home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



16 апреля, вторник, вечер. Уичита, Уичита Метрополитэн, Канзас, США.

Как бы я не опасался религиозного фанатизма в разных его формах, Маркус и Сэйра были гостеприимными хозяевами. Кофе дело не ограничилось, нас еще и накормили вместе с другими людьми, жившими и работавшими на аэродроме. Обед был накрыт в бывшем кафетерии терминала аэропорта, за составленными в длинный ряд столами сидело около пятидесяти человек, мужчин и женщин, приветливо улыбавшихся нам и здоровавшихся.

Перед обедом Маркус, главный на этой территории, судя по его поведению, прочитал довольно длинную молитву, во время которой все сидели с постным видом, устремив очи долу. Зато кормили вкусно, жареным мясом с картошкой и початком обжаренной в масле кукурузы, подавали безалкогольное имбирное пиво.

Потом Маркус повел нас по аэродрому, показывая свое хозяйство и заметно гордясь тем, как ловко он тут все организовал. Несмотря на благочестие, грех гордости был ему не совсем чужд.

Организовано и впрямь все было толково. Все были при деле, никто не занимался ерундой. Особенно понравилась мне автомастерская, в которой переделывали автомобили, усиливая, укрепляя и "подгоняя под новые требования рынка". Решетки, отбойники, закрытые кузова – все всерьез.

– Несколько групп людей собирают все подходящие машины в городе и везут сюда, на вон ту площадку, – Маркус указал рукой на стоянку, которую я заметил сразу после приземления. – А мы делаем из них такое вот боевые колесницы, и дальше Преподобный распределяет их, тем, кому нужнее.

– Единолично?

– При нем есть совет, они помогают. Вот, посмотри…

Маркус пригласил заглянуть меня в машину, напоминавшую огромный пикап с надстройками, стоявший на могучих колесах, с хитрой формы бампером-отвалом и стеклами, закрытыми мощными решетками.

Я забрался внутрь и восхищенно присвистнул – это был настоящий "мобильный дом" для путешествий, но путешествий по плохим местам – в стенках кузова были бойницы, на крыше – люки, на стенках – откидные койки.

– Я бы на твоем месте попытался поменять самолет на такую вот машину, – сказал Маркус. – Было бы намного безопасней.

– А через океан?

– Через океан на "Карго-Мастере" я бы не полетел, – сказал он решительно. – Даже через Исландию. Ветры меняются, а там бывают и очень сильные. Я знаю, я сам служил в ВВС и летал. Тебе нужен или большой самолет, или тот, который просто летает далеко. Хотя бы "Пайпер-Мираж". Но он несет мало груза, если загрузите до предела, до от его дальности ничего не останется.

– Ну и какие у нас варианты? – спросил я, действительно заинтересовавшись.

Умного человека никогда не грех послушать, одна польза.

– Не думаю, что тебе бы удалось добыть большой самолет и заправить его, – сказал Маркус. – Я бы попытался добраться на лодке. Большой лодке.

– Дело в том, что я ни черта не понимаю в лодках, – сказал я в ответ. – То есть вообще ничего, а летать кое-как я умею.

– Я тоже ни черта не понимаю в лодках, меня на них только катали, – сказал Маркус. – Но все же рискнул бы. А на "сессне" рисковать бы не стал. А вдруг тебя просто нигде не заправят?

