home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 25

Это похоже на отлив. Поток учениц повернул вспять; процесс, обратный тому, что я наблюдала недели назад. Как много всего произошло за это время — и вместе с тем ничего не изменилось. Девочки, нетерпеливо ждущие, когда родители заберут их домой, из окна моей комнаты под самой крышей напоминают рассерженных муравьев.

Со слов Кэти я знаю, что на каникулы она едет с родителями в Италию — отменное наказание за безответственную выходку. После подсмотренной в лесу сцены мне несколько ночей подряд снилась Кэти. В последнем сне полиция извлекала обнаженное тело Кэти из неглубокой могилы, вырытой во влажной земле как раз там, где я видела их с Эдамом, а в тени прятался кто-то безликий. Я проснулась в холодном поту, дрожа от ужаса. Утром я записала все в подробностях, надеясь таким образом избавиться от кошмара. Как бы не так, еще хуже стало.

Дыхнув на стекло, я вывожу крестик на затуманившемся стекле: прощальный поцелуй каждой покидающей Роклифф девочке. Раздается осторожный стук, и я со скрипом открываю старую дверь.

— Лекси? Что случилось?

На щеках у Лекси разводы туши, густая подводка под глазами, которой ей постоянно и тщетно запрещают пользоваться, растеклась и выглядит так, будто девочке подбили глаз.

— Он задерживается! — вопит Лекси. — На черт знает сколько времени! А я тут буду сидеть совсем одна.

Это она о своем отце.

— Ну, скажем, не совсем одна. Я никуда не еду. — Язык у меня как деревянный, слова еле выговариваются.

— Можно подумать, он по мне и не соскучился вовсе! — Лекси врывается в комнату и плюхается ко мне на кровать. Берет мой шарфик, наматывает на руку. — Вам-то хорошо… — Она тянется к туалетному столику за салфеткой. — Можете взять и свалить отсюда в любую минуту.

Возразить, что как раз этого-то я и не могу? Я останусь в Роклиффе, вместо того чтобы провести каникулы у моря или дома, с семьей, или отправиться в поход. И буду старательно избегать старомодных чудаков, которым, как и мне, некуда податься. Я бы сказала, но не стану. Я уже достаточно хорошо изучила Лекси, она тут же пристанет с вопросом: почему?

— Когда папа собирается приехать за тобой?

Лекси не отзывается, перебирает скромный набор туалетных принадлежностей у меня на тумбочке, как будто у себя дома. И выносит свой приговор:

— Маловато у вас косметики. А этим вы моете голову? — Она брезгливо морщится и открывает флакон шампуня из супермаркета. — Фу! Воняет, как средство для унитаза.

Сомневаюсь, что Лекси знает, как пахнут чистящие средства, и уж тем более, что ей хотя бы раз в жизни довелось чистить унитаз, но не спорю.

— А по-моему, нормальный шампунь, мне подходит.

На самом деле на другой у меня нет денег. Все, что я получила, — это аванс, двести фунтов наличными, и наша бухгалтерша довольно раздраженно предупредила, что зарплаты мне не видать, пока я не предоставлю свои банковские данные.

— Вы бы к своему парикмахеру обратились, он что-нибудь посоветует. Папа каждые каникулы возит меня в Лондон и покупает целый день в салоне красоты. Они там делают все, что я пожелаю, и все-все оплачено…

— Возьми себе. — Я протягиваю голубой флакон. — Попробуй, сама удивишься.

Рука Лекси медленно поднимается и берет шампунь. Хмурое выражение, которое тенью набежало на лицо, разглаживается, и она даже находит в себе силы на невнятное «спасибо».

— А если от него волосы у тебя пойдут мелким бесом, просто вылей его в шампунь папиной подружки. (Мы дружно хохочем.) Так ты останешься здесь на ночь? Боюсь, мы с Сильвией уже сняли постельное белье.

Лекси дергает плечом и снова мрачнеет.

— Да я могу проторчать здесь еще целую неделю! Не в первый раз, между прочим. А что вы тогда имели в виду — ну, когда сказали, что у нас с вами много общего? Вас тоже родители спихивали в интернат, а сами где-нибудь развлекались?

— Не совсем. — У меня есть несколько ответов: лживых, уклончивых, сокрушительно правдивых. Она не поверит ни одному. — Я была такой же упрямой, как ты. Ужасно злилась, когда меня подводили, вот как ты сейчас злишься на своего папу.

— И что потом? — Лекси сидит по-турецки на кровати, прижимая к себе шарфик и шампунь, словно ничего дороже у нее на свете нет.

