home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 35

Триполи

Феррис очнулся на больничной кровати с металлическим ограждением, как у колыбели, застеленной белоснежными накрахмаленными простынями. Он не знал, в тюрьме он или в госпитале. Посмотрев на правую руку, он увидел, что на один палец наложена шина, а мизинца у него нет. Очевидно, его ампутировали. Он попытался пошевелиться, но оказалось, что поверх его груди натянут кожаный ремень. Повернув голову, он увидел на больничном столике у кровати вазу с огромным букетом цветов. Вдохнув их аромат, он наконец решил, что вряд ли это тюрьма, если здесь стоят цветы.

Минут через десять пришла медсестра. Стоя у входа, она с кем-то говорила по-арабски. Повернув голову, Феррис увидел, что в коридоре стоит темнокожий охранник. Где бы я ни был, подумал он, я все еще среди арабов. Когда медсестра увидела, что он проснулся, она отстегнула кожаный ремень и помогла ему сесть. Спросила, удобно ли ему. Да, ответил Феррис, Она проверила шину на сломанном пальце и повязку на обрубке ампутированного пальца и сказала, что он быстро поправляется.

— Вас кое-кто хочет увидеть, если вы, конечно, достаточно хорошо себя чувствуете для этого, — сказала она.

Она помогла Феррису встать. Оказывается, он мог ходить по комнате сам. Потом медсестра дала ему одежду. Посмотрев на нее, он понял, что это его собственная одежда, из шкафа в спальне его квартиры в Аммане. Интересно, но непонятно, что это значит.

— Где я? — спросил Феррис.

— Вы в Триполи, сэр, — сказала медсестра. — В Ливане.

Может, мне это снится, подумал Роджер. Медсестра сказала ему, что придет через пять минут, пусть он пока оденется. Тогда они пойдут к человеку, который ждет его. Вернувшись, она повела Ферриса по длинному коридору и остановилась у массивной дубовой двери.

— Йа, паша, — сказала она, постучав в дверь.

Голос изнутри ответил по-арабски, и она открыла дверь.


Хани Салам сидел в одном из двух больших кресел у противоположной стены комнаты. Он курил сигару, и на его лице было выражение полного удовлетворения. В самом деле, подумал Феррис, уставившись на Хани, я никогда еще не видел более уверенного в себе человека. Конечно. Игра закончена. Перед ним сидел настоящий арабский Просперо, повелевающий морями, ветрами и небом, приводящий в движение персонажей пьесы, создающий чудовищ и фантастические чудеса. Его незримые руки направляли каждое действие спектакля, о котором другие тоже думали, что управляют им. Превращающий черное в белое и белое в черное.

— Мой дорогой Роджер, — сказал он, вставая и обнимая Ферриса. — Ты очень хорошо выглядишь, если учесть, через что тебе пришлось пройти. Хочешь сигару? Ты просто должен закурить сигару. Ты герой. Ты спас больше жизней, чем можешь даже себе представить. Возможно, даже больше, чем кто-либо из нас всех может представить.

Феррис посмотрел на Хани. Несмотря на весь свой гнев, он не смог не улыбнуться. Идеально подстриженные усы. Волосы тоже подстрижены и подкрашены, недавно. Сияют, как у кинозвезды. Новый спортивный костюм из синего кашемира с тонкими желтыми лампасами, сверкающие новые ботинки.

— Да, я выкурю сигару, — ответил Феррис.

Хани дал ему длинную и толстую сигару «Ромео и Джульетта». Такой размер сигары еще называют «Черчилль». Когда Феррис поднес ее ко рту, Хани зажег длинную спичку. Феррис сделал несколько затяжек, и конец сигары засветился красным угольком.

Попыхивая сигарой, Феррис положил ноги на обитый тканью стул, стоявший между креслами.

— Вы задолжали мне палец, — сказал он.

— Да, точно. И еще многое другое. Но мы сполна расплатимся с тобой, уверяю. Я отношусь тебе почти как к сыну. И всегда так относился. И это доставляло мне самую большую боль — необходимость обманывать тебя. Но, как любите говорить вы, американцы, это была ложь во спасение. Только этим я мог утешить себя. И все это не вернет твой палец, и мне очень жаль. Я полагал, что мои люди подоспеют вовремя. Не думал, что допрос начнется так быстро. Не по отношению к «перебежчику». Но как только мы услышали твой крик, мы сразу пошли на штурм.

