home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мэри

Через неделю о случившемся рассказали несколько газет и светских журналов, описав пышную свадьбу с побоями и изнасилованием. Благодаря недавно принятому закону об анонимности жертв преступлений на сексуальной почве я могла не опасаться, что в прессе всплывет мое имя. Никто никогда не узнает, кто подал в суд на Дэвида Карлайла, обвинив его в изнасиловании.

Через несколько месяцев, когда суд рассмотрел дело и вынес вердикт, моя история вновь попала на первые полосы. Фотография Дэвида, на лице которого удивление, неверие и раскаяние, появилась во всех газетах страны. В тот день его оправдали.

— Что вы чувствуете в связи с решением присяжных, мистер Карлайл? — Репортер сунул микрофон к губам Дэвида.

Я сидела одна в Нортмире и смотрела вечерние новости.

— Облегчение, — серьезно ответил Дэвид. — Я благодарен за то, что все закончилось и я могу жить дальше.

От тембра его голоса меня била дрожь — та самая дрожь ожидания, которую я ощущала, когда он входил в кафе или хватал меня за запястье и притягивал к себе. Страсть, привычный жар не исчезли. И Дэвид никуда не исчез.

— Вы верили, что вас признают невиновным по всем пунктам?

Пока у него брали интервью, я через заднюю дверь выскользнула из здания суда. Полицейский набросил мне на голову одеяло, чтобы пронырливый репортер не смог меня сфотографировать. Родители сразу увезли меня домой. Безвестность была мне гарантирована. Никто и никогда не узнает имя той, что кричала: «Насильник!» Что надрывалась: «Волк! Волк!» Меня обрекли на жизнь в молчании.

— Да, — просто ответил Дэвид. — Я верил, что присяжные признают меня невиновным.

Я смотрела, как он нервно, утрированно моргает, и вспоминала ту пытку, которой он меня подверг. Почему его выпустили? Почему я по-прежнему жертва, помеха, глупая девчонка, источник неприятностей, и только? Ведь он изнасиловал меня, а потом изрезал ножом.

Суд опроверг обвинения в изнасиловании. Адвокат защиты убедил присяжных в том, что я искала секса, что это я была хищником, облюбовавшим жертву. Я выставляла напоказ свое тело, я вполне сознательно употребляла наркотические вещества, чтобы получить больше удовольствия. И они поверили, что я сама этого хотела.

Что касается моего истерзанного языка, изрезанных ног, то присяжные рассудили, что свидетельств, доказывающих справедливость этого обвинения, нет, особенно в свете сомнительных заявлений об изнасиловании.

— С таким же успехом можно утверждать, что раны мисс Маршалл нанес мистер Фелози, садовник или любой гость, присутствовавший на свадьбе, — заявил в заключительной речи адвокат. — Это не значит, что нападение не было жестоким, а виновник не должен получить по заслугам. Но отпечатки на охотничьем ноже, принадлежащем моему клиенту, вряд ли являются основанием для подобных обвинений.

— А наркотики, мистер Карлайл? Вы студент медицинского факультета. Как вы считаете, способен ли метаквалон обострить сексуальное удовольствие? — Микрофон втыкается в лицо Дэвида.

— Без комментариев.

— Присяжные решили, что секс был добровольным. Правда ли, что девушка забеременела? Вы будете поддерживать мать и ребенка?

Я смотрела, как переменилось на экране лицо Дэвида, словно его жизнь на мгновение остановилась. Я видела, что для него это новость, что он не задумывался о банальных последствиях секса. Мало кто знал о ребенке. Мне было так стыдно, что я не призналась даже адвокату, хотя это помогло бы склонить присяжных в мою пользу. И понятия не имела, откуда об этом проведал репортер.

— Без… без комментариев.

И Дэвид растворился в толпе.

Я выключила телевизор, стирая Дэвида Карлайла из памяти. Тридцать лет я жила без него.


Я не сразу села в автобус. Долго стояла на остановке — неподвижная и холодная, как металлическая опора, — и тупо смотрела на дорогу. Перед глазами цветными пятнами пролетали машины. Подошел автобус. Пассажиры обходили меня, поднимались в салон, усаживались, а я все стояла и смотрела перед собой. Нарывающий палец ныл все нестерпимей. Я изо всех сил сжала подушечку пальца, и полушарие нарыва сбоку от ногтя взорвалось желтым гноем.

