home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Джулия

В неделю отведено девяносто минут для посещений, и все это время он отдает мне. Целая неделя, втиснутая в полтора часа.

— Это просто возмутительно. Ужасно, — шепчу я, чтобы никто нас не подслушал.

Но сколько бы страсти я ни вкладывала в свои слова, все равно звучит так, будто его остановили за превышение скорости и упекли в тюрьму за пререкания с постовым.

— Нелепо! — И я смеюсь, показывая, что верю в его невиновность.

Нет, не могла я так обмануться в нем. Я знаю, просто знаю, что у нас общее будущее. Дэвид ни на кого не нападал. Этого не может быть, и точка.

— Я снова навещала Грейс Коватту. — По тому, как гаснут его глаза, я понимаю, что ему больно слышать ее имя. — Она в искусственной коме. Осталась одна оболочка, будто из нее высосали жизнь. Для полицейских и особенно для тебя это большое разочарование. Я бы так хотела, чтобы она всем рассказала, что не ты на нее напал!

Я замолкаю. Дэвид меня не слушает. Может, ему неприятна сама тема?

— Понятно, — бесстрастно произносит он. Это может значить все что угодно.

Готова поклясться, что с тех пор, как я видела его в последний раз, он очень похудел. Лицо осунувшееся, под глазами желто-серые тени, сомневаюсь, что он высыпается.

— Все это так печально! У палаты дежурит полицейский, а по больничным коридорам слоняются репортеры. Но Эд пустил меня к ней. (На лице Дэвида появляется раздраженная гримаса. В конце концов, Эд его враг.) Я хотела узнать что-нибудь полезное для тебя, Дэвид. Собрать информацию. Пока Грейс не заговорит, тебе придется находиться здесь. — Я бью ладонью об стол, и охранник оглядывается. — Судебное заседание отложат.

— Гораздо важнее, чтобы Грейс поправилась. Суд подождет.

Похоже, Дэвид смирился с тем, что ему придется какое-то время провести в тюрьме. Я восхищаюсь им, хотя разлука и сводит меня с ума. На лице его добавилось морщин, а в глазах поселилось беспокойство.

— Мне жаль, что пришлось втянуть тебя в это дело.

— Я в нем с самого начала увязла, — напоминаю я. — Ирония судьбы.

— Семейное дело, значит, — замечает он.

— А твоя семья? Может, мне кому-нибудь позвонить? — Зря я спросила: Дэвид опускает голову и хмурится. — Как к тебе здесь относятся? Ты хорошо питаешься? У тебя отдельная комната?

Странно, но на его лице появляется улыбка, а глаза весело загораются.

— Это называется камера, Джулия. Нет, у меня есть сосед. — На секунду я вижу знакомого Дэвида — обаятельного, уверенного, спокойного. — Но мне случалось бывать в гостиницах и получше. У этой звезд явно маловато, да и деликатесами здесь не балуют. И постояльцы уж очень шумные и бесцеремонные. Мне бы вовсе не хотелось делить комнату с осужденным педофилом.

Он умолкает, а я съеживаюсь от ужаса.

— Это тюрьма категории А, Джулия, — говорит он. — Здесь сидят дурные люди.

— Но ты вовсе не такой, Дэвид. Ты не должен здесь сидеть. Я верю, что ты ни в чем не виноват. Правда, верю. — Я беру его за руку.

Люди, которым еще не предъявлено обвинение, имеют право на вольности по сравнению с теми, чья вина уже доказана. И на том спасибо.

— А может, напротив, подходящее для меня место, Джулия. — Дэвид сжимает мою ладонь, обнимает своими руками. Точно так же Марри обнимает ладонями ручки Флоры. — Мне очень жаль.

— Только не сдавайся! — твердо говорю я.

Но когда он закрывает глаза и отворачивается, под кожу просачивается первая капля сомнения.