— Потом? Наверное, со временем я просто изменилась.


На каникулах кухня не работает. Для тех, кто предпочитает никуда не уезжать, — и для тех, у кого нет выбора, — в гигантском холодильнике оставляют продукты. Я изучаю запасы и раздумываю: не предложить ли свои услуги в качестве повара? Да, но это будет означать неизбежные разговоры, сборища, общий стол, истории, вопросы… Я пристраиваю на разделочную доску головку сыра.

— Вот ты где!

Вздрогнув, круто оборачиваюсь с ножом в руках. Эдам со смехом выставляет перед собой ладони.

— Ничего себе! А я только хотел спросить, не желаешь ли присоединиться к нам? Мы собираемся в деревню — перекусить в пивнушке. Хотим это дело отметить.

— Отметить?

Свет клиньями отскакивает от лезвия ножа и пляшет на белых стенах кухни.

— Конец четверти. Какая-никакая передышка.

— Передышка? — Я принимаюсь резать сыр.

— Так и будешь повторять за мной конец каждого предложения? — Эдам бросает взгляд на часы: — Встречаемся в холле через десять минут.

Я смотрю на Эдама, но вижу не его, а кого-то совсем другого, не такого высокого. Того, с кем хотела бы сейчас быть. Того, кто обнял бы меня и, если я не захотела в пивную, отвел бы в спальню и принес поднос с чем-нибудь вкусненьким и лег рядом. Утешил, рассмешил…

— Прости. Я что-то устала.

Пытаюсь сосредоточиться на сыре, но он расплывается перед глазами, как будто тает, и я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

— Резала лук? — интересуется Эдам.

Я мотаю головой, шмыгаю носом. Эдам, облокотившись с другой стороны на стальной рабочий стол, нагибается ко мне:

— Ты что, Фрэнки?

А самому, держу пари, не терпится подхватить куртку и отправиться веселиться в деревенский кабак.

— Так, ничего.

«Уходи, пожалуйста», — думаю я, хотя на самом деле мне этого не хочется.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

К тому моменту, когда его шаги стихают, оказывается, что я искромсала всю головку сыра.


Огонь живо разгорается. На мысль меня навел коробок спичек на кухонной полке. Я долго крутила его в руке, прикидывая, где бы раздобыть дров. Старых газет, которыми был набит мусорный бак в библиотеке, хватило бы, чтобы поджечь все здание. Я притащила несколько связок в обеденный зал и сунула в камин.

«Теперь дрова. Дровишки», — размышляла я. Интересно, кто-нибудь заметит пропажу пары школьных скамеек? Я направилась в подвал и шарила в потемках по сырой шершавой стене, пока не наткнулась на выключатель. Сеть низких проходов в конце концов привела меня к хранилищу разбитой мебели, сваленной в кучу и приберегаемой, вероятно, для единственной разрешенной зимой растопки.

Я набрала охапку деревяшек и отнесла наверх. Потом спустилась и принесла еще. И так до тех пор, пока у меня не набралось достаточно дров, чтобы хватило на весь вечер. Я растрясла газеты и скрутила их, положила в камин дюжину жгутов, а сверху вигвамом уложила самые тонкие щепки.

Потом я зажгла спичку, поднесла к бумаге и следила за крошечными язычками огня. Через десять минут пламя загудело и мои дрова загорелись ровно и жарко. Я сходила на кухню за подносом с ужином, который приготовила заранее.

И вот я здесь — кресло придвинуто к камину, поднос на полу у ног, левая щека горит от жара. Медленно жую сыр и печенье. Я отважилась запустить руку в запасы вина, оставленного для сотрудников, и обнаружила, что нескольких стаканов вполне достаточно, чтобы забыть обо всем.

Я подкладываю в огонь дрова, огонь вспыхивает веселее, становится совсем жарко, и я снимаю кофту. Время тянется медленно, беззвучно, тем более что все остальные в пивной. Сейчас без пяти минут девять. Я видела, как они уходили вчетвером — женщина, которая, по-моему, преподает латынь, учитель информатики мистер Мак-Бейн, новенькая девушка, прямо из Парижа, с факультета иностранных языков, ну и само собой, Эдам.

Устроившись в кресле с ногами, я обнимаю колени и бурчу себе под нос, потягивая вино: «У него, надо полагать, тоже нет дома». Жара, выпивка, одиночество — и я вдруг оказываюсь там, куда не хочу попасть. Поставив стакан на маленький столик под рукой, вытаскиваю из заднего кармана фото. Снимок в запечатанном пластиковом пакетике, чуть помят; пакет отсвечивает, и лица на снимке призрачно серебрятся. Ногтем я провожу по шву, открываю пакет…

И вскрикиваю.