Давил он на больную мозоль. Нельзя сказать, что эта мысль мне в голову не приходила – она пришла в нее давным-давно и никак не желала оттуда убираться. Но я все же не видел других возможностей. У нас только Дрика чуть-чуть понимает что-то в лодках, а в Южной Атлантике сезон штормов. Думаю. Что с нашими мореходными талантами первый же шторм для нас будет и последним. Идти Северной Атлантикой – туда надо еще и добраться для начала. И как я понял из слов Маркуса, сделать это не так уж и просто. Пока мы ехали по местам с редким населением. Аризона, Нью-Мексико, Техас, сейчас вот в Канзасе очутились – везде одно и то же. А вот по мере приближения к Восточному побережью плотность растет. Становится больше людей, а значит больше зомби. Больше машин – и больше пробок. Меньше оружия – и опять проблемы увеличиваются. Ну и "черный пояс" тоже не сахар, преобладание негритянского населения всегда сулит большие проблемы. Говорить об этом в Америке считалось неприличным, но подразумевал это почти каждый, кроме разве что самых отмороженных либералов, давно потерявших всякую связь с действительностью.

– Знаешь, – продолжал развивать свою идею Маркус, – я бы постарался добыть не "Авгаса" и самолет, а дизельного топлива. Хотя бы сливая его по дороге в бочки. А бочки бы вез на грузовике. Его можно добыть где угодно, не только у нас, я бы даже место показал. И с этим топливом приехал туда, где стоят большие лодки. И выбрал бы самую новую и лучшую.

– Идея хорошая, – согласился я с ним, – но вот проблема – ты сам сказал, что там пробки на много миль. И что я буду там делать со своим грузовиком?

– А зачем тебе туда? – удивился он. – Езжай обратно, там будет проще.

– Там сейчас ураганы.

Он только пожал плечами. Дрика, весь разговор помалкивала, вообще в него не вмешиваясь, но явно на ус мотала то, что говорит наш спутник. Он ведь, можно сказать, на ее мельницу воду лил. А вообще, если честно, если бы был у нас вариант с посадкой на какую-нибудь трансатлантическую яхту, я бы согласился. И даже предпочел ее самолеты. Но проблема заправки такого большого судна начисто отбивала охоту экспериментировать. Туда-то точно нужно много тонн солярки, а это уже тот объем, что так просто не добудешь. Если, конечно, не найти лодку заправленную, но как ее искать? Опять же есть идеи и на этот счет, но для их осуществления надо достичь Восточного побережья. И желательно с грузом.

Мы шли по аэродрому в сторону дома, в котором Маркус поил нас с Дрикой кофе. У линии самолетов нас остановили, какой-то парень в красной кепке, захлопнув дверь одного из "Баронов", подбежал к Маркусу, протянул ему ключ.

– Загрузили и заправили, сэр, – сказал он. – Ключ отдать вам?

– Давай мне, – кивнул Маркус. – Уилл будет только завтра с утра, я ему отдам. Все в порядке? Перегруза нет?

– Нет, сэр, – решительно ответил парень. – Двое летят спокойно.

Маркус кивнул и убрал ключ в карман. Затем сказал:

– Видишь, летать приходится в разные места, завтра повезут припасы и патроны для команд поисковиков у Канзас-Сити.

– Поисковиков?

– Лихие ребята, с Божьей помощью забираются в самое сердце города и вывозят много нужного. Но тратят массу патронов, даже винтовки приходится отдавать в ремонт.

– Понятно.

На проповедь мы пошли примерно через час. Шли не мы одни, а почти все, кто работал на аэродроме, оставив лишь караул у периметра. Ну и мы пошли в компании Маркуса и его семьи. Из автомастерской прибежала его дочь, Рэйчел, такая же рыжая, как и все семейство, девочка, вооруженная пистолетом в кобуре, висящей на ремне через плечо.

Люди шли на проповедь как на праздник, радостно возбужденные, словно что-то предвкушающие. Идти оказалось совсем недалеко, почти сразу за стоянкой терминала возвышалось современное здание из темного кирпича, на котором красовалась заметная издалека надпись: "Церковь Святого Креста". Если присмотреться. То перед словом "Церковь" можно было заметить следы от отбитых букв, складывающихся в слово "Лютеранская", но похоже, что межконфессиональная рознь здесь не приветствовалась, слово беспощадно отбили.

