home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Полоцк

Известие об очередной польской подлости сильно попортило настроение всем, а потому встреча с родителями не принесла Андрею ожидаемой радости. Обнял отца и мать, убедился в их здоровье, выслушал вполне ожидаемые жалобы на недород и бегство смердов от бескормицы. Единственное, что радовало старого боярина Лисьина, так это то, что после опричной перемены призывных правил наличие холопов стало головной болью Разрядного приказа, а не его лично. Запустение пашни уменьшало не его личную дружину, оно било только по царской рати. Правда, на боярском роде Лисьиных осталась обязанность содержать в исправности и готовности к осаде одну из башен великолукского кремля. Но с этим после череды неурожаев воевода помещиков особо не торопил.

Утром князь, оставив отцу часть царского золота, снова поднялся в седло. Дальше он скакал без Пахома: Дядька отправился в имение к ушкуйникам — предупредить корабельщиков, чтобы возвертались к княгине без хозяина. Зверев отлично понимал, что в ближайшие годы вырваться с отчизны уже не сможет.

Воеводой Полоцка сидел бывший опричник князь Петр Волынский из рода Гедеминовичей, далекий потомок героя Куликовской битвы Боброка Волынского. Грузный и вялый, с купеческой лопатообразной рыжей бородой, он принял Андрея в жарко натопленной горнице, все стены которой были завешаны коврами и цветастой кошмой, с богато накрытым всякими яствами столом — причем московского посланника за него не пригласил.

Звереву он как-то сразу не понравился и, не разводя долгих бесед, Андрей протянул воеводе царскую грамоту. Князь Волынский свиток развернул, неспешно прощупал глазами, крякнул, поднял черные зрачки на гостя:

— Никак, князь Андрей Васильевич? Тот, что у Молодей стрельцами и пушкарями командовал? Рад видеть, княже, рад. Брат мой двоюродный, Михаил, голову там, сказывают, сложил, наряд твой в сече прикрывая. Баклажкой его други звали, не слыхал?

— Дети боярские меня в те дни много раз от смерти в последний момент спасали, — перекрестился Андрей. — Прости, лично с ним так и не увиделся.

— В сече все равны, — кивнул воевода. — Иной раз и князь собой ради холопа жертвует или заради обидчика былого на пики кидается. А по большей части и не ведает никто, за кого свой живот кладет и кто спасителем оказывается. Что же ты стоишь, княже? Садись, попотчуйся, чем Бог послал. Помянем давай брата моего, слугу верного царского. Садись. Вино у меня фряжское, доброе. Не то что кислятина немецкая. Брат такое любил.

Воевода переставил с другого края стола серебряный кубок, наполнил из кувшина до краев, налил себе. Князья молча выпили, вспоминая друзей и родичей, сложивших головы в ратных походах. Андрей выдернул столовый нож, наколол себе ломоть буженины, отправил в рот. Зачерпнул сочной квашеной капусты с брусникой и яблоками.

— Замаялся, поди, с дороги? На почтовых лететь, знаю, зело как тяжко. Оставайся у меня на постой, отдохни.

— Благодарствую, княже, — кивнул Зверев, — но не для того я на перекладных мчался, чтобы теперь время терять. Государь отчета ждет быстрого.

— Сказывай, в порядке все в нашем порубежье, — лениво предложил воевода. — Чай, не дети тут службу несут.

— Стены, я видел, местами просели у тебя, воевода, на иных башнях шатров супротив дождя нету, северный мост через ров не поднимается.

— Про то ведаю, княже, — согласился князь Волынский. — Однако же, сам ведаешь, недородом нас Господь уж который год карает. Людишек больно мало служилых у меня под рукой. И казна пуста вовсе. Тягло тянуть некому, податей не собрать…

— Тебя спасет сие оправдание, Петр Иванович, когда ляхи на эти стены кривые полезут али по мосту неподъемному в город ворвутся?

— Откуда здесь ляхи, Андрей Васильевич? — отмахнулся воевода. — Поляки, почитай, третий десяток лет с нашими витязями в Ливонии режутся. Здесь же с того самого часа, как государь Полоцк от схизматиков освободил, ни единого кнехта чужого не видели. Не станут ляхи здесь воевать, княже. Не здесь ныне их интересы. Там они, далеко, у берегов морских.

— То, что я командую нарядом и знаком с огненным зельем — это все, что ты обо мне слышал? — Андрей невозмутимо наколол на нож еще кусочек мяса.

— Нет, не только… — По лицу воеводы наконец-то мелькнула тень тревоги.

— Это случится следующим летом, — как можно спокойнее сообщил ученик чародея. — К этому времени тебе нужно подготовить крепость к осаде, вывезти из города все, что только в нем есть ценного, убрать куда подальше женщин и детей, предупредить окрестных крестьян, чтобы уходили в схроны или на восток. Следует позаботиться о том, чтобы даже при самом удачном для османского пса стечении обстоятельств он не получил от своего успеха никакого прибытка.

— Неужели одолеют схизматики? — насторожился князь Волынский.

— У меня плохое предчувствие… Особенно при виде кривых стен и застрявших мостов, — аккуратно подобрав слова, ответил Андрей.

— Не в стенах крепость городов, а в отваге, что бьется в сердцах русских воинов, — зевнул воевода. — И конечно же эту отвагу неплохо подкрепить припасом огненного зелья, двумя десятками пушек и хотя бы пятью сотнями стрельцов вдобавок к сотне моих. Дети боярские отважны, но они куда более привычны к бою в открытом поле, нежели на стенах. К тому же их под моею рукой всего три сотни.

— Я передам твою просьбу государю, — согласно кивнул Зверев.

— И коли все, что ценность имеет, ты мне, княже, советуешь отсель увезти, — задумчиво добавил воевода, — то казну городскую ныне оберегать я не стану и на работы необходимые потрачу. Но и ты, Андрей Васильевич, не обессудь. Коли спрос с меня случится, куда серебро казенное ушло, на тебя ссылаться стану.

— Ссылайся, княже, ссылайся. Но токмо слов моих не забудь. Немощных и малых, а также барахло, что хоть какую-то ценность представляет, из города убери и крестьян окрестных о том же еще с осени упреди. Чтобы от войны прятаться готовились.

— Нечто так уверен ты в этом, Андрей Васильевич? — покачал головой князь Волынский. — Коли ошибешься, как бы головой за такие советы не поплатиться…

— Нам ли с тобой смерти бояться, княже? — ответил размякшему, как амеба, воеводе Зверев. — Нечто ты плечом к плечу с побратимами с рогатиной на свенские полки тараном не мчался, нечто с вертлявыми басурманами один супротив пяти не рубился? Нечто дозором малым в неведомую степь не уходил? При боярском звании нашем за живот свой опасаться не с руки. Пусть смерды боятся. А мы сами кого хочешь испугаем.

— Хорошо сказал, Андрей Васильевич, — согласился князь Волынский, снова наполняя кубки. — Коли со страхом жить — проще сразу в черные сотни податься. Нам же честь родовая завсегда дороже!

От приглашения заночевать в доме воеводы князь Сакульский в итоге отказаться не смог — посидели они с князем хорошо. Однако на рассвете, обтершись для бодрости снегом, Андрей снова поднялся в седло и помчался от города к городу, от крепости к крепости. Сокол, Езерище, Усвят, Велиж, Заволочье, Себеж, Опочье… Раз за разом он въезжал в темные от времени ворота, осматривал стены, после чего ругал, грозил, пугал воевод, пытаясь заставить их привести укрепления в порядок. Десятки лет спокойной жизни оказались просто убийственны для быстро гниющей сырой древесины, которая везде и всюду шла на строительство крепостей. Да и для ратных людей долгий мир казался уже почти что вечным. Всем им на войну нужно было ехать — за много верст, на долгие недели пути. Домашний же покой стал привычным и убаюкивающим.

И каждую ночь, ближе к полуночи, ученик чародея призывал себе в помощь богиню Сречу и открывал зеркало Велеса, заглядывая в будущее. И каждый раз видел одно и то же: кровь, огонь и смерть. Но донести ясность своих видений до местных воевод зачастую был совершенно не в силах. О своей способности к колдовству князь Сакульский открыто говорить не мог, обычные же слова о близости врага на жителей, родившихся и выросших в этой близости, причем вполне безопасной, никакого впечатления не производили.

Месячное путешествие по порубежью закончилось Смоленском, где Андрей впервые вздохнул с облегчением: зеркало показало, что сюда османский пес не доберется. Теперь князь спокойно мог снова подниматься в седло и на почтовых лошадях нестись между стремительно оседающими апрельскими сугробами в Москву.


Царь принял его сразу, едва князь по приезду в Кремль велел рындам доложить о своем прибытии. Те даже спрашивать никого ни о чем не стали:

— В посольскую палату проходи, княже, — сказал один из личных царских телохранителей, отличимых от прочих служилых людей по белому кафтану с высоким воротником и коротким бердышом в руках. — Тебя велено без доклада пропускать, когда бы ни заявился.

— Всю жизнь сие велено, а пускают через раз, — буркнул себе под нос Зверев, поднялся по крыльцу, свернул в Грановитую палату и знакомой дорогой прошел в зал для торжественного приема заморских гостей. Здесь, как ни странно, было пусто и прохладно, не горело ни одной свечи, и только с улицы через слюдяные окошки сочился рассеянный солнечный свет.

Андрей прошел вдоль расписных стен с бесконечной чередой святых, обогнул трон, встал перед ним.

— Примеряешься, княже? — услышал он позади ехидный голос.

— Твой стол токмо тем сладок, кто не ведает, чем за власть платить приходится, — покачал головой Зверев. — За сотни и сотни тысяч душ отвечать, ни днем ни ночью отдыха не зная, под вечным прицелом иных искателей твоего скипетра и державы, среди ложных клятв, воровства и обмана? Нет, государь, благодарствую.

— Это верно, — признал Иоанн. — Ты на службу приходишь и уходишь, в иные дни волен себя и молитвам, и семье, и путешествиям дальним посвящать. Меня же Господь о желаниях не спрашивает. В любой день и час к делам призывает. Однако же бояре многие отчего-то не на тебя, на меня с завистью смотрят и место мое занять хотят.

Амбалы в нарядных атласных рубахах с вышивкой, принесшие царя, поставили его кресло у подножия трона, попытались было взять правителя всея Руси под локти, но он только отмахнулся:

— Потом! Ступайте. Сказывай, князь, кратко и быстро, пока думные бояре меня не нагнали. Я их ныне в трапезной оставил, но долго без меня не усидят, никакие яства не удержат.

— Отчет я составил подробный о надобностях крепостей и городов западных. Почитай, всем ремонт нужен изрядный, и немедля. Давно в осадах не сидели, расслабились, да и казна у воевод опустела в последние годы. Запасы боеприпасов пополнить надобно везде, пушки новые вместо тюфяков старых поставить. Ныне оружие устаревает в считаные годы. Тюфяк, коего под Казанью пугались, ако геены огненной, ныне токмо смех у ворога вызовет.

— И об этом потом, — остановил его царь. — О главном сначала сказывай: узнал ты что о чарах черных, на страну али роды королевские наложенных?