После ареста Дэвида мне остается только ждать. Марри пообещал, что займется формальностями. Он утешал меня, пока его не вызвали в комнату для допросов. Он утверждал, что, возможно, после допроса у полицейских не окажется достаточно улик, чтобы возбудить дело. Пока он говорил с Дэвидом и общался с полицейскими, я привезла его костюм и все остальное, о чем он просил.

— Иди домой и поспи, Джулия. Ты должна отдохнуть. Ради детей, — бодро предлагает Марри. Словно ему в радость защищать Дэвида. Мне хочется верить, что он сделает все, что сможет, но ситуация абсурдная. Утром обзвоню лучшие адвокатские фирмы, какие смогу найти.

— Если бы Шейла позволила тебе объяснить, она бы не заставила тебя взяться за это дело. — Я жду, когда он со мной согласится.

Марри подносит руку к моему лицу, будто собираясь погладить по щеке, но тут же роняет.

— Доверься мне, — только и произносит он.

Слова хрупкие, точно крылышки мотылька.

Его зовут.

«Однажды я тебе доверилась», — думаю я, но вслед шепчу:

— Спасибо.


Я так и не смогла заснуть. Рано утром позвонил Марри.

— Джулия. — Он молчит, словно не зная, как преподнести новость. — Дэвиду предъявили обвинение.

— Правда? — Я понимала всю серьезность положения, но так надеялась услышать утром, что все разъяснилось. — В чем?

— В нападении на Грейс. В нанесении тяжких телесных повреждений. В покушении на убийство.

— Но ты же говорил, у них недостаточно улик для обвинения!

— Сегодня утром он предстанет перед судом магистрата.

Я засыпала Марри вопросами, но получила лишь уклончивые ответы. Он не хотел меня расстраивать.

— Прости, — вздохнул он в трубку. — Дело ведь еще не закончено.

— Его ждет суд присяжных? — как можно спокойнее спрашиваю я.

И представляю, как Марри на том конце провода кивает головой, подтверждая худшие мои опасения. Он коротко прощается.

Дэвид предстает перед мировым судьей. Под залог его не выпустили. Как мы и боялись, его будут судить присяжные. Я ничего не могла сделать — ни позвонить, ни передать ему одежду. В закрытом фургоне Дэвида перевезли в тюрьму «Уайтгейт». Он быстро вошел в мою жизнь, но так же быстро его вырвали из нее.

После того как репортеры пронюхали об аресте, у здания суда собралась разъяренная толпа. Я влетаю внутрь, накинув на голову куртку, а на выходе спотыкаюсь о каменные ступеньки. Я учительница — учительница девочки, на которую напали, — и в то же время связана с мужчиной, подозреваемым в этом преступлении. Все жители страны уже полюбили Грейс. Если станет известно, кто я, журналисты начнут за мной охоту, как, несомненно, и директор нашей школы. Город наводнен репортерами всех мастей, телекамеры на каждом шагу. По всей Англии родители хотят знать, что их дети в безопасности. А я хочу, чтобы Дэвид вернулся.

— Я сделал все, что мог, Джулия.

Марри выглядит изможденным. Вместо того чтобы страдать похмельем, ему пришлось присутствовать на допросе, затем разбираться с выдвинутым обвинением и, наконец, выступать в суде. Поспать ему так и не удалось. В последнее время столько всего произошло, что я сама, должно быть, выгляжу не лучше.

— Но это еще не конец. Я подам апелляцию. Посоветуюсь со старшими партнерами, с коллегами и постараюсь выиграть в суде.


Я забираю детей из школы. Вскоре на ферму приходит Марри.

— Я остаюсь здесь, хочешь ты того или нет, — заявил он, как только я открыла дверь. — Если ты права насчет Дэвида и он ни в чем не виноват, то поблизости бродит безумец, которому арест развязал руки. И если ты не пустишь меня в дом, я поселюсь в амбаре. — Он просунул в дверной проем ботинок, словно вонзив его в мое сердце. — Разве ты сможешь заснуть, зная, что я замерзаю в сарае? — Его улыбка уносит меня на тысячу лет назад. Во всяком случае, мне кажется, что это было тысячу лет назад.

