вниз, врезался носом в воду, утонув почти по самую дверь в княжескую светелку, начал заваливаться кормой вперед, но в какой-то миг носовая часть, словно поплавок, выпрыгнула вверх, моментально выровняв ушкуй. Команда едва успела с облегчением перекреститься — однако уже новая водяная гора вскинула их высоко, тут же швырнула вниз, снова вскинула.

— А-а-а-а… — взвыли корабельщики, видя, что снова рушатся по отвесному склону, Риус навалился на руль, отворачивая в сторону, и ушкуй заскользил не прямо, а боком, уходя от опасности снова воткнуться носом. Однако на этот раз его положило на бок. То есть — совершенно мачтой вдоль воды. Опять гибель показалась неминуемой — но по ту сторону водяного ущелья волна вздыбилась, приподняла мачту и позволила судну снова выпрямиться на прямой киль. И опять забросила его на вершину новой горы.

Некоторое время Риус вполне успешно преодолевал подобные ловушки, скользя под углом, удерживая кораблик так, чтобы тот и носом не зарылся, и на борт больше не лег, но в какой-то момент шторм все же поймал его на ошибке, снова зацепил водой нос, но на этот раз толкнул в корму с такой силой, что ушкуй совершил полный кувырок. Мачта, которая и от ветра уже гнулась, словно луговой колосок, удара о воду не выдержала и лопнула с ледяным звоном, словно ножка хрустального бокала. Корабль вынырнул уже без нее, удерживая только на снастях, словно сломанную конечность на обрывках сухожилий.

— Все, — громко выдохнул Риус.

Это означало, что шансов больше нет: без той небольшой тяги, что давала мачта, ушкуй стал совершенно неуправляем. Радостные волны закрутили его, плеснули с одной стороны, с другой, крутанули меж пенных ладоней, перекинули друг другу, воткнули носом в основание целого водяного хребта, залив по самые борта, приподняли, снова крутанули через киль — но на этот раз вода из кораблика уже выплеснулась, хотя и с частью груза. Заметно полегчавший ушкуй опять легкой бабочкой заплясал по гребням пенных валов, временами ныряя в самую бездну, но потом неизбежно взлетая обратно в высоту. Обозлившиеся волны что есть сил били его со всех сторон, так злобно, что местами даже доски разошлись, а борта стали сочиться — однако храбрый кораблик не сдавался, а проникающая внутрь его вода от особо сильных толчков сама же вылетала обратно в холодный океан.

Шторм оборвался так же быстро, как и начался: ветер переменился и стих, вместе с ним буквально за час исчезли волны. Море стало тихим и почти гладким, и над всем этим благообразием гигантскими цветастыми всполохами празднично засияло полярное сияние.

— Господь милостив, — перекрестился Риус и осел на палубу. — Услышал наши молитвы. Всем переодеться в сухое, пока не заледенели. Всем переодеться — и спать.

По такому случаю князь разрешил корабельщикам и переодеться, и улечься на отдых в своей каюте, куда так и не смогли прорваться буйные волны. Семеро человек быстро надышали крохотную каморку так, что даже пришлось приоткрыть дверь, настолько показалось влажно и тепло.

Поутру же путники принялись подсчитывать убытки. Корпус потек. Да так лихо, что поутру вода плескалась выше колена и ее пришлось вычерпывать несколько часов. Затем корабельщики подтянули ломаную мачту, кое-как примотали верхнюю часть к торчащему из палубы пню. Перетянули ванты по новой высоте и наконец-то смогли поднять, а точнее — приподнять парус. Ветерок по морю тянулся слабый, почти неощутимый, но вода за бортом все же зажурчала, ушкуй начал слушаться руля.

— На юг, — махнул рукой князь Сакульский. — Если что, хоть на берег сможем выйти.

Однако вскоре — наверное, на следующий день, ибо в темноте полярной ночи определить это было сложно, — вскоре стало ясно, что дела не так уж плохи. Один человек при постоянном вычерпывании вполне успешно справлялся с сочащейся водой, огрызок мачты надежно удерживал парус, а слабый ветерок позволял успешно двигаться дальше к родной земле. Когда в свете звезд и небесных сполохов впереди стала различима полоска берега, Андрей приказал повернуть влево и идти вдоль нее, сам же долгими выходами сознания из тела пытался нащупать впереди хоть какое-нибудь жилье. Он был уверен, что селения здесь есть. Не может быть, чтобы на незамерзающем морском берегу не поселились русские рыбаки или китобои. Или хотя бы местные — а уж они и к русским деревням проводят. И в конце концов ему это удалось — не увидеть, а ощутить некой толикой своего сознания присутствие далеко впереди живых душ, людей и по этому ощущению вывести искалеченный ушкуй в глубокую длинную бухту, затерянную среди обледенелых каменных уступов и заснеженных гор.

Сама бухта оказалась больше чем наполовину скована льдом, однако на чистой воде стояло несколько коротких причалов, возле которых, на берегу, дожидались сезона пяток крупных поморских кочей с характерными лыжами на днище.[14]

— Свои, — облегченно кивнул Зверев. Ушкуй, не без труда опустив парус, медленно подкатился к самому дальнему причалу. Риус налег на кормовое весло, поворачивая судно, и оно мягко привалилось бортом к причалу.

От стоящих на возвышении домов к ним уже бежали люди.

— Здравы будьте, православные, — осенил себя крестом князь Сакульский, сразу и однозначно демонстрируя свою принадлежность к русскому миру. Остальные члены команды, скинув шапки, последовали его примеру. Подбежавшие тоже закрестились, но не так чинно и размашисто. Да и одеты были больше по-лапландски: глухие малицы до колен с отороченными песцом капюшонами и высокие меховые сапоги шерстью наружу, уходящие куда-то под подол. Однако заговорили они по-русски:

— Мир вам, добрые люди! Кто такие будете, откуда путь держите?

— Князь Андрей Сакульский имя мое и звание, — представился Зверев. — Дело у меня срочное к государю. В Москву спешу.

— Потом, потом о делах, княже! — оборвали его местные. — Ныне в баню первым делом, после моря отогреться! Вина горячего выпить, перекусить, опосля речи будешь сказывать.

— Где мы хоть находимся, люди добрые? — поинтересовался Риус.

— Териберка[15] сие, погост новгородский. Берег же Мурманский.

Баня у местных промысловиков оказалась уже жарко натоплена. Проводивший до нее лопарь только всего и сделал, что залил огонь да закрыл продых над дверью, из которого выходил дым. Указал в угол:

— Кадки с пресной водою там. В котле соленая. Как отмоетесь, опосля сполоснуться не забудьте.

— А почему… — закончить вопроса Риус не успел. Дверь захлопнулась, и путники стали торопливо раздеваться.