Люди не только шли, но и подъезжали со всех сторон. Разные люди, молодые и пожилые, многие с детьми, почти все с оружием. Много было и военных в полевой форме. Территория церкви была ограждена мощным проволочным заграждением, причем огорожена очень щедро, просторно, да еще и соединяясь прямым коридором с территорией аэродрома. Чувствуется, что свой дом собраний местные старались обезопасить от всех случайностей, да еще и с большим старанием.

В зал заходили с оружием. Это было понятно, не те времена, чтобы с ним расставаться. На нас с Дрикой слегка косились, но смотрели все же дружелюбно. Зал был огромен, здесь на скамейках, наверное, мог рассесться целый город, белые стены держали сводчатый потолок где-то очень высоко. Сам зал напоминал скорее концертный, нежели церковный. Сцена, на ней какая-то конструкция современной формы, на которой горели свечи, небольшая кафедра, и огромный крест на задней стене, размещенный на фоне большого окна под самым потолком. Видать, с рассветом должен эффектно подсвечиваться.

Горел свет, генераторов на это дело не жалели. Люди рассаживались, здоровались друг с другом, о чем-то шептались. Громко никто не говорил, но все равно стоял такой гул голосов, что вызывал ассоциации с пчелиным ульем. Мы оказались во втором ряду, с прекрасным видом на то, что будет происходить на сцене.

Пока там стояли восемь человек в длинных белых хламидах, явно хор, а толстый подросток в углу сидел за органом.

Неожиданно по залу прошла волна оживления, на сцене появились люди. Двое – мужчина лет пятидесяти, крепкий, чуть с брюшком, обтянутым дорогим серым костюмом, в белой сорочке с синим клубным галстуком, который, как мне показалось, был украшен крошечными золотистыми крестами. Длинное лицо мужчины, увенчанное заботливо расчесанными редкими седоватыми волосами, было красноватым, больше напоминающим лицо любителя выпить, чем духовного вождя, блюдущего аскезу. Двигался он порывисто, то ли заранее возбудив себя, войдя "в боевой транс", то ли просто чем-то закинувшись.

Еще на сцене был мальчик лет двенадцати, чьи отношения с Преподобным никакого сомнения не вызывали – он был почти что его копией, просто пока еще без брюшка, но с таким же длинным лицом, на котором были заметны плотно, в ниточку сжатые губы. Серые глаза мальчика осматривали зал придирчиво и недобро, словно выискивая среди сидящих своих должников.

Преподобный был встречен волной свиста и аплодисментов, покивал во все стороны, потряс сжатыми в замок руками. Затем, выдернув из кронштейна на кафедре микрофон, он заговорил. В отличие от прозаической внешности голос у него бы выдающимся – звучным, поставленным баритоном, и пользоваться им он умел – оратором Преподобный был хоть куда.

Подойдя к краю сцены, он обвел рукой зал, заговорил вроде бы и негромко, и в то же время так, что слова словно сами лезли каждому в уши:

– И вот мы снова с вами вместе, последние верные в Земле Божьего Гнева. Мы снова собрались для молитвы и покаяния, для того, чтобы показать нашу любовь к Иисусу, и вновь ощутить Любовь Его. Ибо Он есть Любовь. Бесконечная любовь, о которой мы забыли. Да, забыли, мы должны это признать.

В этот момент его лицо изобразило глубокую скорбь, а по залу пронеслась волна негромких вздохов и голоса тут и там подтвердили его мысль: "Да! Да преподобный! Забыли!" По взмаху его воздетой вверх руки голоса замолкли, а в тишину врезался его голос, один:

– Создав человека по образу и подобию своему, дав ему вечную жизнь и вечную радость, Бог положил ему предел: "От всякого дерева в саду ты будешь есть; – сказал Бог, – а от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь", – голос словно усилился, слился с подголоском: – Мы все знаем, что случилось потом! Сатана! Змей искушающий соблазнил человека нарушить первый Закон Божий, и вкусив от запретного дерева, человек впервые отдалился от Бога. Как сказано в Послании к римлянам: "Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков…"

Пауза, исполненная высокого драматизма. Замер и зал, боящийся даже дышать.