Я неохотно застилаю кровать в свободной комнате, пока Алекс радостно скачет по дому, во весь голос распевая, что мама снова любит папу. С этой минуты мы будто исполняем затейливый танец: порхаем между воспоминаниями и необходимостью чистить зубы, готовить еду, вальсируем через надвигающийся развод и отступаем в сторону от мысли о том, как он отразится на детях. Мы с Марри расстались летом — и вот, хоть и ненадолго, снова поселились вместе. Самое странное, что мы оба воспринимаем это довольно обыденно.

— Хочу вернуться в Или, — говорю я Марри воскресным вечером.

Решение далось мне нелегко. В то утро я навещала маму — впервые с тех пор, как ее положили в лечебницу. Было большим облегчением узнать, что о ней хорошо заботятся.

— Детям нужна стабильность. В последнее время я слишком часто подкидывала их то Надин, то друзьям, учитель Алекса пожаловался, что у него проблемы с поведением. На Алекса это совсем не похоже.

Мы дружно вздыхаем.

— А что будет с Бренной и Грэдином?

Это не его забота, но я знаю, что Марри не все равно. Я обзвонила друзей в надежде, что кто-то заберет подростков к себе хотя бы на несколько дней, но пока никто не согласился.

— Надо сообщить в службу опеки. Им подыщут другую семью. — Меня послушать, так это не дети, а бездомные котята. — И ума не приложу, как быть с мамиными животными. — Я ищу причины, чтобы остаться, хотя детям пора возвращаться к обычной жизни. — Господи, как я хочу, чтобы все опять стало как раньше.

Мы молчим, понимая, что это невозможно.

Я деловито убираю на кухне, складывая в стопки тарелки, со стуком сгребая столовые приборы в рассохшийся ящик. Я цепляюсь за осколки нормальной жизни — ради мамы, Алекса и Флоры, ради Дэвида, — хотя я давно уже разжала пальцы, стискивающие разбитые черепки моей собственной.

Все это в прошлом. И мы с Марри неуклюже топчемся в тени общих воспоминаний, выжидая, когда другой уйдет из комнаты, думая о том, кто выключит свет, проверит, закрыты ли двери, погасит тлеющие угли. Привычные вечерние ритуалы. Я хватаю Марри за руку. Он испуганно дергается.

— Что? — Его рука — сгусток неуверенности — напряжена. Марри не может решить, отступить назад или обнять меня. — Что, Джулия?

— Ничего, — отвечаю я, чувствуя себя очень глупо.

— Ладно.

Напряжение утекает из его пальцев, они нерешительно сплетаются с моими.

— Помнишь, как Алекс сломал руку?

Это какое-то безумие. Мы стоим у кухонной двери. Марри сгорбился под низкой притолокой, а я прижалась спиной к косяку. Он не отпускает мои пальцы.

— Это было ужасно. Худший день в моей жизни. — Мгновение мы вновь переживаем тот случай. — Да, один из худших дней в моей жизни.

Я знаю, о чем он сейчас думает. Вспоминает, как я объявила новость, вновь ощущает кислый вкус отчаяния, слышит горькие слова, грохот захлопнутой двери.

Марри, я хочу развестись.

— А ты помнишь, — нерешительно говорю я, — как мы думали, что кость неправильно срастется? Как мы боялись, что у Алекса будет кривая рука?

— До того дня он был совершенно здоров. — Марри горбится еще сильнее, словно плечи его придавливает тяжесть.

— Он и сейчас здоров, — возражаю я, и Марри кивает. В одном мы всегда были согласны: наши дети — чудо. — Помнишь, как все было?

— Ходунки, — тихо отвечает он.

— А последовательность событий? Ты звонил мне из офиса. Все звонил и звонил, я не брала трубку, занималась с детьми и не слышала. А затем зазвонили в дверь, Флора выплюнула еду, ты снова позвонил, у меня разболелась голова, из-за бури отключили электричество, я говорила с тобой, зажав трубку плечом, и порезала ножом палец. Я даже не знала, что ходунки наверху. Должно быть, ты их там оставил.