— Чудится мне, — после короткой заминки тихо ответил Зверев, — порча смертная и впрямь на Русь нашу была наложена. Сим колдовством и вправду объяснить можно, отчего десять лет последних у нас мор никак не остановится и ни зимы, ни лета не бывает, озимые хлеба не всходят, а яровые не вызревают. Колдовством нас стремятся истребить, в первую голову колдовством. Прости, государь, что сам не догадался. Я должен был понять это первым и уже давно, приказа твоего не дожидаясь.

— Кто? — кратко спросил царь, сжимая кулаки.

— Имени в сем деле назвать, прости, не выходит, — с сожалением развел руками Андрей, который и сам, не сумев разобраться в тайнах азиатской магии, обращался за ответом к мудрому Лютобору. — Сказать могу лишь, где-то на юго-западе обряды насылания порчи творились. Мне кажется, в Венгрии маги черные сидят, либо поблизости от нее гнездо свили.

— Султан, значится, гадит,[22] — бессильно зарычал Иоанн. — Семя басурманское в честной битве победить не способно, так, стало быть, хитростью и чарами свое взять пытается. Кровью польской и магией магрибской. Османы, османы… Вот и лапландские ворожеи то же самое о местах чародейства сказывают.

— Ты призвал на службу северных шаманов?! — изумился князь Сакульский, отлично зная про набожность Иоанна и отношение православия к ворожбе.

— Да, да, взял грех на душу! — зло признался царь и с некоторым опозданием перекрестился. — Коли душой своей чую, что без бесовских сил в бедах русских не обходится, приходится и чертям кланяться. Гореть мне в аду, Андрей Васильевич, ох, гореть. Карает меня Господь, наказывает. Болью карает, ложью и бедами, ан все едино без греха жить не выходит. И отмолить меня более некому, погубили иуды проклятые единственного человека святого, духовника моего Филиппа. Токмо колдуны и грешники округ и остались.

— Зато преданы тебе эти грешники куда крепче, нежели епископы и митрополиты нынешние.

— Потому и терплю, — отмахнулся Иоанн и тут же скрипнул зубами от боли.

— Терпишь, но не доверяешь. Заместо меня чухонцев каких-то к себе созвал.

— Коли ты по окраинам дальним бродишь — какая же на тебя надежа, Андрей Васильевич? А ну сгинул бы там и не вернулся? С кем бы мне тогда остаться в бедах своих? Так я от дикарей сих хоть какие-то ответы получил. О другом скажи ныне, пока наедине. Возможна ли беда такая, что колдуны османские на воевод моих такое же помутнение разума нашлют, что ныне на королей свенских, датских и ливонских свалилось?

— Возможно, но трудно очень, государь. — В этом вопросе Зверев разбирался уже неплохо. — Для наведения порчи надобно найти хоть что-то, прочно связанное с жертвой. Кровь, волос, слюну, кусочек плоти. Либо след человека подобрать. С королем сие просто. Он один, он известен. След взять легко. А взял — можно сразу проклятие насылать. С воеводой же дело сложнее. Поди угадай, кто из них и куда послан будет? На кого охоту вести, кого портить, а кого не трогать пока? Опять же, порчу ведь и снять можно, коли подозрение такое у человека возникнет. Хочешь, государь, и над тобой сей обряд проведем?

— Не было такого, княже, чтобы при встрече нашей ты не попробовал веры моей смутить и на душу мою не покусился, — скривился в недоброй улыбке Иоанн. — Вестимо, для того ты ко мне дияволом и приставлен, дабы искушениям в тяжкую минуту подвергать. Что же, скажу тебе снова: уж лучше я православным христианином в муках тяжких умру, нежели душу свою продам ради облегчения телесных страданий.

— Ну, исповедь, молитва и причастие тоже неплохую защиту от любой порчи дает, — поспешил загладить неприятное впечатление Андрей, но все же не утерпел и добавил: — И баня до полуночи.

— Все то, что чары колдовские для державы моей ослабить способно, то делай, — твердо ответил Иоанн. — На сей крест я согласен, и коли что для сего надобно — проси. Мою же душу не трожь.

— Пушек надобно хотя бы сотню, по три бочки пороха на каждую и по полста зарядов жребия и ядер чугунных, стрельцов сотен сорок и детей боярских вдвое больше.

— Это чтобы порчу снять? — даже рассмеялся Иоанн. — Хитер ты, Андрей Васильевич, хитер. Половину ополчения моего увести вознамерился!

— А чем людям ратным в Полоцке, Соколе, Велиже или Острове османского пса останавливать, коли там ни людей, ни пушек нету?!

— Ни у кого нет! — отрезал царь. — В Копорье заместо двух сотен всего полтораста человек сидит, во Гдове вместо двухсот всего сотня, да казаки служивые, в Соколе полста вместо сотни, во Пскове, что самой большой опасности ныне подвержен, всего шесть сотен стрельцов собрать удалось да две сотни детей боярских. Нету у меня людей лишних, Андрей Васильевич, нету просто их в листах разрядных! Да и те, что есть, не все по росписи в места сбора приходят, не во всех землях нужное число ратников собирается. В монастырь Соловецкий вместо полусотни стрельцов пришлось всего осьмнадцать отправить. Осьмнадцать! Каждый сосчитан, по именам. А с ними наказ собирать из местных людей и старцев покрепче охотников в дозоры на стены ходить. Старцы там ныне службу ратную несут, Андрей Васильевич, старцы! Нет людей ныне, нету вовсе! Мор и недород половину рати сожрали, многие тысячи самых опытных — вспомни! — в Москве семь лет тому в пожаре угорели, да немало храбрецов на поле Молодинском полегло. За разгром османов цену немалую люди православные заплатили, раны еще не заросли. Да еще этот мор проклятый, да еще недород, — уже в который раз повторился Иоанн.

— Батория словами о недороде не отогнать. Он ведь сему известию токмо обрадуется.

— Ты же бился на поле Молодинском, княже, — прищурился Иоанн.

— Бился, государь…

Позади послышались шаги. Андрей оглянулся: это входили думные бояре в бобровых и горлатных шапках, каждая ценою в лошадь, и тяжелых московских шубах, стоимостью в табун. Впрочем, апрель не лето, в дворцовых залах до жары еще далеко. Так что пока в них было не столько тяжело, сколько тепло и удобно.

— Ныне мы новые засеки за Осколом строим, смердов туда переселяем, подъемные даем. Земли теплые и плодородные, заморозков не знают. Житница там наша будет, княже, житница всей земли русской. Кабы земли сии раньше лет на десять у османов отвоевали, может статься, последнего недорода и не заметили бы мы вовсе. Прокормили бы тамошние пашни всех, кому ныне Бог испытания послал. Коли сейчас, сегодня, пашни сии новые не защитить, стопчут их татары снова, опять Дикое поле пустынное в тех местах раскинется. Там, Андрей Васильевич, там будущая сила русская копится, там она зарождается. На просторах плодородных, бескрайних, непаханых. Сколь смердов, от шляхты и османов бегущих, туда не переселяем, ан все едино как капля в море.[23] Однако ни крепостей, ни рубежей оборонительных там еще нет, и токмо дети боярские крестьянам порука, что ребятишки ихние в полон угнаны не будут, а самих их тати татарские не вырежут. Оттуда боярские сотни убирать нельзя. Иначе кровь, на поле Молодинском пролитая, напрасной окажется.

— Истину глаголешь, государь, истину, — с готовностью согласились бояре, что один за другим подтягивались из трапезной.

— Второй бедой ты верно османского пса назвал, коего султан Мурад в Польшу наместником посадил, — продолжил Иоанн. — Но с ляхами и свенами споры ратные токмо в Ливонии идут. Князь Илья Юрьевич туда по весне отправится. Ляхов за гнусности их безмерные покарать. И князь Палецкий с ним же, шестьдесят сотен детей боярских поведет. Бесчестного кровопролития псу османскому и Магнусу-предателю я не прощу. Засим нет у меня в росписи более свободных сил.

— Ведомо мне, — сухо ответил Зверев, — что следующим летом Баторий намерен силами в пятьдесят тысяч воинов напасть на Полоцк, чтобы отбить его обратно в польские владения.

— Чушь какая! — хмыкнул кто-то из бояр. — Откель у ляхов сила-то такая взяться может?!

— Да и чего делать им возле Полоцка-то? — поддержали его другие длиннобородые «мудрецы», одобрительно стуча посохами. — Спор-то за Ливонию ныне. В Ливонии они пакостили, в Ливонии и воевать будем.

— Ведомо мне, — повторил Андрей, глядя Иоанну в глаза, — будет их не менее пятидесяти тысяч, и придут они под Полоцк.

— Чушь это! Быть такого не может! — опять заголосили бояре. — Обезумел ты, Андрей Васильевич!

Однако государь от слов князя Сакульского призадумался. Повел головой:

— Ну-ка, княже, помоги мне на место должное подняться.

Государь чуть приподнялся, Зверев подхватил его под локоть, помогая подняться к трону, усадил на престол.

— Благодарствую, Андрей Васильевич, — поблагодарил через стиснутые зубы, словно простонал, Иоанн. — Однако же нет у меня ни стрельцов, ни детей боярских, дабы надежды твои успокоить. Пушек сколько-то соберу, так и быть. И порох с ядрами найдется. Они ведь мору не поддаются, голода не боятся. Есть еще в пушкарских дворах крепкие стволы. Татар еще могу прислать поволжских. Пожалуй, что даже пятнадцать тысяч в роспись включить велю. На большее не надейся. Сам слышишь, не верит никто в такое чудо, чтобы османский пес силы столь великие собрать смог[24] и мимо Ливонии в иные земли пошел. Как бы напрасно служивый люд долгие дни у Полоцка не потратил.

— Благодарю, государь, — поклонился Андрей, отступил, но повернуться к дверям не успел.

— Стой! — повысил голос царь.

— Да? — поднял на него глаза князь Сакульский.

— Ты помнишь о том, главном поручении, которое я тебе давал? — с нажимом спросил Иоанн.

— Да, государь, помню. Приложу все силы для его исполнения.

— Хорошо, ступай, Андрей Васильевич… Нет, стой… Хитер ты, знаю, княже. Не раз сие доказывал. Скажи-ка мне, а ты бы как от ляхов бесчисленных оборонялся, коли ни стрельцов бы не имел, ни детей боярских, а токмо сотни легкие татарские?

— Я? — Андрей пожал плечами. — Бандиты они все, хоть и шляхта. На войну за грабежом только и ходят. Стало быть, первое, что сделать надобно, — это добычи их лишить. Людей увести и все ценности забрать или попрятать, какие только в хозяйствах есть. Как от татарских набегов испокон веков оберегались? Хлеб по осени сразу прятали, ничего на зиму не оставляли, да схроны готовили. Как опасность возникала — все ценное забирали да сами скрывались. Только то оставляли, что басурмане и сами не брали, ибо стоит дешево, а тащить тяжело, от и ляхов так же без добычи оставить нужно.

— Нечто ты думаешь, княже, мы схизматиков этих на землю русскую попустим?! — стали возмущаться думные бояре, но Иоанн только кашлянул чуть громче, и шум моментально стих.

— Продолжай, княже, — кивнул он.

