home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Амман

Спустя несколько дней Хани вызвал Ферриса к себе. Роджер прибыл один, снова проехав по тому же изгибу дороги, ведущему к крепости, стоящей на склоне горы. Наверх его сопровождали два сержанта, шедшие так близко, будто они не охранники, а конвоиры. Впервые ему не пришлось ждать в приемной заместителя, его сразу проводили к паше. Что-то происходит, подумал Феррис. Не было никаких признаков того, что Хани был чем-то недоволен. На самом деле на протяжении всех этих дней он вообще ни слова от него не слышал.

Когда Феррис вошел в кабинет, он сразу понял, что дела плохи. В иорданце не было ни капли его привычного лоска. Он зарос щетиной, под глазами темнели круги, будто он не спал несколько ночей подряд. Хани жестом показал ему садиться в кресло по другую сторону стола, а не на диван, как обычно. Он подождал, пока дверь закроют, а потом еще немного, видимо, собираясь с мыслями.

— Мустафа Карами мертв, — холодно произнес иорданец. — Наш человек из Берлина. Его убили неделю назад.

Хани произнес это с нескрываемой яростью. Разочарование, боль, сожаление о потраченных впустую силах. Даже не столько скорбь по потерянной человеческой жизни, сколько по долгой работе многих людей, готовивших операцию, по человеческим жизням, которые мог бы спасти ее успех.

Феррис даже не знал, что и сказать.

— Кто его убил? — наконец спросил он.

— Мы считаем, что это один из его связных в «Аль-Каеде». Они сцапали его в Мадриде. А вот чего мы не понимаем, так это почему его убили, — сказал иорданец, глянув Феррису прямо в глаза. — У тебя есть идеи?

— Абсолютно никаких, — ответил Феррис после паузы, возможно слишком долгой.

— Абсолютно никаких. Это больше, чем простое «нет», и заставляет меня задать следующий вопрос. Зачем люди добавляют слова к простым словам отрицания? Когда можно просто сказать «нет», зачем говорить «абсолютно нет»? Странно, как думаешь?

— О'кей, Хани. Я выскажусь проще. Я не знаю, кто убил Мустафу Карами. Пока я не пришел в ваш кабинет, я не знал, что он мертв.

Хани все еще размышлял о смысле слов.

— В арабском что-то есть, сам знаешь, каждая фраза становится не совсем правдивой. Даже когда говоришь чистую правду. Наш язык — язык поэтов, а не инженеров. Но с английским проще. Это язык, состоящий из «да» и «нет». Если люди что-то добавляют, этому есть причина. Когда кто-то говорит мне: «Откровенно говоря, Хани…» или «Честно говоря, Хани…» — я всегда подозреваю, что мне лгут. Если бы мне хотели сказать правду, то не потребовалось бы этих слов, чтобы усилить фразу. Можно было бы сказать проще. Я прав?

— Да, Хани, вы правы.

— Но тебе я верю, в том, что ты сказал, что не знаешь, почему убили Карами. Откуда бы тебе знать? Если я сам не знаю.

— Спасибо.

— Однако, дорогой, мы это выясним. Это здорово, правда? Я и ты выясним, почему убили Мустафу Карами.

— И как мы это сделаем? — спросил Феррис.

Он занервничал и почувствовал, как сердце начало биться чаще.

— Допросим того, кто это сделал. Испанцы поймали его в Мадриде и передали нам. Его зовут Зияд. Он здесь уже почти неделю. Здесь, в тюрьме, прямо под этим зданием.

— Во Дворце призраков, — сказал Феррис. Иорданцы иногда так называли тюрьму, находящуюся под зданием штаб-квартиры УОР. Говорили, что однажды вошедший в эту тюрьму никогда не выходил обратно таким же, каким был.

— Ерунда, мой дорогой Феррис. Никаких призраков, как и переломанных костей. Ты это знаешь лучше многих. Мы не пытаем людей. Лучший метод допроса — вынудить человека сломаться самого. Позвать шейха, чтобы он почитал с ним Коран. Они ладят с людьми намного эффективнее, чем мы.