— А, понятно. Ты решила обвинить меня в том, что с Алексом произошел несчастный случай?

Между нами пробегает холодок.

— Что? — Я выдергиваю руку, но Марри ее не отпускает. — Конечно, нет. Тебя даже рядом не было.

— Мы обсуждали это много лет назад, Джулия. В то утро я забыл отнести эти чертовы ходунки вниз. — На лбу Марри выступает пот.

— Эй, — мягко говорю я. Раньше я бы еще поцеловала его, погладила, выразила свою нежность.

— Он так страдал. — Марри прикрывает лицо свободной рукой. — Если бы…

— Если бы я закрыла вход на лестницу, Алекс не полез бы наверх, не забрался в ходунки и не свалился вниз. Ты не виноват, Марри. Мне было вовсе необязательно отвечать на телефонный звонок или бежать к двери, чтобы посмотреть, кто пришел. — Я поднимаю указательный палец и подношу его к свету из коридора. — Видишь? Шрам. Память о том ужасном дне.

Марри шумно вздыхает.

— А хочешь правду, Джулия? — Сузив глаза, он крепче сжимает мою руку. — Я был пьян. Так сильно пьян, что не мог доехать до дома. Поэтому я тебе звонил. Поэтому мы говорили по телефону, когда Алекс карабкался по лестнице.

Я начинаю дрожать, хотя угли еще обогревают комнату. Пытаюсь понять.

— Как? Ты… ты же говорил, что машина сломалась и пришлось вызывать эвакуатор. И у тебя было столько работы, что ты не мог сам этим заняться.

— Я соврал. Весь день проторчал в пабе, набрался в дым и не мог в таком виде вернуться домой. Поэтому я и звонил. И продолжал трезвонить, потому что слишком глуп и не знаю, когда надо остановиться.

А я-то хотела напомнить Марри, как хорошо нам было вместе. Каждый раз, когда случалась какая-либо неприятность, мы сплачивались и справлялись с ней. Травма Алекса — хороший пример того, как мы все преодолели и стали сильнее. А еще осознали свою уязвимость.

— Ты был пьян, — шепчу я, словно подобного никогда не случалось прежде.

И тут до меня доходит, что сейчас Марри делает то же самое — зовет меня на помощь, потому что не знает, как остановиться. Он никогда не остановится.

Я медленно высвобождаю пальцы и ухожу.


Маму мы находим в комнате отдыха, она смотрит в окно. На ней больничный халат явно не ее размера.

— Мама, я же положила твои вещи в сумку. — Сажусь рядом с ней. Мне кажется, очень важно, чтобы она сохраняла индивидуальность. — Зачем ты надела больничный халат?

Она не оборачивается на звук моего голоса, продолжает смотреть, как крупные капли дождя стучат в окно. Небо мрачное.

— Алекс, побудь с бабушкой и Флорой, а я кого-нибудь поищу.

Я иду по коридору к столу медсестры.

— Моя мать, — начинаю я, слегка задыхаясь от раздражения, — Мэри Маршалл. Она в больничном халате. Это обязательно? — Я слышала, что пациенты привыкают к строгим правилам и потом с трудом адаптируются к домашней жизни.

Медсестры, больше похожие на исполнительных и вежливых работниц пятизвездочного отеля, здороваются со мной и нерешительно переглядываются. Одна ищет в компьютере историю болезни моей матери.

— Сегодня ей делали анализы и, видимо, поэтому надели халат. Может, вы вернетесь в палату и переоденете ее? Ей будет приятно, — предлагает медсестра, сверкнув белозубой улыбкой.

Я не верю ей ни на секунду.

— Спасибо, — спокойно говорю я, разворачиваюсь, чтобы уйти, и останавливаюсь. — А что за анализы?

Медсестра пожимает плечами:

— В истории болезни не сказано, но когда мы получим результаты, то обязательно вас известим.

Ее уклончивость мне не нравится.