Я развернулась и направилась обратно к больнице, на парковку, где укрылась за густыми кустами.

Да, я заражена, конечно, но гноем полон не только мой палец. Я должна снова увидеть Дэвида. Мне нужна информация. Я должна знать, что его жизнь не задалась, что он страдал от того, что со мной сделал. Я не смогу жить, если после работы он направится к счастливой семье, к жене и детишкам. Несмотря на внешнюю нормальность, я так и не исцелилась. Не помогли ни минувшие десятилетия, ни Джулия, ни приемные дети, ни внуки. Я так и не смирилась со случившимся. С тем, что он остался безнаказанным. Дэвид вышел на свободу, а я навечно заперта в тюрьме.

Два с половиной часа спустя Дэвид Карлайл покинул здание, накинув на костюм зеленую непромокаемую куртку. К уху он прижимал мобильный телефон. От страха и любопытства сердце у меня забилось быстрее. Он бурно жестикулировал, и даже с такого расстояния я видела, что он злится, недоумевает, успокаивается, — радуга эмоций на лице, которое я помнила таким, каким оно было тридцать лет назад.

Закончив разговор, Дэвид открыл машину, положил в багажник саквояж и снова закрыл. И пешком направился к центру города. Я последовала за ним, держась в отдалении, чтобы он не слышал моих шагов, но достаточно близко, чтобы уловить его запах. Во мне все горело от жажды мести.

Дэвид вошел в кафе — небольшую кондитерскую с клетчатыми занавесками на окнах и въевшимся в кирпичные стены ароматом свежих булочек. Я осталась на улице. Несколько раз я проходила мимо окна. Он сидел в одиночестве, пил чай, посматривал на часы. И вдруг я снова оказалась в кафе «Делисио», как будто никогда и не покидала его. Как будто вот сейчас подойду к его столику, чтобы принять у него заказ.

Я бы смотрела, как он склоняется над книгой, заказывает яйца и кофе, шутит со мной, берет за руку, пока я вытираю стол, нашептывает на ухо милые глупости.

— Мэри, — говорил он, — я изучаю, как люди заболевают от любви. Не могла бы ты порекомендовать лекарство?

Я любовалась им, выставив перед собой полотенце, словно барьер, снова и снова вытирая руки, пока он терзал меня глазами и улыбкой, обнажающей кривоватый зуб, а потом разворачивалась, чтобы уйти, и позволяла счастью растечься по моему лицу.

Неожиданно я натыкаюсь на совсем еще юную девушку. Похоже, она очень спешит.

— Простите, — говорю я.

Даже не заметив меня, она почти бежит к дверям кафе. Грациозным жестом откидывает назад волосы, и они рассыпаются по плечам, по спине — как когда-то рассыпались и мои. Она красива и будто озарена надеждой. Я наблюдаю через стекло, как она скользит между столиками и прямиком направляется к Дэвиду, вся так и лучась радостью. Садится рядом. Целует в сжатые губы. Дэвид равнодушно смотрит перед собой. Вот так же он игнорировал меня, рассчитывая, что я начну выведывать причину его дурного настроения.

Тогда я впервые увидела их вместе. И подумала, что девочка — его дочь. Вот только страсть в ее глазах быстро убедила меня в том, что ради любви к нему она готова на все, что ни одна девочка на свете не может так смотреть на отца. В поведении Дэвида угадывалась настороженность, он словно боялся, что за ними следят. Но за ним и вправду следили.


Мать искренне радовалась. Наконец-то в доме появится ребенок! Моя жизнь мало походила на то, что планировали родители: дочь выйдет замуж за местного парня, станет женой фермера, вырастит дюжину счастливых ребятишек и призовое стадо молочных коз, засеет пшеницей многие акры нашей земли. Я же предложила им совсем иную версию: изнасилование и беременность, судьба матери-одиночки. Казалось бы, вряд ли такая альтернатива могла их обрадовать. Но нет.

— Ерунда! — Мама говорила так о чем угодно, начиная с разбитой чашки и заканчивая моей разбитой жизнью. — Снова заживешь с нами.

