home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 23

Кэти стоит, скрестив ноги, сложив на груди руки, и внимательно изучает пол. Подбородок упрямо выставлен вперед, нижняя губа закушена.

Девочка не произнесла ни слова с того момента, как переступила порог изолятора, куда я вызвала ее. У сестры-хозяйки выходной, и я дежурю одна.

— Кэти! Ты ничего не хочешь объяснить?

— Вы не сможете ничего доказать, — говорит она.

— Не смогу. Но я хочу знать, по крайней мере, почему ты так ужасно поступила с мистером Кингсли?

Кэти пожимает плечами:

— Ради смеха. А поначалу на спор.

— Ради смеха?!

— У него ведь нет жены или еще кого. И вообще, никто не заставлял его смотреть на меня голую. — Кэти испускает демонстративный вздох: дескать, была охота поднимать шум из-за всякой ерунды. Потом небрежно откидывает волосы за спину. — Дело не в сексе или в каком-то там дурацком увлечении. Мне… не понравилось, когда он сказал «нет».

— И ты решила заманить его в ловушку?

Кэти дергает плечиком.

— Мы просто поспорили. — Она поднимает на меня глаза. Мы все ближе подбираемся к истине. Кэти шмыгает носом и заливается краской: совершенный ребенок, ничего общего с юной обнаженной женщиной в лесу. — Все девчонки сохнут по мистеру Кингсли. Мы же не виноваты, что здесь нет мальчишек! (Я молча киваю, чтобы не спугнуть ее.) А тут кто-то ляпнул, что на истории мистер Кингсли смотрел на меня и что дура я буду, если упущу момент.

— Какой момент?

— Сами знаете! — Она краснеет до ушей. И, не дождавшись от меня реакции, добавляет: — Он ужас какой сексуальный!

— Как отреагировали родители, когда ты сказала, что учитель пытался?.. — Язык не поворачивается закончить.

— Папа прямо взбесился. Потребовал, чтоб юристы из его фирмы подали в суд на школу. А полицию привлекли, потому что мне еще нет шестнадцати.

— А все из-за того, что родители слишком строги с тобой? Это у тебя такой протест? — Вот уж никогда не думала, что придется говорить подобное пятнадцатилетней девочке, которую я почти не знаю.

Кэти ухмыляется:

— Не-а. Я могу делать что хочу.

Мы обе знаем, что это не так, но я опять киваю, чтобы не раздражать ее.

— Думаю, твои родители, да и вообще все вздохнут с облегчением, если ты просто скажешь правду.

Я уже рассказала Кэти, как пошла за ними в лес и видела ее старания соблазнить мистера Кингсли. До нее сразу дошло, что такого я выдумать не могла. Она разоблачена. Точка.

Горестно всхлипнув, Кэти вдруг разражается рыданиями. Я нерешительно протягиваю к ней руки, робея не потому, что она может отшатнуться, и не потому, что само прикосновение дается мне с трудом. Просто это утешение удивительным образом оказывается несказанным утешением и для меня самой.


— Так ты поделишься, что с тобой произошло? — Эдам кивает на мою щеку.

Солнце льется в огромное, от пола до потолка, окно у нас за спиной. Свет ложится мне на плечо, прокладывает на коже теплую дорожку. Торопливо орудуя вилками, мы заглатываем завтрак — с минуты на минуту будет звонок.

— Работала укротительницей львов в цирке. — С невозмутимым видом я трогаю шрам — порез от уголка левого глаза до скулы.

— И на трапециях летала?

— Да в аварию попала. В автомобильную аварию, — объясняю я. — Знаешь, Эдам, хорошо, что все уладилось. Я рада за тебя.

Он уже весь изблагодарился, услышав мой рассказ о том, как я видела их с Кэти в лесу, как потом говорила с ней и убедила признаться.

— Для меня очень важно остаться в Роклиффе, — повторяет Эдам; я и сама готова подписаться под этими словами. — Этот случай — кошмар каждого учителя мужского пола, но я и помыслить не мог, что такое произойдет со мной.

— Кэти предложили пройти курс психотерапии, потому что своими силами нам с этим не справиться.

Он кивает, молча жует, потом сдержанно произносит:

— Вчера она письменно подтвердила для полиции, что все ее обвинения вымышленные. И все благодаря тебе, Фрэнки. Я твой должник.

Это так Эдам выражает свои чувства. Кто другой на его месте бросился бы мне на грудь и разразился слезами облегчения. Мы знакомы без году неделю, да и знакомством это вряд ли назовешь — так, здравствуй и прощай. Но благодаря последним драматическим событиям я поняла, что Эдам, как и я, что-то скрывает.

— Я не шпионила, — снова повторяю я на всякий случай. — Собственно, ты уже все знаешь. Я просто обязана была заставить Кэти сознаться. Не могла я допустить, чтоб ты вылетел с работы. Для Кэти, между прочим, это не прошло даром, девочка здорово повзрослела.