Вернувшись в комнату отдыха, обнаруживаю, что Алекса рядом с мамой нет. Оглядываюсь и вижу, как он помогает какому-то старику сложить пазл. На пару они пытаются вставить деталь в отверстие, которое явно слишком для нее мало. Флора хихикает на коленях у бабушки, словно ее щекочут. Вдруг выражение ее лица становится серьезным и она что-то показывает, но я не вижу, что именно. Застываю в дверях, отчаянно надеясь, что мама напишет что-нибудь в ответ, но Флора уже заметила меня и машет рукой.

Бабушка с тобой разговаривала? — лихорадочно черчу я, когда Флора соскальзывает с худых колен моей матери.

Флора оглядывается на бабушку и нерешительно отвечает: Нет. А когда бабушка выздоровеет? Я скучаю.

Я надеюсь, что скоро, милая. Скоро.

Из коридора доносится шарканье — словно кто-то делает один шаг вперед и два назад. Что все-таки лечат в этой клинике?

— Простите, — обращаюсь я к молодому человеку, который рысью направляется к лестнице. — Наверное, это странный вопрос, но… не могли бы вы сказать, что это за больница?

Звучит и вправду глупо, но ответа я жду с тревогой. Ведь это Дэвид определил маму сюда.

Зрачки точно большие черные пуговицы. Он судорожно облизывает сухие губы, чешет предплечье.

— Меня хотят убить, — лихорадочно шепчет парень. — Все хотят меня убить.

И он бежит вниз по лестнице, горланя какую-то околесицу.

Веду маму в ее комнату. Я доверяла и доверяю Дэвиду. А сомнения лучше пока запрятать поглубже. Нет у меня на них сил. Или я просто не желаю посмотреть правде в глаза?


— Думаю, что завтра утром тебя навестит Марри.

Время, которое я могу провести с Дэвидом, подходит к концу.

— Дай-ка я справлюсь со своим ежедневником, — смеется Дэвид.

Он держит меня за руку, словно мы сидим у меня или у него дома или в пабе. Как я могла усомниться в его честности? Как могла даже допустить, что он преступник? Нет, я верю в правосудие. И верю Дэвиду. А главное, — впрочем, ничего другого мне сейчас и не остается, — я верю Марри.

— Я попрошу его принести чистую одежду, чтобы тебе не пришлось надевать тюремное.

— Ну что ты, это привилегия заключенных! Поверь, здесь не так уж и плохо.

Дэвид старается не унывать. Я гляжу на него, пытаясь понять, почему влюбилась в человека, которого, по сути, почти не знаю. Решила, что клин выбивают клином? Не исключено. Но что, если мы связаны на глубинном уровне, что, если мы предназначены друг другу? Именно благодаря Дэвиду я почувствовала вкус к жизни. Изменилась. Стала более сильной и цельной. Я верю, что он должен стать частью моей жизни.

— Было тяжело? — спрашиваю я. — Ну, на суде.

Вообще-то мне хочется узнать, как проявил себя Марри. Он хорошо выступал? Есть ли его вина в том, что Дэвида не выпустили под залог?

— Все прошло так, как и ожидалось. — Лицо Дэвида спокойно, невозмутимо. — Марри прекрасно поработал, — продолжает он, словно прочитав мои мысли. Мы по-прежнему настроены на одну волну. — Как только закончится следствие, дело передадут в суд присяжных.

Мы молчим. Нам не хватает слов, чтобы описать муку от предстоящего нескончаемого ожидания.

— А может, Марри подать апелляцию на решение суда? А я найду… — мой голос слабеет, — юриста поопытнее, который займется твоим делом. — Чувствую себя предательницей. — Ведь у него нет опыта уголовных дел.

— Джулия, Джулия, — увещевает Дэвид, — не торопи события. Пусть все идет своим чередом. И что плохого в том, что мы не выносим сор из избы?

— Мы с Марри разводимся, Дэвид, поэтому он в сложном положении… — Господи, о чем я? За последние три дня на него столько навалилось, а тут еще я со своей семейной тягомотиной. — Прости. Я эгоистка.

