home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Берлин

Спустя четыре дня после взрыва заминированного автомобиля в Милане Роджер Феррис отправился в Берлин вместе с шефом иорданской разведки Хани Саламом. На базе в Аммане творился настоящий хаос: весь седьмой этаж стоял на ушах, крича и требуя хоть какой-то информации о подрывниках в Милане, которую директор смог бы представить президенту. Ну, да в штаб-квартире всегда вопят по любому поводу, подумал Феррис. Поездка с Хани куда важнее. И на этот раз он был прав.

Феррис слышал много историй о могуществе иорданского разведывательного ведомства. Но до поездки в Берлин ему еще не приходилось видеть его сотрудников в деле. Вербовка планировалась и готовилась месяцами, но на стадии выполнения оказывалась проще пареной репы. Проблема, имеющая единственное решение. Феррис не задумывался о том, сколь много сложных деталей не попадало в поле его зрения, лабиринт выглядел столь совершенным, что не приходило в голову спросить, не является ли он частью другого, куда более сложного. Путь к выходу был ярко освещен, так что вы даже и не думали о том, не вход ли это куда-то еще.

Они отправились в многоквартирный дом в восточном пригороде Берлина. Бледное октябрьское солнце придавало облакам металлический отблеск, квартал был окрашен в цвета грязно-коричневой штукатурки, масляных луж на выбоинах в асфальте и старых ржавых «трабантов», припаркованных у бордюра. Вдалеке посреди улицы несколько мальчишек турецкой внешности пинали футбольный мяч, доносился шум машин с Якобштрассе, находившейся в квартале отсюда. Кроме этого ничто не нарушало тишину. Впереди виднелся квартал мрачных многоквартирных домов, построенных десятилетия назад для рабочих близлежащего завода. Теперь они стали городскими руинами, пристанищем иммигрантов, незаконных поселенцев и немногих стареющих немцев, слишком оцепеневших или деморализованных, чтобы переехать отсюда. Из немногих открытых окон доносились запахи еды, но не шницелей и капусты, а чеснока и дешевого оливкового масла.

Феррис был ростом под метр восемьдесят, с блестящими черными волосами и мягкими чертами лица. Он часто улыбался, а искорка в его глазах создавала впечатление интереса даже тогда, когда этого и близко не было. Единственным изъяном в его внешности была хромота, результат ранения, случившегося полгода назад, когда в его машину, ехавшую к северу от Балада в Ираке, выстрелили из РПГ. Феррису повезло. Ногу изрешетило осколками, но он выжил в отличие от агента-иракца, который вел машину. Все говорят, что настоящие разведчики — неприметные люди, которых трудно выделить из толпы в людном месте. С этой точки зрения Феррис выбрал себе неправильную профессию. Он был жаден до нового и нетерпелив, всегда ища того, чего у него еще не было. И это тоже делало его заметным.

Он шел позади Хани и Марвана, его помощника. Аккуратно перешагивая через всевозможный хлам, рассыпанный вокруг переполненного мусорного бака, они направились к черному ходу. Стена была испещрена причудливо выписанными буквами граффити на смеси немецкого и турецкого языков. Слово рядом с дверью, похоже, означало «Аллах». А может, «АББА». Хани приложил палец к губам и показал на окна на третьем этаже. Сквозь коричневые занавески пробивался свет. Их цель дома, ничего странного. Люди Хани следили за квартирой несколько месяцев, и они не были склонны ошибаться.

Хани Салам был худощавым, элегантно одетым иорданцем с блестящими черными волосами, слишком черными для человека, которому уже под шестьдесят, но седина в усах выдавала его возраст. Он возглавлял Управление общей разведки — так называли иорданское разведывательное ведомство. Властный, учтиво говорящий мужчина; люди обычно почтительно обращались к нему, называя его Хани-паша. Феррис поначалу считал его опасным, но после пары недель общения стал воспринимать как эстрадного певца Дина Мартина, только в арабском обличье. Хани Салам был крут, от сверкающих ботинок и до дымчатых темных очков. Как и большинство преуспевающих людей на Востоке, он вел себя сдержанно и даже несколько застенчиво. Его изящные манеры напоминали британские, знакомые Феррису по семестру, давным-давно проведенному на стажировке в Сандхерсте. Но фундаментом характера этого человека был дух вождя племени бедуинов, великодушного, но скрытного. Такие люди никогда не расскажут вам всего, что они знают.

