home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VIII

Самообман

Поднявшись по лестнице из нижней части бункера, Гиммлер оказался в лабиринте коридоров, массивные бетонные стены которых должны были защитить фюрера во время последнего боя в Берлине. Но даже эти стены содрогались от взрывов, превращавших город в руины.

Тщетно пытался Шелленберг связаться с Гиммлером, который не мог выехать из Берлина из-за массированного воздушного налета. В Вюстроу он вернулся только к полуночи. После недолгих уговоров рейхсфюрер согласился ехать в Хартцвальд, куда они с Шелленбергом прибыли между двумя и тремя часами утра 21 апреля.

Керстен встретил Гиммлера около дома и попросил быть дружелюбным и великодушным по отношению к Мазуру; это, сказал он, ваш шанс восстановить честь Германии и – пока еще есть время – показать всему миру, что на место прошлых репрессий и жестокости пришла, наконец, новая гуманная политика. Керстен знал, что такой аргумент непременно найдет отклик у Гиммлера, желавшего выглядеть человечным. Гиммлер заверил Керстена, что на данный момент больше всего хочет достичь какого-нибудь соглашения с евреями.

Впервые с тех пор, как он пришел к власти, Гиммлер встретился с евреем на равных. Он официально поприветствовал Мазура и сказал, что рад его видеть1. Затем они сели, и Гиммлер начал пространно объяснять отношение режима к евреям как к инородцам, не преминув пожаловаться, что разработанную им эмиграционную политику, которая, по его выражению, «могла принести ощутимую выгоду евреям», саботировали другие государства, которые «их не принимали».

Мазур имел солидный опыт в ведении переговоров. К Гиммлеру он приехал, чтобы добиться определенной цели, и был очень спокоен и собран. Лишь изредка Мазур вставлял короткие замечания, когда заявления Гиммлера становились слишком уж безапелляционными. Но когда Гиммлер заявил, что в действительности концлагеря были учебными центрами, где в случае заболевания люди получали соответствующее лечение, Мазур не выдержал и напомнил рейхсфюреру о совершавшихся там преступлениях.

«Признаю, что такие вещи иногда случались, – невозмутимо согласился Гиммлер, – но я наказывал виновных».

Затем он посетовал, что союзники использовали Бельзен и Бухенвальд в пропагандистских целях, хотя он «передал их союзникам согласно договоренности». Гиммлер заявил:

«Когда я освободил 2700 евреев и позволил им уехать в Швейцарию, газеты утверждали, будто я отпустил этих людей только для того, чтобы обеспечить себе алиби. Но мне не нужно алиби! Я всегда делал только то, что считал правильным, что было необходимо для моего народа. И за это я готов ответить. За последние десять лет ни на кого не вылили столько грязи, сколько на меня, но я никого за это не преследовал. Даже в Германии любой человек может сказать обо мне все, что захочет. А вот иностранные газеты начали против меня злобную клеветническую кампанию, которая вряд ли способна вдохновить меня и дальше передавать вам лагеря в целости и сохранности»2.

Мазур настаивал на немедленном освобождении всех оставшихся в живых евреев и на прекращении эвакуации лагерей. Но едва только Гиммлер узнал, каковы будут условия соглашения, он снова начал колебаться, явно не желая брать на себя какие-либо конкретные обязательства. Мазуру даже пришлось ненадолго уединиться с Шелленбергом в соседней комнате, чтобы определить дальнейшую стратегию переговоров. Поскольку они встречались накануне, Шелленберг отлично знал, что нужно Мазуру, и им было проще договориться без Гиммлера. Рейхсфюрер же уступил, только оставшись наедине с Керстеном, который буквально вырвал у него обещание выполнить заключенный в прошлом месяце договор об освобождении из Равенсбрюка тысячи еврейских женщин под предлогом того, что они якобы имеют польское происхождение. Но Гиммлер по-прежнему боялся, что Гитлер узнает о его действиях.

Под конец Гиммлер попытался оправдать действия нацистов, перечисляя, что принесло их владычество народу Германии и населению оккупированных стран. Преступлений стало меньше, сообщил он, никто не голодает, у всех есть работа. Гитлер, сказал он, единолично решил противостоять коммунистам, и его поражение принесет в Европу хаос. Только тогда американцы поймут, что они натворили. В целом Гиммлер казался встревоженным, колебался, уклонялся от конкретных обещаний; он лишь в общих чертах говорил о сложившейся ситуации и о своих гуманных поступках и наотрез отказался обсуждать действия, которые Шелленберг и Брандт намеревались предпринять от его имени. Встреча закончилась около пяти часов утра, и Керстен вышел с Гиммлером на улицу для более обстоятельного разговора один на один.

Именно тогда Гиммлер неожиданно спросил:

«У вас есть выход на Эйзенхауэра или на западных союзников?»

Получив отрицательный ответ, Гиммлер поинтересовался, не согласится ли Керстен отправиться к Эйзенхауэру, чтобы предложить от его имени прекратить боевые действия против Германии и продолжить войну только против русских.

«Я готов уступить победу западным союзникам, – заявил Гиммлер. – Мне нужно только выиграть время, чтобы разгромить русских. Я все еще могу это сделать, если получу технику и боеприпасы».

Гиммлер явно продолжал воображать себя верховным командующим германской армией, и Керстен поспешил возразить, что подобные предложения вряд ли являются прерогативой рейхсфюрера и что перед ним стоит совсем другая задача, а именно обсуждение условий мирного договора. Затем, еще раз удостоверившись, что голландские города и дамба останутся целы и невредимы и что Гиммлер сделает все возможное, чтобы предотвратить кровопролитие в Скандинавии, Керстен заговорил о других вещах. С помощью одной лишь настойчивости он добился от своего пациента всего, что тот был в силах сделать; теперь Гиммлера ждал Шелленберг, чтобы отвезти в Гогенлихен. Там должна была состояться встреча с Бернадоттом, который непременно хотел переговорить с Гиммлером перед отъездом на север.

Возле машины рейхсфюрер протянул руку своему массажисту и поблагодарил за все, что он сделал. Гиммлер как будто знал, что они никогда больше не встретятся. «От всего сердца благодарю вас за помощь, которую вы оказывали мне все эти годы. Я беспокоюсь о своей несчастной семье», – добавил он неожиданно, затем попрощался и уехал с Шелленбергом3.