— Вы все это сделали, — со смесью удивления и гнева в голосе сказал Феррис. — Это была ваша игра. И Хофман тут абсолютно ни при чем.

— Да. Это была моя игра, — ответил иорданец, выпуская клуб дыма. — Знаешь ли, это мой мир. Я понимаю его. А вы, американцы, лишь гости в нем. Вы пытаетесь что-то понять, но это почти что невозможно. Вы только делаете ошибки. И ты тоже самоуверен, как ни печально мне это говорить. Ты не знаешь, чего ты не знаешь. Когда я понял это в том пустяковом деле, в Берлине, я решил, что возьму все в свои руки.

Феррис кивнул. Все сказанное было правдой, он не мог отрицать этого.

— И кем я был? — спросил он. — Вашей пешкой?

— Вовсе нет, мой дорогой. Ты был моим агентом. Моим агентом в ЦРУ. Я положил на тебя глаз сразу же, как ты приехал к нам. И я не мог завербовать тебя. Ты бы никогда не согласился на это. Так что ты был моим виртуальным агентом.

Феррис расхохотался:

— Так мы с Хофманом думали про Садики. Мы думали, что сможем поймать Сулеймана, используя Садики как «виртуального агента». Я сказал это в точности так же.

— Но это совершенно нелепо, как думаешь? Иордания принадлежит мне. Я контролирую в ней все и всех. Я сам использовал Садики несколько лет. Неужели Эд Хофман думал, что сможет играть в свои игры у меня во дворе так, чтобы я об этом не узнал?

— Как вы уже сказали, мы, американцы, считаем, что знаем больше, чем есть на самом деле.

— Благо у вас все еще остаются друзья. Хотя я не очень понимаю, почему они до сих пор вам помогают. Разве что по причине того, что вы очень богаты. Да, я обнаружил, что люди Эда Хофмана следят за Садики и его братом в соответствии с каким-то дурацким новым планом. И я решил, что все зашло слишком далеко. И у меня была идеальная приманка: ты, Роджер. Человек, которого я могу подсунуть под нос «Аль-Каеде». Человек, который может сыграть перебежчика из ЦРУ. Мусульманин в ЦРУ, и превосходные доказательства, это подтверждающие.

— Почему вы решили представить меня мусульманином? Если предположить, что это правда и вы не передали им через Садики кучу подделок.

— Я знал это, поскольку провел собственное расследование. Вы, американцы, думаете, что только вы способны на тщательную разработку операций, но вы сильно ошибаетесь. У меня были подозрения, и я их проверил. Провел серьезную проверку в самом деле. Мои люди просмотрели данные переписей населения в США и судовые декларации кораблей, причаливавших в Эллис-Айленд. Послал аналитиков в Боснию, и они посетили твоих родственников, о которых ты в жизни не слышал. Даже послал одного поговорить с твоей матерью, на случай, если она что-то знает. А потом послал целую команду сюда, в Триполи, чтобы просмотреть старые документы времен Оттоманской империи. Нам были нужны документы, и мы понимали, что люди Сулеймана тоже станут проверять все это. Они тоже не дураки, друг мой. Так что все должно было быть по правде. Так и случилось. При рождении твоего деда звали Мухаммад Фариз. Живя в Америке, он хранил это в строжайшем секрете. Но, дорогой, все секреты имеют начало на этой земле. И мы называем их такия.

— Я позаимствовал у вас это слово, — сказал Феррис. — И думал, что понимаю его смысл.

— Но, дорогой, такия — это не трюк, который можно просто вынуть из сундука. Для мусульманина это означает вопрос выживания. Твой дед понимал, что такое такия. И такия — причина того, что сегодня ты здесь. Мы хорошо понимаем это, живя в пустыне. Имеет значение только выживание. И мы не станем жертвовать своим сокровищем ради чего-то другого.

Феррис подумал обо всех усилиях, которые предпринимали он и Хофман, чтобы организовать свой маневр. Встречи в Абу-Даби, Бейруте и Анкаре, фотографии, записи. Они много работали, и плоды этой работы достались Хани. Феррис разозлился на Хани, но продолжал улыбаться, понимая, насколько ловко Хани их обманул.

— И когда мы создали легенду для Садики, это только облегчило вам работу, так?