— Не тогда, когда информация нужна срочно.

— Нет, дорогой мой Феррис. Терпение особенно необходимо именно тогда, когда ты спешишь. Я вел себя с Зиядом именно так. Когда мы привезли его сюда неделю назад, он орал сквозь натянутый ему на голову мешок, что никогда не заговорит. Да простит его Аллах, он скорее нагадит на усы королю, чем скажет нам хоть слово. Он брыкался и орал, чтобы показать, как круто он будет противостоять тому, что, как он думал, его ожидает. Думаю, он сам хотел, чтобы я начал бить его, чтобы адреналин не покидал его. Но я ушел. Не сказав ему ни слова.

— Ни слова, Хани?

— Ничего. Только молчание. И молитва, в положенные часы. Я вернулся следующим вечером. Он оставался все такой же, но уже не настолько безумный. Я сел позади него в комнате для допросов и смотрел на него, больше часа. Там в коридоре слышны крики, у нас так всегда. Крики записаны на пленку. Он еще немного поболтал, рассказывая, какой он крутой. Как он рад, что убил Карами, потому что это предатель. Он рад. Он кричал это мне. Он ждал пыток, а их все не было. А я ничего не ответил. Лишь помолился перед тем, как уйти. Но не сказал ему ни слова.

— Он был сбит с толку. Вы ранили его чувство собственного достоинства.

— Ты абсолютно прав, Роджер. Это говорит араб в тебе. Зияд считал, что он столь важная персона, что мы будем бить его, как собаку, чтобы выколотить информацию. А мы его игнорировали. Он не может понять этого. Это оскорбление его достоинства, как ты правильно заметил. Вчера вечером я снова пришел и сидел с ним. Он уже не кричал. Я снова сидел позади него, почти вплотную, так, что он мог слышать мое дыхание. Я молчал долго, многие минуты, может, час, может, и больше, не знаю. Наконец он заговорил. Он спросил, буду ли я задавать ему вопросы. Я понял, что теперь он готов к разговору. Он сам просит, чтобы его допросили.

— И что он сказал?

— Ничего, поскольку я все так же не говорил с ним. Я прошептал ему на ухо, что у него большие неприятности. А потом снял мешок с его головы и показал ему фотографию.

— Его матери.

— Конечно. Будь осторожен, прошептал я. И снова ушел. Я хотел, чтобы он провел в пустоте еще двадцать четыре часа. Тогда ему станет просто необходимо исповедаться мне. Сейчас, думаю, он готов к этому. Он снова не спал всю ночь. Да, думаю, сейчас подходящее время. Пойдем проверим?

— Да, — ответил Феррис. Он понимал, что в любом случае у него нет выбора. — Только один вопрос.

— Какой?

— Я могу позвонить в штаб-квартиру, чтобы сообщить им, что Карами мертв?

— Нет, — сказал Хани, печально, по-собачьи посмотрев на Ферриса. — Боюсь, что ты не можешь позвонить в свою штаб-квартиру. Это совершенно неприемлемо.

— Почему? — спросил Феррис.

Хани не ответил. Феррис впервые за все время пребывания в Иордании испугался его. Он пленник Хани, и нет никакого сомнения, что, несмотря на все эти тонкости арабской словесной игры, он убьет его, если сочтет это необходимым.

Хани встал из-за стола и пошел к двери. Адъютанты немедленно сорвались с мест, чтобы помочь ему, но начальник махнул рукой. Охранник в конце коридора почтительно поклонился, когда Хани проходил мимо него. Хани кивнул в ответ, набрал код на электронном замке и открыл массивную дверь. Феррис пошел за ним внутрь. Во Дворец призраков.