— В чистом поле татарами супротив шляхты не устоять, — продолжил Андрей. — Но коли за стеной от нее обороняться, то за каждого павшего витязя ляхи десятком своих горлопанов заплатят. Если не встречать их в поле, а ждать в крепостях, заставлять раз за разом на штурмы лезть, стена за стеной и крепость за крепостью, у Батория за пару лет солдаты просто-напросто кончатся. Воевать будет некем и некем командовать.

— Обезумел ты, Андрей Васильевич! — опять заволновались бояре. — С таким воеводой никаких крепостей не напасешься!

— Без добычи, да кровью умывшись по самое горло, шляхта османского пса сама на пики поднимет, — пожал плечами князь Сакульский. — Если татар не кидать в лоб на польские пушки, а пустить округ по проселкам, чтобы на дорогах обозы грабили, да команды фуражирские вырезали, то без еды и припасов вояки из ляхов выйдут никудышные. Много не настреляют, долго в осаде не просидят. Уж чего-чего, а грабить да опосля удирать без драки, но с добычей, татары умеют. Наплачутся они с таким врагом.

— Это верно, — на этот раз с одобрением зашевелились бояре. — Наплачутся. На своей шкуре не раз проверено, каково со степняками сими дело иметь.

— Ты намерен отдавать османскому псу мои крепости? — с некоторым удивлением переспросил Иоанн.

— Если за каждую заплатят своей шкурой пять тысяч поляков, — снова пожал плечами князь Сакульский, — то после захвата десяти крепостей у Батория не останется армии, чтобы их защищать. Обозников разве в гарнизоны посадит.

Бояре, которых в посольской зале становилось все больше, опять неодобрительно загудели.

— Неправильно ты мыслишь, Андрей Васильевич, ох, неправильно, — покачал головой Иоанн, отчего бояре приободрились и стали поносить князя Сакульского еще громче. — Крепости наши — это твердыни, кои рубежи наши охраняют, и за них чужака пропускать — позор смертный… Однако же мысли твои безумные подкрепления стрельцами и детьми боярскими не требуют, а это ныне самое главное. Мыслю, из слуг моих ты один ведаешь, что делать, коли обороняться нечем, а устоять надобно. Посему поручаю тебе укрепить порубежье державы моей между Смоленском и Ливонией. Коли ошибаешься в подозрениях своих, беды не случится. Коли прав — стало быть, готов будешь. Отпись твою о поездке прочитаю вечером. Каковые припасы и сколько пушек выделить получится, решим с думными дьяками на неделе. Список тебе велю доставить, там уж сам решишь, на какую крепость чего и сколько потребнее. За старание твое тебе поклон от меня и благодарность… И не забывай, Андрей Васильевич, о главном поручении моем! Ступай с Богом. Мыслю, токмо об отдыхе ты ныне и мечтаешь.

Иоанн был прав. Отпарившись вечером в бане — с ароматными можжевеловыми вениками и тягучим хмельным медом, — ночью Андрей спал как убитый, и управляемое сновидение смог создать только следующим вечером. Выйдя через туман на летнюю проселочную дорогу, он быстро нагнал гуляющего под кленовыми кронами волхва, поздоровался:

— Здрав будь, мудрец!

— Да уж не болеют в здешнем мире, чадо мое, — просиял Лютобор, с каждым сновидением становящийся все моложе и моложе. Теперь у него была темная густая шевелюра и окладистая борода, морщины с лица исчезли вовсе, плечи развернулись, придавая гордую осанку.

— Глядя на тебя, иногда хочется поскорее перейти за грань, учитель, — улыбнулся Андрей.

— Да, это и есть главная ловушка мирозданья, — притянул к себе низкую ветку чародей, потер пальцами листок, понюхал. — Самым простым кажется то, чего труднее всего достичь. И поспешный шаг на вершину чаще всего оказывается прыжком в пропасть. Если перейти за грань слишком рано, мир не успеет пропитаться тобой достаточно сильно, а ты не успеешь стать его частью. И наступит пустое небытие.

— Боюсь, Лютобор, прежде чем сливаться с этим миром, его нужно спасти. Ты смог определить, откуда насылается порча?

— Я тебе уже сказывал чадо, оттуда… — махнул он в сторону, противоположную солнцу. Однако Андрей уже проходил этот длинный путь с весьма расплывчатым ответом и повторять его не хотел.

— Ты опять укажешь в сторону немного южнее заката и скажешь, что это где-то не очень далеко?

— Что поделать, мой храбрый отрок, я принадлежу этому миру, а не тому. — Чародей опять сосредоточился на кленовом листке. — Кабы сие творилось на землях русских, частью которых я был всю жизнь смертную и коей остаюсь ныне, я бы указал место столь точно, что стрелу воткнуть сможешь. Ощутил бы боль от порчи, как пчелиное жало, плотью своей. Ныне же ворогов угадываю, ако ветер из двери открытой. Как дует, чувствую. Но точнее указать не могу. Вот когда они в пределы наши войдут, тогда и отдам тебе на растерзание, не сомневайся.

— А они войдут? — моментально навострил уши Зверев.

— Коли дело свое черное до конца довести желают, то войдут обязательно, — отпустил ветку древний волхв. — Рази забыл? Чем дальше тот, кого от порчи исцеляешь, тем труднее сие исполнить. Дабы в душу нужную попасть, не просто образ, а частица плоти нужна. Когда извести кого-то желаешь, правило тем же остается. Подступи ближе, добудь плоти. Вот и разумей.

— Заморозки летние были, неурожаи были, мор был. Выходит, Лютобор, у них порча и на расстоянии выходит неплохо.

— Выходила, чадо мое, выходила, — не спеша пошел дальше по дороге чародей. — Доселе выходила, а теперича нет. Распятый бог не так древен, как боги наши, исконные. Однако много людей ему поклоняются, молятся, верят в него, частицу души своей отдавая. Распятый бог ныне намолен и потому силен…

— Иоанн!!! — хлопнул себя по лбу Андрей. — Как же я забыл! Ну конечно! Он же сказал, что заказал молебны во всех храмах во избавление от черного колдовства. Храмы здесь — маги там. Посему защита от молебнов куда сильнее должна оказаться, нежели порча издалека. Они больше не способны нам навредить! А ты-то откуда знаешь, учитель?

— Ты, чадо, — Лютобор круто развернулся и тоже больно шлепнул его ладонью в лоб, — ты совершенно не слушаешь, о чем я тебе сказываю. Я чувствую все, что на земле моей происходит. Сам чувствую, без чужих рассказок.

— Если они хотят усилить порчу, им нужно попасть сюда… — потирая зашибленное место, сделал вывод Зверев.

— Им нужно войти в наш дом, им нужна наша земля, им нужна наша кровь и плоть. Если они жаждут ударить со всей страшной силой, то каплей в ковшике и щепоткой на ладони не обойтись. Колдунам иноземным зело постараться надобно. Сего будет трудно не заметить.

— Эх, узнать бы место шабаша, да самовар с порохом вкопать, — мечтательно предложил Андрей.

— Ничему ты не желаешь учиться, чадо, — тяжко вздохнул чародей. — Ничему. Самовар, порох… А ведь их можно запечатать заклинаниями, погрузив в вечный плен, из которого не будет выхода ни в свет, ни в жизнь. И они станут ходить в нем по кругу, век за веком размышляя о смысле своих деяний…

— Я не так жесток, мудрый волхв, — развел руками Андрей. — По мне — так вполне достаточно перерезать им горло. И скормить свиньям, чтобы землю русскую своими трупами не загадили.

— А если их дух переселится в животную плоть?

— Не все ли это равно для хорошего копченого окорока?

— Тебе бы только пожрать, — укоризненно покачал головой Лютобор. — Не понимаю, отчего Велес выбрал именно тебя?

— Для чего?

— Чтобы вина выпить. — Волхв наложил ладонь ему на лоб и тихонько толкнул: — Просыпайся, угоришь…

Князь Сакульский вздрогнул и открыл глаза. В опочивальне и правда сильно пахло дымом. Видать, кто-то из дворни испугался, что хозяин замерзнет в выстудившейся к рассвету комнате, и попытался тихонько растопить печь. Но не очень удачно. То ли заслонку забыл отодвинуть, то ли поддувало открыть. Впрочем, пока князь размышлял над этим — топка справилась с чужой ошибкой и басовито загудела. Андрей покосился на окно: за слюдяными пластинками все еще царила тьма. Он подумал, перевернулся на другой бок и снова заснул. Не так уж часто за последние месяцы ему удавалось отдохнуть в глубокой мягкой перине. И еще неведомо, когда он получит такую возможность в следующий раз.


Иоанн сдержал обещание. Ровно через неделю князь Андрей Сакульский получил список припасов, которые смог ему выделить Пушкарский приказ для оснащения западных порубежных крепостей. Вместе с оным он получил грамоту о назначении его думным дьяком Разрядного приказа по надзиранию за вышеупомянутыми крепостями, включая Смоленск и Остров, но за вычетом Пскова и Печор, а также сто пятьдесят казенных рублей на расходы, связанные с сим делом. Назначение в думные дьяки считалось почетным даже для самых знатных родов — однако же не давало воеводского звания и требовало изрядной канцелярщины. То есть считался он среди командиров вроде как самым старшим — однако командовать войсками права не имел. Только следить за действиями воевод и высказывать свои соображения. Этакий политрук от царского двора. За деньги тоже следовало отчитываться, за каждый рубль. Не то что воевода: получил содержание на полк, а куда серебро ушло, как тратилось — победа все спишет. Зато — ратные силы и припасы распределял именно князь Сакульский. В сложившихся обстоятельствах это значило очень и очень много.

— Шестьдесят четыре пушки, — прокручивая грамоту, подсчитывал Андрей, сидя в горнице своего дворца у печи с раскрытой дверцей, — полтораста пищалей затинных, триста пищалей стрелецких, зелья огненного полтораста бочек, ядер чугунных полста, жребия чугунного и свинцового двадцать… Ну, это не страшно, картечи всегда можно на месте из всякого железного мусора нарубить. Надо же, как расщедрился Иоанн. Неужели я его все же напугал своим пророчеством… Вот, проклятье, обманул!

Подвох обнаружился, очень быстро. В Москве на Пушкарском дворе думному дьяку Андрею Сакульскому полагалось получить всего лишь восемь пушек и полста пищалей. Остальные надлежало взять из Нижнего Новгорода, Углича, Костромы, Белоозера, Кириллова и еще десятка крепостей, где по пять, где по две, где и десяток. Так же, по горсти да по щепоти, надлежало собирать и пищали. Означать все это, вместе взятое, могло только одно: дьяки Пушкарского приказа отписали для его нужд самое старые из полузабытых тыловых арсеналов. То, что годилось только на переплавку и предполагалось заменить на новые стволы — вот этот весь хлам ему и всучили. Не считая восьми новых пушек, разумеется.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — вздохнул князь, выписывая города из списка на отдельную бумажку. — Хорошо хоть в верховьях Волги все, да вокруг Белого озера. На ладье за пару месяцев обернусь.