В Гогенлихен они прибыли в шесть часов утра и позавтракали вместе с Бернадоттом, который накануне вечером специально приехал из Берлина, чтобы встретиться с Гиммлером4. Бернадотт торопился и хотел лишь добиться разрешения Гиммлера на освобождение скандинавских заключенных, которых Красный Крест собрал в Нойенгамме. Но Гиммлер не дал своего согласия, заявив, что «паутина лжи», сплетенная пропагандой союзников вокруг Бельзена и Бухенвальда, заставила его изменить свое решение и что он приказал эвакуировать весь Нойенгамм.

«Меня до глубины души возмущает мысль о том, – сказал Гиммлер Бернадотту, – что этот лагерь, который, на мой взгляд, находится в идеальном состоянии, может послужить поводом для новых бессовестных обвинений. Меня уже давно ничто так не огорчало, как публикации в западной прессе по поводу лагерей».

Бернадотт обратил внимание, что Гиммлер выглядит усталым и нервным. У него был измученный вид; когда же Бернадотт сказал ему об этом, он ответил, что не спал уже несколько ночей. «Казалось, он утратил способность подолгу оставаться на одном месте и теперь мечется из стороны в сторону, давая выход своей тревоге и беспокойству». Ел Гиммлер с жадностью, а при разговоре постукивал ногтями по передним зубам – признак нервного напряжения, как объяснил Шелленберг, отведя Бернадотта в сторону. Рейхсфюрер легко согласился на эвакуацию женщин из Равенсбрюка и на перевозку скандинавов в Данию, где они должны были оставаться под контролем гестапо. Эта процедура, кстати, должна была начаться уже на следующий день, так как Бернадотт уже договорился с датской стороной об обеспечении транспортом.

Гиммлер действительно был вымотан до предела, так что спрашивать Бернадотта о том, не передаст ли он сообщение Эйзенхауэру, пришлось уже Шелленбергу, однако посланник отказался от этого поручения. «Гиммлеру следовало взять судьбу Германии в свои руки еще после моего первого визита», – ответил он.

Затем Шелленберг проводил Бернадотта на аэродром и вернулся в Гогенлихен, «исполненный глубокой грусти». Не успел он, однако, отправиться спать, как его вызвал к себе Гиммлер. Рейхсфюрер лежал в постели, и вид у него был самый несчастный. На вопрос Шелленберга, что случилось, он ответил, что чувствует себя больным. Несмотря на это, Гиммлер все же решил отправиться в Вюстроу.

По пути машина рейхсфюрера часто останавливалась, пропуская колонны войск или застревая в толпах беженцев, наводнивших дороги. «Мне страшно думать о том, что нас ждет», – сказал Гиммлер, глядя в окно. Перед самым Вюстроу их атаковал летящий на малой высоте самолет, но им удалось спастись. Поужинав, они проговорили до самой ночи. Гиммлер мечтал об образовании партии национального единства, не обремененной диктатом Гитлера.

В воскресенье 22 апреля Гитлер, безвылазно сидевший в своем бункере и руководивший воображаемыми войсками на уже занятых врагом территориях, наконец решил, что останется в Берлине. Советские войска уже вступили в пригороды, и к фюреру в его бетонной могиле присоединился Геббельс с женой и шестью детьми. Словно разгневанный бог в приступе жалости к самому себе Гитлер бушевал и поносил мир, который его предал, и изменников, которых он пригрел на груди. Пусть они бегут на юг, кричал фюрер, он умрет в столице, вместе со своими верными друзьями!

В эти часы Гиммлера не было рядом с фюрером. В спешке покинув Вюстроу, к которому тоже подступали передовые части советских войск, он не поехал в Берлин, а вернулся в Гогенлихен, куда ему позвонил по телефону Фегелейн, чтобы сообщить о решении Гитлера. По его словам, Гитлер обвинял Гиммлера и СС в том, что они бросили его в беде.

Свидетелями этого разговора оказались Готтлоб Бергер и Гебхардт, поэтому сообщение задело Гиммлера особенно сильно. К несчастью, рядом не оказалось Шелленберга, чтобы помочь ему умным советом.

«В Берлине все сошли с ума! – кричал Гиммлер. – У меня остался только батальон охраны – шестьсот человек, большинство из которых ранены или больны. Что я могу сделать?!»

Бергер, человек по характеру прямой, но никогда не блиставший умением плести интриги, ответил на это, что долг рейхсфюрера СС состоит в том, чтобы, собрав остатки войск, пробиваться в Берлин к фюреру. Гиммлер был уверен, что Шелленберг был бы наверняка против подобного самоубийственного плана, однако все же позвонил в бункер и договорился встретиться с Фегелейном в Науэне, расположенном на полпути между Гогенлихеном и Берлином, чтобы обсудить этот вопрос более подробно. Разумеется, это был компромисс, и в то же время впоследствии никто не смог бы обвинить Гиммлера в бездействии. К тому же он, похоже, уже понял, что рано или поздно ему все равно придется предпринять какие-то конкретные шаги.

В итоге Гиммлер и Гебхардт отправились в путь на двух машинах. Гебхардту все равно нужно было попасть в Берлин, так как только Гитлер мог утвердить его на посту председателя германского Красного Креста, на который он недавно был назначен. Что касалось Гиммлера, то для него Берлин был как раз тем местом, которого ему следовало избегать любой ценой, однако стремление заслужить похвалу фюрера оказалось сильнее.

Но с Фегелейном он так и не встретился. Несмотря на поздний час, машины Гиммлера и Гебхардта простояли на перекрестке в Науэне целых два часа, но Фегелейн не приехал. Гиммлер терзался неизвестностью и сомнениями. В конце концов было решено, что Гебхардт поедет в Берлин и передаст Гитлеру предложение Гиммлера, а сам рейхсфюрер вернется в Гогенлихен.

Этим поступком Гиммлер подтвердил свою преданность фюреру, так что по крайней мере с формальной точки зрения его не в чем было упрекнуть. Той же ночью Гитлер принял Гебхардта и утвердил его назначение; он также оценил верность Гиммлера, предложившего ему жизни своих людей. Когда Гебхардт спросил, что он должен передать Гиммлеру, Гитлер ответил: «Передайте ему мою любовь».