За дверью был небольшой лифт, без всяких кнопок. Хани вставил в замочную скважину ключ, и двери лифта открылись. На стене кабины было всего две кнопки, вверх и вниз. Это был личный лифт Хани, на котором он спускался в тюрьму. Они опускались долго. Феррис не понял, то ли лифт двигался медленно, то ли они опустились очень глубоко под землю, но спуск занял почти тридцать секунд. Наконец двери открылись, и Феррис увидел длинный коридор с бетонными стенами и потолком. Пахло сыростью.

В коридоре стояли несколько арабов мощного телосложения. У них был такой вид, что они, казалось, в любую секунду могут застрелить вас, просто из прихоти. Хани подошел к ним и что-то сказал, неслышно для Ферриса. Американец поежился. В этой подземной бездне было холодно. Если не одеться как следует, можно просто замерзнуть. Хани махнул ему рукой, давая знак следовать за ним по коридору. Через каждые десять метров стены коридора прерывались массивными стальными дверьми с крошечными окошками.

— Можешь глянуть, если хочешь, — сказал Хани.

Феррис посмотрел в одно из окошек. Он увидел истощенного человека в нижнем белье. Его глаза были настолько остекленевшими, что нельзя было с уверенностью сказать, жив ли он вообще. Из камеры пахло мочой и нечистотами.

— Сложное дело, с этим, — прокомментировал Хани. — Но он тоже когда-нибудь сломается.

У Ферриса не возникло желания заглядывать в другие камеры. Его нельзя было назвать сентиментальным, да и он уже не раз видел, что способны сделать друзья и союзники Америки с теми людьми, которых они хотят подчинить себе. На общем фоне Хани был вполне умеренным. Но Феррису не хотелось даже находиться здесь. Они дошли до перекрестка коридоров, простиравшихся на сотни метров в каждую сторону, а потом до следующего. Иисусе, подумал Феррис, в эту тюрьму можно засадить половину населения страны.

— Вот мы и пришли, — сказал Хани, когда они дошли до третьего перекрестка.

Он свернул влево. Здесь не было камер, только небольшие комнаты, видимо используемые для допросов. Феррис услышал крик. Мужской голос. Сначала внезапный вопль, будто человеку сломали какую-нибудь кость, потом еще сильнее, будто сломанную конечность принялись вертеть туда-сюда. Феррис не знал, настоящий это крик или записанный на пленку. Пауза, потом следующий пронзительный вопль и тирада на арабском, плачущим, умоляющим голосом.

Хани открыл дверь и жестом показал Феррису на стул. Перед ними было зеркальное стекло, за которым и находилась комната для допросов, ярко освещенная люминесцентными лампами, закрепленными на потолке. Там стояли стол и два стула. Стены покрашены в синий цвет. Вот оно. Синий отель. В той части комнаты, где находился Феррис, был небольшой динамик, передававший звук из-за стекла.

— Хорошо, что ты знаешь арабский, — сказал Хани. — А то было бы трудновато тебе все переводить.

Хани перешел в другую часть комнаты, взял стул и поставил его спинкой к стене, метрах в десяти от другого. Спустя секунду дверь в комнату открылась, и двое конвоиров ввели заключенного. Он был небрит и изнурен бессонными ночами, но видимых признаков повреждений у него не было. Конвоиры усадили его и привязали его руки и ноги к металлическому каркасу стула, а потом вышли. Заключенный посмотрел на Хани почти что жалобно.

Феррису хотелось, чтобы Хани сказал хоть что-нибудь, но иорданец безмолвствовал.

— Чего вы от меня хотите? — спросил заключенный. Потом он повторил это еще раз, чуть не плача.

Хани продолжал молчать.

Прошло несколько минут. Заключенный затравленно глядел на Хани. По его щекам катились слезы. Потом он сглотнул, чтобы подавить свои всхлипывания.

— Чего вы хотите? — взмолился он.

Хани наконец-то решил ответить:

— Скажи мне, Зияд, зачем ты убил Мустафу Карами?

Он произнес это тихо и мягко. Из коридора продолжали доноситься непрекращающиеся крики.

— Потому что он предатель, — ответил заключенный. — Потому что он предатель. Потому что он предатель.