На Пушкарский двор он помчался уже следующим утром — и оказался лишним. Здесь отряжали для рати князя Сицкого двадцать две чугунные пушки с толстыми цапфами для крепления в передвижном станке — совсем недавнее усовершенствование в артиллерийском деле. Воевода Сицкий командовал большим нарядом в войске князя Булгакова-Голицына, уходящего в Ливонию мстить за вырезанные поляками безоружные гарнизоны. Дело предполагалось долгим и нудным — однако, переговорив с местным подьячим, Андрей узнал еще об одном преимуществе своего нового чиновничьего звания. Дьяк из Разрядного приказа князь Сакульский просто-напросто оставил пушкарям грамоту с указом отправить положенные ему восемь пушек и полста стрелецких пищалей в Полоцк, благо опыт в таких перевозках у Пушкарского приказа имелся немалый.

Справившись с этой трудностью, Андрей отправился к Москве-реке, где после недавнего ледохода купцы только-только спускали на воду свои струги, ушкуи и ладьи, и к вечеру сторговался с одним из них на перевозку ратного снаряжения. Через неделю князь уже стоял на носу груженного порохом и зарядами тяжелого судна, скатывающегося вниз по течению Оки к Нижнему Новгороду. Позади шла еще одна ладья — купец уверил думного дьяка, что на один корабль все припасы не поместятся.

Почти месяц ушел на переходы от крепости к крепости и от города к городу, погрузку тюфяков и пищалей, новые переходы. После каждой остановки суда проседали все глубже и глубже, но корабельщики этим особо не смущались, а потому и сам князь Сакульский не видел причины волноваться.

Последняя остановка была уже в июле в Белозерске. В Белозерске новом, построенном еще дедом нынешнего государя, полным его тезкой: Иваном Васильевичем по прозвищу Грозный — взамен прежнего, полностью, до последнего человека, сожранного черным мором. Под земляными валами высотой с десятиэтажный дом, да еще и с деревянными стенами поверху, даже могучие ладьи казались мелкими муравьишками. Вот только проходя под воротами, Андрей обратил внимание, что стены, грозные и неодолимые издалека, вблизи оказались не то что старыми или покосившимися, а и вовсе трухлявыми. Здесь, в самом сердце русских земель, уже целые века не знавших войн, надежность укреплений, похоже, и вовсе никого не интересовала.

— Надеюсь, князь Волынский не столь ленив, как здешние воеводы, — пробормотал себе под нос думный дьяк. — Не то все мои старания попусту пойдут.

Погрузив последние восемь крупнокалиберных, но короткоствольных тюфяков, корабельщики повернули на север, из Ковжи каналом перешли в Маткозеро, а дальше — только вниз и вниз по течению: по Вытегре в Онежское озеро, из него по Свири — в Ладожское. Здесь Андрей не удержался от возможности сделать небольшой крюк и навестить свое княжество. Но задержался ненадолго: убедился, что ушкуй уплыл в Испанию, обнял Пахома, побродил по пустым комнатам, выслушал торопливый отчет старосты, сводившийся к одной, в общем, мысли: «Дела не так плохи, как все ожидали», — забрал накопившуюся за долгое отсутствие казну и уже вместе с обрадовавшимся дядькой снова поднялся на борт.

Еще через четыре дня они вошли в устье Нарвы.

Разумеется, князь Сакульский знал, что самый простой путь к Полоцку и ближним крепостям идет по Западной Двине — но опасался плыть через земли, на которых шла война, через которые из края в край ходят многочисленные рати, и не только дружественные. Поэтому думный дьяк предпочел подняться по Великой до Опочки, там выгрузил свой груз в подвалы крепости, и уже из нее несколькими обозами вывез оружие и снаряжение в Сокол и Сушу, после чего повернул в Полоцк.

Вид стен князя немало обрадовал: в трех местах зияли широкие проломы, в которых трудились многочисленные плотники, далеко в стороны разносился бодрый стук топоров. У моста, заклинившего по весне, тоже копошились работники.

Второе приятное известие ожидало его в воеводских палатах: развалившийся среди ковров, размякший и довольный, как нашедший уютную лужу боров, князь Волынский сообщил, что пушки и пищали доставлены из Москвы еще месяц назад.

— Тебя, вижу, можно с царской милостью поздравить, Андрей Васильевич? — растянул он в улыбке толстые губы. — Думный дьяк Сакульский в грамоте отправителем указан.

— Царская милость такова бывает, что как бы животом за нее платить не пришлось, — покачал головой Зверев.

— Нам ли смерти бояться, княже? — припомнил гостю недавние слова воевода. — Мы, служилые бояре, что ни лето, завсегда под нею ходим. Нам в своих постелях умирать не с руки. Для сечи рождаемся, не для молитвы. Выпьем, княже? За тебя выпьем, за милость, что на тебя пала, и за государя нашего!

— Но за каждое в отдельности! — на всякий случай уточнил Андрей. — А еще за тебя, воевода, за отвагу русскую и ту славную битву, что нам еще предстоит.


После двухдневного пира князь Сакульский отъезжал из порубежья с легким сердцем. Теперь он был уверен, что гарнизоны тамошних крепостей имеют все нужное для долгой битвы с многочисленным врагом, предупреждены об опасности и готовятся к ней.

В Москву он вернулся в октябре, и как раз успел увидеть, как у рва под стенами Кремля каты прилюдно порют князей Булгакова-Голицына, Палецкого и Щелкалова. В злополучной битве под Венденом в виду польских войск они — вместо того чтобы, как обещали, храбро биться с ляхами и наказать их за подлость — внезапно ушли вместе с полками, бросив большой наряд на произвол судьбы. Пушкари во главе с князьями Сицким и Тюфякиным храбро дрались в одиночку и сдерживали ворога до тех пор, пока не расстреляли все заряды, что были при батарее. Оставшись без пороха, храбрецы попали в плен — и поляки, взбешенные непомерными потерями, тут же повесили всех пушкарей и воевод до единого на стволах собственных пушек.

После этого Иоанн затворился во дворце, никого не принимая и посвятив себя молитвам. Думный дьяк Андрей Сакульский смог добиться встречи только через полтора месяца, перед самым Рождеством.

Государь встретил его наверху, но не в привычных горницах под самой кровлей, заваленных свитками и грамотами, а в богато расписанной светелке неподалеку от опочивальни. Здесь не было ничего, кроме его переносного кресла, двух окон и большой стены изразцов, что на самом деле являлась стенкой горячей печи. Жар хоть немного ослаблял боли у Иоанна Васильевича, который сидел почти вплотную к изразцам, одевшись лишь в полотняную рубаху с вышитым подолом и прикрыв голову белой тафьей с россыпью мелкого речного жемчуга.

— Это ты, Андрей Васильевич? — подняв голову, вздохнул царь. — Спешишь отчитаться? Скажи мне, княже, неужели в этом мире можно верить токмо колдунам и бесам? Лишь они непрерывно крутятся рядом, ни на миг не забывая обо мне и моей державе.

— Колдунам? Бесам? — удивился Зверев. — Кем были князья Сицкий и Тюфякин, первыми или вторыми? Кем были пушкари, что дрались за свою честь и твою славу до последнего патрона и до последней капли крови?

— Они сражались, ты прав, Андрей Васильевич, — кивнул Иоанн. — Но ведь большая часть рати бежала, ако зайцы трусливые!

— Насколько мне ведомо, не бежали, а воеводами своими уведены были. Уж не знаю отчего ныне, но и прежде случалось такое не раз из-за споров местнических или ссоры личной.

— Пред лицом ворога единоверцев своих на погибель бросить, смерти лютой отдать! Как подобная подлость в разумы людские попадает, Андрей Васильевич? Кто хуже выходит: пес османский и ляхи его, безоружных режущие, — али сородичи наши, сие дозволяющие?

— В семье не без урода, государь, тебе ли этого не знать? Князь Курбский, митрополит Пимен, князь Старицкий. Клятвопреступники, предатели, негодяи. На Руси родились, среди нас жили. И вот поди же ты, что из них вместо людей выросло! Случается такое, государь, случается. Стоит ли из-за этого столь рьяно себя корить?

— А если я скажу тебе, княже, что главной бедой моей не предательство сих негодяев стало, а приступы боли столь сильные, что не способен я был думать ни о чем? Лишь об избавлении от беды сей помышлял?

— Боюсь, государь, ты вновь откажешься от моей помощи, — с грустью склонил голову князь.

— От искушения чародейского? Ты прав, Андрей Васильевич, отрину. Но отвергать стараний, на пользу державы направленных, не стану. Ты добился успехов в исполнении моего главного поручения?

— Я вышел на путь, что выведет меня к колдунам, творящим порчу супротив русской земли. Но сейчас, увы, в немалой степени все зависит от удачи.

— Торопись с этим, княже, торопись. Иные поручения другим боярам и людям служивым я передать могу, с этим же, кроме тебя, управиться некому.

— Благодарю за доверие, Иоанн Васильевич, но я бы желал отчитаться и по другому поручению, мне доверенному.

— Сказывай, Андрей Васильевич… — кивнул царь, болезненно поглаживая явно опухшие колени.

— Дабы крови напрасной не проливалось, государь, и чтобы лишней добычи османскому псу не доставить, прошу твоего дозволения увести смердов из земель близ Полоцка, вдоль реки Великой, а также с севера от Смоленска.

— Крепостных? — вздрогнул царь.

— Всех. И черных смердов, что твое тягло несут, и крепостных, что на помещичьих землях сидят.

Иоанн надолго замолчал, вздохнул, медленно покачал головой:

— Невозможно сие никак, княже. Что подумают бояре мои, что решит прочий люд служивый, коли по моей воле с их земли кто-то пахарей сгонять станет? Кто из них после предательства такого от господина своего верность мне сохранит? Нет, Андрей Васильевич, невозможно сие никак. Подобного я позволить не могу.

— Их все равно разорят! Усадьбы будут разграблены, смерды зарезаны али в неволю угнаны. В борьбе с нашествием польским важно никакой добычи им не оставить — дабы ни война, ни злоба их и гнусности прибытка ляхам не принесли.

— Османский пес не станет воевать русских земель, Андрей Васильевич! — стиснул кулак Иоанн. — В боярах моих думных воеводы опытные, жизнь свою в походах провели. Все сказывают: Ливонию Баторий воевать станет, там удара ждать надобно.

— Зачем ему Ливония? Она и так принадлежит ему, подарена Магнусом и королем датским. Ты сам отдал ее в приданое за племянницей! Нечто теперь назад отнимать станешь? Русские гарнизоны ныне отовсюду ушли, клятва твоя сии владения за Магнусом оставляет, он же Баторию присягнул. Магнус, может, и негодяй, но ведь ты все равно не можешь потребовать обратно приданое! Коли подарил, назад требовать негоже. Верно?

— Разве я сказывал, что хочу прослыть клятвопреступником? — недовольно нахмурился Иоанн. — Однако же подлость польская наказания требует. Кровь невинных вопиет об отмщении! Могучие крепости Ивангород и Псков дозволяют рати русской в любой момент наказание сие исполнить. Османский пес это понимает и обязательно попытается их отвоевать. Таков приговор был думы боярской: в Ливонии Баторий воевать станет, первый удар на сии крепости направив. Посему именно их и надлежит укрепить в первую голову людьми и снаряжением.