— Очень даже. Мы просто проехались у вас на спине. Когда вы решили ввести Садики в игру, я сделал то же самое. Я сказал ему, чтобы он позвонил одному из этих агентов в «Аль-Каеде». О да, у него такой был. И сказал, что один сотрудник ЦРУ, несчастный человек, хочет выдать им тайны. Они не поверили, но заинтересовались. После первой встречи с тобой он прислал им разведданные, настоящие. Естественно, от меня. Большинство их были бесполезными. Старые номера мобильных телефонов, давно закончившиеся операции. Но я выдал им чудесную историю насчет операции в Берлине и всех ваших игр с Амари. И они стали думать, что ты — настоящий предатель, выдающий им информацию. Каждый раз, когда ты назначал встречу с Садики, я готовил для них новую информацию. Тем временем ты, мой дорогой, разыгрывал свое собственное маленькое шоу, подкрепляя мою игру. Так здорово было получить фотографии Садики в Абу-Даби, Бейруте и Стамбуле, не говоря уже о Лондоне и Париже. Настоящая удача.

— Вы играли с нами, как с дурачками.

— Не совсем. Я просто играл с вами. Шел у вас в кильватере. Вы же сверхдержава, поэтому за вами тянется такой мощный кильватерный след, даже тогда, когда вы думаете, что играете тихо и по-умному. Иногда, если повезет, мы можем пристроиться за вами и поймать волну.

— А звонок Сулеймана, который мы перехватили? И текстовое сообщение для меня на его мобильный? Это тоже вы сделали?

— Да, боюсь, что так. Нам надо было посильнее дернуть за веревочку, чтобы вывести тебя на эту последнюю встречу. Вы должны были поверить, что ваша глупая игра удалась. У нас в архиве была старая запись перехваченного разговора Сулеймана. Извини, мне было так тяжело от того, что приходилось манипулировать тобой.

Феррис тихо похлопал в ладоши, словно в театре опустился занавес, завершив тем самым спектакль.

— Впечатляет. Сильно. Единственное, чего я не могу вам простить, — это того, что вы манипулировали Алисой. У нее в Иордании была настоящая жизнь. Она полюбила Амман. А вы это уничтожили. Теперь она никогда не вернется туда. Они будут думать, что она работает на вас.

— Мой дорогой Роджер, в Иордании все работают на меня. Почему с ней должно быть по-другому? Но должен сказать тебе со всей откровенностью, что ты обманываешься, считая, что я подверг ее опасности. Это сделал ты сам. Если бы мы не похитили ее, так сказать, по «программе защиты свидетелей», то люди «Аль-Каеды» могли бы похитить ее сами, по-настоящему. И тебе не следует злиться на меня. Все было в моих руках.

Хани выпустил большое кольцо дыма, но Феррис не смотрел на него.

— Я так боялся за нее, Хани. Я был готов умереть, чтобы спасти ее. И вы это использовали. Вы рассчитывали на это. Иначе ваш план не сработал бы. Вы превратили мою любовь к ней в оружие. Как я могу простить такое?

Хани промолчал. Он посмотрел в окно солнечной комнаты больницы, на голубые воды Средиземного моря, а потом на Ферриса. Впервые в его взгляде, кроме наполнявшей его уверенности, появилось сожаление.

— Мне очень жаль, Роджер. Я рассчитывал на твое благородство, но, по сути, ты сделал то, что должен был сделать любой настоящий мужчина. Я не понимал, как сильно ты любишь ее, пока не пришел к тебе в ее квартиру. Но скажу тебе все по правде. Это лишь заставило меня работать еще тщательнее, чтобы все произошло как надо. Мы следили за тобой все время, каждую минуту. Мы пометили подошвы твоих ботинок специальным порошком, чтобы по твоим следам знать, где ты. Вшили маркеры в шерстяную тужурку, которую дал тебе водитель. На случай, если что-то пойдет не так, мы заручились поддержкой самого президента Сирии.

Феррис кивнул. Но все его мысли были об Алисе. Его щеки вновь покраснели от гнева.

— Вы били ее, когда похитили ее из квартиры и привезли в Хаму. Я видел кровь.

— Дело в том, мой дорогой, ее не похищали. И, ради всего святого, мы не били ее. Она сдавала кровь месяц назад в палестинском Красном Полумесяце, и позднее я понял, что это может оказаться полезным для нас. Мы даже не вламывались в ее дом. Она пошла с нами по своей воле, в силу единственной понятной ей причины. Зная, что помогает тебе.

— Вам не пришлось принуждать ее?