Следом за Гебхардтом в бункере неожиданно появился Бергер, который должен был срочно лететь на юг, чтобы по поручению Гиммлера следить за действиями Кальтенбруннера. Бергер выразил свою преданность фюреру настолько бестактно, что спровоцировал очередной приступ ярости вождя. Крик Гитлера, его багровое от гнева лицо, трясущиеся конечности, неестественная неподвижность полупарализованной левой стороны тела произвели на него гнетущее впечатление. Это зрелище стояло перед глазами Бергера все время, пока он летел на юг вместе с другими служащими, штабными офицерами, слугами и секретарями. Все спешили прочь из Берлина, сотрясавшегося от грома русских пушек, – все, у кого была возможность покинуть столицу, пока мышеловка еще не захлопнулась.

В Гогенлихене Гиммлер находился в сравнительной безопасности, поэтому его мысли вскоре переключились с фюрера на Бернадотта. Шелленберг, которого, по его собственным словам, Гиммлер отправил к Бернадотту с предложением о капитуляции, встретился с графом во Фленсбурге 23 апреля – в день, когда Геббельс объявил по радио, что фюрер возглавит оборону Берлина, а Геринг в Оберзальцбурге мучительно размышлял о том, как лучше сообщить Гитлеру о своем намерении взять руководство рейхом в свои руки. Согласно достигнутой договоренности, Бернадотт и Гиммлер должны были встретиться в ту же ночь в Любеке. Совещание, проходившее в шведском консульстве, начиналось при свете свечей – электричество отключилось из-за аварии. Неожиданно начавшийся воздушный налет заставил стороны отложить переговоры. Участники встречи перебрались в общественное бомбоубежище, где Гиммлер – министр внутренних дел, руководитель гестапо, глава СС – заговорил с небольшой группой спустившихся в укрытие немцев, которые так и не узнали его в полутьме. Пока шла беседа, Бернадотт исподтишка наблюдал за ним. «Гиммлер был совершенно измучен и пребывал в состоянии невероятного нервного напряжения, – писал он впоследствии. – Казалось, ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы хотя бы выглядеть спокойным».

Когда уже после полуночи воздушный налет закончился и они снова поднялись наверх, Гиммлер высказал свою точку зрения на ситуацию. Гитлер, вероятно, уже мертв, заявил он, но даже если это не так, столица долго не продержится и фюрера в любом случае скоро не станет. «Я признаю, что Германия проиграла», – заявил Гиммлер. Продолжение этого разговора сохранилось в записях Бернадотта:


Г и м м л е р. Учитывая все обстоятельства, я считаю себя вправе поступать по своему усмотрению. Чтобы спасти от вторжения русских как можно большую часть Германии, я намерен капитулировать на западном фронте. Тогда западные союзники смогут развернуть свои войска на восток. Но я не готов к капитуляции на восточном фронте. Я всегда был и останусь заклятым врагом большевизма. Перед началом войны я всеми силами боролся против заключения русско– германского пакта о мире. Согласны ли вы передать мое официальное предложение министру иностранных дел Швеции, чтобы он известил о нем западных союзников?

Б е р н а д о т т. Я считаю, что нет ни малейшей возможности капитулировать на западном фронте и продолжать войну на восточном. Уже сейчас можно с уверенностью сказать, что Англия и Америка на это не пойдут.

Г и м м л е р. Я прекрасно понимаю, насколько сложна ситуация, и тем не менее я должен хотя бы попытаться спасти миллионы немцев от русской оккупации.

Б е р н а д о т т. Я готов передать ваше официальное сообщение министру иностранных дел Швеции только при условии, если вы пообещаете включить в предложение о капитуляции Данию и Норвегию.


В конце переговоров Бернадотт спросил Гиммлера, что он будет делать, если его предложения отклонят.

«В этом случае, – ответил он, – я приму командование на восточном фронте и погибну в бою».

Бернадотт просил также, чтобы Гиммлер изложил свои предложения в письменном виде для передачи их шведскому министру иностранных дел Гюнтеру.

Написав соответствующее письмо, Гиммлер передал его Бернадотту, добавив, что сегодняшний день – самый тяжелый в его жизни.

После переговоров Бернадотт и Шелленберг вернулись во Фленсбург, оставив Гиммлера размышлять (как потом сообщил Бернадотту Шелленберг), должен ли он пожать руку верховному командующему союзников или можно будет ограничиться формальным поклоном5.

Между тем в Берлине происходили следующие события. Геринг наконец решился обратиться к Гитлеру со своими предложениями, но фюрер, несмотря на тщательно смягченные формулировки, воспринял послание рейхсминистра как страшное оскорбление. Он назвал Геринга предателем и, лишив всех званий и регалий, приказал СС арестовать его, хотя рейхсминистр находился далеко на юге. Борман, даже теперь, за считанные дни до гибели нацистского режима, не прекративший борьбы с соперниками, приложил все усилия, чтобы Геринг предстал в глазах Гитлера отступником и ренегатом, оставляя, таким образом, открытым вопрос о преемнике фюрера. Борману, однако, не было известно, что Гиммлер уже давно считает себя единственным возможным претендентом на верховную власть в Германии6. Правда, Гитлер еще в марте заявил, что Гиммлер не сможет стать его преемником, поскольку его отношения с партией трудно назвать хорошими, да и «в любом случае от него не будет никакой пользы, так как он начисто лишен художественного вкуса». (Эта точка зрения, кстати, перекликается с мнением Геббельса.) Гиммлер, однако, мечтал о своего рода теневом правительстве, которое он мог бы возглавить, если бы Германия оказалась под властью западных союзных держав. Большинство из оставшихся нацистских министров и военных лидеров, включая Дёница, Шпеера и Шверина фон Крозига, также опасались, что Гиммлер может узурпировать власть и занять место Гитлера.

Три следующих дня – 24-е, 25-е и 26 апреля – были днями ожидания. Опасаясь появления русских в Гогенлихене, Гиммлер переехал в Шверин, где Дёниц устроил штаб обороны севера. С каждым днем кольцо вокруг Берлина сжималось все сильнее, однако Гитлер по-прежнему оставался в бункере и слал приказы измотанным, обескровленным войскам, которые не могли больше ни атаковать, ни сопротивляться.

Двадцать седьмого апреля Шелленберг получил сообщение, которое заставило его в спешке выехать на аэродром Оденсе в Ютландии, чтобы встретить Бернадотта, прилетевшего с большим опозданием из-за плохой погоды. Шелленбергу было уже ясно, что предложения Гиммлера не произвели впечатления на руководство союзников. Он, однако, решил скрыть это от рейхсфюрера, опасаясь очередного приступа малодушия с его стороны, хотя Бернадотт и предлагал поехать с ним в Любек, чтобы лично встретиться с Гиммлером.