Только здесь, в жарко натопленном срубе, обложенном снаружи камнями и занесенным снегом, стало ясно, насколько продрогли за последние дни корабельщики. Стынь выходила из тел долго и нудно, и даже уже порядком пропотевшие люди все равно ощущали холод в коленках, плечах, в хребтине. Наверное, прошло не меньше часа, прежде чем они окончательно согрелись и стали уже нормально намываться, не жалея щелока и воды.

Местные жители, похоже, отлично знали, как долго вернувшийся с моря корабельщик приходит в себя — как раз где-то через час внутрь заглянул уже другой промысловик, с заиндевевшими усами и бородой, поставил кувшин, кинул охапку безразмерных малиц:

— Вот, в теплое оденетесь опосля. Как готовы будете, но тропинке во второй дом идите. Там накрыто.

В кувшине оказался густой вареный мед. Князь приложился к нему первым, передал Риусу, и дальше угощение пошло по кругу, завершившись на самом молодом из корабельщиков. Андрей же, ополоснувшись, первым стал одеваться — от намека на накрытый стол у него тут же подвело в животе. Его примеру последовали и остальные. Одевшись, они один за другим пробежали по улице, на этот раз встретившей обжигающим холодом, и нырнул в указанный дом.

Дома заполярного поселка были сложены из крупных камней, щели между которыми строители замазали глиной, перемешанной с камушками помельче. Деревянными оказались только крыша да стропила. Впрочем, чего удивляться? Камней вокруг несчитано, а дерева ни одного не видать. Вестимо, и дрова, и строительный лес возить издалека приходится. Посему и пользуют его токмо там, где иначе не обойтись. Печь, а точнее — большой очаг, обложенный валунами — занимала не меньше трети жилища. Дым уходил куда-то наверх и исчезал в невидимом продыхе. Топил хозяин хорошо, жарко. Дороги дрова, не дороги — однако не жалел. Стол тоже был длинным и широким, из березового теса.

— Ты здесь за старосту, что ли? — догадался Андрей.

— Старшим считаюсь, княже, — кивнул коренастый мужик с окладистой рыжей бородой и густыми усами. Несмотря на седину в голове, выглядел он лет на тридцать, не больше. — Никитой родители нарекли, из купцов Рогиных мы.

— Баню вы что, постоянно топите? — поинтересовался Риус. — Вроде как никто париться не спешит, а жару там, ровно банный день.

— Соль мы там потихоньку варим, — пояснил старший промысловик. — Как на рыбном промысле да без соли? Аккурат перед приходом вашим воды свежей наносили. Ну а коли не рассол, так и не жалко. Еще из залива зачерпнем. Мы завсегда, коли кто с моря приходит, так его первым делом туда. Для сего дела кадки с речной водой там всегда стоят. Пока не отогреешься, оно ведь как и не вернулся, верно?

— Это точно, — согласился Зверев. — Однако мне в Москву, к государю срочно прибыть надобно.

— Нет, княже, до Холмогор ныне хода нет, — покачал головой Никита Рогин. — Лед на Белом море. Весны надобно ждать.

— Не бойся, тяглом напрягать не стану, — успокоил его князь, отлично понимая опасения промысловика. — Плачу полтину. Нужно в Холмогоры. Срочно.

— Не знаю, — задумчиво расчесал пальцами бороду старший. — Разве только лопари к Варзуге по земле вывезут? Зима ныне малоснежная, сани пройдут. В Варзуге подворье монастырское от Соловецкой обители имеется, зимник к большой земле пробит. Токмо хлипкие у них упряжки, у лопарей-то. Им всех не увезти.

— Меня с холопом одним везти нужно. Люди же прочие пусть ушкуй ремонтируют. А как сделаете, Риус, ждите тепла и в княжество идите, туда приказы новые отошлю. С ними обратно поплывете, к княгине. А может, и со мной, коли повезет.

— Сделаем, княже, не беспокойся, — кивнул за всех Риус. — Боюсь, токмо, времени сие займет немало. Коли борта потекли, так это, выходит, весь ушкуй перебирать надобно.

— Борта у вас вгладь, я видел, — вмешался в разговор купец Рогин. — Пристучать их просто киянками да стопора на шипах проверить. Ну и проконопатить да просмолить опосля. Новым от сего корабль ваш, знамо, не станет, однако же течь остановится, держаться станет крепко. На совесть исполнить, так еще лет десять-двадцать суденышко побегает. За пару месяцев управитесь, а там, глядишь, и лед на море поломает. Хоть до самой Москвы, коли не торопясь, добраться сможете. Вы угощайтесь, не смотрите на меня. Для вас сие запекалось. Я же покамест до лопарей сбегаю, о дороге проведаю.

— Благодарствую, хозяин, за лакомство, — придвинул к себе один из глиняных лотков князь Сакульский. — Пахнет соблазнительно.

Под румяной верхней корочкой в лотках оказалась целиком запеченная семга — с морковью, репой и сельдереем. Такая нежная, что таяла во рту. Гости и не заметили, как опустошили посуду.

Тут как раз вернулся и старший промысловик, легкими движениями оббил с усов сосульки, кивнул:

— Согласны лопари, двоих довезут. Полтину токмо вперед просят. Али хоть показать, что есть.

— Как повезут, так и покажу, — рассмеялся в ответ Зверев. — Что, часто обманывают бедолаг?

— Нурманы раньше часто приходили. То стада силой отберут, то обманом. Дрались с ними когда-то лопари. Столько крови пролили, сказывают, что по всей земле алые камни разбросаны. То кровь человеческая в них впиталась. Ныне же не приходят больше, пищалей наших боятся. Ан страх к чужакам в лопарях остался.

— Ладно, — полез в поясную сумку князь Сакульский, развязал кошель. — Риус, вот тебе пять рублей, но чтобы к лету ушкуй отремонтирован был и снаряжен полностью. И стоял, где велено. Еще два тебе, старшой Никита Рогин. За привечание и одежды новые. И за людей моих задаток. Сделай милость, приюти и на кошт общий прими, пока дело делают. Ну а полтинник, вот он. Отложу показать, коли так просят. Когда отправляемся? Утром?

— Утро здесь тоже токмо через два месяца будет, — хмыкнул промысловик. — Оленей лопари ловят. Как запрягут, так и поедете. Ты ведь поспешаешь, как я мыслю?

— Это верно, — признал князь. — Тороплюсь.

Где-то часа через два он уже сидел, поджав ноги, на санках, запряженных четверкой мохнатых, как лайки, оленей, лишь немногим превышающих тех же лаек ростом. Полозья санок выгибались дугой, удерживая грузовую платформу на высоте полусаженей от наста. И ширину они имели ту же полсажени. Помещались на одних только двое — возничий и пассажир. Да и то с трудом. Пахом точно так же теснился на второй упряжке, на третьей были сложены немногочисленные вещи и припасы, а на четвертой — те, что не поместились на предыдущей.