— Абсолютно. Алиса — намного более сложный человек, чем ты думаешь. У нее жизнь, в которой ты ничего не понимаешь. Неужели ты считаешь, что можно так просто работать в Иордании, путешествовать, ходить из одного лагеря палестинских беженцев в другой и не иметь контакта с «Мухабарата»? Говорю это не для того, чтобы оскорбить тебя, но чтобы порадовать. Как и всякая драгоценность, эта женщина окутана вуалью тайны. Она так долго беспокоилась о тебе. И, в силу какой-то непонятной причины, любит тебя ничуть не меньше, чем ты ее.

Феррис моргнул, и его глаза наполнились слезами. Что он понимал во всем этом?

— Я должен повидаться с ней. Где она?

— Она рядом. Она знает, что с тобой все в порядке. Цветы у тебя в комнате — от нее.

— Я могу повидаться с ней?

— Конечно, мой дорогой. Ты свободный человек. Но, думаю, сначала нам надо поговорить об Эде Хофмане.

Феррис откинулся на спинку кресла в изумлении. Череда событий, произошедших с ним, настолько его изменила, что с того момента, как он очнулся на больничной койке, он ни разу не подумал про Хофмана.

— Он знает, что произошло?

— О да. Отчасти. Он в Аммане. Вот почему я отвез тебя сюда, если честно. Кроме того что здесь земля твоих предков, это место, где тебя никто не найдет, пока ты сам не решишь встретиться с Эдом.

— Должно быть, он взбешен. Это уничтожит его.

— Вовсе нет. Это может стать самым лучшим временем его жизни. По крайней мере, так может подумать его многочисленное начальство в Вашингтоне. Вместе мы сможем использовать полученную через Сулеймана информацию в Пакистане, Ираке, Сирии и Европе. Не сочти за хвастовство, но я считаю, что это наш самый большой успех в борьбе с «Аль-Каедой». Сулейман был в центре всего. Теперь, когда мы его уничтожили, у «Аль-Каеды» уйдут годы на то, чтобы оправиться от такого удара.

— И во всем мире будут думать, что это — результат операции Хофмана?

— Конечно. Настоящие операции разведки навсегда остаются тайной. Вы, американцы, не способны понять этого. Вы не способны хранить тайну, из-за вашей демократии. А у нас нет таких проблем. Что касается славы, алан ва салан, она вся твоя. Или, скажем так, Эда. С тобой проблем немного побольше.

— И почему же со мной проблемы? Я тот человек, благодаря которому это произошло. Безусловно, при вашей помощи, Хани-паша.

— Подумай, мой дорогой. Эд Хофман будет думать, что ты все время работал на меня. Может, ты и был моим виртуальным агентом, но он-то думает, что все по-настоящему. Есть и другие неудобные подробности. Ты из мусульманского рода, твой дед родился в суннитской общине Триполи, в Ливане, и ты не сообщил в ЦРУ насчет этого. Боюсь, ты оказался в неловкой ситуации.

— Но я сам не знал об этом. Все это выяснили вы.

— Да. Но, честно говоря, поверит ли тебе Эд Хофман? Даже если поверит, поверит ли в это отдел контрразведки в ЦРУ, главный инспектор, председатель комиссии сената и палаты представителей по разведке? У них возникнет слишком много вопросов. И эти вопросы вряд ли позволят тебе остаться на работе в ЦРУ. Люди так и будут считать тебя моим агентом. И будут правы.

Феррис закрыл глаза и потер виски здоровой рукой. Надо подумать. В самом деле, куда он попал? И куда он хочет отправиться потом? Он прошел огромный путь, но не для того, чтобы сидеть с пашой в этой солнечной комнате в Триполи.

Хани последний раз затянулся сигарой и отложил ее в сторону. Он выкурил ее почти целиком.

— С твоей точки зрения, ты не веришь, что ты — агент иорданской разведки. Но, говоря объективно, ты в самом деле был моим агентом. Я контролировал тебя, выдавал тебе цели, работал с тобой. То, что ты этого не осознавал, — вопрос второстепенный, как я понимаю. Вне зависимости от того, что ты скажешь и сколько тестов на детекторе лжи ты пройдешь, Хофман и его друзья всегда будут подозревать тебя. Извини, но ситуация именно такова.

— Все это чушь, Хани. Но допустим, это правда. Что тогда мне делать, как вы думаете?

— Суть в том, что ты победил. И можешь делать все, что тебе вздумается.