Когда Гиммлер, наконец, узнал, что его предложение отклонено, он тотчас затребовал к себе Шелленберга. Чувствуя, что все его хитроумные планы рухнули, Шелленберг ехал на юг, дрожа от страха за свою жизнь. Его страх был столь велик, что в надежде хоть как-то смягчить гнев рейхсфюрера он совершил весьма нехарактерный для себя поступок: позвонив в Гамбург, Шелленберг пригласил на встречу известного астролога Вильгельма Вульфа, так как толкование гороскопа всегда успокаивало Гиммлера.

Но никакой астролог не смог бы предсказать, какой сюрприз судьба готовила Гиммлеру в другой части света. История о том, как информация о переговорах Гиммлера с графом Бернадоттом просочилась в международную прессу, стала известна лишь недавно. Ее подробно изложил Джек Уинокавр, который в то время был директором Британской информационной службы в Вашингтоне7. Уинокавр принимал участие в трехмесячной конференции ООН по международным организациям, которая открылась в Сан-Франциско в апреле 1945 года. В состав британской делегации входил Энтони Иден, тогдашний министр иностранных дел. Во время неофициальной встречи делегатов 27 апреля он, по свидетельству Уинокавра, как бы между прочим сказал: «Кстати… от стокгольмских источников нам стало известно, что Гиммлер сделал через Бернадотта предложение о безоговорочной капитуляции Германии перед американцами и нами. Разумеется, мы сообщили об этом русским». Действительно, утром 25 апреля британский и американский министры доложили о предложениях Гиммлера Черчиллю и Трумэну, которые единодушно отнеслись к ним как к попытке со стороны Германии посеять раздор среди союзных держав и приказали немедленно известить Сталина. Ответ был таков: капитуляция может быть принята только в том случае, если будет предложена всем союзникам одновременно.

В то время Уинокавр ничего не знал об этой истории, но решил, что брошенное вскользь замечание Идена следует передать в прессу. После недолгого колебания он по собственной инициативе передал эту новость своему другу Полу Скотту Рэнкину из агентства Рейтер, предупредив, что источник должен остаться неизвестным. Рэнкин послал телеграмму в Лондон, и рано утром 28 апреля эта сенсационная новость появилась в газетах.

Пока Шелленберг успокаивал Гиммлера с помощью его любимого астролога, западная пресса широко объявила о попытках рейхсфюрера вести мирные переговоры от своего имени. Не имея ни малейшего представления о том, что о его величайшем секрете трубят газеты всего мира, Гиммлер отправился на созванное Кейтелем совещание по военным вопросам и даже председательствовал на нем, из чего следовало, что он по-прежнему считал себя заместителем и преемником Гитлера.

Бернадотт услышал новости по нелегальному радио ближе к вечеру и понял, что Гиммлер больше не сможет вести переговоры. Дёниц, также узнав о происшедшем по своим каналам, позвонил Гиммлеру по телефону и потребовал объяснений. Гиммлер тотчас заявил, что сведения передали в искаженном виде, но при этом добавил, что сам он не собирается делать какие-либо публичные заявления. По свидетельству Шелленберга, остаток дня он провел в размышлениях, как лучше организовать эвакуацию немецких войск из Норвегии и Дании.

Гитлер узнал правду только в девять часов вечера из выпуска новостей Би-би-си. По словам одного из свидетелей, фюрер «побагровел, и его лицо исказилось до неузнаваемости»8. Потом он в ярости кричал о низком предательстве человека, которому доверял больше всех. Собравшиеся в бункере мужчины и женщины дрожали от страха, и каждый «рассчитывал на свой яд». В конце концов Гитлер отдал приказ об аресте Гиммлера, который вслед за Герингом лишился всех своих званий и регалий. «Предателю никогда не быть фюрером!» – верещал Гитлер9. В результате этого неконтролируемого приступа ярости пострадал Фегелейн – единственный представитель Гиммлера в бункере, который, на свое несчастье, оказался в пределах досягаемости фюрера. Гитлера не остановило даже то, что Фегелейн был женат на сестре его любовницы Евы Браун. Он, правда, попытался бежать, но его схватили, выволокли в сад и расстреляли по одному лишь подозрению, что ему могло быть известно о предательстве Гиммлера.

Гитлер тем временем приказал фельдмаршалу фон Грейму, сменившему Геринга на посту командующего люфтваффе, покинуть бункер и под огнем русских истребителей лететь в штаб-квартиру Дёница, которая располагалась теперь в Плоене. Грейм, хотя и был ранен в ногу во время своего рискованного перелета в Берлин, не посмел отказаться. Впрочем, на этот раз за штурвал легкого самолетика, на котором генерал прилетел в столицу, села знаменитая нацистская летчица Ханна Рейтч. Они поднялись в воздух прямо от Бранденбургских ворот и днем 29 апреля прибыли в Плоен, находившийся на Балтийском побережье в двухста милях к северо-западу от Берлина.

В Плоене Дёниц, главнокомандующий северной группой войск, и Гиммлер, начальник СС и полиции, делили власть. По свидетельству Шверина фон Крозига, эти двое в конце концов договорились, что будут верно служить признанному преемнику Гитлера, причем Дёниц явно рассчитывал, что место фюрера займет Гиммлер, а сам он станет рейхсфюрером.

Двадцать девятого апреля Дёниц так и не получил никакого официального сообщения о лишении Гиммлера всех званий и полномочий. Лишь в 3.15 утра 30 апреля в Плоен поступил расплывчатый приказ Бормана, согласно которому Дёниц должен был «немедленно и безжалостно покарать всех изменников». Только Грейм имел недвусмысленный приказ арестовать Гиммлера, однако он не мог выполнить его без поддержки Дёница, а тот все еще ждал, что Гиммлер вот-вот сам станет фюрером. Нет никаких сведений о том, как прошла встреча Грейма с Дёницем, что они сказали друг другу, какое решение приняли. Очевидно одно: никто из них еще не знал, что Гитлер уже составил и подписал завещание, согласно которому официальным преемником фюрера становился сам Дёниц. Рейхсфюрером СС должен был стать гауляйтер Бреслау Карл Ханке, а на пост министра внутренних дел назначался гауляйтер Мюнхена Пауль Гизлер.