Однажды, когда Хани впервые показывал Феррису штаб-квартиру УОР в Аммане, он пошутил насчет того, что иорданцы так боятся его, что называют его ведомство «подноготной фабрикой».

— Сам понимаешь, эти люди очень глупы, — сказал он тогда, отмахиваясь.

Конечно же, он не позволял своим людям выдирать у заключенных ногти. Это не срабатывает. Ведь такие пленники скажут все, что угодно, чтобы только прекратить боль. Хани не обращал внимания на то, что его считают кровожадным, ему куда больше не понравилось бы, если бы о нем подумали, что он плохо работает. Во время того первого визита Хани рассказал Феррису, как они обращаются с пленниками из «Аль-Каеды». Они держат этих молодых мужчин пару дней без сна в «синем отеле», как называют иорданцы комнату для допросов, а затем показывают им фотографию кого-нибудь из родителей, братьев или сестер. Часто уже этого бывает достаточно. Мысли о семье могут сделать с человеком то, чего не сделает тысяча ударов надзирателя, уверял Хани. Они ослабляют волю к смерти и пробуждают волю к жизни.

Люди из Лэнгли всегда называли Хани профессионалом. Было, конечно, в этом что-то от снисхождения, как у белых людей, называющих внятно говорящего негра человеком с грамотной речью. Но похвалы в адрес Хани маскировали тот факт, что Управлению приходилось полагаться на этого человека больше, чем следовало. В качестве нынешнего главы иорданского отделения Феррис должен был установить постоянные взаимоотношения с главой союзнической службы. И когда пару дней назад Дин Мартин собственной персоной в личной беседе предложил ему участвовать в операции в Германии, это стало большим шагом вперед. Бумагомаратели ближневосточного отдела считали, что ему следует оставаться на рабочем месте и отвечать на все телеграммы относительно взрыва в Милане, но вмешался Эд Хофман, начальник отделения.

— Они идиоты, — сказал он про подчиненных, пытавшихся воспрепятствовать поездке Ферриса. И попросил Ферриса позвонить по окончании операции.


Иорданец аккуратно открыл дверь черного хода и махнул рукой Феррису и Марвану, чтобы они проходили внутрь. В коридоре было темно, стены пахли плесенью. Идя на цыпочках в своих кроссовках «Джермин Стрит», Хани начал подниматься по бетонным ступенькам лестницы. Единственным звуком был лишь свист в его прокуренных легких. Марван пошел следом. Он больше походил на уличного громилу, которому приказали привести себя в порядок, чтобы не шокировать Ферриса. Шрам на правой скуле у самого глаза, поджарое и жесткое тело, как у бродячего пса из пустыни. Феррис последовал за ним. Хромота была почти незаметна, но нога все равно болела.

У Марвана был с собой автоматический пистолет, его очертания угадывались под курткой. Когда они поднимались по лестнице, Марван осторожно вынул оружие из кобуры. Все трое держались рядом и шли практически в ногу. Хани замер, услышав звук открывающейся двери этажом выше, и повернулся к Марвану. Тот кивнул и прижал руку с пистолетом к бедру. Но это оказалась всего лишь старая женщина-немка, отправившаяся за покупками с сумкой-тележкой в руках. Она прошла мимо троих стоявших на лестнице мужчин, даже не посмотрев на них.

Хани снова двинулся вверх по лестнице. Все, что он сказал Феррису в Аммане, — это то, что они многие месяцы готовили операцию.