Так я и поступила. Моя жизнь в Кембридже, эта неудавшаяся экспедиция в мир интеллекта, попытка вырваться из глуши превратились в протухшее воспоминание, загнанное в дальний чулан памяти. О прошлом никто не вспоминал, а закон об анонимности оказался вполне надежной защитой от огласки. Мое имя не появилось ни в одной газете. Да и мама расстаралась в своем стремлении скрыть правду от окружающих. Она постоянно придумывала истории о том, что со мной приключилось. И каждый раз выдавала новый вариант, не имевший никакого отношения к истине.

— Бедный муж Мэри угодил в аварию. А виновник скрылся с места происшествия. Его так и не нашли.

Подобные россказни так шокировали любопытных, что они быстро затыкались со своими расспросами.

— Отца малышки убили в бою.

И никто не спрашивал, в каком таком бою, никто не желал признаваться, что он не в курсе о бушующей где-то войне.

— У Мэри агорафобия, вы не знали?

Разумеется, никто о моих фобиях и ведать не ведал.

— Он бросил ее ради другой женщины. Вместе с ребеночком.

И мой отсутствующий муж превращался в мерзкого подлеца.

— Она ухаживает за младенцем и больным мужем, бедняга сейчас в хосписе.

Эта история была придумана для владельца местной лавки и за несколько часов с потрясающими воображение подробностями распространилась по округе.

Но благодаря викарию и подругам, которыми мама окружила себя, точно стальным барьером, моя печальная судьба обросла более реалистичными деталями.

— Мэри влюбилась в мужчину, а он ее предал.

Какие уж тут расспросы. И мое поведение уже не выглядело странным, и я могла сколько угодно оплакивать свою незавидную долю, и наши соседки искренне сочувствовали мне и поддерживали, особенно мать двоих детей, которых звали Марри и Надин. Если бы не она, я бы вряд ли сумела родить.

— Дыши, как мы тренировались, — приказывала Шона.

Над стерильной марлевой маской блестели глаза. Шона примчалась в Нортмир, как только мама сообщила ей по телефону, что вот оно, началось.

Стянув маску, Шона показала, как следует дышать, тщательно соразмеряя каждый вдох со схваткой. Много часов подряд она обтирала мое лицо розовой водой и безропотно терпела, когда я впивалась ногтями в ее руку. Она не обижалась на оскорбления, не реагировала на ненавидящие вопли.

— Девочка! — объявила Шона, когда спустя почти сутки последняя схватка изрыгнула дочь на руки повитухи.

Младенца положили на мой опавший живот, но я была не в силах посмотреть на него. Смогу ли я когда-нибудь обнимать, целовать, любить ребенка, неразрывно связанного с той дикой ночью, ставшего распиской о разрыве моих отношений с Дэвидом?

Но это была девочка, невинная девочка. И она не будет похожа на отца, решила я. Если бы родился сын, я бы вряд ли смогла его принять. Минуты перетекали в часы, и родовые муки, точнее, муки последних девяти месяцев стихали с каждым криком моей несчастной девочки. Наконец я набралась смелости, села и заглянула в кроватку. Шона возилась поблизости, не желая уходить, пока материнский инстинкт не даст о себе знать.

— Ну же! Она красавица, — подбодрила Шона.

К тому времени она уже помыла меня, напоила чаем, перепеленала ребенка, поведала мне о каждой крошечной черточке, о каждом пальчике, о каждом волоске моей дочери. Жадный ротик девочки искал мою грудь. Я лежала, закрыв глаза, пока любопытство и инстинкт не победили гнев и горечь.

— Да, она красавица, — прошептала я.

Кожа моей дочери была такой бело-розовой, такой сияющей. Пальчики так упорно исследовали мягкую пеленку, в которую ее завернули, а ножки так бойко пинали одеяльце, что я не устояла.

— И правда, самый прекрасный ребенок в мире!

Услышав мой голос, дочь на миг замерла и тут же забарахталась с удвоенной энергией. И мига того хватило, чтобы мы стали единым целым. Мать и дочь, связанные навечно.

— Я назову ее Джулия, — сказала я и осторожно извлекла малютку из кроватки. — Ш-ш-ш, радость моя, тише, тише…

А потом, когда мы остались одни, я рассказала ей, кто ее отец, и пообещала, что он никогда не причинит ей вреда.