Впрочем, эти назначения мало что могли изменить. Гитлер находился в Берлине в полной изоляции, и его последнее желание отомстить Герингу и Гиммлеру – людям, которые почти двадцать лет верно служили ему, – так и осталось невыполненным. Правда, Геринг на юге все же был арестован, но арест этот был чисто номинальным, так как охранявший его небольшой отряд СС был деморализован и пребывал в полной растерянности. Что касалось Гиммлера, остававшегося на свободе на севере, то он вообще услышал о своей отставке только после смерти Гитлера. Не зная, чем занять свое время, он в сопровождении оставшихся у него солдат СС разъезжал на машине вокруг штаб-квартиры Дёница в Плоене и раздумывал лишь о том, как сохранить свое положение и остатки власти10.

О том, что он получил совершенно ненужный ему пост фюрера находившейся на грани распада Германии, Дёниц узнал только вечером 30 апреля из радиограммы Бормана. Свое сообщение Борман составил в крайне неопределенных выражениях; он даже не известил гросс-адмирала о самоубийстве Гитлера, совершенном им в 15 часов 30 минут того же дня. Дёниц узнал только, что он, а не Гиммлер, был назначен официальным преемником Гитлера: «Вместо бывшего рейхсмаршала Геринга фюрер назначает своим преемником вас, герр гросс-адмирал. Вам выслан письменный документ, подтверждающий ваши полномочия. Приступайте к своим обязанностям в соответствии с ситуацией».

Удивленный и встревоженный, Дёниц все же отправил телеграмму с выражением преданности вождю, о смерти которого даже не подозревал. «Если по воле Судьбы… мне суждено править рейхом в качестве вашего преемника, – писал он, – я приложу все силы, чтобы исход этой войны был достоин героической борьбы германского народа».

Одна из трех копий завещания Гитлера, подписанного накануне в четыре часа утра и заверенного новым рейхсканцлером Геббельсом и Борманом, действительно уже была в пути. Ее отправили днем 29 апреля со специальным курьером, который так и не добрался до Плоена.

Между тем в ночь на 1 мая Борман и Геббельс попытались от своего имени заключить выгодное соглашение с советским командованием. Дёницу Борман послал еще одну уклончивую радиограмму, в которой сообщал только, что попытается лично приехать в Плоен. Фраза «завещание вступило в силу» ничего Дёницу не говорила. О смерти Гитлера его в конце концов известил Геббельс, который отправил свое радиосообщение 1 мая в 15 часов 15 минут – почти ровно через сутки после того, как фюрер покончил с собой. Он также назвал по именам основных министров нового правительства, но не упомянул ни о Гиммлере, ни о том, что этой ночью они с женой собираются убить своих спящих детей и по примеру Гитлера покончить с собой.

После этого Гиммлер стал в Плоене нежеланным гостем. Кроме того, он наконец узнал о своей отставке, и это потрясло его до глубины души. Да и Дёниц не скрывал своего неодобрительного отношения к попыткам рейхсфюрера заключить сепаратный мир с союзными державами. Тридцатого апреля Шелленберг долго пробирался по дорогам, забитым армейским транспортом и беженцами, только для того, чтобы найти Гиммлера в замке Калкхерст неподалеку от Травемунде. Было четыре часа утра 1 мая, но Гиммлер только что лег спать. Брандт рассказал Шелленбергу о последних событиях и о подавленном состоянии Гиммлера после ночного разговора с Дёницем, во время которого он предложил себя на пост второго государственного министра11. Дёниц отклонил это предложение, так как по-прежнему опасался, что Гиммлер может восстановить потерянную власть с помощью своего полицейского отряда. По словам Шелленберга, Гиммлер «раздумывал об отставке и даже заикался о самоубийстве».

На следующее утро за завтраком рейхсфюрер выглядел «расстроенным и встревоженным». Днем они вместе поехали в Плоен, но Шелленберг думал теперь только о том, как угодить Бернадотту. Он, в частности, хотел воспользоваться авторитетом Гиммлера, чтобы договориться с Дёницем о мирном решении проблемы германской оккупации Скандинавских стран. Таким образом Шелленберг рассчитывал заслужить признательность союзников и заодно обеспечить себе безопасное пребывание в Швеции, куда он намеревался выехать после капитуляции нацистской Германии. Гиммлер, которому очень хотелось присутствовать на созванной Дёницем конференции, действительно был готов поддержать мирный вывод немецких войск из Норвегии. Он даже признался Дёницу, что пытался заключить перемирие с помощью Швеции, однако это окончательно дискредитировало его в глазах адмирала12.

Первого мая началась капитуляция Германии. Монке, командир полка СС, которому Гиммлер доверил охрану Берлина, был схвачен русскими во время бегства из бункера. В десять часов вечера по берлинскому радио было официально передано сообщение о смерти Гитлера. Кессельринг в Северной Италии капитулировал 2 мая; гауляйтер Гамбурга Кауфман вопреки полученному приказу пропустил в город британские войска, и загнанный в угол Дёниц сдался Монтгомери без дальнейших консультаций с Гиммлером.

Гиммлер тем временем продолжал изображать из себя лицо, облеченное властью, и надо сказать, что устроенная им демонстрация все еще выглядела весьма внушительно. В сопровождении эскорта солдат СС он разъезжал повсюду на своем «мерседесе» как какой-нибудь средневековый феодал. Гиммлер как раз готовился последовать за Дёницем в Фленсбург, расположенный на границе Шлезвиг-Гольштейна и Дании, когда ему поступило неожиданное предложение от Леона Дегреля – командира бельгийских и французских фашистов в Ваффен-СС, бежавшего с русского фронта с остатками своего отряда. Судя по всему, Дегрель решил выслужиться перед Гиммлером, который, хотя и заявлял, что не желает знать изменника, был не прочь пополнить свое поредевшее войско за счет его людей13.

В конце концов Гиммлер согласился встретиться с Дегрелем в Маленте, неподалеку от Киля, но командир бельгийцев перехватил рейхсфюрера СС по дороге. Гиммлер в защитном шлеме ехал на своей машине во главе колонны «мерседесов» и грузовиков. В Маленте они остановились, однако Дегрелю было уже почти нечего предложить своему начальнику: его укомплектованные бельгийцами отряды СС бежали в Данию. Гиммлера, впрочем, волновало только одно – не отстать от Дёница, и Дегрель последовал за ним на север во Фленсбург.