«Пошли, посмотришь, как я спущу курок», — сказал он тогда. Феррис не знал, собираются ли Хани и Марван в самом деле кого-нибудь застрелить. С технической точки зрения это было бы незаконно, но в штабе не будут беспокоиться, если он напишет свой доклад в правильном ключе. Они уже перестали быть привередливыми в такого рода делах. Америка ведет войну. А законы военного времени отличаются от обычных. По крайней мере, Хофман всегда высказывался именно так.

Когда они дошли до третьего этажа, иорданец жестом приказал им остановиться. Достав из кармана мобильный, он приложил его к уху и прошептал что-то по-арабски. Затем кивнул, и все трое тихо подошли к двери квартиры с номером «36». Хани знал, что в этот день Мустафа Карами будет дома. На самом деле он знал об этом человеке почти все — работа, привычки, одноклассники по школе в Зарке, семья, оставшаяся в Аммане. В какую мечеть в Берлине он ходит молиться, какими номерами мобильных пользуется, какая хавала посылает ему средства из Дубай. Самое главное, он знал, когда именно Мустафа Карами побывал в Афганистане и вступил в «Аль-Каеду», кто из членов организации выступает его доверенным лицом и кто с ним на связи. Хани, так сказать, изучил его с головы до ног, и теперь настала пора экзамена по курсу.

Когда Хани приблизился к двери, Марван поднял пистолет. Феррис стоял в тени в паре метров позади. У него под пальто в нагрудной кобуре тоже был пистолет, и сейчас он положил правую руку на его рифленую металлическую рукоять. Из другой квартиры, этажом выше, донеслись едва различимые звуки арабской музыки. Хани поднял руку, давая сигнал готовности. Затем он один раз громко стукнул в дверь, сделал паузу и постучал еще.

Дверь со скрипом открылась. «Простите?» — буркнул кто-то по-немецки. У Карами на двери была цепочка, и он обеспокоенно смотрел наружу. Увидев незнакомые лица, он попытался захлопнуть дверь, но Хани молниеносно подставил ногу, помешав ему.

— Привет, Мустафа, друг мой, — сказал Хани по-арабски. — Аллах велик. Мир тебе.

Марван поставил ногу так, чтобы при необходимости вышибить дверь.

— Что вам нужно? — раздался голос из квартиры. Цепочка на двери все еще была на месте.

— Я знаю человека, который хочет поговорить с тобой, — сказал Хани. — Возьми телефон, пожалуйста. Это всего лишь телефон, не бойся.

Он медленно передал мобильный телефон сквозь приоткрытую дверь. Поначалу Карами даже не прикоснулся к нему.

— Возьми телефон, дорогой, — тихо сказал Хани.

— Зачем? Кто мне звонит?

— Поговори со своей матерью.

— Что?

— Поговори со своей матерью. Она хочет услышать тебя, хотя бы по телефону.

Молодой араб приложил трубку к уху и услышал голос, которого не слышал уже три года. И не сразу понял, что ему говорят. Мать сказала, что гордится своим сыном и всегда знала, что он преуспеет в жизни, даже тогда, когда он был мальчишкой-школьником в Зарке. А сейчас он делает великое дело. Он прислал ей деньги, холодильник и даже новый телевизор. С этими деньгами она сможет найти новую квартиру, где будет сидеть в кресле, глядя на закат над холмами. Она так гордится тем, что он достиг успеха. Благодарение Аллаху, он отличный сын. Мечта матери, благословение Аллаха. Она плакала. Когда она попрощалась с ним, Мустафа тоже расплакался. От счастья, что услышал мать, и от ужаса, что его все-таки поймали.

— Ты — мечта твоей матери, — сказал Хани.

— Что вы с ней сделали? — спросил Мустафа, вытирая слезы. — Я не делал ничего из того, о чем она говорила. Вы ее разыграли.

— Разреши мне войти, и мы поговорим.

Мустафа замешкался, словно ища пути к бегству, но понял, что он теперь полностью во власти Хани. Отцепив цепочку, он открыл дверь. Трое мужчин вошли в квартиру. Мрачная комната, ни следа мебели и отделки, только матрас у стены и молитвенный коврик в стороне, обращенной к Мекке. Худощавое тело Мустафы обмякло и согнулось, словно брошенная одежда.