— Он ударит на Полоцк и попытается разорить окрестные земли. Готов чем угодно в том ручаться!

— Твое слово супротив слова всего совета бояр думских? — Иоанн легко улыбнулся уголками губ. — Я доверяю уму твоему, Андрей Васильевич, знанию и ловкости. Однако же… Одно слово супротив сорока?

— Я уверен, Иоанн Васильевич!

— Да кабы даже и поверил я тебе, княже, все едино отдать приказа подобного не могу. Угонять смердов с земель бояр честных, что верой и правдой, живота не жалеючи, мне служат? Чем я тогда для них лучше того же османского пса окажусь? Он разорять и грабить Русь святую идет — и я тем же самым за спинами слуг своих заниматься стану? Я потеряю всех своих слуг, воинов и дьяков в тот же час!

— Прольются реки крови, государь! Коли не позволишь увести смердов с земель, что разоряться будут, они сгинут, умрут понапрасну. Что за радость тебе от преданности, такой ценой полученной? Души православные спасти возможно, но ты запрещаешь?!

Иоанн опять задумался, шевеля губами, снова покачал головой:

— До беды, коли вдруг случится, ни единого смерда трогать не смей! Начнешь гнать крестьян из поместий — в армии бунт немедля начнется, тут сомнений никаких. Однако все необходимое для ухода их в безопасные волости приготовь. И коли вдруг подозрение твое исполнится… Поперва черных крестьян гони, я возражать не стану. На них глядючи, мыслю, и прочие смерды побегут. Токмо помогать успевай. Ну а уж когда сомнений ни у единого боярского сына в правоте твоей не возникнет, тогда уж всех уводи, до кого дотянешься.

— Слушаю, государь, — склонился князь Сакульский. — До первых выстрелов я буду безмолвствовать.


Но слова своего Зверев не сдержал. Едва приехав по весне в Полоцк, он стал настойчиво советовать всем купцам, ремесленникам, служивому люду и просто обывателям увозить свои вещи, отправлять жен, стариков и детей на восток — в Кунью, Торопец, Порхов, Смоленск, Боголюбово, Духовщину. Первым его послушался князь Волынский, принявшийся собирать и отправлять что ни день целые обозы со своими любимыми коврами, шубами, посудой, мебелью, девками, дворней и холопами. Пример воеводы оказался заразителен: прочие горожане тут же стали увязывать самое ценное, что имелось в доме, и грузить на телеги, каждый день длинными караванами уползающие на восток. К июлю во всем городе и простой ярыга, и знатный боярин ели только из деревянной посуды, спали на травяных тюфяках, носили только стеганые или войлочные одежды, на которые оставалось только накинуть броню.

К чести горожан, бежали далеко не все. Многие крепкие мужи и молодые ребята остались в родных домах, ожидая предсказанного думским дьяком набега, готовые сражаться до конца ради своей свободы. Память о польском владычестве еще не выветрилась из памяти половчан, и возвращения этого кошмара никто не хотел. Примерно при восьми сотнях царского гарнизона таких добровольцев оказалось больше трех тысяч.

Впрочем, Иоанн тоже оказался честен не до конца. Вместо пятнадцати тысяч поволжских татар он прислал таковых всего двадцать сотен под рукой веснушчатого и круглолицего Урук-бека, лицом — ну натурального рязанского паренька. Вместо остальных с опозданием подтянулись донские казаки, числом в сорок сотен, под командой атамана Антона Хохлача и шестьдесят сотен Ченги-хана от Казани. Казакам и казанским татарам Андрей приказал отойти к крепости Сокол, встать там лагерем, окрестных смердов не обижать, а предупреждать их, что пришли защищать местных жителей от польского разбоя.

Буйный норов и казаков, и татар известен всем, и Андрей очень надеялся, что после подобных предупреждений и появления этаких соседей крестьяне сами потянутся на восток.

Ченги-хану и Хохлачу думный дьяк князь Сакульский приказал при нападении польской армии на Полоцк тут же уходить в набег на сопредельные земли, разоряя все, что только можно, и угоняя польских смердов на Русь, суля за них выкуп от русского царя. Урук-бек со своими сотнями расположился от города на удалении в пять верст. Он с началом войны обязан был вырезать отряды польских фуражиров и просто мародеров, что неизбежно потянутся в окрестные селения за добычей.

Теперь оставалось только ждать — бродя по тихим улицам, на которых не встречалось ни малого ребенка, ни честной женщины, пить кислое дешевое вино — ибо дорогое увезли беглецы вместе с прочим скарбом — и отъедая брюхо в воеводских палатах, похожих из-за голых полов, бревенчатых стен и затянутых пузырями окон на дешевый кабак.

— Ну, и где твои ляхи, Андрей Васильевич? — весело интересовался воевода, когда очередной опустевший бочонок из-под вина или хмельного меда улетал в открытую дверь. — Этак сопьешься с тобою раньше, нежели дела ратного увидишь!

Поляки появились только в начале августа, выпустив перед собой стремительную османскую конницу. Присланные султаном в помощь наместнику венгры, появившись на лесных трактах сразу с трех сторон, тут же ринулись к воротам, соблазненные опущенными мостами. Когда они уже совсем вознамерились влететь в город, надеясь на разгильдяйство невидимой на стенах стражи — навстречу им с улиц за воротами ударили заряженные картечью тюфяки. Свинцовые пули, гнутые ржавые гвозди, куски строительных скоб и прочий железный мусор, заботливо собранный в городе, широким веером хлестнул по плотной коннице, перебивая скакунам ноги и пронзая грудь, отрывая всадникам головы и руки. Передние несколько рядов покатились по земле, остальные отпрянули, качнулись, ринулись вперед снова, надеясь, что защитники не успели перезарядить пушки. Однако на этот раз путь им преградили стрельцы и горожане, дав из пищалей залп не менее плотный, нежели вылетел из тюфяков. Третью же волну снова встретил пушечный жребий.

Защитники сражались весело и азартно. Ведь теперь они не волновались за жизнь близких, что прятались где-то за спиной в подполах или схронах, они не беспокоились за свои дома, зная, что самое ценное в любом случае увезено родителями или женой. Коли так — то почему бы и не рискнуть, выманивая врага под выстрелы и истребляя его залпами в упор?

Впрочем, после третьего залпа османы поумнели и на мосты больше уже не совались: крутились на конях в полуверсте и выкрикивали какие-то венгерские ругательства. А когда на дорогах показались плотные ряды немецких наемников, воевода решил более не рисковать и мосты приказал поднять.

Польская армия медленно выползала из леса и, словно гигантский удав, неторопливо скручивалась вокруг города на безопасном удалении. Прибывшие воины и обозники ставили палатки, раскладывали очаги, вкапывали коновязи, расстилали подстилки. Все это походило бы на один гигантский пикник, если бы не обилие мечей, пик и аркебуз. Пушки тоже имелись — но не в таком изобилии. Андрей с башни у северных ворот разглядел всего четыре.

Время от времени с крепостных стен кто-то пытался подстрелить подошедшего ненароком слишком близко врага, изредка на это отвечал какой-нибудь заскучавший аркебузир. Трижды пушкари Полоцка попытались добросить до палаток чугунное ядро — но успеха не добились, и дальше редкого бесполезного перестрела дело так и не пошло.

— Надеюсь, казаки и казанцы стрельбу услышали и уже садятся в седла, — пробормотал себе под нос Андрей Сакульский. — Не гонца же с приказом к ним посылать?

— Садятся-садятся, — ответил ему князь Волынский. — У этих ребят нос по ветру повернут хорошо. Коли граница распечатана, то и они, стало быть, за поживой уже несутся.

— Чего не в броне, воевода? — попрекнул его Андрей.

— А на что она сейчас? — пожал плечами тот и широко зевнул. — Еще дня три ничего не начнется. Пошли лучше вина выпьем. Коли сегодня не побалуемся, опосля может уже и не получиться.

Поляки примеривались к городу четыре дня, копошась и обустраиваясь в своем лагере, прокапывая недосягаемые для пуль и ядер глубокие извилистые траншеи, по которым подтягивали ближе к стенам свои пушки. На пятый внезапно ринулись лавиной со всех сторон. Это случилось столь рано и неожиданно, что первую атаку караульные просто прозевали. Будь стены крепости пониже, так, чтобы по лестнице забраться можно — к середине дня сеча шла бы уже на улицах города. Но, к счастью, осаждающие несли всего лишь фашины и мешки с песком, сбрасывая их в ров сразу в пяти местах. После первого нападения началось второе — но теперь врага встретили уже залпы пищалей и выстрелы из тюфяков. В ответ заговорили польские пушки в земляных укрытиях — сапах, и немецкие аркебузиры. Над стенами густо и часто засвистели пули, ядра начали рвать башни, пытаясь нащупать укрытых внутри пушкарей.

— По фашинщикам бейте, по фашинщикам! — покрикивал, прогуливаясь за спинами стрельцов, князь Волынский, одетый на этот раз в ширококольчатую байдану и островерхую ерихонку. Туго затянутый широкий ремень загнал его обширный живот куда-то глубоко внутрь, на солнечном сплетении сверкало зерцало с языческим ликом Ярила-солнца, плечи в толстом поддоспешнике раздались в стороны. — По фашинщикам! В аркебузиров токмо порох зря изводить. Фашинщиков — они на виду! Чем больше сейчас побьете, тем меньше потом на стены полезет!

Андрей, помня свое звание, пока не вмешивался, а только наблюдал. Но с воеводой был согласен. В засевшего в траншее аркебузира еще попробуй попади — а бегун с мешком весь открыт. Только перезаряжать успевай.

Атака закончилась только к полудню. На земле вокруг Полоцка корчилось либо уже умерло несколько сотен незваных гостей. Но добиться своего им, увы, удалось: в нескольких местах ров вокруг крепости был засыпан полностью, от берега и до берега. Горожане уже пытались бросать вниз горящие факелы, но фашины не занимались. То ли были хорошо вымочены, то ли слишком густо засыпаны сверху землей.

— Теперь им только башню расколотить осталось, пролом устроить, и они внутри, — подвел итог князь Сакульский.

Словно услышав его подсказку, бодро и яростно загрохотали пушки из сап, засыпая ядрами северную и южную угловые башни. Вблизи каждой уже имелось по широкому проходу через ров.

Пушки города ответили не менее рьяно, норовя вогнать чугунные ядра в бойницы сап или хотя бы рядом с ними. От грохота закладывало уши, стены буквально подпрыгивали от попаданий и отдачи, стрельцы, не имея других целей, теперь норовили пробить головы аркебузирам — последние отвечали тем же. Андрей готов был поклясться, что самое меньшее дважды полоцкие ядра попадали точно в цель, куроча земляные брустверы и опрокидывая пушки. Наверняка сейчас оттуда уносили искалеченных артиллеристов, а может, и оказавшихся слишком близко «снайперов».

Правда, современная пушка штука простая и прочная: толстый ствол, дырка для заряда да запальное отверстие. Посему сломать ее, вывести из строя — дело почти невозможное. И вскоре заткнутая было сапа снова оживала и начинала стрелять. Со стен крепости тоже время от времени уносили убитых. Раненых почти не было: прячущегося за толстыми зубцами стрельца пуля если и поражала, то только в голову.