— Господи, ты меня до смерти перепугал! — Облегчение выливается в истерический хохот.

— Как раз этого я и не хотел. — Эдам со смехом наклоняется за выпавшей у меня из рук фотографией, бросает на нее беглый взгляд и вручает мне: — Вот, держи. И прости.

Он подтаскивает еще одно кресло, ставит напротив. Уютный ужин наедине с собой закончен, но в душе я рада компании.

— Что все это значит? — Он тычет в остатки моего ужина, кивает на пылающий огонь. — И у кого тоже нет дома?

Краска заливает мне все лицо, а не только ту щеку, что ближе к огню.

— Я думала, ты в пивной, — увиливаю я от ответа.

— Предпочитаешь одиночество?

— Как хочешь, — пожимаю я плечами, мысленно умоляя: «Нет, пожалуйста, останься!» — и засовываю фотографию под себя.

— Симпатичный ребенок. Семейное фото? — спрашивает Эдам.

— Нет, подруга прислала. А тебе часто пишут из банановой страны?

Эдам фыркает:

— К сожалению, нет. В Австралии у меня никаких родственников не осталось. И вообще — нигде никого, если не считать бывшей жены, да и та, знай она мой адрес, скорей всего, послала бы мне гнилых бананов.

Мой черед смеяться.

— Можешь не объяснять. Она предпочитала бананы с мороженым, а ты их намазывал на хлеб с джемом.

— Вроде того. — Эдам постукивает по бутылке: — Не возражаешь, если я присоединюсь? — Минуту спустя он возвращается из кухни еще с одной бутылкой и стаканом.

Я стараюсь убедить себя, что все это совершенно безобидно, что я никого не предаю и ничем не рискую. Он всего-навсего коллега, даже не местный, так что риск минимален.

— Значит, нигде никаких родственников? — уточняю я. Если уж нам суждено провести этот вечер вдвоем, я желаю говорить исключительно о нем. — И кстати, ты еще не объяснил, почему вернулся из пивной.

— Нигде и никаких. Потому что у меня из-за тебя душа была не на месте. Удовлетворена? — Невинно распахнув хулиганистые глаза, Эдам разливает по стаканам вино и пододвигается ближе к огню, ко мне. — Холодновато сегодня.

— Совсем не обязательно беспокоиться обо мне, — говорю я и злюсь на себя за то, что мне это приятно. — Со мной все в порядке, просто последние недели выдались хлопотные.

Эдам устраивается поудобнее, сухощавое тело тянется к теплу, как растение к свету.

— За стенами Роклифф-Холла я официально считаюсь бездомным. — Он ворошит дрова в камине железной кочергой, и головешки рассыпаются углями, подбрасывает еще деревяшек, кверху взвивается столб искр.

— Ну и как ты себя ощущаешь? — Я снова накидываю кофту и натягиваю ее на колени.

— Свободным, — отвечает он. — Впервые в жизни я чувствую себя свободным.

— А когда был женат, ты чувствовал себя в ловушке?

Эдам колеблется: сказать, не сказать?

— Клаудия — красивая женщина, мечта любого мужчины. Но когда мы познакомились, нам было всего по девятнадцать, она только начала свою модельную карьеру, а я только приехал в Австралию. — Он качает головой, улыбаясь воспоминаниям. — Потом ее понесло по миру — Лондон, Нью-Йорк, Париж. Она стала довольно знаменитой, и через несколько лет, когда она вернулась в Австралию, денег у нее было больше, чем здравого смысла. Я к тому времени жил и работал в Сиднее, она меня разыскала, и пошло-поехало! Через полгода мы уже были женаты. — Эдам умолкает, втягивает носом хмельной запах вина. — Наши отношения, если честно, были основаны исключительно на похоти, а копни глубже, и стало бы ясно, что мы совершенно не подходим друг другу. — Судя по тому, что акцент становится заметнее, Эдам пытается скрыть смущение.

— Почему? — Я сцепляю пальцы в замок.

— Учитель истории в бесплатной школе и модель с мировым именем. Догадайся сама. — Он усмехается и засучивает рукава полосатой рубахи. — Думаю, ее забавляло таскать с собой на приемы учителя.

— Значит, между вами была пропасть. — Надеюсь, ответ правильный. — А теперь еще и океан.