Хани молчал. Тишина в камере нарастала и давила, как вода, которая сдавливает голову ныряльщика, когда он погрузится слишком глубоко. Спустя минут десять Зияд совсем отчаялся и заговорил снова:

— Пожалуйста. Это правда. Мустафа Карами был предателем.

— Но, Зияд, откуда ты знаешь, что Мустафа был предателем? — спросил Хани почти что насмешливо.

— Вы меня разыгрываете. Вы сами знаете!

— Это не розыгрыш. Скажи.

— Потому, что он работал на американцев. Он был предателем, работал на американцев.

Хани помолчал, записывая его слова.

— А почему ты уверен в этом? — спросил он своим обволакивающим голосом, из которого нельзя было вырваться, как из сна.

— Вы знаете ответ. Знаете, знаете.

— Конечно, знаю, но хочу услышать это от тебя. Ты важный человек. Я должен услышать ответ от искреннего человека, которого я уважаю. Такого, как ты.

— Спасибо, сиди. Мы уверены в том, что он предатель, поскольку он был на связи с их человеком, Хуссейном Амари. Который работает на американцев, в Индонезии. Вот так мы и узнали, что Карами работал на американцев.

— Да, американцев, — повторил Хани. Его глаза сузились от ярости. — Но откуда вы узнали?

— Мы узнали, что Карами вышел на связь с Амари. Сначала все было наоборот. Амари позвонил Карами. Карами даже спросил нас об этом. Кто этот Хуссейн Амари? Зачем он мне позвонил? Но потом мы узнали, что Карами вышел на связь с Амари. Он хотел помочь Амари отправиться в Европу, чтобы встретиться с кем-нибудь из нас. Он спрашивал о ком-то по имени Сулейман. Вот тогда мы и поняли, что вы и американцы пытаетесь внедрить его в нашу сеть. Это был ваш план. Вы хотели использовать Карами, чтобы кто-то получил доступ к нашим тайнам, самым важным. Мы поняли, что нельзя доверять Карами. Что он работает на американцев. И на вас.

Хани поглядел на заключенного. Феррис видел, насколько он напряжен и старается держать себя в руках.

— А почему же вы не убили Амари? — спросил Хани.

— Мы пытались, но не смогли найти его. Он исчез. Американцы умные. Они спрятали его. Они очень умные, эти американцы. Но они — слуги шайтана, и Аллах покарает их.

Хани посмотрел на зеркальное стекло, туда, где, как он знал, сидит Феррис.

— Да, — спокойно сказал он. — Американцы очень умны.

Затем он встал со стула и вышел из комнаты. В его походке была скрытая угроза, как у профессионального боксера, идущего к рингу.

Он открыл дверь и вошел в отделение для наблюдателей, где сидел Феррис. Может, он пристрелит меня прямо здесь, подумал Феррис. Но Хани стоял со сжатыми кулаками. Не для того, чтобы причинить ему вред, а чтобы сдержать эмоции.

— Я больше и слышать вас не желаю, — сказал он слегка дрожащим голосом. — У нас был хороший и тщательно разработанный план относительно Карами. Он был бы отличным информатором и для нас, и для вас. Возможно, он даже дал бы нам возможность проникнуть туда, куда мы стремимся. А теперь мы потеряли его, из-за вашей лжи и глупости.

Он глянул на Ферриса, все еще не отойдя от шока. Как эти американцы могут быть столь тупы? Он покачал головой. Хватит. Развернувшись к двери, он вдруг остановился и снова посмотрел на Ферриса:

— Я знаю, что вы делаете. На арабском это называется такия. Со времен Пророка. Ложь, необходимая, чтобы защитить себя от неверных. Они же неверные, поэтому им можно лгать, если это необходимо. Именно это и сделали ты и Эд Хофман по отношению ко мне, со всеми вашими уловками. Такия. Но вы очень сильно ошиблись.

— Мне очень жаль, — сказал Феррис.

— Ни слова больше, мистер Феррис. Если вы скажете мне еще хоть слово, я вас убью.