В отсутствие дня и ночи путешествие тянулось в странном и непонятном ритме. Упряжки ползли через широкие долины между гор до тех пор, пока лопари вдруг не решали, что олени устали. Они тут же останавливались, выпрягали своих рогатых рысаков, споро собирали каркас из слег и шестов, обтягивали пологом из шкур, поверх которых наматывали длинную ленту парусины. Потом разводили огонь, щепетильно выкладывая его из взятых в путь веточек, топили снег, кидали в него заварку из чая пополам с какими-то травками. Строгали тонкими ломтиками вымороженную до звона рыбу на широкое деревянное блюдо и тут же, не оттаивая, ее поедали.

В первый раз князь таким угощением побрезговал, но когда узнал, что другой провизии просто нет — был вынужден есть то, что дают. По примеру лопарей быстро откусывал от свернутой в колечко рыбьей стружки небольшие кусочки, немного катал по языку, согревая, слегка мял зубами и глотал. Вкус строганины особого восторга у него не вызвал, но, надо отдать должное — уже после двух-трех ломтиков тело стремительно согревалось, словно кто-то внутри подбрасывал в неведомую топку охапку свежего хвороста, а после пяти-шести ощущалась приятная сытость. Если съесть десяток ломтиков — начинало откровенно клонить в сон.

Впрочем, чум к этому моменту всегда был уже готов — забирайся и спи.

Одна беда — невыпитый перед сном чай к моменту пробуждения превращался в льдинку. Пить его сразу после рыбы тоже было невозможно — уж больно горячий. Вот и приходилось, отчаянно борясь с дремотой, дожидаться чуть не по полчаса, пока лопари начнут разливать ароматный напиток. Чаще побеждала сила воли. Но иногда — и вкрадчивый бог Морфей.

После шести таких переходов из снежных сугробов по сторонам тропы стали выглядывать деревья. Поначалу — низкие и уродливые, словно отравленные ядом. Потом стволы окрепли, выросли, и очень скоро караван из упряжек ехал уже средь густых еловых и сосновых боров, расползающихся по холмам. Вместе с лесами возник и день — если так можно назвать время, когда небо на несколько часов становилось чуточку светлее обычного.

Еще через несколько переходов из-за горизонта впереди, в расселинах между холмами, стало проглядывать и само солнце. А потом вдруг оказались они на наезженной дороге и через несколько часов въехали в обширное селение.

Лопари остановили сани перед одношатровой рубленой церковью с высокой островерхой звонницей, кратко сообщили:

— Варгуза! — И тут же потребовали: — Серебро давай.

— Даю, даю, — поспешил успокоить их Зверев, слезая с саней и расстегивая сумку: — Вот, держите, не бойтесь.

Возчики, припрятав плату, сняли княжеские чересседельные сумки и повернули назад. Задерживаться в поселке им явно не хотелось. Князь перекрестился на икону, что красовалась над дверью, но в храм заходить не стал. Огляделся. Поселок был не просто обширен, а огромен: не меньше полутора сотен домов. Внизу, в белом поле, стояли десятки причалов, а за полем снова поднимались поросшие густым лесом склоны холма.

— Пахом, — попросил Зверев. — Загляни в храм, спроси у священника, как нам проще оказию до Холмогор найти. Со старостой государевым словом договариваться, али кто так, за малую копейку отвезет?

Князь Сакульский был уверен, что за реальную плату добраться до цели получится куда быстрее и с большим комфортом, нежели требуя именем царя бесплатного «ямского тягла». И оказался прав: спустя несколько минут Пахом вышел на крыльцо с упитанным и розовощеким местным батюшкой.

— Отец Иннокентий сказывает, надобно ему перед игуменом соловецким отчитаться. Намеревался через неделю ехать, так и нас прихватить согласен.

— Некогда нам неделю ждать, отче, — покачал головой Зверев. — Государь меня срочно к себе истребовал. Посему поспешать надобно изо всех сил.

— Мыслю я, княже, игумен Филарет не осерчает, коли я пораньше немного пред очи его предстану, — степенно ответил батюшка. — А служба государева есть долг святой пред Богом и людом православным. Раз нужда такая, можем и завтра тронуться. У меня дома переночуете, отогреетесь после ночного зимника, да с Богом и в путь. Вам ведь в Холмогоры, не на острова Соловецкие надобно? Тамошний путь накатан, резво покатимся.

— Коли завтра, то по рукам, отче, — согласился Андрей. — Скажи, а отчего у вас в селении только у половины домов дым из труб идет?

— Дык, Басаргин правеж недавно случился, — вздохнув, перекрестился отец Иннокентий. — Опричники наезжали, людей побили, разорили все…

— Ты ври да не заговаривайся! — повысил голос князь Сакульский. — Это когда такое случалось, чтобы опричники государевы понапрасну кого-то били да грабили?! Почему приезжали, когда?

— Десять лет тому правеж случился,[16] — вздрогнул поп. — Басарга Леонтьев отряд детей боярских привел. Они и буянили.

— А почему прислали его? — потребовал ответа князь.

— Тати какие-то на обоз людей двинских напали. Разбойничали, разорили все добро. Увезли, что было, до хвостика. Четверых купцов убили вусмерть.

— Вот, значит, как? — ухмыльнулся Зверев. — Стало быть, не просто так приехали, грабеж расследовали случившийся? Ну и как? Татей нашли?

— Дык, откупщики-то двинские озверели совсем! Как можно тягло свое на чужие тони перекладывать, серебро втрое супротив государева требовать! Купец Бачурин сам хуже татя любого! Гореть ему в аду в самом пекле гиены огненной!

— Татей, стало быть, опричники нашли, — сделал верный вывод из его тирады князь Андрей Сакульский.

— Штраф на весь поселок опричники наложили, — признал поп. — За душегубство и грабеж указали весь убыток двинским людям выплатить. Тысячу семьсот шестьдесят четыре рубля. Деньги-то непомерные, княже, сам понимаешь. А кому охота тягло лишнее на себе тянуть? Посему все, кто мог, и разбежались. Токмо приписные люди и остались. От правежа государева все едино не скрыться. Плачут слезами горючими, да тянут. Однако же ныне хоть с тяглом государевом легче. Государь подьячего своего вернул подати в казну собирать, посему лишнего более не требует.

— А до этого кто собирал? — уточнил Зверев.

— Дык, государь-то наш всемилостивейший дозволил всем, кто тягло без надзора царского платить согласен, самим себе из люда местного судей избирать, старост да сборщиков, — напомнил отец Иннокентий о преобразованиях, сделанных Иоанном Васильевичем еще в середине века. — Государь наш, знамо дело, в мудрость народа русского, православного, верит и посему без кнута воеводского жить позволяет, по справедливости и по совести.

— И? — не понял смысла столь долгого вступления князь.