Надо сменить тему. Не хочу, чтобы последние минуты были омрачены размолвкой.

— Мне кажется, что Эд… полиция хватается за соломинку. — Так, снова свернула на свое семейство. У нас столь маленький городишко, что от родственников никуда не деться. — И похоже, все улики исключительно косвенные…

Марри объяснил, почему арестовали Дэвида, но как-то туманно. Должно быть, побоялся расстроить меня.

— Марри сказал, что они до сих пор не получили результатов анализа ДНК. Это хорошо. Сейчас все обвинение держится на записи камеры видеонаблюдения и куртке. По словам Марри, есть шанс, что дело закроют еще до того, как тебя облачат в тюремную робу.

Я жду, что Дэвид объяснит, откуда взялась та запись, но он молчит.

Раздается звонок, и охранник кричит, что осталось две минуты. Две минуты пожизненного заключения.

— До свидания, Дэвид. — Я встаю.

Посетители тянутся к выходу, где их обыскивают.

— Если тебя не переведут отсюда, увидимся на следующей неделе.

Он наклоняет голову, отворачиваясь от меня, а я целую его в щеку и секунду стою неподвижно, вдыхая его запах и стыдясь того, что пытаюсь учуять запах вины.

— Джулия, — он серьезно смотрит на меня, — береги себя.

Я киваю и ухожу.


Когда я объявила новость подросткам, Грэдин расплакался как ребенок, а Бренна так туго стянула волосы в узел, будто хотела содрать с себя скальп.

— Вас на время поселят в хорошей семье. Все будет прекрасно, вот увидите. — В жизни не слышала более фальшивого голоса. — Считайте, что это каникулы. А потом для вас найдут постоянное пристанище.

Я готовлю им ужин. К счастью, не последний.

— Не хочу я никаких каникул! — воет Грэдин. — Лучше я останусь здесь, с вами и Мэри.

Бренна дает брату подзатыльник.

— Что ты как маленький! — Она снова дергает себя за волосы. — Если вы нас отошлете, мы убежим. Мы не товар, который можно сдать обратно в магазин, знаете ли. У нас есть чувства.

Я смотрю на них. Бренна права. Господи, не думала, что Грэдин так расстроится. Что их ждет в будущем? Мой сын растет в счастливой и крепкой семье, а Грэдин…

Я мысленно жму на тормоза. Счастливой и крепкой семье? Обхохотаться.

Что станет с Алексом и Флорой, когда мы с Марри наконец разведемся? Что происходит с ними уже сейчас?

— Знаю, знаю. Я все понимаю. — Нельзя взваливать на Бренну еще и свою ношу. Луковица выскальзывает из рук, скачет по полу. — Но вы должны понять, что Мэри очень больна и не может о вас заботиться. А мне и моим детям надо вернуться в Или, потому что я должна работать.

Необходимо вернуться к жизни, думаю я, какой бы она ни была.

Бренна зло ухмыляется и молчит. Эта девочка умеет держать паузу.

— Знаю я таких, как вы, — заявляет она наконец. — Сначала мужа выгнали, а теперь и нас хотите.

Она плюет на пол и тащит к двери Грэдина. Момент выбран крайне удачно, потому что на пороге стоит Марри. Он все слышал.

— Эй, что здесь происходит? — На его лице написано удивление, как будто он и в самом деле не понимает.

— А, обычное дело, — отмахиваюсь я. — Подростковые истерики. Гормоны. Вообще-то я выкидываю их на улицу. У них нет дома, а их родители — жестокие уроды. Короче, ничего особенного.

Я больше не сдерживаю слез.

— Ты сказала, что им придется уехать? — Марри протягивает мне салфетку и забирает у меня нож. — Позволь, я сам этим займусь. А то опять порежешься.

Марри не зря интересуется судьбой подростков из Нортмира. Он думает, что я попрошу его остаться, чтобы защищать нас.

Я набираю воду в большую кастрюлю и ставлю на плиту.