Хани снова развернулся к двери и вышел, оставив Ферриса одного в этой мерзкой преисподней в глубинах горы.

Глядя сквозь зеркальное стекло, Феррис видел, как конвоиры отвязали заключенного Зияда от стула и увели его. Теперь, когда он сломался, они используют его по полной. Все контакты, которые когда-либо у него были, вплоть до каждого горшка, на который он когда-либо садился. Но американцы уже ничего не узнают об этом.

Феррис ждал. Интересно, придет за ним кто-нибудь или он так и останется здесь, став еще одной человеческой развалиной, гниющей в этих подземельях? Через некоторое время за ним пришли двое солдат. Те же, которые сопровождали его, когда он только приехал. Они повели его другой дорогой, по грязным и плохо освещенным коридорам, воняющим дерьмом. Из камер доносились крики. Крики боли или крики людей, столь долго здесь находящихся, что это свело их с ума.

Наконец они дошли до старого лифта с распашными дверьми, большого, в который, казалось, можно загнать отару овец. Лифт для заключенных, понял Феррис. Пахнущий мочой людей, обгадившихся от страха, когда они спускались в обитель мертвецов.

Лифт медленно поехал вверх, лязгая. Охранники открыли дверь, и Феррис снова увидел перед собой грязь и хлам, смрад тюрьмы и редкие лица людей в мертвенном люминесцентном свете. Его подвели к двери, закрытой на засов. Заключенный принялся о чем-то умолять Ферриса, думая, что это иностранец, который сможет спасти его. Охранники открыли дверь и толкнули Ферриса наружу. На город уже спустилась ночь, черная, безлунная.

Джип Ферриса стоял на другой стороне дороги. Включая зажигание, он был почти готов к тому, что машина взорвется. Нет, это не в стиле Хани. Феррис поехал в посольство. Приехав, он отправил Хофману сообщение по специальному каналу связи, а затем, спустя час, быстро переговорил с начальником отдела по спутниковому телефону. Хофман был разочарован, но каяться явно не собирался.


На следующее утро Феррис отправился в Вашингтон. По дороге в аэропорт он заехал к Алисе, разбудив ее. По его виду она сразу поняла, что произошло что-то ужасное.

— Что случилось, дорогой? — спросила она. Алиса впервые так назвала Ферриса.

— Неприятности по работе. Они хотят, чтобы я слетал домой и поговорил с людьми из Госдепартамента.

— У тебя неприятности? Ведь случилось что-то ужасное, так? Я это чувствую.

Он посмотрел на пряди волос соломенного цвета, свисающие поверх ее сонного лица.

— Ничего особенного. Но мне придется разобраться с этими проблемами. И поговорить с женой.

Она кивнула:

— Когда вернешься?

У Ферриса дернулось лицо, и он перенес вес тела с раненой ноги. Он не знал, когда он вернется. Если Хани говорил всерьез, то возможно, что и никогда.

— Как только смогу, — ответил он. — Я позвоню тебе оттуда сразу же, как смогу. Хорошо?

— Конечно. Если ты действительно собираешься вернуться.

Он даже не знал, что ответить. По его опыту, клятвы в верности обычно произносились именно тогда, когда возникали сомнения в чьей-то искренности. Все лишние слова говорят о неискренности, вспомнил он фразу Хани.

— Я не хочу покидать тебя, — сказал он, вложив в каждое слово все свои чувства по отношению к ней.

— О Роджер! — ответила она, качая головой. В ее глазах стояли слезы. — Пообещай мне кое-что. Если ты решишь, что у нас все не всерьез, честно скажи мне об этом. Я не хочу, чтобы мне причиняли боль. Сейчас я живу хорошо и счастливо и не хочу снова стать несчастной.

— Я никогда не причиню тебе боль, — ответил Феррис.

Она кивнула, разворачиваясь к нему спиной. Так вот как это бывает, подумал Феррис, глядя, как Алиса уходит. Это безнадежное чувство и есть любовь?


Глава 9 | Совокупность лжи | Глава 11