— Волость-то наша от Холмогор считается. Ну, тамошние люди после такового дозволения из своих купцов откупщиков выбрали, да все тягло на окраинные земли и переложили. Вот купец Бачурин, один из откупщиков двинских, и стал с Варгузы втрое супротив прежнего тягло требовать. За то его с людьми и побили. Ну а государь Иоанн Васильевич, как про сии безобразия прознал, так и повелел Варгузу нашу в опричные земли отписать да тягло взимать прежним порядком, без откупщиков.

— Как интересно, — хмыкнул Зверев. — Значит, лишнее тягло с вас потребовали люди двинские, зарезали вы их сами, а виновными в итоге опричников называете? Так выходит, отче? За то, что порядок навели, в деле разобрались и порядок восстановили?

— Дык… ведь… княже… — с запинками ответил поп. — Тыщу семьсот шестьдесят четыре рубля штрафа! Откель в Варгузе такие деньжищи? Эвон, как разом деревня обнищала-то. Пятый год ни единого вклада в храм никто не делает. Токмо на откуп все и трудятся…[17]

Отповедь князя изрядно испортила настроение отцу Иннокентию: с гостями он больше почти не разговаривал, смотрел в сторону, на вопросы отделывался ответами односложными. Наверное, больше всего ему теперь хотелось указать защитникам опричнины на порог — но желание заполучить хоть немного полновесного серебра при общем окружающем обнищании таки пересилило: батюшка князя с холопом и накормил, и спать положил, и даже помывку устроил. Правда, не в бане — ту разогревать бы слишком долго пришлось, а в обширной топке русской печи, стоящей у него дома. К вечеру она остыла аккурат так, что жар оставался, но не такой сильный, чтобы обжечься. Выпрямиться в печи было невозможно, но один человек сидя умещался. Намылиться и облиться — получалось.

Поутру переодевшийся в малицу и меховые штаны отец Иннокентий ошарашил князя видом трех собачьих упряжек, привязанных у крыльца. Одна была уже нагружена, две другие дожидались пассажиров.

— Однако… — только и крякнул Зверев, но задавать вопросы обиженному батюшке не стал. Просто сел, куда указано, и накрылся пологом из двойной оленьей шкуры. Каюры встали на полозья — и нары понеслись.

Уже через час все вопросы отпали сами собой, прежде всего, мчались запряженные веером псины почти вдвое быстрее, нежели лошадиная повозка, только встречный ветер хлестал путников по лицу. Широкий накатанный наст зимника улетал под полозья со скоростью мчащегося рысью скакуна. Но если скакуну уже через час следовало давать роздых — собаки темпа не сбрасывали ни на миг. Время от времени каюры, правда, делали небольшую остановку. Но лишь для того, чтобы обойти собак, осмотреть им лапы и проверить ремни и шлейки. А потом опять — гонка во весь опор.

Второй сюрприз ожидал князя поздно вечером, когда каюры остановились-таки на ночлег. Они наскоро собрали кожаный чум, перекидали туда с нарт меховые пологи, после чего покормили собак, бросив каждой по крупной мороженой рыбине, похожей на лососину. Уж кто-кто, а князь Сакульский, уже который десяток лет не выбиравшийся из походов, знал, что лошади в походе нужно на день никак не меньше пуда сена, либо полпуда и изрядную тору овса. Чтобы резво тянуть сани примерно такого же веса, как нарты, меньше чем парой не обойдешься. А лучше — запрячь тройку. Однако даже пара слабых рысаков слопает вдвое больше корма, нежели досталось собакам. На каждую упряжь из десяти псин — примерно пуд рыбы. Всего половина мешка! В дальних же ратных походах вес и размеры фуража — главная головная боль для любого воеводы.

Но и это еще не все! Собаки разгрызли свой ужин в считаные минуты — и, довольные, принялись укладываться спать. Лошади же подолгу жуют свое сено, каждый день отнимая по несколько драгоценных в дальнем походе часов!

У Андрея в голове тут же взорвалось громадье планов по переводу всех обозов русской армии с лошадей на собак. Это ведь и размеры обоза можно сократить почти втрое, сэкономив на одном только фураже многие сотни повозок, это и скорость переходов можно увеличить в два-три раза! Мир дрогнет и тут же падет к ногам русского царя, не рискуя противостоять столь стремительной и маневренной рати, не отягощенной неповоротливым балластом!

Так, в мечтаниях, он и заснул. А когда проснулся, подкрепил силы несколькими глотками вина и большим бутербродом с салом. Нарты уже снова были запряжены, и гонка по прямому, как стрела, зимнику через Белое море продолжилась. Собаки мчались как заведенные и ввечеру впереди показалась темная полоса берега. Накатанный путь уверенно вывел их к устью Северной Двины, упряжки помчались по речному льду и уже через час остановились между высокими стенами и низкими длинными причалами Холмогор.

— Изумительные у вас упряжки, отче, — похвалил собак князь, расплачиваясь с попиком. — Быстрые, как ветер, и сильные, как волы. Даже не понимаю, почему все вокруг не ездят только на собаках, почему лошадей предпочитают?

— Дык, понятно почему, княже. — Щедрая похвала и тяжелая серебряная монета растопили обиду священника. — Лошадь, коли она без надобности, я на луг пустил, да и пусть пасется. Али сена ей на том же лугу могу накосить. Собаку же, нужна не нужна, ан все едино каженный день мясом али рыбой накорми обязательно. И гонять в упряжке ее каждый день надобно, иначе навык потеряет.

Хрустальная мечта князя Сакульского рухнула оземь и разбилась в мелкие брызги. Попытка представить себе, что хотя бы половина лошадей его княжества будет съедать каждый день по свиному окороку, курице или крупной щуке, не выдержала испытания рассудком. А ведь собак для равных упряжек понадобится вдвое больше, чем лошадей; ведь еще нужно будет выращивать молодых ездовых псов для замены старых или раненых; а ведь на отбракованных собаках пахать не получится, кругляк из леса они выволакивать не смогут, да и для других многих работ их не приспособить. И в атаку на вражескую орду верхом на собаке, пусть даже самой лучшей, витязю никак не помчаться. Вот и получается, что как бы ни были хороши стремительные собачьи упряжки для лихих пробежек, ан ленивая прожорливая коняга — все равно лучше. Одно дело — одинокий северный охотник, каждый день проверяющий ловчие снасти или речные ставни и всегда имеющий запас нетоварного мяса и рыбы для десятка собак, и совсем другое — большое хозяйство богатого знатного князя.

И все же острое желание завести у себя в княжестве хотя бы одну упряжку таких вот умных, ловких и быстрых «рысаков» запало князю в душу. Он даже клятву себе мысленную дал: купить ездовых собак, когда управится с делами. А дела торопили дальше в путь. Отдохнув в Холмогорах на постоялом дворе, князь там же купил у хозяина четырех верховых меринов и с рассветом поскакал с Пахомом одвуконь вверх по Северной Двине.