На подъезде к Килю началась дневная бомбежка. Гиммлер сохранял спокойствие и кричал: «Дисциплина, господа, дисциплина!» – в то время, как сопровождавшие его эсэсовцы – и мужчины, и женщины – попадали в грязь, чтобы укрыться от осколков. После налета офицеры со своими помощниками повернули назад, а Дегрель сбежал. Он отправился на север через Киль, а Гиммлер со своей группой двинулся на поиски более безопасной дороги во Фленсбург.

В ту же ночь к Гиммлеру присоединился Вернер Бест из Дании14. Они вместе ехали в «мерседесе» Гиммлера и разговаривали. Из-за воздушных налетов им приходилось часто останавливаться, поэтому во Фленсбург Гиммлер прибыл только утром 3 мая.

В разговоре с Бестом Гиммлер подбирал слова тщательнее обычного. За последние шесть месяцев, признавал он, Гитлер сильно изменился и попал под влияние Бормана. Он отдавал невыполнимые приказы и отказывался даже думать о заключении мира. При этом Гиммлер был абсолютно уверен, что, если бы ему удалось поговорить с Эйзенхауэром хотя бы полчаса, он бы смог убедить его объединиться с Германией, чтобы разгромить русских захватчиков. При расставании Бест сказал, что перед тем, как встретиться с Дёницем, он собирается еще раз пересечь датскую границу.

«А что собираетесь делать вы, рейхсфюрер?» – спросил Бест.

«Пока не знаю», – был ответ. Гиммлер, впрочем, попросил Беста захватить с собой женщин – членов СС, чтобы они могли помыться и поесть, прежде чем вернутся к своим обязанностям.

Еще сильнее нерешительность Гиммлера проявилась во время его разговоров со Шверином фон Крозигом, который сменил Риббентропа на посту министра иностранных дел и тоже находился во Фленсбурге15. В штаб-квартире нового фюрера Гиммлер оказался ненужным, и это повергало его в отчаяние.

«Что со мной будет, граф Шверин?» – вопрошал он.

Но Шверин фон Крозиг не знал ответа на этот вопрос. На тот момент Германия вряд ли нуждалась в услугах министра иностранных дел, не говоря уже о безработных рейхсфюрерах. Единственным полезным делом, которое приходило ему на ум, была эвакуация немцев с востока обратно в Германию, однако, чтобы организовать это, требовалось немало сил и энергии. Тем не менее фон Крозиг попытался серьезно ответить на вопрос рейхсфюрера.

«На мой взгляд, у вас есть три пути, – сказал он. – Первый – сбрить усы, надеть парик и темные очки и попытаться исчезнуть. Но полагаю, вас все равно поймают, и тогда вас ждет бесславный конец. Второй путь – застрелиться, хотя, как христианин, я не могу вам этого советовать; решение вам придется принимать самому. Я бы рекомендовал третий путь: поезжайте в штаб Монтгомери и скажите: «Я – Генрих Гиммлер и хочу взять на себя всю ответственность за деятельность СС». Что будет потом? Кто знает… Но если это означает конец, вы, по крайней мере, умрете с честью».

Но Гиммлера этот вариант не прельщал, поэтому он решил остаться при правительстве Дёница в Плоене. Ему, однако, было трудно смириться с лишением всех званий и должностей, да и его свита все еще насчитывала около 150 штабных офицеров и помощников. Ни Дёниц, ни Гиммлер не знали всех условий отставки рейхсфюрера: офицер фельдсвязи не сумел доставить завещание Гитлера его преемнику, а Борман – как все тогда считали – был убит при попытке к бегству в ночь на 1 мая.

Если бы Дёниц мог прочесть тщательно сформулированное завещание, он бы, по крайней мере, знал, какие чувства питал фюрер к своим бывшим министрам. «Своими тайными переговорами с врагом, которые велись без моего ведома и одобрения, своими незаконными попытками захватить власть в государстве и своим предательством по отношению ко мне лично они опозорили нашу страну и весь народ», – писал фюрер о Геринге и Гиммлере. Увы, Дёниц знал только то, что могли рассказать ему тяжело раненный Грейм, его преданный пилот Ханна Рейтч и Геббельс, телеграммой сообщивший наследнику фюрера о распределении основных государственных постов, которые ни он, ни Борман так и не удосужились занять.

Дёниц стремился к одной цели: насколько возможно дистанцироваться пугающего прошлого и капитулировать таким образом, чтобы сохранить статус адмирала флота, поэтому иметь в своем кабинете человека с такой репутацией, как у Гиммлера, ему не хотелось. С другой стороны, обстоятельства не позволяли Дёницу совершенно его игнорировать, поэтому он в конце концов смирился с присутствием Гиммлера за столом заседаний, хотя и без назначения на какую-либо должность.

Четвертого мая, при обсуждении требования Монтгомери о безоговорочной капитуляции, Гиммлер вслед за другими советниками Дёница высказал свою точку зрения. Он считал, что германские войска в Норвегии должны сдаться шведам, чтобы избежать русского плена. Гиммлер также полагал, что, если без боя вывести войска с территорий, находящихся за пределами Германии, можно будет добиться некоторых дополнительных уступок. Однако Шелленберг, курсировавший между Швецией, Данией и Германией в надежде договориться о мирном выводе немецких войск из Скандинавских стран, по возвращении из своего опасного путешествия обратился не к Гиммлеру, а к Дёницу и Шверину фон Крозигу. Пятого мая Шелленберг снова отправился в Данию, даже не попрощавшись с Гиммлером, который больше не представлял для него интереса.

В тот же день, 5 мая, Гиммлер собрал своих лидеров и советников, включая обергруппенфюрера СС Олендорфа из службы безопасности, обергруппен– фюрера СС фон Вейрша из тайной полиции и обер– группенфюрера и генерала войск СС фон Херфа. На совещании также присутствовали Брандт и Гебхардт, бросивший своих пациентов в Гогенлихене на милость русских. Выступая перед ними, Гиммлер торжественно провозгласил свою политическую линию, которая оказалась настолько оторвана от действительности, что в нее даже трудно было поверить. Он заявил, в частности, что не сдастся и не покончит с собой. Вместо этого Гиммлер планировал создать новое правительство СС в Шлезвиг– Гольштейне, чтобы вести с западными державами независимые мирные переговоры. Закончилось собрание раздачей государственных должностей и министерских портфелей людям, которым предстояло стать его партнерами в основании нового нацистского режима.