Яростная перестрелка уже через пару часов начала стихать сама собой: обе стороны спалили столько пороха, что и город, и траншеи утонули в непроглядном дыму. И пушкари, и стрелки просто перестали видеть, куда целиться. Иногда порывы ветра сносили дымку, стрельба ненадолго возобновлялась — и белые клубы тотчас перекрывали обзор и своим, и чужим.

— Кажется, на сегодня это все… — понял Андрей. — Такими темпами ляхам ни одной башни за день не завалить. А к утру и поврежденные залатаем.

Пушечная канонада длилась до позднего вечера и этого дня, и следующего, и третьего, и четвертого. После точных попаданий русских ядер из сап уносили увечных, в башнях тоже случались жертвы по несколько раз на дню — но кроме постоянных потерь больше никакого проку усилия поляков не приносили. Похоже, нанятые Баторием где-то в далеких европах артиллеристы просто не понимали, как правильно бороться с деревянными крепостями. Ведь камень от ударов чугунных ядер раскалывается, крошится, стены и башни теряют прочность, трескаются и оседают. В деревянных же стенах ядра оставляют всего лишь маленькие аккуратные дырочки, улетая дальше. Да и те плотники быстро затыкают, укрепляя поврежденное бревно дополнительными упорами и перекладинами. Но даже просвечивая насквозь от множества попаданий — деревянная стена все равно продолжает стоять, не давая осаждающим ворваться в город.

На пятый день европейские пушкари изменили тактику, сосредоточив огонь на основании стен. Получилось еще хуже: ядра лишь уходили с чмоканьем в глубину земляного вала, не нанося никаких видимых повреждений. А может статься — еще и укрепляя его своей чугунной тяжестью.

На шестой день от начала штурма пушечная стрельба поляков утихла вовсе. Только аркебузиры время от времени обменивались пулями со стрельцами. Два дня размышляли нанятые султаном и его польским наместником во всех концах света вояки, как управиться с возникшей трудностью. Затем пушки загрохотали снова, мерно и размеренно.

Андрей, отдыхавший в горнице воеводских палат, сразу, на слух определил, что звук выстрелов изменился и стал вроде как мягче.

— Заряд, что ли, уменьшили? — уселся он на скромной постели из тюфяка и свернутого под головой старого налатника. Он торопливо оделся, полубегом отправился на стены, поднялся на северную башню. Сапа напротив нее как раз рявкнула огнем, башня вздрогнула.

— Сюда, сюда несите! — послышался снизу крик.

Андрей развернулся к лестнице, загрохотал по ступенькам. Из глубины боевой площадки послышалось злобное шипение, из окон вырвались клубы пара. Князь замедлил шаг, прислушиваясь. В башне кто-то громко выругался, потом снова послышалось шипение, на нижние ступени выскочили, махая руками, пушкари.

— Чего там у вас? — спросил Зверев.

— Поганые ляхи ядра каленые малым зарядом мечут. Иные токмо наружную стену пробивают, а иные и вовсе в ней застревают. Водой заливать приходится, чтобы не загорелось.

— Проклятье! — Думный дьяк развернулся и побежал обратно наверх. Он сразу понял, что если в башнях много внутренних помещений и к месту, пораженному ядром, всегда можно оттуда подобраться, то стены — они по большей части изнутри для прочности засыпались землей и камнями. И пожар на них безопасно не залить.

К счастью, горожане и стрельцы без княжеских понуканий сообразили, как бороться с такой бедой. Многие из них, собрав из опустевших дворов деревянные бадьи и кожаные торбы, бежали к Даугаве или Полоте за водой. Другие обматывались веревками и, взяв в руки полные ведра, спускались по наружной стороне, заливали оставленные ядрами пробоины, из которых курился дымок, и в клубах пара тут же взмывали обратно. По этим храбрецам аркебузиры вели яростную пальбу, выбивая пулями щепы из стены справа и слева от них. К сожалению, нередко наемники попадали и в людей. У Зверева на глазах один из тушителей вдруг резко дернулся и обмяк, с него закапала кровь. Стрельцы вытащили погибшего товарища наверх, вместо него, обвязавшись, спустился один из горожан — судя по странному покрою рубахи и туфлям вместо высоких сапог. Он успел залить дымящееся место, но когда уже поднимался наверх — вдруг задергался, закричал от боли, белая его рубаха на левом боку окрасилась кровью.

Тут думный дьяк уже не выдержал — схватил прислоненную к зубцам кем-то из стрельцов пищаль, поверх которой лежал пояс с трутницей и берендейкой, проверил заряд, подсыпал пороха на полку, вставил в зажим тлеющий фитиль, выглянул из-за зубца, ища цель, тут же отпрянул обратно, прикинул мысленно, куда целиться, высунулся уже на несколько мгновений, опустил тяжелый ствол на край стены, направил на щель сапы, в которой кто-то копошился, нажал спуск. Пищаль рявкнула, пнув его в плечо. Князь тут же спрятался обратно за зубец, громко выругался:

— Что за дрянь, отчего заряд такой слабый?

— Оно это, боярин, — отозвался разгоряченный паренек в шароварах, заправленных в высокие сапоги. — Отдача с полным зарядом такая, что и плечо сломать недолго.

Молодой стрелец то ли вернулся со стены, то ли только собирался вылезать наружу, и ругать храбреца у Андрея язык не повернулся.

— Остальные патроны такие же? — кивнул он на берендейку.

— Не, полные, — ухмыльнулся тот. — Сотник проверяет. Может и уши оборвать, коли недосыплешь.

— Правильно сделает, — ответил Андрей, вытягивая из крепления тонкий деревянный шомпол.

Стороной, обернутой тряпицей, он несколько раз шуранул ствол изнутри, чтобы вычистить возможные тлеющие частицы, из берендейки достал березовый туесок патрона, открыл, высыпал порох в ствол, сунул кожаный пыж, тяжелую пулю, второй пыж, вогнал заряд шомполом до упора, хорошо пристучав. Вынул от греха тлеющий фитиль, из пороховницы с тонким носиком насыпал порох в запальное отверстие, примял, насыпал порох на полку. Зло сплюнул, вставляя на место фитиль:

— Вот ведь мороки сколько! И чего я лука с собой не взял? И точнее бьет, и дальше, и быстрее. А этими огнестрелами только дурака валять…

Он выложил ствол на стену, выглянул вполглаза из-за зубца. В сапе внизу как раз шевелилась граненая аркебуза, над ней тускло поблескивал шлем. Князь вышел на свет, припал к стволу, метясь в этот железный блеск, даванул спуск. Пищаль больно — даже через кольчугу и поддоспешник — ударила в плечо. Аркебуза внизу тоже дернулась, задираясь, пальнула в пустое небо. Убил Зверев наемника, не убил — но хотя бы по людям выстрелить не позволил.

— Какой же я все-таки идиот. И почему лука не взял? — опять выругался Зверев, принимаясь за перезарядку пищали.

— Ты здесь, княже? — облегченно перекрестился подбежавший Пахом. — А я уж испугался. Только почивал вроде, а вдруг и нету уже!

— Поищи берендейки с зарядами, — тут же приказал ему Андрей. — А лучше узнай, где они порох и свинец получают, и мне припас хотя бы на полусотню выстрелов принеси.

— Сделаю, княже, — кивнул дядька и потрусил вдоль стены, крутя головой.

Пока холоп вернулся с тремя берендейками, думный дьяк успел сделать в сторону сапы три выстрела и минимум один раз в кого-то попал — тень внутри резко дернулась и надолго исчезла.

— Много побитых сегодня, — с грустью признал Пахом, складывая добычу к его ногам. — И пищалей бесхозных изрядно. Я две отставил, сейчас принесу. Опосля к сотнику ихнему за порохом и пулями готовыми схожу. Не к добру все это, княже. Как бы оставить город не пришлось.

— Как бы не пришлось… — эхом отозвался князь, снова выглядывая наружу.

На этот раз найти достойную цель для своей пули он не успел: от точно вошедшего в бойницу ядра верх сапы вздыбился, брызнул в стороны ошметками тел и опал снова, захоранивая убитых. Но даже это зрелище Андрея ничуть не успокоило. Сегодня впервые за время осады защитники города понесли ощутимо большие потери, нежели осаждающие. Паренек, что не докладывал порох при выстреле, за своею пищалью тоже так за весь день и не пришел.

Вечером, когда канонада наконец затихла, руководители разных участков обороны собрались в воеводских палатах на совет. Андрей, который до сего часа общался лишь с князем Волынским, впервые увидел воевод Телятевского, Щербатого, Ракова и Ржевского, фамилия которого показалась Звереву подозрительно знакомой.

— Сказывайте, други, — кратко предложил воевода.

— Три десятка людей хороших потерял сегодня, — первым ответил князь Василий Телятевский. — Застрелены, когда стену занявшуюся водой заливали.

— У меня осьмнадцать душ сгинуло, — добавил князь Дмитрий Щербатый, — да увечных два десятка.

— Я запретил стрельцам наружу лазать, — хмуро сообщил дьяк Лука Раков. — Коли стрелять обучены, пусть стреляют, пожарников охраняя. На стены токмо охотников из горожан дозволил выпускать. Их и потерял ровным счетом два десятка и трех увечных.

Дьяк Михаил Ржевский промолчал. Видимо, его участку стены сегодня повезло.

— Это верно, — кивнул воевода. — Стрельцов беречь надобно. Ведро воды плеснуть каждый может, с зельем же огненным управляться навык немалый нужен. Пусть стрельцы пищалями занимаются. Да упредите всех крепко, дабы заряды закладывали полностью, пороха мимо не просыпая! Ибо сказывают иные сотники, ратники, отдачи опасаясь, недосыпают пороху при выстреле, отчего пули летят слабо и недалеко. Но сие не самое важное, ради чего я вас всех здесь собрал. Сегодня в город вестник из-за реки перебрался с письмом от князей Шеина Бориса и Шереметева Федора. Указ они получили от государя с ратью к нам в помощь идти. А также послана к нам пушка «Свиток» силы невиданной. Ее недавно выгрузили в Опочке и ныне она на пути к Полоцку, сегодня должна миновать Себеж.

— Это славно! Весть добрая! — повеселели воеводы.

— Нам бы еще неделю продержаться, други. Там силы прибудет, отгоним погань басурманскую обратно в польские земли! Во славу Господа нашего, Иисуса Христа.

— Не посрамим имени русского, — перекрестились воеводы. — Не отдадим город схизматикам и басурманам на поругание!

Служивые люди разошлись, торопясь донести до людей радостное известие. Андрей дождался, пока закроется дверь, и спросил:

— Князь Шеин отписал, сколько у него сил?

— Он отписал, пушка новая столь совершенна, что стреляет далее, нежели на версту, — уклончиво ответил воевода.

— Я угадаю, — предложил думный дьяк. — Верно, у него татары или казаки?

— Казаки, — признал воевода. — Как ты догадался?

— Иоанн признал зимой, что нет у него свободных сил. Каждый человек, службе годный, при своем месте стоит. Исполчить остальные земли столь быстро государь тоже не мог. А вот с татарами и казаками у государя никаких сложностей. Черный мор мимо них прошел. Этих воинов на Руси в достатке.