Скакуны шли, может, и не так ходко, как голодные коротконогие псы, но верст по пятьдесят за день вымахивали. В немалой степени помогало путникам то, что каждое утро они пересаживались на другого коня, давая прежнему отдых — а потому могли не тратить времени на дневки. А также то, что Двинский путь был наезженным и оживленным, и потому на удалении примерно в половину дневного перехода друг от друга по берегам здесь имелись удобные обустроенные стоянки, куда смерды из окрестных сел подвозили на продажу кто сено, кто овес, кто снедь из своих закромов. Скакать можно было налегке — но при этом в сытости и на сытых лошадях.

Через неделю они все-таки задержались на день в широко, вольготно раскинувшейся на много верст окрест Кургомене, не признающей оборонительных стен. Дворов тут было, пожалуй, не больше двух сотен — но зато каждый отстоял от соседнего чуть не на полверсты, окруженный плетнями и огородами. Попарившись в бане и отоспавшись в тепле, путники снова поднялись в седло, и не останавливались уже до самого Великого Устюга,[18] древностью мало уступающего Великому Новгороду или даже Старой Руссе. Здесь, после короткой передышки, путники повернули с Северной Двины на Сухону и по ней за две недели добрались до Вологды, оставив позади большую часть пути.

От Вологды до Москвы можно было добираться аж двумя путями: Ухтомским волоком до Шексны, и по ровному речному льду через Углич и любимую государем Александровскую слободу, либо лесным зимником на Ярославль, через Ростов прямо в столицу. Князь Сакульский размышлял над этим вопросом два дня, нежась в мягких перинах и отпиваясь после пара хмельным ставленым медом. Потом сказал Пахому, что у него предчувствие, будто государь Иоанн ныне пребывает в Москве. Последовал еще один переход — на этот раз уже без всяких послаблений, — и вечером десятого дня князь Андрей Васильевич спешился уже на собственном подворье неподалеку от Кремля.

Бывший сотник проявил себя неплохим хозяином: хотя двор и не был убран полностью, к сараям и конюшне шли расчищенные дорожки, дворец не промерз, масляные лампы оказались заправлены, свечи — в светильниках, у каждой печи — охапка дров. Баня, ужин, постель — все оказалось приготовлено быстро и правильно, словно и не отлучался князь Сакульский со своего дворца больше чем на полгода. А ведь лучший слуга, известное дело, не тот, что под ногами постоянно с хлопотами крутится, а тот, которого вроде и не видно — но при нем все всегда в порядке, чисто, вовремя и на своих местах.

Разумеется, прежде чем являться в царский дворец, Андрей намеревался немного отдохнуть, отоспаться, привести себя в бодрый и достойный вид. Однако уже на рассвете в ворота постучался посланник в ярко-зеленом зипуне и такой же суконной шапке со свисающей набок макушкой. Впущенный во двор, поклонился вышедшему на крыльцо Андрею, громко стукнув себя кулаком в грудь:

— Здрав будь, княже! Государь Иоанн Васильевич пред очи свои тебя кличет!

— Вижу, хорошие у царя в Москве соглядатаи, коли он о приезде моем знает, едва я порог дома переступил. Коли кличет, стало быть явлюсь. Ты заходи, служивый, медку испей, подкрепись, отдохни от хлопот государевых.

— Сей же час звать велено, Андрей Васильевич, без промедлений! — громко отказался гонец. — Государь ожидать изволит.

— Пахом, вынеси ему пива, — распорядился князь, — и коня оседлай. Пойду оденусь. Коли так приглашают, придется поспешать.

Спешка оказалась столь велика, что, вопреки обычаю, князя с посыльным пропустили в Кремль верхом. Андрей спешился у крыльца за Грановитой палатой, вслед за гонцом взбежал по ступеням, миновал коридор и пару горниц, вошел в пустую и гулкую посольскую залу. Посыльный громко щелкнул каблуками, привлекая внимание, отступил.

— А-а, князь Андрей Васильевич! — повернул голову к гостю правитель Всея Руси. — Долгонько тебя ждать-то довелось, долгонько.

— Так и путь неблизкий, государь, — склонил голову Зверев. — Поспешал, как только мог.

Царь за минувшие годы изменился, и очень сильно. Щеки его впали, словно от недоедания, кожа стала мертвенно-бледной, небольшая бородка торчала вперед, словно щучий хвост. Иоанн буквально усох, и только глаза смотрели по-прежнему остро и молодо. Вместо монашеской мантии одет он был ныне в длинный кафтан, вышитый серебром, и простенькую парчовую тафью, сшитую из четырех клиньев. На пальцах сверкали несколько крупных перстней, руки сжимали посох с позолоченной резьбой на оголовье. И это не ради пышного приема — в посольской палате перед троном всего пятеро бояр стояло, да один подьячий с пером и несколькими свитками.

— Мог бы жениха и поближе сыскать, — грубовато пожурил князя государь. — Почто на край света к схизматикам упертым подался? Впрочем, дело твое. Отдохните покамест, бояре, поразмыслите. Опосля беседу нашу завершим, после обеда. Яшка, вели амбалам моим явиться. Устал. Иди сюда, Андрей Васильевич, подсоби спуститься…

Зверев поначалу даже не понял, о чем именно просит его Иоанн, но когда тот, болезненно поморщившись, вытянул руку, подскочил, подставил свою:

— Карает Господь меня за грехи тяжкие, — простонал царь, медленно, с усилием, поднимаясь, перенеся вес свой на посох и руку Андрея. — Ты, княже, ты накаркал, когда с митрополитом Филиппом на царствие меня усаживал. Ты, твои уста изрекли проклятие, что все грехи за деяния, для блага царства моего нужные, на меня лягут. Так, оно, видишь, и случилось…

Иоанн медленно, шаг за шагом, спустился со ступеней к обитому красным сукном креслу, на которое Зверев поначалу и внимания не обратил.

— …державе сила и богатство от грехов опричных вышла, мне же — боль и страдания вечные… — С громким стоном он опустился в кресло. — Весь путь Иисусов прохожу шаг за шагом на Голгофу свою. Нет ни дня без муки, ни единой конечностью не шелохнуть без боли. И коли таков путь мой выходит, каково же будет само распятие? Скажи мне, колдун, правду. Нечто вечно мне терпеть это все в геенне огненной?

— Коли ад к тебе на землю спустился, — ответил Андрей, — стало быть, в ином мире ему уже не бывать. Делами своими, милостью и любовью к ближним ты прощение всяко заслужил. Господь наш муку на земле за других принял и тем царствие небесное обрел. Чего тебе опасаться, коли путь его повторяешь в точности?