– Милосерден Бог! – разнеслось над залом, отразившись эхом от стен. – Покарав человека телесной смертью, он даровал ему вечную жизнь. В писании от Иоанна сказано: "так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного", чтобы мы могли "не погибнуть, но иметь жизнь вечную". У Исайи сказано: "Он взял на Себя наши немощи, и понес наши болезни", "Господь возложил на Него грехи всех нас", "Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши". Он пролил кровь Свою за грешников. "Он грехи наши Сам вознес Телом Своим на древо", чтобы "ранами Его мы могли исцелиться".

С каждым пунктом перечисления страданий Сына Божьего проповедник словно ощущал его боль, и боль была в его голосе. Глаза смотрели в зал с укором.

– Вдумайтесь в сказанное, братья и сестры! – он протянул руку. – Может ли быть большей Любовь Господня нежели она сейчас есть? Может ли быть некто милосердней Его? Нет, не может! Пока Он нас любит, мы под рукой Его! Любовь Господня есть Дар! Дар Его нам, данный не за заслуги и даже не за верность, а лишь потому, что Он и есть Любовь! Да, братья! Я повторю еще раз: Бог есть Любовь. Не забывайте этого.

Чуть отступив назад, проповедник приобнял за плечи мальчика с длинным лицом, который в этот момент вполне достойно ему подыграл, словно слегка приникнув к папаше.

– Если Он любит нас лишь потому, что мы дети Его, значит ли это, что любовь нами заслужена? – вопросил проповедник, а мальчик слегка покачал головой, вроде даже сокрушенно. – Мы любим чад наших за то, что они кровь от нашей крови и плоть от нашей плоти, но всегда ли чада оправдывают нашу любовь? Нет, не всегда, как ни скорбно это сознавать. И Он испытует нас! Да! Он испытует нас каждый день и каждый час нашей жизни!

Голос гремел, и похоже, что громовитости ему добавлял звукорежиссер, очень уж усилилось эхо в зале, только что такого не было.

– Сатана! – выкрикнул Преподобный и замер, указывая пальцем куда-то над головами толпы, назад, на стену над входной дверью, и все на мгновение обернулись, словно ожидая увидеть там проступающий козлорогий лик. – Тот кто пошел против Бога и был низвергнут! Верим ли мы в то, что Бог, который всеведущ, не знал о планах Сатаны? Верим? Нет, я не верю, ибо такая вера есть сомнения в мощи Его, а мне сомнения неведомы. Неведомы! Бог отправил Авраама в пустыню, не сказав ему цели и места, и тот не усомнился, ведомый лишь верой, и мы не усомнимся! И мы понимаем, что Бог использовал Сатану для того, чтобы испытать ангелов Своих, увидеть, кто из них последует за искусителем.

Преподобный отошел от мальчика и затем снова выкрикнул, указывая перстом, словно кого-то обличая:

– Искуситель! – драматическая пауза, помогающая пастве проникнуться ужасом этого слова. – Искушение есть Испытание. Да, Испытание! Бог руками Сатаны испытал ангелов, и не все это испытание прошли. Иные остались верны, а иные прельстились словами Сатаны! И была в небе битва: Михаил и Ангелы его бились со Змеем, а Змей и воинство его бились с ангелами. Но не устояли они и не нашлось уже для них места в раю. И был низвержен Змей, также называемый Диаволом и Сатаною, обольститель мира, и ангелы его тоже были низвержены на землю. И как сказано в Откровении: "И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа Его, потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь"

Разведенные в стороны руки, в жесте вроде "а чего вы хотели, а?" Глубокий вдох, затем экспрессия из голоса словно ушла, и он опять зазвучал мягко и как-то по-дружески:

– Так Он раздели верных и неверных среди ближних своих. Он их испытал. Испытал Искушением! Слышите это слово? Ис-ку-ше-ни-е! – тут Преподобный смачно повторил эту ужасное слово по слогам, каждый слог подтверждая решительным жестом, вроде как гвозди забил в мозги сидящим в зале. – Любое сатанинское искушение есть лишь испытание, то испытание, которое мы должны пройти перед Господом! Иисус любит нас, но достойны ли мы любви его? Должен ли он и впредь покоить нас в злачных пажитях и водить к водам тихим, или наступило время Гнева Его? Ибо сбилось с пути Его стадо и забыло о Пастыре?

С каждой фразой голос снова наливался гневом, праведным возмущением. Мальчик между тем спустился со сцены, крутя в руках второй микрофон, но стоял пока молча.

– Сатана и присные его пошли среди нас. – всплеск неподдельной скорби в голосе Преподобного. – И Господь не счел нужным оградить свое стадо от хищников. Усомнимся мы в Его мудрости? Я не усомнюсь! И вы не усомнитесь, ибо мудрость Его бесконечна! Грех! – вновь страшное слово выкрикнуто с надрывом. – Грех! Грех делает человека рабом Сатаны и уводит из стада Господня! Сатана склоняет нас к греху, а Бог тем самым испытует нас через орудие Свое! И видит отделившихся от стада и видит стоящих крепко в вере своей. И чем больше слабых идет за Сатаной, тем строже взгляд Божий, всегда обращенный на нас с небес.

Преподобный вроде как даже погрозил залу пальцем, вздохнул, добавил на пол тона потише:

– Книга Царств говорит устами Давида: "Господь – твердыня моя, и крепость моя, и избавитель мой. Бог мой – скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего, ограждение моё и убежище моё; Спаситель мой, от бед Ты избавил меня! Призову Господа достопоклоняемого и от врагов моих спасусь"

Разведенные в стороны руки в жесте: "Ну, поняли?"

– Кто уподобляется Давиду, тот стоит в вере свей крепко, но… таких было все меньше, – в голосе мучительная боль. – А тех, кто забыл про Него, кто променял Его Любовь на утехи плотские, на сладость греха, на посулы Сатаны – таких становилось все больше. И они брали силу. И стало их великое множество. Грех мужеложства стал благом, а менялы вновь засели в храмах. Алчность вернула Золотого Тельца, которому поклонились, а грешные и искушенные бросали камни в кротких, и глумились над ними, и гнали их. Дети поднялись против родителей, а неправедный закон людской запретил родительскую власть, и некому было удержать детей от искушения, не дать им тянуться к тем с виду сладким плодам, которое рассыпал перед ними Сатана, Отец Лжи. Дети не рожденные вынимались из материнских утроб, и люди проповедовали перед людьми, что это не грех и не убийство! Пастыри церковные забыли о своем долге, о служении Ему и о том, что должны они защищать Закон Его среди людей, и лишь повторяли пустые слова, не вкладывая в них ни души своей, ни веры своей. Первосвященники и их присные сами погружались в грех, и глумясь над Законом Его, принимали в круг свой мужеложцев, передавая им пастырский жезл!

Мне показалось, что на глазах Преподобного Смита заблестели вполне настоящие слезы.

– Испытание! – опять голос обрел силу. – Так ли проходят его? Так ли следует искать жизни вечной, превращаю жизнь телесную в тлен и грязь? Нет, не так! Не так, братья и сестры! Сатана! Сатана пошел среди нас, глумясь над нами и не было никого, кто встал бы крепко, сказав: "… Господь Бог есть солнце и щит, Господь даёт благодать и славу; ходящих в непорочности Он не лишает благ"

Зал начинал нервничать, кто-то выкрикивал: "Пошел среди нас! Пошел! Вижу Сатану!" Какой-то женский голос визгливо подхватывал: "Да! Да Преподобный! Видим Сатану! Грешны!" В зале становилось сидеть неуютно и даже немного страшновато, это было как оказаться в середине пьяной и не очень доброй толпы, которая пока еще не обратила на тебя внимания, но ты понимаешь, что если она это сделает, шансов у тебя нет.