Но этим поистине наполеоновским планам не суждено было осуществиться. Гиммлер получил отставку дважды: сначала от Гитлера, а потом, 6 мая, и от Дёница, который лично вручил ему такое письменное уведомление:

«Дорогой герр рейхсминистр!

Учитывая сложившуюся ситуацию, я решил освободить вас от занимаемых должностей министра внутренних дел, члена правительства, главнокомандующего Резервной армией и шефа полиции. Все ваши должности упразднены. Благодарю вас за службу рейху».

Наряду с Гиммлером Дёниц также освободил от должности Геббельса, который давно покончил с собой, а также других гитлеровских министров, которые вызывали стойкие ассоциации с мрачным нацистским прошлым16. Он также приказал твердолобым нацистам из СС прекратить сопротивление.

Но и после этого Гиммлер никуда не уехал. Вместе со своим штабом, охраной и техникой он то и дело появлялся в Фленсбурге, словно чудовищный призрак, лишившийся своих владений. Шверину фон Крозигу Гиммлер сказал, что собирается скрыться, но при этом упрямо надеялся сохранить личную власть. Ради этого он даже встречался с командующим германскими войсками в Шлезвиге и Дании фельдмаршалом Эрнстом Бушем в надежде найти в его лице союзника, но Буш думал только о капитуляции, и Гиммлер ни с чем вернулся во Фленсбург к своему изрядно поредевшему штабу.

Восьмого мая Гиммлер сократил свою автоколонну до четырех машин и сделал первый шаг к самоуничтожению, сбрив усы, однако он пока не знал точно, куда направить свои стопы, – рейхсфюрер СС был слишком известной личностью и мог быть узнан в любом месте и в любой момент. Олендорф советовал ему сдаться и ответить за преступления свои и СС, но он все еще надеялся найти убежище в Арользене у своего друга принца Вальдека, генерала-аристократа, разместившего в своем поместье один из отделов СС17.

Наконец, 10 мая Гиммлер вместе с остатками своей свиты покинул Фленсбург и направился в Марне, что на восточном побережье Шлезвиг-Гольштейна18. Дорога заняла почти двое суток, так что ночевать приходилось на открытом воздухе или в зданиях железнодорожных станций. Гиммлер мог думать только о двух вещах: как спасти положение и договориться с союзниками и что делается с его семьями на юге.

Наконец четыре машины добрались до устья Эльбы. Дальше они ехать не могли – ширина водного пространства, которое им предстояло преодолеть, составляла здесь почти пять миль. Беглецы, которые теперь мало чем отличались от сотен тысяч оставшихся без крова немцев, неохотно бросили автомобили и переправились через Эльбу – за 500 марок их вместе с другими беженцами перевезли на рыбацкой лодке. Теперь им оставалось только идти. Они ночевали в крестьянских домах, а днем делали несколько миль пешком. Утром 21 мая они, наконец, оказались в Бремерверде, на расстоянии более ста миль от Фленсбурга.

В состав группы входили Кирмайер, Брандт, Олендорф, Карл Гебхардт, полковник Вернер Гротманн и майор Махер. Все знаки отличия со своей формы они, разумеется, сняли и выдавали себя за бывших сотрудников тайной военной полиции, которые пробираются в Баварию. Гиммлер в качестве дополнительной маскировки завязал глаз и стал похож на пирата. Кроме того, у него был пропуск на имя Генриха Гитцингера – человека, приговоренного Народным судом к смертной казни, чьи документы Гиммлер на всякий случай сохранил.

В Бремерверде беглецы узнали, что им нужны специальные проездные документы, чтобы пройти через выставленный британским военным командованием контрольно-пропускной пункт. Было решено, что Кирмайер официально обратится к британцам за соответствующим разрешением; когда же он войдет в комендатуру, кто-то из группы будет ждать снаружи и, если Кирмайера арестуют, сразу предупредит Гиммлера. Поскольку тайная военная полиция была внесена британской армией в особый список, Кирмайера действительно задержали. Когда он не вернулся, Гиммлер с остальными своими спутниками скрылся.

Капитан Том Селвестер был начальником фильтрационного лагеря номер 031, который базировался неподалеку от Люнебурга19. В те майские дни огромное количество бывших солдат немецкой армии пытались пробраться домой. На контрольно-пропускных пунктах, расставленных британцами на всех дорогах, их задерживали для проверки документов и, если возникали какие-то сомнения, препровождали для производства полного дознания в фильтрационные лагеря. Там задержанных по очереди направляли к коменданту, который выслушивал их объяснения. Потом задержанных обыскивали, аккуратно регистрируя все их имущество.

В два часа дня 23 мая патруль доставил в лагерь номер 031 группу подозрительных лиц, задержанных на контрольно-пропускном пункте на мосту около Бремерверде. Как обычно, их поставили в очередь к кабинету, однако уже около четырех часов капитану Селвестеру доложили, что трое из группы требуют немедленной встречи с командующим офицером. Капитан Селвестер был заинтригован и приказал привести этих троих. Вот как он описывает их встречу:

«Первым в мой кабинет вошел невысокий, изможденный человек в потрепанной одежде и с черной повязкой на левом глазу; следом появились еще двое – оба высокие, с военной выправкой, один пропорционально сложенный, а другой – худощавый. Тот, что был хорошо сложен, слегка прихрамывал при ходьбе. Мне эти люди показались подозрительными, поэтому я приказал одному из сержантов запереть их в соседней комнате и никого к ним не пускать без моего разрешения. Когда их вывели из моего кабинета, невысокий снял с глаза повязку и надел очки. Я сразу его узнал, а он тихим голосом представился: «Я – Генрих Гиммлер».

Капитан Селвестер тотчас же вызвал вооруженную охрану и послал за офицером разведки. Когда он прибыл, Гиммлера попросили расписаться на листе бумаги, чтобы сравнить его подпись с образцом, имевшимся в их документах. Сначала Гиммлер ответил отказом, решив, что его автограф понадобился британским офицерам в качестве редкостного сувенира, и согласился поставить свою подпись только при условии, что после сравнения почерка бумагу сразу же уничтожат.