Он уже понял, что его советам как можно больше двигаться, несмотря ни на что, царь так и не последовал. А ведь баня, согревающие мази и движение вполне могли бы спасти правителя Всея Руси от нарастающего паралича. Впрочем, осуждать больного Андрей тоже не спешил. Легко давать советы, глядя на чужие муки со стороны. Но вот следовать таким советам, когда любое движение причиняет мучительную боль, — отнюдь не так просто.[19]

— А ты не боишься ошибиться, Андрей Васильевич, когда платой за сие заблуждение окажутся муки в вечности? — полуприкрыл глаза, переводя дух, Иоанн и неожиданно протянул князю посох.

От дверей в залу прошли четверо плечистых удальцов из простолюдин: длинные волосы, тафьи на голове нет. За специальные короткие рукояти кресла они подняли царя, понесли его к выходу. Зверев поспешил следом. Спустя несколько минут они оказались все в тех же покоях, в которых царь принимал его уже не раз. Здесь не изменилось ничего: бревенчатые стены, плотно проконопаченные мхом, ковер на полу, несколько сундуков, шкаф и пюпитр. Разве только сваленных охапками грамот стало чуть больше, да потолок успел закоптиться от света ламп и свечей до полной черноты.

— К шкапу опустите, — распорядился Иоанн. — Да, здесь хорошо, ступайте. — Он подождал, пока слуги прикроют за собой дверь, продолжил: — Ты там, в Гышпании своей, вовсе о делах наших позапамятовал, али совесть в сердце все же постукивала?

— Следил, — покачал головой Зверев. — Знаю, в Польшу тебя за сию пору дважды звали на царствие королем тамошним и дважды с тем обманывали, плебеев всяких заместо тебя сажая. Последний раз и вовсе раба какого-то неведомого из лесов трансильванских османы прислали. Его ляхи себе на шею и водрузили с превеликой радостью.

— Да уж, тут ты прав, Андрей Васильевич, — согласился государь. — Откель султан сего странного наместника для шляхты вытащил, ни един лазутчик выведать так и не смог. Сказывали иные люди, в кровосмесительстве он рожден от кровосмесительного рода и потому никто о сем племени никогда не ведал… Но уж больно странно сие — что для басурман, что для людей веры христианской, пусть и схизматиками насаждаемой. Однако же ясно мне с первого часа стало, что не для того пса своего султан в Польше на стол посадить решил, дабы дружбы моей сыскать. Ясно сие, как день: решил он после резни Молодинской, что ты с другами своими басурманам устроил, чужими руками месть державе моей учинить. Сам идти, мыслю, теперича опасается, янычар своих бережет — на ляхов же ему плевать. Пусть хоть все они на земле нашей сдохнут безвестно, султану от того токмо радость. Их кровью воевать и пойдет. Опять же, и в Крымском ханстве есть еще кого в седло посадить. Пусть не десятками тысяч ныне воинам счет ведут, а лишь сотнями и тысячами — ан есть. И средь ногайцев лазутчики замечены, о чем мне тамошние други все чаще отписывают. Смущают степнякам умы, подговаривают нападать снова на рубежи наши, прежние страхи отринув.

— Коли вместе с янычарами вырезать смогли, одних и подавно вырежем, — небрежно пожал плечами Зверев. — А опосля еще и в кочевья их наведаемся, дабы урок прежний закрепить.

— Сами не посмеют, — согласился царь, — после Молодей храбрецов таких средь басурман более нет. Однако же, коли с запада враг сильный на нас навалится, так и они захотят удачи испытать, как же без этого. Таким замысел султанский я и вижу: разом со всех сторон навалиться и опрокинуть одним ударом могучим. Да сотворить сие чужой кровью и чужими руками, дабы свою силу сохранить и опосля по костям держав слабых и разоренных всею мощью пройти, окончательно порядки басурманские утвердить.

Зверев вздрогнул. Ему сразу вспомнилось пророчество Лютобора о погибели общей земли русской. Именно так оно и должно было выглядеть: руками ляхов, татар, османов разом навалиться со всех сторон, задавив числом, утопив в крови, не дав развернуться навстречу кому-то одному, собраться в кулак. Правда, кое-что в планах судьбы ему уже удалось ощутимо изменить. Крымское ханство из врага превратилось в союзника, османским войскам пять лет назад русские устроили жесточайший разгром и теперь они в новый поход не рвутся. Так что начало предначертанного нашествия не только отодвинулось на несколько лет, но и грозило силами куда меньшими, нежели обещал древний чародей. Пожалуй, даже — вдвое меньшими.

— Но беда сия не самая страшная, — размеренно продолжил Иоанн. — Беда истинная в том, Андрей Васильевич, что четыре года подряд лета в землях русских не бывало. Холодные ныне лета, во многих местах и вовсе снег выпадал то в июне, то в августе. Хлеба не вызревают, амбары пусты, люди аки волки воют от голода. Ведомо мне, даже боярские дети до того обнищали, что холопам своим, воинам драгоценным, для сечей и походов выросшим, вольные дают, ибо прокормить не в силах. Да не токмо дети боярские, но и бояре иные так же поступают. Недород хуже набега басурманского народ православный пожирает, почивших уже отпевать не успевают в храмах. Голод же, знамо дело, без мора почти и не бывает. Косит лихоманка черная людишек ослабевших, ровно косой траву луговую. Целые волости у меня обезлюдели, княже, половина земель непаханными стоят. Такая вот беда еще упала на мою голову.

— И что теперь? — Зверев ощутил на спине неприятный холодок, уже догадываясь, к чему именно поворачивает этот разговор. — Ничего не сделать?

— Во власти моей немногое, — через силу, болезненно поморщившись, перекрестился государь. — Земли обезлюдевшие я монастырям, князьям и боярам крепким жалую, дабы поднимали их и заселяли снова. Подати в волостях, в коих голод случился, отменяю вовсе, где на три года, где на пять, где и вовсе на семь. Да токмо рази человека за семь лет вырастишь? Рази купить пахаря за злато али серебро возможно? От ляхов, от немцев смерды к нам бегут — и то хоть какая-то прибыль людская. Но мало, зело мало их супротив сгинувших от мора и недорода долгого.

— Сколько же у тебя людей ныне, государь? — остановил поток жалоб князь Сакульский.

— По ябеде Разрядного приказа последней, сто пять сотен детей боярских они на службу собрать смогли, да тридцать одну сотню стрельцов да казаков. Вот и вся моя нынешняя роспись…

Зверев чуть не застонал от неожиданности. Даже если учесть, что роспись в нынешние мирные годы дается только на тех ратных людей, что призываются от земли на службу «вкруг», и куда больше половины бояр и стрельцов ныне остаются дома, занимаются хозяйством и делами семейными, чтобы потом сменить своих сотоварищей в порубежье или крепостных гарнизонах — все равно такого разорения в стране он никак не ожидал.