— Государь мудр. Он придумает, как нас спасти.

— Наше дело не спасаться, княже, — покачал головой Андрей. — Наше дело ляхов истреблять. Всех наемников баториевых. Османских, немецких, польских. Чем меньше их в живых останется, тем легче земле русской, тем меньше бед она переживет. Мы должны их просто убивать. Убивать, пока достанет сил.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я, Андрей Васильевич? — ласково поинтересовался воевода.

— Война будет долгой и трудной, княже. Победа достанется большим трудом и немалой кровью.

— Ты что-то не договариваешь, друг мой, — наклонился к Андрею князь Волынский. — Почему?

— А почему ты не сказал, что государь дал воеводам Шеину и Шереметеву под руку казаков, а не стрелецкие полки и детей боярских?

— Разве это имеет значение?

Но оба князя знали, что эта деталь важна, как никакая другая. И оказались правы. Многочисленные казачьи сотни, направленные князем Шейным на выручку Полоцка — испугались вступить в бой с закаленными в бесконечных войнах немецкими наемниками и безумной в своей храбрости османской конницей, пусть и набранной в окраинной Венгрии. И потому казаки, не дойдя до Полоцка — просто свернули на юг и по польской стороне мимо Смоленска ушли на Дон.

Очередной рассвет оглушил окрестности новой канонадой. Каленые ядра одно за другим впивались в дубовые башни стены города, то тут, то там вызывая возгорания — однако отважные полоцкие охотники, не жалея жизни, каждый раз спускались к дымящим местам и под пулями заливали их водой. Стрельцы, которым запретили участвовать в этом, приноровились собираться по несколько десятков над опасным местом и непрерывным огнем пищалей отпугивали аркебузиров, мешая тем целиться. Пушки в башнях тоже переносили свой огонь на сапы, опасные для пожарников. Общими усилиями потери удалось снизить, но все равно к вечеру в городе стало на четыре десятка убитых больше. Раненых думный дьяк, впервые вмешавшись в воеводские дела, указал сразу увозить за Двину и отправлять в Невель и Остров.

— Еще дней десять, и некому будет тушить пожары, — вечером признал князь Волынский. — У нас просто не хватит людей, чтобы носить на стены воду.

Андрей не ответил, но поздней ночью думного дьяка Разрядного приказа, князя Сакульского, можно было увидеть в траве на берегу Даугавы, у самой воды. Знатный боярин охотился на лягушек. Выудив из ряски и тины несколько жаб, ученик чародея долго кувыркал их в воде, старательно нашептывая ночной заговор: «Слюна в землю, дождь на землю. Жабьим языком накликаю, слюной вызываю. Затянись, заволокись, тучей заклубись, дождем изойдись…»

Было это совпадение или нет, но на рассвете Полоцк плотно обложило тучами, в воздухе повисла нудная и противная холодная морось. Не то чтобы такой дождь смог бы затушить возникший где-то огонь — но во влажном воздухе древесина стремительно намокала, и теперь от раскаленных ядер сперва начинала заниматься изнутри, а потом быстро затухала сама собой, испуская из пробоин плотные облака пара. Да и стрелять в такую погоду было куда сложнее, нежели под проливным дождем. От дождя можно прикрыться — но морось буквально пропитывала воздух, находясь везде и всюду. Порох впитывал влагу, как губка — и, увлажняясь, отказывался вспыхивать. Он шипел, чадил, пыхал мелкими толчками — но стрелять не хотел.

Разумеется, вощеные картузы, навесы, быстрота действий позволяли пушкарям держать зелье сухим — но все же поляки стреляли теперь намного реже. А к полудню, когда поняли, что эффекта от каленых ядер практически нет — вовсе перестали.

Русские пушкари отвечали чаще и дольше — все же в сухих комнатах башен справляться с непогодой куда проще, нежели в земляной норе. Но после полудня они тоже перестали разить опустевшие сапы. Наносить в них урон стало некому.

— Сам Господь вступился за нас, — с облегчением перекрестился князь Волынский. — Сегодня же прикажу отстоять благодарственный молебен. Еще бы неделю такой погоды, и к нам подойдет помощь.

Увы, слабенький заговор на жабью слюну смог сохранить морось всего на два дня. Для обряда большей силы у Зверева не хватало ни нужного зелья, ни места для чародейства. Творить магические обряды на глазах у остальных защитников Полоцка было бы весьма опрометчиво.

Едва на небе появилось солнце, польские артиллеристы оживились, начали стрельбу пуще прежнего. Однако стены все еще оставались слишком влажными, и особого толка захватчики так и не добились. Они сдались к полудню, прекратив огонь вовсе. Аркебузиры и артиллеристы ушли из сап. А вскоре защитники увидели со стен, как к самой большой палатке, украшенной несколькими знаменами и крестом, стали собираться хорошо одетые воины.

— Ляхи смирились, — сделал вывод воевода Волынский. — Видать, собрались поплакаться, да общим согласием осаду снимать… Али хитрость придумать новую. Как мыслишь, Андрей Васильевич?

— Помнишь, княже, я татар ляхам в тыл послал? Они ведь которую неделю разор там творят, какой только могут. Коли османскому псу не вовсе плевать, что десять тысяч разбойников с городами и весями его страны сотворят, ему давно пора развернуться и мчаться земли свои спасать.[25] Либо хотя бы половину войска своего выделить, дабы грабежи эти остановить.

— Это ты мудро придумал, Андрей Васильевич, — согласился воевода. — Надеюсь, что уйдут… Но токмо к отражению штурма велю готовиться. Как бы басурмане не захотели пакости какой напоследок сотворить.

Однако остаток дня прошел спокойно — если не считать того, что в польском лагере происходило малопонятное оживление. Утром же началось непостижимое: османские наемники, с присущим басурманам презрением к смерти, толпами во многие сотни голов сразу по всем проходам через ров ринулись к стенам, неся в руках кувшины, ведра и бурдюки. Стрельцы и пушкари немедленно открыли огонь, торопясь перезаряжать свои пищали как можно чаще, и стреляли, стреляли, стреляли в бесконечную толпу, убивая и калеча спешенных венгерцев сотнями — но те словно уверовали в собственное бессмертие и бежали под пули и картечь волна за волной.

— Что это? — выглянув наружу, принюхался Андрей. — Смолой вроде пахнет.

Османы отхлынули, завалив проходы через ров телами, а следом к Полоцку бросились примерно три сотни наемников с факелами.

— Неужели можно жертвовать жизнью просто ради золота? — восхитился их самоотверженностью Зверев, прикладываясь щекой к горячей от частых выстрелов пищали. Он нажал спуск, когда наемники были на пределе дальности — и один из османцев свалился с ног. Торопливо перезарядил и успел выстрелить еще раз под стену, попав факельщику точно в голову.

Из башен жахнули картечью пушки, заволакивая все дымом. Князь снова заработал шомполом, вбивая свежий заряд, выглянул и ухитрился еще раз пальнуть вслед убегающему врагу. Из примерно трех сотен поджигателей назад в лагерь смогли вернуться не больше сотни — но стена! Стена Полоцка горела вдоль основания почти на всем своем протяжении.

— Вода! Несите воду! — закричали люди сразу со всех сторон. Там, где на случай обстрела калеными ядрами были приготовлены бадьи с водой, ее плеснули вниз сразу. Однако огонь был слишком низко. Если защитники лили под зубцы, вода растеклась по стене длинным влажным пятном, не дотянувшись до пламени. Если плескали — жидкость плюхалась на землю далеко от фундамента. Андрей сразу понял все:

— Пушки! Выносите из башен пушки!

Схватив за руки ближайших стрельцов, князь Сакульский приказал снова:

— Пушки, порох спасайте, пока не полыхнуло! Пахом, направляй всех к башням. Эй, вы, бросайте ведра, бегите к башням! Служивые, стоять! К башням немедленно все! Спасайте пушки!

Он снова выглянул наружу, вниз. Где-то огонь зачах, где-то оседал, но тех мест, где он живо расцветал, ползя вверх по стенам, было намного больше, нежели тех, где он отступал. Одним решительным напором, потеряв не больше тысячи человек. Баторий решил проблему, с которой артиллеристы не могли справиться много дней, и скорее всего — не справились бы вообще. Стена горела на всем своем немалом протяжении. И хотя кое-где защитники отчаянно пытались ее потушить — было ясно, что спасти укрепление уже невозможно.

К счастью, прежде чем башни превратились в факелы, защитники успели вытащить из них большую часть припасов, сложив подальше в глубине крепости. Пламя поднималось все выше и выше, дыша нестерпимым жаром. Стрельцы и горожане, чтобы пожары не перекинулись дальше, раскидали ближние к стене дома, оттащив и свалив обломки поперек улиц. Чтобы спасти соседние строения получившиеся баррикады от искр и горящих обломков, стали спешно забрасывать сверху землей. Когда же огонь вынудил их отступить — стали копать улицы дальше в городе, таская и таская грунт. Многие носили сюда же воду, заливая выкопанную землю сверху.

Стены и башни полыхали половину дня. Ночью северная башня с прилегающими стенами рухнула вовсе.

— Добились своего ляхи! — осыпали проклятиями поляков и их наемников горожане, теперь долбя кирками и лопатами позади догорающих, но все еще горячих обломков, таская глину бадьями и носилками на уже изрядно засыпанные обломки строений. Пушкари выстраивали спасенные тюфяки в ряд, вкапывая их прямо в землю, обкладывая для надежности бревнами и ими же прижимая сверху. Запальные отверстия были бережно укрыты собственными исподними рубахами.

Жители Полоцка и стрельцы трудились всю ночь, прокопав напротив пролома ров глубиной почти в два роста и на десять саженей шириной. Когда на рассвете через раскаленные, местами еще тлеющие, обломки полезли османцы, последние из защитников еще продолжали бить кирками плотный грунт, наполняя им ведра.

— Не спешить! — не утерпев, приказал князь Сакульский. — Из тюфяков бить только по толпе.

Но услышать его удалось немногим: со всех сторон уже грохотали пищали, сбивая противника обратно в полузасыпанный ров и груды углей.

— Ну и ладно, сами не дураки, — решил думный дьяк, приседая на сваленные один поверх другого бревна, снаружи засыпанные землей. — Пахом, пищаль!

Он выхватил у одетого в сверкающий колонтарь и шишак дядьки оружие, проверил фитиль, приподнялся над бруствером, выстрелил в живот усатому венгру — того попаданием словно сдуло с обугленного вала, — присел обратно, привычно берясь за шомпол: прочистить, насыпать порох, прибить его первым пыжом, высыпать поверх горсть тяжелых картечин.

Стреляя на большое расстояние, князь, как и все, использовал одиночную пулю размером с большой палец — такая и летит намного дальше, и поражает сильнее. Но когда до врага всего десятки шагов — проще использовать полтора десятка картечин диаметром с мизинец. Вблизи они поражают не хуже крупных, но, разлетаясь пучком, бьют врага наверняка, даже если особо и не целиться. А нередко — калечат сразу несколько чужаков с одного выстрела.