— Разве у меня есть выбор, Марри? Я должна вернуться домой ради детей. Кроме того, мне пора на работу. — Я чуть было не добавила: «Ведь теперь я мать-одиночка», но вовремя сообразила, что нарвусь на ядовитое замечание. — Не мог бы ты резать лук помельче? А то Флора не станет есть.

Мы будто переносимся назад, в прежнюю жизнь, рядом из-за игрушки ссорятся дети, в кухне пахнет глаженым бельем и соусом для спагетти, а мы болтаем о всяких мелочах.

— Как в старые добрые времена, да? — улыбается Марри, а я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы, которые опять тут как тут.

Со звоном бросаю ножи и вилки на старый кухонный стол, который с незапамятных времен стоит в Нортмире.

— Послезавтра я возвращаюсь в Или. Устала мотаться туда-сюда. Устала всем угождать. Мне нужно навещать маму в «Лонс», а оттуда гораздо ближе. Кроме того, Флора ходит в балетную студию, Алекс в бассейн…

— Спокойно, спокойно! — Марри откладывает нож. — Мы живем раздельно, но я по-прежнему несу часть ответственности за детей. Ты же знаешь, что я готов тебе помогать.

«Почему ты не убедил меня в этом полгода назад?» — хочется заорать мне, но в кухню входит Алекс, и я сдерживаюсь.

— Проголодался? — обращаюсь я к сыну и поворачиваюсь к Марри: — Вытащи оттуда Дэвида. Это все, о чем я прошу, Марри.

Мы смотрим друг на друга. Марри упорствует в своей вере, что у нас есть шанс.

— Хотя бы ради мамы, чтобы он продолжил ее лечить. Кроме того, если ты забыл, в прошлом у нас не очень хорошо получилось изображать счастливую семью.

Я тут же жалею о своей грубости. Затыкаюсь и раскладываю салфетки, пытаясь успокоиться. Даже Марри не заслуживает такого отношения.

— Так ты хочешь, чтобы я остался его адвокатом? — Во взгляде его недоверие.

Чтобы избавиться от чувства вины за свою грубость, ожесточенно вспоминаю о ящиках с пивом, о бесчисленных бутылках из-под виски, о нескончаемых одиноких вечерах. Затем думаю о последней встрече с Дэвидом. Похоже, он не собирается ничего менять и, как ни странно, вполне доволен, как Марри ведет его дело.

— Нет, Марри. Я вовсе не хочу, чтобы ты оставался адвокатом Дэвида. Глупая идея. — Я набираю в стакан воды. Никаких других напитков в доме нет.

Марри косится на стакан, прекрасно понимая, на что я намекаю. Затем бросает взгляд на часы, и тут уж я понимаю его намек — в ближайший магазин он еще успеет.

— Я считаю, чем быстрее Дэвид найдет…

— Хорошего юриста?

— Нет, Марри. Другого юриста.

Он снова смотрит на часы.

— Закрыто, — говорю я.

— Что?

— Магазин уже закрыт. Ближайшая выпивка в получасе езды отсюда, если, конечно, ты не собираешься переплачивать в пабе или вламываться к соседям. (Марри молчит, и это кажется мне хорошим знаком.) Послушай, Дэвиду нужна помощь. Любой разумный судья с ходу разберется, что обвинение абсурдно. Дэвида ждут его пациенты.

Мы с мамой.

— Я подам апелляцию, — резко бросает Марри.

Так он не собирается воспользоваться возможностью и передать дело другому адвокату? Ведь вряд ли он получает от него удовольствие. Хочет угодить мне? Но на кону стоит нечто гораздо большее, чем моя благосклонность. В чем же причина? Господи, как все запуталось. Я закрываю глаза и молчу. Он тоже молчит. Не знаю, как долго мы так стоим. В чувство меня приводит шипение — это закипевшая вода выплеснулась на плиту из кастрюли с картошкой. Я открываю глаза, делаю глубокий вдох и понимаю, что все это время мы держались за руки.


Марри | В осколках тумана | Марри