Преподобный почти рыдал, терзаемый стыдом перед богом, которого он так подвел вместе со всеми остальными:

– Грех! Грех сопровождал нас на каждом шагу нашего пути! Грех! Сатана вел нас в долину Тьмы, а мы не противились и шли следом. Была ли наша вера крепка? Вера ли это, когда ты грешишь, а прощение рассчитываешь получить потом? Вера ли это или еще более страшный грех? Грех неискренности перед Лицом Его! Наивные, мы рассчитывали обмануть Бога? Или мы рассчитывали на Его Любовь к нам так подло и так потребительски, будучи уверенными, что Он нас простит? Грех!

Пауза, рука, положенная к себе на сердце, подчеркивающая искренность сказанного:

– Даже пророк Исайя, попав в присутствие Божие, узрел греховность свою, хотя до того ее и не ведал. Увидев себя, он воскликнул: "Горе мне погиб я!" А что было бы с нами, если бы мы оказались на его месте? Что бы мы сказали о своих устах, глазах и о том, куда мы смотрим и что слышим? Что бы мы сказали о сокровище своего сердца? Сколько пустых слов! Сколько неугодных Богу дел! Сколько суетности! Сколько греха! Греха!

Он сокрушенно покачал головой, затем вдруг уставил очи горе. Словно навстречу невидимому свету, льющемуся оттуда:

– "Открой очи мои, и увижу чудеса закона Твоего", – рука, свободная от микрофона, возделась ввысь. – Как пажити, так и вода дается в соответствии с Божьим законом, которым является Его Слово. Наши слова не всегда являются для нас законом. Но от Господа исходит Слово неизменное. И оно навеки утверждено на небесах. И если мы этого Слова слышать больше не хотим – кого мы можем винить в том, что Иисус отвернулся от нас?

И вновь взрыв эмоций, вновь крики в зале, кто-то рыдал, кто-то голосил что-то невнятное, какая-то толстая женщина в перекрученной на заднице юбке приплясывала в проходе.

– Гнев! Гнев Божий! – звукорежиссер бросил все силы в создание эха. – Настал день Гнева Его, и мертвые пошли по земле, чтобы питаться от живых. Пали столбы и осела кровля, разрушены устои мира, в который пришел править Сатана, потешаясь над нашей глупостью. И каждое слово его Ложь изреченная, а с языка, подобному змеином жалу, стекает яд!

Пауза, рука обвела зал. Затем вдруг резкий переход почти на нормальный тембр:

– Кто-то спросил меня, и спросил справедливо: как вышло, что кара настигла не только грешных, отделив от праведных, а Гнев прошелся по всем? И я ответил: "Неисповедимы пути Господни, и никто не в силах познать весь замысел Божий". Сократив стадо свое, он поставил его остатки перед угрозами и страхами, перед идущей по земле Смертью, перед Адом! Для чего? Не есть ли это новое испытание? Не есть ли этот тот последний шанс, дарованный нам Богом для того, чтобы самим научиться отделять зло от добра? Научиться не поддаваться посулам Сатаны и уметь очищать стало свое? Если Он не отделил агнцев от козлищ, не есть ли это знак того, что Он ожидает этого от нас? Знак того, что агнцы изгонят козлищ из стада?

Разведенные в стороны руки, символизирующие немой вопрос и одновременно простой на него ответ.