— Еще татары есть, — словно в утешение добавил Иоанн. — Казанские, поволжские, касимовские Клятвы своей на верность держатся крепко, в походы идут охотно, недород их разорил мало. Мыслю, сотен двести по нужде в седло поднять можно.

Андрей Зверев только вздохнул: легкую татарскую конницу в лобовую атаку на плотный строй не кинешь, в гарнизоне с пушками и пищалями не посадишь. Они хороши в преследовании, охвате. Стрелами могут закидать. Но для жесткой сечи глаза в глаза — слишком слабы.

— Это верно, — согласно кивнул Иоанн, медленно и осторожно. — Правильно вздыхаешь. Тяжкая ныне напасть пришла на Русь, ох, какая тяжкая. И мыслю я, не иначе как колдовство кто-то злобное творит супротив люда православного. Истребить хочет род русский начисто, под корень, мором, огнем, мечом и голодом.

— Так уж сразу и колдовство? — поежился Зверев от нехорошего предчувствия.

— Оно самое, — со стоном подтвердил Иоанн. — Магия бесовская, черная, проклятущая. Я, как понимать сие начал, молебны во всех храмах указал вести во избавление от волховства поганого. Ибо нет силы, выше Господней. Помнишь, как с Казанью крест святой помог, из Москвы под стены басурманские привезенный? Там тоже чародеи османские напасти грозные на нас насылали, хляби небесные разверзли, дороги все затопили — ни пройти, ни проехать, пороха сухого не найти… А как крест доставили, молебны христианские сотворили, так и кончилась разом сила колдовства басурманского. Разошлись тучи черные, высушило солнце ясное дороги и просеки, и все воинство православное. От и ныне о них же я помыслил, об османах. Оченно они чародейство для дел своих поганых пользовать любят. Для защиты от волховства проклятущего во всех храмах русских от Рождества до Сретения монахи с иерархами всенощные стояли, за избавление от напасти сей молились. И, мыслю я, избавили землю русскую от сей беды. Ибо любима наша земля Господом превыше других, и отринуть наши молитвы он не мог…

Иоанн вздохнул, протянул руку. Андрей вложил в нее посох, царь поставил его между ног, сжал обеими ладонями, распрямился, выгибаясь назад. Князю даже показалось, что послышался хруст позвонков.

— Прости мя грешного… — простонал Иоанн, полуприкрыв глаза. — Но не о том, княже, речь. Земля русская наша ныне молитвами от чар спасена, иных же держав защитить я не могу, ибо веру истинную они отвергли. И чары злобные колдунов неведомых корежат их, ровно одержимых пред иконами. Безумие непостижимое рухнуло на головы соседей наших. Такое творят, будто смерти и мук страшных сами ищут. Свены, с коими со времен святого Александра Невского порубежных споров не случалось, вдруг из-за пустяковой стычки рыбаков, что за тюленями охотились, возжелали войну затеять, к землям ингерманландским сунулись да крепость Орешек неприступную захватить вознамерились. Знамо дело, биты были преизрядно, пощады тем же годом запросили, полон весь вернули до последнего ратника. Своих же, свенских, я им выкупать приказал. Все для казны прибыток, и боярам приятно. Всего три года тому мир они подписали безропотно, поклялись рубежи, святым Александром оговоренные, чтить и не тревожить, однако же ныне, слышал, с ляхами супротив меня снова сговариваются. Разве не безумцы?

Иоанн покачал было головой, но тут же поморщился от боли, чуть передохнул и продолжил:

— Многие века ратники свенские и нурманские верными рабами князей русских были, в дружинах служили, славы имени своему добывая. Ныне же нос воротят и ко мне не идут. На обиду свою ссылаются. А что за обида, коли за дело биты? Они же в земли наши ринулись, не я к ним стучался. В землях немецких тоже служилого люда собрать не вышло. Король ихний Максимилиан о прошлом годе умер, и ныне смута там какая-то затеялась, промеж собой резаться затеяли. Опять же османские лазутчики по землям тамошним шастают, тоже люд служилый на войну кличут и плату изрядную сулят. Мне столько за службу никак не положить. Прежние подати из казны потрачены, в недород их, почитай, и не было, а на будущие годы оных и не жду, ибо сам же волостям голодным тягло свое простил. Не купить мне ныне чужую кровь, княже. Не на что.

Иоанн снова замолчал, о чем-то размышляя. Спохватился:

— Так я о чародействе сказывал, что безумие окрест земель русских насылает. Король ливонский Магнус, токмо руки мне целовавший и за подмогу ратную благодаривший, вдруг клятвы свои отринул и псу османскому присягнул на верность вечную. Ровно и не знает, что басурмане все едино за собаку неверную его считать станут, обещания ни единого не исполнят, оберут догола и на помойку выкинут.[20] Король датский, ровно ослепнув, сей дури не заметил и токмо два острова из всех земель, что я в приданое за племянницей давал, за короной датской оставил. Безумие, князь, безумие обрушилось на умы королевские. Один за другим от земель, волостей и городов своих отказываются в пользу собаки османской и слова поперек ему не говорят… Колдовство это басурманское, княже. Чистое колдовство. Иным ничем сего полоумия объяснить не могу.

— Султан османский на такое способен, — согласился Зверев. — Магрибские колдуны, своим чародейством всему миру известные, ныне среди его подданных. Суфийские мудрецы тоже. Египет, хранящий половину тайн мироздания, тоже в его владениях вместе со всеми его жрецами и магами. Его возможности велики. Так велики, что и подумать страшно.

— И он не погнушался силы сии супротив Руси использовать, — подвел черту Иоанн. — У султана Мурада чародеев много, у меня же лишь един, княже. И одно хорошо, что чародей этот долгой верной службой честность свою доказал и потому опасаться его мне не надобно…

Андрей прикусил губу, но в этот раз Иоанн почему-то решил не называть его имени. Может быть, потому, что раньше намеки на колдовские способности князя Сакульского были обвинениями, кои бросались в лицо. Ныне же царю от колдуна потребовалась помощь. Помощь именно колдуна, а не служилого князя.

— Коли молитвы православные чары над королями-схизматиками развеять не способны, может, хоть колдовством супротив магии управиться выйдет? Может, хоть ведовство исцелит их всех от сего чудовищного безумия? — наконец высказал свое желание Иоанн.

— Порою даже самые разумные люди совершают поступки, которые кажутся необъяснимыми и бессмысленными, — ответил Зверев. — Ведомо мне, оба короля свенских, нынешний Юхан и прежний Эрик безумны от природы. За что прежний от трона слугами своими был отстранен, а нынешний на трон долго не допускался. Что за шутка: ждать верных поступков от несчастных юродивых? Король же Магнус мог просто совершить глупость или быть обманут. Может статься, государь, никакого колдовства и нет вовсе. Просто случайное стечение бед в одну годину.