Феррис смотрел на свет, проникающий в комнату сквозь широкие окна. Этот чистый свет озарил столько темных мест в его жизни. Сказанное Хани — правда, по крайней мере отчасти. Феррис прошел сквозь врата, и обратной дороги у него не было. Но оставалось ощущение незавершенности. Он выжил, но слишком много людей погибло. Слишком много убийц осталось на свободе. Он чувствовал себя марионеткой. Он играл хорошо, но пьеса еще не закончена. Он знает это лучше, чем кто-либо другой. Он первым узнал о существовании Сулеймана, тогда, в убогой хижине на юге от Тикрита, от иракского агента. Это его дело. Оно принадлежит ему, а не Хофману и даже не Хани. И оно не завершено. Хани не прав. Он еще не победил. Пока.

Феррис закрыл глаза, представив себе своего противника. Вспомнил комнату в Алеппо, стул, свои пальцы, примотанные к доске, видеокамеру у противоположной стены, дьявольскую уверенность в глазах Сулеймана. Уверенность в том, что он контролирует ситуацию. Они снимают фильм, сказал он. Фильм, который покажет «Аль-Джазира». Но будет ли это фильм, поставленный Сулейманом? Внезапно Феррис понял, что надо сделать. Он повернулся и посмотрел на иорданца, безупречного в своей одежде и своем обмане.

— О'кей, Хани. Будь по-вашему. Я — ваш агент. «Говоря объективно». Никто не поверит, что это не так. Тогда, раз я — ваш человек, давайте мне последнее задание.

— Что такое, дорогой Роджер? — спросил Хани, удовлетворенно улыбаясь. Он считал, что спектакль закончен, и не понимал, что Феррис решил сам написать последний акт.

— Я хочу уничтожить сеть Сулеймана, — сказал Феррис.

Хани рассмеялся. Он, наверное, решил, что Феррис шутит.

— Не жадничай, друг мой. Это еще один недостаток у вас, американцев. Мы поймали Сулеймана. Скоро мы поймаем многих его людей. Этого мало? Что нам еще надо?

— Нам надо уничтожить саму идею. Мы поймали его и часть его людей, но найдутся другие, такие же умные и злобные. Черт, они найдут в Ираке сколько угодно добровольцев. Мы еще не закончили. Когда я работал с Хофманом, мы решили создать яд, который разрушит все, к чему прикоснется Сулейман. Заразит его, его идеи, его людей. Сделает их радиоактивными на сотню лет. И нам все еще это нужно. Сделать ядовитую пилюлю. И ядом стану я.

— О чем ты говоришь, Роджер? Ты забинтован, нетвердо держишься на ногах. Едва можешь ходить.

— Я могу думать. Могу перестать быть глупым и постараться быть сообразительным. И вы можете помочь мне, Хани-паша. Вот что я прошу в обмен на то, что отдал вам. Я хочу закончить это дело.

Хани поежился, сидя в кресле. Он понял, что Феррис говорит всерьез.

— А Алиса? — спросил он.

— Она не станет любить меня, пока все это не закончится. Поэтому я и должен завершить дело.

— Очень хорошо. Я слушаю, мой дорогой Роджер. Если, конечно, ты не собираешься уничтожить все то, чего мы уже достигли.

— Задам только один вопрос. Вы нашли видеокамеру на конспиративной квартире Сулеймана в Алеппо?

— Да, конечно. Она была в той комнате, где тебя допрашивали. Мои люди вывезли ее оттуда, на всякий случай. Думаю, она в соседней комнате.

— Хорошо. Тогда займемся делом, устаз Хани. Вы учитель, я — ученик. Но у меня для вас есть идея.

Хани выслушал Ферриса. Разве он мог поступить по-другому, подумал Феррис. Он принялся соединять все нити, ведущие от Хофмана, Хани и даже Сулеймана, составляя план. Наконец у него получилось что-то связное. Иорданец посмотрел на него с недоверием. Он не азартный игрок. Он узнал достаточно, чтобы собрать выигрыш и встать из-за стола. Но ставка Ферриса в этом казино была слишком велика. Хани не стал его отговаривать. Он знал, что Феррис попытается сделать это, вне зависимости от его мнения. В каком-то смысле сейчас власть была в руках Ферриса. Может быть, «объективно говоря», Феррис и являлся его агентом, но теперь эта операция принадлежала ему.


Глава 34 | Совокупность лжи | Глава 36