— Чего вы хотите? — спросил он. Его руки тряслись.

— Я помог твоей матери, — ответил Хани, угрожающе надвигаясь на молодого человека. Ему даже не пришлось говорить очевидное — что он может причинить зло его матери точно так же, как помог.

— Вы разыграли ее, — повторил Мустафа с дрожью в голосе и теле.

— Нет, мы помогли ей. Мы дали ей множество подарков и сказали, что их прислал ее любимый сын. Мы свершили хасана, доброе дело, — сказал Хани и сделал паузу.

— Она в тюрьме? — спросил Мустафа. У него все так же дрожали руки. Хани дал ему сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Конечно нет. Разве она говорила с тобой как человек, сидящий в тюрьме? Она в радости. И я хочу, чтобы она так же радовалась до скончания дней своих.

Феррис смотрел на все это из угла широко открытыми глазами. Он боялся шелохнуться, чтобы не сбить заданный Хани настрой. В своем роде, его начальство оплатило это шоу, но сейчас он был лишь одним из зрителей.

Пауза затянулась, пока Мустафа обдумывал услышанное. Они добрались до его матери. Они выставили его героем перед ней. Они могут уничтожить и его, и его мать, если пожелают. Таковы факты.

— Чего вы от меня хотите? — наконец спросил Мустафа.

Феррис тщательно прислушивался к его арабской речи, стараясь не пропустить ни слова. У него было ощущение, что он присутствует на премьере мастерски поставленного спектакля. Хани пальцем не прикоснулся к жертве, не угрожал ей открыто и даже не давил на нее, если быть откровенным. В этом и была вся прелесть операции. Хани выстроил колею, реку, по которой жертву несло, помимо ее воли и абсолютно неотвратимо.

— Мы хотели бы, чтобы ты помог нам, — сказал Хани. — И это будет очень просто. Мы хотим, чтобы ты жил так же, как и до сегодняшнего дня. Мы не хотим, чтобы ты стал предателем, или плохим мусульманином, или совершил что-то из того, что называют харам. Мы только хотим, чтобы ты был нашим другом. И хорошим сыном.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим агентом.

— Нет-нет, ты не понял. Об этом мы поговорим позднее. Для начала я хочу дать тебе специальный телефон, чтобы ты мог выходить на связь со мной, — сказал Хани, протягивая ему небольшой радиотелефон.

Мустафа поглядел на аппарат так, будто это была готовая взорваться граната.

— Я встречусь с тобой завтра, в безопасном месте, где мы сможем поговорить, — продолжил Хани, передавая ему визитную карточку с адресом в пригороде Берлина. — Пожалуйста, запомни адрес, а потом верни мне карточку.

Мустафа отвернулся, словно пытаясь найти выход из сетей, в которые он попался.

— А что, если я скажу «нет»? — спросил он дрожащим голосом.

— Твоя мать будет опечалена. Она гордится тобой. Ты — благословение Аллаха для старой женщины. Именно поэтому, я уверен, ты не откажешься.

Слова были очень мягкими в отличие от взгляда. Мустафа должен был понять, что у него нет выхода. Он повернулся обратно и смотрел на карточку секунд десять, а потом закрыл глаза.

— Верни мне карточку, если ты уже готов, — сказал Хани.

Молодой человек еще раз проглядел карточку и отдал ее.

— Хороший мальчик, — сказал Хани, ободряюще улыбаясь. — Значит, мы договорились. Мы встретимся завтра в четыре, на Гендельштрассе, сто четырнадцать. Ты постучишься в комнату пятьсот семь и спросишь, на месте ли Абдул-Азиз. В ответ я спрошу, не Мохсен ли ты, и ты ответишь «да». Я буду под именем «Абдул-Азиз», а ты будешь Мохсеном. Если не сможешь прийти по этому адресу завтра днем, приходи туда же послезавтра в десять утра. Ты понял?

Мустафа кивнул.