Я решила больше никому не рассказывать, что стала свидетелем сцены в лесу. И мистеру Палмеру ни к чему знать о моей роли в истории с признанием Кэти. Пусть лучше считает ее храброй девушкой, осознавшей свою ошибку и имеющей мужество признаться в ней. Воображаю, как он скажет Кэти, радуясь про себя, что можно забыть про гадкий инцидент: «Наша цель — научиться извлекать урок из каждого события. Non scholae sed vitae discimus — мы учимся не для школы, но для жизни».

— Так ты согласна? — Эдам что-то говорил, а я прослушала. В ушах отдается треньканье школьного звонка. — Погуляем после уроков? — добавляет он, поднимаясь со скамьи.

— С удовольствием.

Всего два слова, но как же нелегко их выговорить. Эдам уносит грязную посуду, а я, провожая его взглядом, думаю о том, что пойти на прогулку, пообщаться с кем-то не на скорую руку, не в суете каждодневных забот — это никак не вяжется со всеми моими зароками, но поможет мне вновь ощутить себя нормальным человеком.


— Ты меня спас, — говорю я, накидывая куртку. — Теперь мы квиты.

Середина октября; каждый вечер приносит осеннюю свежесть. Впереди, уже на следующей неделе, зияют пропастью осенние каникулы.

Мне светил долгий вечер со слезами наших плакс, но Сильвия вызвалась подменить.

— В это время года они всегда очень скучают по дому, хотя, по-моему, дело не в том, что они так уж жаждут вернуться к родителям, а в том, что потом снова возвращаться в школу. Для многих, особенно для первоклашек, это самое тяжелое.

Я согласна: Роклифф-Холл змеей вползает в невинные сердца.

— Я учился в школе-интернате, — продолжает Эдам, — и ненавидел каждую треклятую минуту, проведенную там. А теперь вот, по иронии судьбы, сам преподаю в интернате.

Дорожка, по которой мы удаляемся от школы, тянется на километры к западу от здания. Я думаю о словах Эдама — это пятнышко цвета на черно-белой картинке его жизни. Мне хочется узнать больше. Наше общение неожиданно и приятно мне, как островок безопасности в общем хаосе. Если бы не выходка Кэти, его бы не было.

— А где ты учился? — Я застегиваю куртку до горла и приноравливаюсь к шагам Эдама — один его, два моих. — Там, где растут бананы?

Он мотает головой:

— Нет. В одном гадостном местечке в Бирмингеме. Странное, однако, дело.

— Ты о чем?

Мы выходим на пастбище, в меркнущем свете уходящего дня овцы — белые кляксы на желтовато-зеленом полотне. Животные перестают жевать и дружно поворачивают головы в нашу сторону.

— Гляди! — вполголоса восклицает Эдам и замирает, показывая на край поля. — Заяц! Счастливая примета. К богатству, если верить язычникам.

Заяц принюхивается и застывает неподвижно.

— Смотри, смотри, он нас заметил.

Заяц бросается под защиту живой изгороди и вдруг встает как вкопанный, только длинные уши шевелятся и черные глазки пристально следят за Эдамом, который снова говорит в полный голос.

— Я слышал, что ведьмы умеют оборачиваться зайцами. — Он косится на меня с ухмылкой. — Нет, правда.

— Ведьмы? — задумчиво повторяю я.

— Ага. В фольклоре сплошь и рядом одно живое существо может по своему желанию превращаться в другое.

— Что ты говоришь. — Я иду дальше, краешком глаза замечая, как заяц пулей скрывается в кустах.


— Думаешь остаться в Роклиффе навсегда? — интересуюсь я.

Мы пьем чай в учительской. Мы отшагали несколько километров, и к возвращению в школу щеки у меня были под цвет моей красной куртке. Эдама развеселила моя усталость, он сказал, что мне надо чаще гулять. Я улыбнулась, мне вдруг захотелось объяснить, почему я не могу этого делать.

— Навсегда — это долгий срок. Сначала я хочу закончить свою книгу.

— Книгу? — Я делаю вид, будто впервые слышу. Эдам приоткрывается еще чуть-чуть, избавляя меня от необходимости открываться ему.

Он кивает почти застенчиво:

— Это что-то вроде истории нашей школы.

После неловкой паузы, не дождавшись от меня ни звука, он продолжает, растягивая слова:

— Если точнее, это история самого здания, а не школы. Я и деревню Роклифф затрагиваю, события, которые там происходили. — Со своим акцентом он такой же чужой здесь, как и я. — Судя по всему, у деревушки весьма колоритное прошлое.

— Как это… колоритное? — У меня звенит в ушах.

Эдам пожимает плечами.

— У тебя время есть?

«Вся жизнь», — беззвучно отвечаю я.

Он подкатывает старинный шахматный столик и выдвигает ящик. Черные и белые резные фигуры кучей валяются на боку.

— Сыграем? — спрашивает он.

«А я уже в игре», — думаю я и согласно киваю.


Глава 22 | Ябеда | Глава 24