Следующим этапом был обыск заключенного; вот как описывает его капитан Селвестер:

«Я лично обыскивал его, передавая каждый предмет одежды моему сержанту, который еще раз все внимательно осматривал. У Гиммлера были при себе документы на имя Генриха Гитцингера. В пиджаке я обнаружил небольшую латунную коробочку, похожую на патронную гильзу; в ней лежал маленький стеклянный пузырек. Я понял, что это такое, но все-таки спросил Гиммлера о содержании пузырька, на что он ответил: «Это мое лекарство. От болей в желудке». Я нашел еще одну такую же латунную коробочку, но без пузырька, и пришел к заключению, что он может быть спрятан где-то на теле заключенного. Мы обыскали всю одежду Гиммлера, осмотрели все отверстия на теле, расчесали волосы и обследовали все места, где можно что-нибудь спрятать, но так ничего и не нашли. На данном этапе мы не просили его открыть рот, так как я полагал, что если пузырек находится во рту и мы попытаемся его изъять, то тем самым можем спровоцировать ответные действия, о которых потом пожалеем. Тем не менее я приказал принести бутерброды с сыром и чай для Гиммлера в надежде увидеть, если он будет что-нибудь вынимать изо рта. Я внимательно следил за ним, пока он ел, но не заметил ничего необычного».

Тем временем в штаб Второй армии было послано сообщение об аресте Гиммлера. Пока капитан Селвестер ждал приезда из Люнебурга старшего офицера разведки, он предложил Гиммлеру переодеться в форму британской армии. Другой одежды у него не было, но когда Гиммлер увидел, что ему предлагают надеть, то сразу отказался – видимо, он боялся, что его сфотографируют во вражеской форме и опубликуют фотографию в прессе. Он согласился надеть лишь рубашку, кальсоны и носки, поэтому ему дали армейское одеяло, чтобы он мог в него завернуться.

Капитану Селвестеру не давала покоя мысль о пропавшем пузырьке. Он постоянно следил за Гиммлером. Этот странный человек возбуждал в нем любопытство.

«Все время, пока Гиммлер находился на моем попечении, он держался очень спокойно и вежливо, очевидно понимая, что выхода нет. Он охотно поддерживал разговор и временами казался даже веселым. Когда я впервые увидел его, у него был больной вид, но после того, как он поел и помылся (бриться ему не разрешили), он стал выглядеть гораздо лучше. Гиммлер провел в моем лагере примерно восемь часов; при этом он часто спрашивал меня о своих «адъютантах», похоже, он искренне о них беспокоился. Мне трудно было поверить, что передо мной – тот самый Гиммлер, о котором мы столько читали в прессе до и во время войны».

Примерно в восемь часов вечера в лагерь прибыл полковник Майкл Мерфи – начальник разведки из штаба генерала Монтгомери. Он сказал, что должен снова обыскать Гиммлера и его телохранителей. В ответ Гиммлер еще раз назвал свое имя, явно рассчитывая на особое отношение. Он также утверждал, что у него есть послание для генерала Монтгомери. Полковник Мерфи никакого письма не видел.

Кроме пузырька, найденного в подкладке пиджака, другого яда у Гиммлера не обнаружили, и полковник Мерфи принял решение доставить Гиммлера в штаб Второй армии. Его отвезли туда на машине под охраной полковника Мерфи и еще одного офицера разведки. Больше капитан Селвестер его не видел.

Полковник Мерфи пишет:

«Я понимал, что Гиммлер может прятать еще одну порцию яда – скорее всего, во рту или в прямой кишке. Я велел ему одеться, а сам позвонил своему заместителю и приказал прислать врача к коттеджу, который я специально приготовил для таких людей, как Гиммлер».

Гиммлера доставили в следственный центр, расположенный в доме на Ульцнерштрассе, и передали на попечение старшины Эдвина Остина, которому поначалу не назвали имени заключенного. Но по его собственному признанию, которое он сделал на следующий день корреспонденту Би-би-си, Остин узнал Гиммлера, как только тот вошел в комнату20. Он по-прежнему был закутан в армейское одеяло.

Некоторое время назад Остин не сумел предотвратить самоубийство генерала СС Прутцманна, который на его глазах разгрыз зубами ампулу с цианидом. Теперь старшина был полон решимости реабилитировать себя. Указав Гиммлеру на кушетку, он сказал по-немецки:

«Вот ваша кровать. Раздевайтесь».

Гиммлер, казалось, не понимал его. Он недоуменно смотрел на Остина, а потом повернулся к переводчику.

«Он не знает, кто я», – сказал он.

«Знаю, – возразил Остин. – Вы – Гиммлер. Тем не менее вот ваша кровать. Раздевайтесь».

Гиммлер попытался смутить его пристальным взглядом, но старшина спокойно смотрел на него. Гиммлер первым отвел глаза и, сев на кушетку, начал снимать кальсоны.

Прибывшие некоторое время спустя полковник Мерфи и армейский врач капитан С.Дж. Уэллс провели обычный осмотр заключенного. Они все еще подозревали, что у Гиммлера может быть яд. Когда он разделся, они осмотрели все его тело – уши, подмышки, волосы, ягодицы. Потом врач приказал ему открыть рот и, по словам полковника Мерфи, «сразу увидел маленький черный шарик, торчащий между зубами с правой стороны в нижней челюсти».

«Подойтите к свету, – велел врач. – Откройте рот».

Он засунул два пальца в рот заключенного. В этот момент Гиммлер резко отдернул голову и сильно прикусил пальцы врача.

«Он сделал это!» – закричал врач.

Полковник со старшиной бросились на Гиммлера и, повалив на пол, перевернули на живот, чтобы он не смог проглотить яд. Доктор держал его за горло, пытаясь заставить выплюнуть отраву. В течение пятнадцати минут они боролись за его жизнь, давали рвотный порошок, промывали желудок, использовали различные методики искусственного дыхания, но все было тщетно. «Он умер, – рассказывал старшина, – мы накрыли его одеялом и ушли»21.

Через два дня Гиммлера похоронили в неприметном месте в окрестностях Люнебурга. Тело завернули в армейское одеяло, обмотали маскировочной сетью и перевязали телефонным проводом. Тайную могилу Гиммлеру выкопал старшина Остин, который в гражданской жизни был мусорщиком.


Глава VII Раб власти | Знаменосец «Черного ордена». Биография рейхсфюрера СС Гиммлера. 1939-1945 | Приложение А Характеристика Гиммлера в изложении Адольфа Эйхмана