— Если ты попытаешься обмануть нас и сбежать, мы тебя выследим. Если ты попытаешься выйти на связь со своими друзьями, мы узнаем об этом. Мы день и ночь следим за тобой. Если ты сделаешь какую-нибудь глупость, ты причинишь вред себе и тем, кого любишь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Молодой человек снова утвердительно кивнул.

— Повтори имена, время и адрес.

— Абдул-Азиз, Мохсен. Четыре часа дня завтра или, если не смогу прийти, десять утра послезавтра. Адрес — Гендельштрассе, сто четырнадцать, комната пятьсот семь.

Глава иорданской разведки взял Мустафу за руку и потянул к себе. Мустафа послушно поцеловал старшего в обе щеки.

— Храни тебя Аллах, — сказал Хани.

— Благодарение Аллаху, — ответил младший едва слышно.


Вечером, за столиком в опустевшем ресторане на Курфюрстендам, Феррис наконец задал Хани вопрос. Ему не хотелось говорить ни слова, просто наслаждаться последними нотами музыки, которые сыграл маэстро, когда остальной оркестр затих. Но он был обязан задать этот вопрос.

— Парень поможет нам разобраться с миланским делом?

Это единственное, что волновало бы штабных клерков ближневосточного отдела.

— Ну, надеюсь, что да. Если не с Миланом, то со следующим случаем или тем, что последует за ними. Это долгая война, ударов будет много. У нас в руках оказалась новая ниточка, и мы за нее потянем. Посмотрим, что из этого получится. Когда мы узнаем это, возможно, мы сможем разобраться со всеми делами, подобными миланскому. А ты так не думаешь?

Феррис кивнул. По сути, это не было ответом, по крайней мере не такого рода ответом, какой смогли бы понять болваны из ближневосточного отдела. Конечно, они спросят, зачем это Феррис отправился с иорданцами в Берлин, если ему не удалось узнать ничего определенного. И это будет вполне резонный вопрос.

— В самом деле, зачем вы взяли меня с собой? — поинтересовался Феррис. — Я был просто в роли багажа.

— Потому, Роджер, что ты мне нравишься. Ты смышленее тех людей, которых Эд Хофман обычно присылает в Амман. Я хочу, чтобы ты увидел, как мы работаем, и не делал тех ошибок, которые делают остальные. Я не хочу, чтобы ты был высокомерным. Это же обычная болезнь американцев, не так ли? Я не хочу, чтобы ты тоже умер от нее.

Хани взмахнул рукой, отгоняя сизый дым сигареты. Феррис посмотрел на него. Червь извивается. За месяц до взрыва в Милане был такой же, в Роттердаме. Теперь они начали регулярно применять в Европе заминированные автомобили. Конечно, такая тактика позволяет более легко ловить членов сети, но они становятся все изворотливее. Враг сменил боевой порядок. Его оперативное планирование перешло на новый уровень интенсивности. Чья-то новая рука. Феррис был уверен в том, что Хани тоже понимает это. Вот она, эта ниточка, именно из-за нее они сегодня прибыли в Берлин.

— Кого вы выслеживаете? — тихо спросил Феррис.

— Не могу сказать, дорогой, — ответил Хани, улыбаясь и выпуская клуб дыма.

Но Феррис подумал, что он сам это знает. Хани преследовал того же человека, что и он. Человека, чье присутствие Феррис впервые почувствовал несколько месяцев назад, на конспиративной квартире на севере от Балада, за пару дней до того, как ему изрешетило ногу осколками. Закрывая глаза, Феррис видел, как перед его мысленным взором мелькает чей-то образ — образ человека, посылающего людей с бомбами в столицы государств, тех, которые их граждане по-прежнему считают цивилизованной частью мира. Это не было фотографией человека или места, не было даже уверенности в том, что это реально существует. Только имя, которое украдкой, шепотом произнес его иракский агент в тот день. Сулейман. Агент чуть не поперхнулся этим словом, будто само оно, произнесенное вслух, может убить его. Это было личное имя террора.


Предисловие автора | Совокупность лжи | Глава 2