Джулия, Марри и Алекс врываются в кухню. Измученные, обессиленные, разочарованные и отчаявшиеся. Я вне себя от тревоги, но помочь ничем не могу. Что думает обо мне Джулия, глядя на то, как я сижу в бездействии?

— Мама, как ты? — с придыханием спрашивает Джулия. Я сразу понимаю, что она совсем обо мне позабыла. У меня сердце кровью обливается за нее.

Следом за ними появляется Эд. Теперь в кухне целая толпа. Бренна с Грэдином тоже спустились поглазеть, кто пришел.

— Мама, Эд хочет кое о чем тебя расспросить. И я тоже. Мы все, — нервно говорит Джулия.

Я опускаю веки и пытаюсь представить, что бы со мной сталось, если бы я потеряла ее в детстве. Никто не замечает, что руки у меня в пупырышках озноба. Если бы я потеряла дочь, все мои страдания были бы напрасны. Ее существование — плата за них.

— Миссис Маршалл, речь идет о вашей внучке. Я знаю, что вы нездоровы, но мы были бы очень благодарны вам за помощь.

Эд всегда держался со мной церемонно. Встречались мы несколько раз в году — на Пасху, дни рождения. Он берет стул.

— Как вы знаете, Флору до сих пор не нашли.

И в этот напряженный миг, когда все затаив дыхание ждут моих откровений, тишину в клочья разрывает крик Грэдина.

— Нееееет! Нет! Нет! — снова и снова вопит он, вдребезги разбивая уют и покой многих поколений, оставивших след в этой кухне.

Ураганом, о котором умолчали метеосводки, Грэдин проносится через помещение, опрокидывая все, что попадается на пути, он крушит, ломает, отшвыривает, нанося удары налево и направо. Минута — и руки его уже кровоточат, а лицо исцарапано. Деревянный стул вонзается в оконное стекло над раковиной, следом летит посуда со стола.

Марри и Эду потребовалось несколько минут, чтобы схватить и усмирить мальчика. Перепуганный Алекс прижимается ко мне.

— Господи, господи, господи… — стонет Джулия.

Под ногами хрустят осколки. Грэдин умудрился опрокинуть посудный шкаф, и кухня усеяна битым стеклом, обломками фаянса.

— Я больше не выдержу, нет, нет, нет…

Моя дочь опускается на пол и плачет жалобно, как в тот самый первый миг своего появления на свет.

Эд и Марри все утихомиривают Грэдина, а я припоминаю, как они с Бренной прибыли в Нортмир. Я тогда обвинила их в краже тридцати фунтов, и Грэндин в ярости от подобной несправедливости перевернул стол. Так что же стало причиной для взрыва куда как более мощного?

— Значит, так, молодой человек. Я вас арестовываю, — свирепеет Эд, получив очередной удар. Под левым глазом у него алеет ссадина. — За нанесение ущерба и нападение на полицейского. Вы имеете право хранить молчание, однако это может быть истолковано против вас, если вы умолчите о фактах, на которые затем решите сослаться в суде. Все, что вы сейчас скажете, будет истолковано как свидетельство.

— Крошка! — Грэдина трясет. Он уже угомонился, и глаза у него печальные и поразительно спокойные. — Помоги мне, Крошка. Не разрешай им засадить меня в тюрьму.

Эд защелкивает наручники на заведенных за спину руках Грэдина.

— А кто ж виноват, придурок? Зачем ты это сделал?

Бренна, по своему обыкновению, стоит привалившись к дверному косяку. Она пытается отстраниться от брата, от его вспышек ярости, от их общего прошлого, от себя. Бренна не в силах ему помочь, но не хуже меня понимает, что дела его плохи. В этот свирепый приступ Грэдина ввергло возбуждение, у него есть тайна, которую он так пытается сохранить. Это чувство вины разгромило мою кухню. Не Грэдин.

Эд поднимает стул и толкает на него подростка:

— Сиди здесь и не рыпайся.

Грэдин так напуган, что едва может дышать, не то что рыпаться. Марри держит оборону у задней двери, но лучше бы он помог Джулии, которая так и сидит на полу, окруженная морем осколков.

Эд снова наклоняется ко мне:

— Мэри… Мэри…

Я мысленно произношу: «Все не так…»


Джулия | В осколках тумана | Марри