Он высунулся снова, нажал на спуск, метясь аккурат посередине между двумя османцами. Как он и рассчитывал, свалились оба. Он опять присел, перезаряжая, высунулся и невольно ругнулся: наемников было слишком много, и они, пусть и неся потери, прорвались-таки через старое укрепление и уже бежали по рву.

— Ну-у!!!

Тюфяки словно отозвались на его призыв, изрыгая в упор уже не горсти, а целые ведра картечи. Многие десятки захватчиков, заполнявших ров, в считаные мгновенья превратились в груды изуродованного мяса, тех же, что еще только подступали — смело с остатков старых укреплений всех до единого. Новые наверх уже не полезли. Польская атака захлебнулась.

— Они просто не ожидали, что мы успеем выстроить новый вал обороны, — усмехнулся Андрей. — Думали, входят в беззащитный город, который или сдался, или брошен. Сейчас оклемаются от неожиданности и что-нибудь придумают. Пахом, сколько ты пищалей бесхозных собрать успел?

— Всего три, княже.

— Давай все заряжу. Скоро каждый выстрел будет на счету.

— Хорошо, княже. Только изволь под шелом, поверх тафьи, войлочную шапку надеть. Не ровен час, то по голове али по бармице рубанет.

— Жарко, Пахом!

— Сеча, княже. Надобно надевать. Не ровен час… Что я батюшке твоему скажу?

— Ладно, давай.

Передышка длилась немногим больше часа. Затем над гарью поднялась пыль и дым, указывая, что кто-то приближается к пролому. Стрельцы, выставив пищали, терпеливо ждали. Над краем обугленного вала сверкнули шлемы, следом появились граненые шестигранные стволы, направленные вперед.

— Проклятье! — торопливо пригнулся князь.

Воздух запульсировал от грохота выстрелов, почти слившихся в плотный залп. Справа и слева от Андрея поднялись земляные всплески, на лицо упали брызги крови. Многие стрельцы, пораженные пулями аркебузиров, откинулись назад с размозженными головами. Почти наверняка по ту сторону рва точно так же рухнули назад десятки убитых наповал немецких наемников. Одновременный встречный залп — он смертоносен для всех.

Князь поднялся, сжимая пищаль — но пока ничего не видел среди клубов дыма. От безысходности он сделал несколько шагов вперед, пока не разглядел среди белого марева неясные фигуры бегущих через ров латников с длинными алебардами. Андрей вскинул ствол, выстрелил в сторону ближайших, свалив картечью троих, метнулся назад, громко крича:

— Тюфяки, тюфяки!!! Огонь, они рядом! — Еще он отчаянно молился, чтобы его услышали, но уже мысленно.

Пушкари осознали, что происходит под прикрытием дыма, и послушались: земля опять задрожала от частых выстрелов тут и там. Тюфяки били вслепую, но наверняка находили свои жертвы, добавляя в ров новые десятки и десятки изуродованных тел.

— Пищаль! — протянул руку к дядьке Андрей, бросил взгляд на фитиль, развернулся к сильно загустевшей пелене.

Несколько томительных минут ничего не менялось, но потом из тумана выбежали сразу трое немцев в кирасах, в шлемах с железным гребнем, с копьями и пиками. Князь резко опустил пищаль, нажал на спуск. Целься он в грудь или голову, убил бы одного, но прошедшая низом картечь переломала ноги всем троим. Слева тоже грохнул выстрел, справа послышался лязг железа. Зверев понял, что ров немцы одолели: сзади наверняка напирает новое подкрепление, а горожан против такой массы слишком мало. Он закричал:

— Бердыши! Бери их в бердыши!

— Не посрамим!!! — отозвался где-то совсем рядом князь Волынский.

— Держи, княже! — Пахом сунул ему в руку пищаль. — Последняя.

— Бердыши не потерял?

— Здесь, под рукой!

Из медленно рассеивающегося дыма появились новые фигуры, уже десятки. Князь выпустил последнюю картечь по ногам, чуть попятился, принял у дядьки бердыш, перехватил двумя руками для близкого боя. Немецкий наемник решил иначе: попытался раскроить ему голову ударом издалека, держа алебарду за самый низ древка. Андрей вскинул бердыш над головой, принимая удар на него, сделал шаг вперед и в безопасной близости рубанул своим длинным и широким стальным полумесяцем из-за головы по рукам — бить в кирасу не имело смысла. Немец завыл от боли, теперь только мешаясь своим же товарищам, а князь парировал такой же длинный укол справа, кольнул кончиком бердыша влево вниз, снова отбил правый укол и попятился: он оказался один против троих. Тут попробуй кого достань, самому бы отбиться.

— Пахом!!!

— Я здесь, княже, здесь…

Это означало, что хоть за спину можно не опасаться. Немцы, напирающие на стрельца слева, придвинулись слишком близко, и Андрей, изловчившись, быстрым движением подрезал ближнему икру, едва не поплатившись за это головой — спас вовремя отведший укол дядька. Наемник переключился на холопа — князь, подставив под падающую сверху алебарду лезвие бердыша, быстро и точно ударил немца в глаз подтоком.

Длинное древковое оружие только кажется удобным и безопасным для владельца. На самом деле им удобно лишь колоть, для рубящего удара алебарду разгонять нужно долго и тяжело. Зачем немцы цепляли себе под пику неудобные топорики, Андрей совершенно не понимал. А ведь они еще и рубить такими топорами пытались!

На место каждого убитого или покалеченного кирасира вставал новый, свежий и бодрый. Защитники же, всю ночь копавшие землю, заметно уставали. Уже сгинул дравшийся слева от князя стрелец, вместо него появился горожанин, в одной рубахе и с вилами, продержался с минуту и получил глубокий укол в живот. Такой злой, что алебарда застряла у него в животе, и Зверев успел перерубить оставшемуся безоружным наемнику колени.

Вот тут внезапно над самым ухом и грохнули выстрелы, сбивая немцев одного за другим, мимо с грозным криком ринулись стрельцы — и сеча ненадолго стихла.

— Вы откуда? — наконец-то перевел дух думный дьяк Сакульский.

— Воевода Ржевский прислал. У нас у реки тихо. Вам же, слышим, тяжко приходится.

— Тихо! — Андрей закрутил головой. Выстрелы и звон стали слышались и в южной части города, и в центре. Получалось, поляки проникли уже во все концы. Пытаться отбивать ров бессмысленно. Ляхи просто обойдут стороной и ударят в спину. — У вас тихо, говоришь? Ладно, заряжаем пищали и отходим к реке.

Неожиданно над городом покатился печальный колокольный звон.

— Кто-то в соборе засел, — поднял голову стрелец из числа ржевских. — И выстрелы с той же стороны.

— Дорогу покажешь? — Князь закинул бердыш за спину, в руки взял пищаль, оглядел свое стихийно собравшееся войско: примерно полусотня бодрых стрельцов, только что спасших их от немцев, еще десяток стрельцов усталых и потрепанных, в крови, несколько десятков горожан, вооруженных чем попало. Один вроде даже как с оглоблей. — Пошли!

Они двинулись между плотно стоящими домами, но уже за первым поворотом напоролись на толпу немецких копейщиков, стоящих вперемешку с аркебузирами. Несколько мгновений воины смотрели друг на друга, потом резко опустили стволы. Дробный залп ударил, словно доской по ушам, кто-то больно рванул Андрея за уши, из клубов дыма все метнулись в стороны, прячась за дома. На перекрестке остались лежать в лужах крови почти два десятка человек. Утешало лишь то, что на следующем перекрестке, тоже мгновенно опустевшем, корчилось столько же наемников.

Князь, приходя в себя, даже сам не заметил, как торопливо перезарядил пищаль. Голова думает об одном — а руки сами по себе привычным делом занимаются. Андрей выглянул из-за угла. До собора, что возвышался почти в центре Полоцка, было всего шагов триста. Три перекрестка. На каждом из-за домов точно так же, как он, выглядывали люди в немецких шлемах. А на самом дальнем — еще и стреляли в сторону храма. Князь понял, что шансов пробиться к церкви никаких. Можно со славой погибнуть, продираясь вперед, но вот прорваться…

Между тем в планах думного дьяка значилось, что за каждого убитого русского витязя полякам придется отдать не меньше десяти своих шкурок. Просто сгинуть, забрав каждому всего лишь по одному, по два врага — это путь к разгрому.

Долго размышлять Андрею было некогда: через пролом вливались в город новые и новые сотни захватчиков, которые в любой момент могли оказаться на ближних улицах, за спиной и даже впереди.

— Идем к реке! — приказал он. — Стрельцы последними. Вперед!

Через несколько минут его маленькая рать прошла через Тайницкие ворота к берегу, к торговым причалам. Андрей приказал занимать все ладьи, струги и лодки, готовить к отплытию. Но не отчаливать, пока суда не будут заполнены до упора. Первыми ушли на другой берег горожане — на плотно забитых людьми лодках. Струги тоже оседали с каждой минутой: из Тайницких ворот постоянно выходили по одному и малыми ватажками защитники города, почти все — в крови, посеченные, раненые. Вскоре с двумя сотнями служивых людей на берег вырвался и сам воевода Волынский. Все вместе, одной ладьей, они и отплыли. Но и после них к реке еще выходили и выходили ратные люди, забирались в струги. Только ближе к вечеру из ворот появились наемники в кирасах. Выстрелами из пищалей стрельцы загнали их обратно за стену, после чего и сами ушли на корабли, отчалили. Примерно на версту спустились вниз по течению — чтобы не высаживаться на глазах у врагов — и повернули к берегу.

Примерно так, оказалось, думали и все остальные — уткнувшись в отмель за узким ивняком, стрельцы обнаружили обширный лагерь, в котором приходили в себя бывшие защитники Полоцка. Теперь Андрей мог примерно представить себе, во что вылилась эта трехнедельная схватка. Через Западную Двину вырвались примерно четыре сотни стрельцов и боярских детей и не меньше тысячи самих горожан. А может, вырвутся и еще — издалека продолжала доноситься приглушенная канонада, Потери, получалось, выходили примерно такими же. Четыре сотни служивых, где-то полторы тысячи горожан.

Польская армия потеряла в безумных атаках султанских наемников не меньше трех тысяч воинов и, наверное, что-то около полутысячи немецких. Соотношение не столь хорошее, как хотелось бы, но уже кое-что. Это ведь еще только самая первая стычка.

На юге поднимались к небу клубы черного дыма. Это горел древний город Полоцк, лишь на два десятилетия получивший глоток свободы и опять попавший под гнет польского рабства. Там, в соборе Святой Софии, еще продолжали сражаться горожане и стрельцы, которые погибнут вместе с владыкой Киприаном. В городе остались и все воеводы, кроме князя Волынского, что сидел теперь на берегу с перевязанными рукой и головой.

Однако и захватчикам Полоцк не принес ничего, кроме большой крови и маленького морального удовлетворения. Как писал польский историк Казимир Валишевский: участники похода в своих дневниках с горечью признавали, что не нашли во всем городе ничего ценного, кроме древней Полоцкой библиотеки. Европейские цивилизаторы, превыше всего на свете боявшиеся книг и архивов, библиотеку, разумеется, немедленно сожгли.


Путь домой | Последняя битва | Тайна Магрибских колдунов