— Клаудия вечно пропадала на всяких светских тусовках, вечно была озабочена собственной внешностью. Из студии бежала в ночной клуб, потом в оздоровительный центр, оттуда — опять в студию. Дошло до того, что мы с ней практически перестали видеться. — Эдам ждет от меня каких-то слов, но я помалкиваю, надеясь на продолжение. — Я любил ее, она любила меня, но стоило мне заикнуться о детях, как ее бросало в дрожь. — Он хмыкает. — А уж о доме, машине, собаке, об отпуске с палаткой где-нибудь в глубинке и думать было нечего. Клаудия не могла представить себе отдых вне стен пентхауса. В итоге я сам ушел от нее, так сказать, по доброте душевной. Никто не должен менять себя в угоду другому.

— Иногда это необходимо, — слышу я свой голос. — А ты, значит, мечтаешь о счастливой семье и обо всем, что к ней полагается? — Я грызу ноготь, не сводя глаз с Эдама.

Он пожимает плечами:

— Если хочешь — да. Разве не все мы, по большому счету, стремимся к этому?

— Все, кроме Клаудии? — Я смеюсь, чтобы скрыть грусть.

— А ты?

— Может быть, когда-нибудь, — поспешно отвечаю я. — Хотя мне стоит поторопиться, верно? — Ничего мне не удается скрыть своими шутками. — А скажи, преподавание в Англии сильно отличается от австралийского?

— Там больше говорят о проблемах аборигенов, здесь приходится нажимать на пуритан и роялистов, но я справляюсь. Учился я в Австралии, но изучал и европейскую историю. А ты была замужем?

Похоже, Эдам такой же мастер менять тему разговора, как и я.

— По-моему, все дело в том, как учить, а не чему учить. В конце концов, прочитать пару книжек любой может…

— Не уверен. — Эдам встает и облокачивается на каминную полку из толстой дубовой доски, греется.

— Я имела в виду в хорошем смысле. Ведь как учить бывает важнее, нежели чему.

Эдам оборачивается.

— Девочкам нравятся мои уроки.

— Немножко чересчур, похоже, — усмехаюсь я.

Эдам прячет лицо в руках.

— Не напоминай! Спасибо тебе, еще раз спасибо за то, что ты сделала. Сказать, что я тебе признателен, — ничего не сказать.

— Ну хватит уже благодарить, ей-богу. Забыли. Расскажи лучше о своем интернате. Он похож на Роклифф-Холл? — Как ни странно, когда я расспрашиваю Эдама о том мире, что за пределами моей запечатанной раковины, на душе становится легче.

— Ничего общего, небо и земля! Отвратное заведение в наигадостнейшей части Бирмингема. — Эдам снова усаживается. У него мужественное лицо, кудлатая шевелюра, обаятельная улыбка, и держится он мило, по-доброму.

— Признаться, я всегда думала, что интернаты для избранных и стоят бешеных денег. Если он был так уж плох, твои родители должны были пожаловаться.

— Фрэнки, это был не интернат. Это был детский дом. Меня отдали туда сразу после рождения, а потом то забирали, то снова возвращали. Родители были практически нищими. — На лице никаких эмоций. Эдам словно нацепил маску, только она норовит соскользнуть. — Какое-то время я жил с родителями, но по большей части — в детском доме. И совсем недолго в приемной семье.

— А где они сейчас, твои родители?

Он качает головой:

— Им было не до меня. Обычное дело — наркотики, криминал, насилие. У меня есть младшая сестренка, мне было уже четырнадцать, когда она родилась. Ее тоже отдали в детский дом, но в другой. Потом мне сообщили, что родители умерли, а связь с сестрой я потерял.

— Печальная история. — Я подливаю вина и придвигаю нарезанный сыр. Эдам берет ломтик, а я запихиваю в рот сразу два, чтобы не сорвалось с языка то, о чем потом пожалею.

— Теперь понимаешь, почему я начал с чистого листа на другом континенте? После детского дома пошел работать, пахал как вол и накопил на билет в Австралию. Мне повезло: я ходил в школу и получил аттестат, который и добыл мне место в педагогическом колледже.

Я киваю, раздумывая — зачем он вернулся в Англию? Спросить не успеваю: мы слышим пронзительный вопль.

— Что это?! — Эдам бросается к дверям, распахивает их.

Снова крик — и перед нами возникает бледная дрожащая фигурка в ночной рубашке.

— Лекси… — выдыхаю я.


Глава 24 | Ябеда | Глава 26