— Вот ты напасть сию и разреши, Андрей Васильевич, — ответил ему Иоанн. — Коли чародейство — так развей силами христианскими. Коли беда — одолей. У тебя завсегда получалось как раз с неразрешимыми делами управляться. На левом сундуке грамоты возьми. Видишь, которые без шнуров для печатей? Подорожные там лежат. Возьми три. Заполнишь сам. Завтра же в седло поднимайся и в Полоцк мчись. Он ближе всего к сему безумству стоит, на самой границе польской. Далее с чарами и планами бесовскими разберись. Не про тебя сказываю, про тех чернокнижников, что чары свои там творят. Узнай, проведай, отпишись немедля! Коли надобность будет в логово вражье пробраться… Шкап открой и два кошеля возьми с верхней полки. Лазутчиков покупай, слуг, бумаги султанские и королевские, пей со шляхтой, расспрашивай наемников тамошних. Знать мне дай, что за планы реют в землях тамошних и удастся ли безумие колдовское остановить. Все, ступай. Отдохнул уже преизрядно, ныне дней тебе свободных не дам.

С таким напутствием Андрей покинул дворец. В задумчивости прямо у крыльца он поднялся в седло и медленно выехал в город.

Он знал много способов, чтобы определить, наведена ли порча на человека: от взгляда через огонь и голубиное яйцо и до отливки на пчелиный воск — уроки волхва Лютобора крепко сидели в памяти. Но древний чародей ни разу не упоминал ни о сглазе, который наводится сразу на целую страну, ни о поиске чар на людях, о которых неведомо ничего, кроме их имени и высокого поста. Есть порча на короле Дании или нет? Кстати, про этого он не знал даже имени. Как-то не понадобилось интересоваться.

— Хорошо колдуну болотному, к нему прямо в нору с жалобой приходили, — пробормотал себе под нос Зверев. — Посмотришь — и сразу ясно. А вот с какой стороны к этой беде подступиться? И как снять, если найдется? Швеция не девка дворовая, ее воском через взгляд не отольешь.

Единственным возможным советчиком мог быть только сам Лютобор. Но, увы, устав после долгого пути, князь вечером провалился в глубокий сон, едва коснувшись головой подушки, и уловить момент полудремы, взять сновидение под контроль не смог. Ему вроде бы даже и не привиделось ничего — заснул, как сознание потерял, очнулся только на рассвете. Утром же — супротив царской воли не поспоришь — взял Пахома, доскакал до яма у Литовских ворот, предъявил смотрителю подорожную, в которую своею рукой вписал свое имя, добавив «с холопом», и через полчаса вылетел на тракт, с наслаждением подгоняя казенных скакунов в галоп.

Сказочное изобретение — почтовые перегоны. Летишь верхом с такой скоростью, что встречный ветер разве что шапку не срывает и кафтан не рвет, гонишь во весь опор, пулей проскакивая версту за верстой. А где-то через час, когда конь, роняя пену из-под упряжи, вот-вот, кажется, уже захрипит — сворачиваешь в ворота яма, спрыгиваешь с седла, бросаешь поводья дворне, маленько разминаешься, пока переседлывают, после чего поднимаешься в седло свежего скакуна, и опять — бросаешься в стремительный галоп, проскакивая за час столько верст, сколько в обычном пути разве за день проехать успеваешь. Ввечеру они остановились уже в Йоткино,[21] отмахав за день почти три сотни верст, а к концу второго дня пути пронеслись мимо Великих Лук и через несколько верст за ней повернули у знакомого ручейка с тракта на узкий проселок.

У Андрея даже сердце защемило, когда он наконец-то увидел впереди на взгорке обнесенную тыном усадьбу с заснеженными крышами дома и сараев, и крест на остроконечном шпиле церквушки у озера.

У ворот он спешился, жестом остановил Пахома, рвущегося, как всегда, вперед, потом сам, сжав кулак, постучал в запертые ворота. Очень скоро послышались шаги, отворилась калитка.

— Андрей Васильевич! Андрей Васильевич приехал!

От громкого крика незнакомого подворника в усадьбе началась суета, послышался шум шагов. Загрохотал тяжелый брус: князю отпирали ворота полностью, не унижая требованием протискиваться в узкую створку. Андрей с трудом справлялся с желанием расспросить об отце и матери, понимая, что с минуты на минуту увидит их самих и сможет сам расспросить обо всех мелочах.

— Княже! Княже! Князь Андрей Васильевич? Сакульский?

Зверев обернулся к торопящемуся всаднику в зеленом зипуне, спешился, шагнул навстречу:

— Я князь Сакульский, зачем ищешь, служивый?

— Грамоты тебе от государя!

— Грамоты? — удивился Андрей. — Я же с ним разговаривал всего позавчера! Наказ получил, бумаги все потребные… Хотя, конечно, давай! Как же ты нас догнал-то? Не спал, что ли? Как нашел?

— Иоанн Васильевич сказывал, что не преминешь ты, княже, отца с матерью за Великими Луками навестить. И что нагоню, коли ночью, ровно днем, поспешать стану…

Гонец спешился — вестимо, изрядно отбив седалище за долгую гонку, полез в сумку через плечо, достал сразу два свитка, протянул Андрею.

— Пахом, — осматривая печати, распорядился князь. — Проследи, чтобы напоили служивого и спать уложили. Пусть отдохнет, заслужил. Спешить ему более некуда.

Он сломал печать на одной грамоте, развернул. На бумаге ровным каллиграфическим почерком указывалось, что царским именем князю Андрею Васильевичу Сакульскому предписывается проверить готовность крепостей порубежных к ратному делу, меры необходимые для оных приготовлений описать и пред очи царские представить. Еще не очень понимая причины подобной перемены в поручении, он сломал вторую печать, раскатал свиток. Здесь почерк был столь же опрятный, как и в грамоте с назначением, однако речь звучала живая, человеческая, словно писец на слух записывал царские слова, сидя рядом с троном. Похоже, увы, что боль в суставах вынудила Иоанна отказаться от привычки чертать письма своею рукой.

— Что там, Андрей? — спросил с хрипотцой боярин Василий Лисьин, который, не дождавшись сына во дворе, вышел к нему за ворота.

— Король Магнус, присягнувший османскому псу Баторию, в свои города вместо русских гарнизонов польские поставил. Когда же боярские дети и стрельцы наши оружие и склады им отдали, ляхи поганые на людей безоружных кинулись и всех перебили, никто из Ливонии назад так и не пришел, — сгоряча смял в кулаке грамоту Зверев. — Ты ведь знаешь шляхту. В бою труслива, однако над ранеными и безоружными глумиться обожает, хлебом не корми. Такого простить невозможно. Будет война.


Гранд Альба Карл Фердинанд Игулада-де-Кераль | Последняя битва | Полоцк