– "Мне отмщение и Аз воздам". – сын проповедника энергично закивал головой, затем обернулся и указал театральным жестом на стоящего на сцене папашу, продолжавшего речь: – Но сказал это Господь о том, что ждет нас за вратами вечной жизни. А вот какими мы придем к этим вратами, зависит уже от нас. Не потеряются ли праведные среди грешных, и не укорит ли их Он, сказав: "Сберегли себя, но не сберегли стадо Мое, хоть и могли? Достойны ли вы жизни вечной?" Так спросит нас Бог, и нам будет нечего ответить в присутствии его. И тогда закричим мы: "Горе нам ибо мы погибли!" Погибли, потому что грешны! Грех равнодушия! Грех того, что не заботимся о стаде своем! Грех эгоизма! Грех!

Преподобный плавно подводил зал к истерике, и сам был почти в таком состоянии, хоть и наигранном, если присмотреться.

– Грешна была Иезавель, убив Навуфея, кровь которого лизали псы. Но и закончила она свою жизнь в желудках псов, а пала от рук человеческих, лишь поступивших по воле Божьей! Грешен был царь Адони-Везек, отсекавший большие пальцы плененным царям, и были ему отсечены пальцы сынами Иудиными, и была эта кара карой Божьей! Ибо Бог еще и сказал: "Око за око и зуб за зуб" – и говорил он не о мести людской, а о том, что мера кары должна быть подобна мере греха. Авдием сказано, стих пятнадцатый: "Как ты поступал, так поступлено будет и с тобою; воздаяние твоё обратится на голову твою".

Тут преподобный взмахнул сжатым кулаком, словно сокрушая невидимого врага, а его сын выдвинулся дальше в проход, перекатывая в ладонях микрофон. Было видно, что он тоже возбужден.

– Изгоним, браться, грешных из стада своего! – уже надрывался преподобный, и десятки голосов подхватывали его крик. – Очистим его, отделим зерна от плевел и придем к вратам царства Божьего чистыми! Все! Не убоявшись Сатаны и посулов его! Не убоявшись его клеветы на нас перед Богом, потому что нет клеветы, которая могла бы очернить праведного, ибо Бог есть Свет и Он есть Любовь! Иисус нас любит, братья! Аллилуйя! Аллилуйя, братья! Иисус нас любит! Возлюбим и мы Его! Возлюбим братья! Очистим свое стадо! Очистим, и да упокоит он нас на злачных пажитях! Иисус нас любит! Аллилуйя!

В зале орали, какая-то женщина, сидящая прямо передо мной, рыдала во весь голос, заиграл орган, хор запел "Вперед, Христово воинство!", какие-то люди выбегали в проход и подскакивали к сцене, протягивая руки к преподобному, но тот отстранялся, выкрикивая: "Недостоин! Младенец ведет нас к Нему! Младенец ведет нас к Агнцу!", и показывал на своего отпрыска, который, если говорить объективно, из младенческого возраста давно вышел и даже пубертатный почти проскочил.

Тот же поднес микрофон к рту и неожиданно сильным, пронзительным фальцетом заголосил:

– Молимся, братья! Молимся! Молитесь за грехи наши, а я буду молиться за вас! Иисус вас благословляет! Иисус вас любит! Бог есть Любовь, братья!

С каждым выкриком он накладывал правую руку на лоб подскакивающему к нему за благословением молящемуся, и довольно сильно толкал того в лоб, словно норовя запрокинуть голову назад, дать очам грешного воззреть самые небеса.

Хор пел дружно и истерично, орган ревел на все лады, кто-то корчися в проходе, выкрикивая "Грешен! Грешен!"

Мальчик подскочил к нему, опустился на колено, положил руку на лоб, закричал так, что в ушах заложило: "Любит тебя Иисус! Любит! Я слышу! Мне открыто! Восстань брат! Иисус тебя любит а я за тебя молюсь!"

Я скосил глаза на Маркуса с семейством. Они не бесновались, но слушали происходящее с восторгом и с восторгом же на все взирали. Словно почувствовав мой взгляд Маркус обернул ко мне сияющие глаза и кивнул на Преподобного с гордостью, словно желая спросить: "Видел ли ты подобное и убедился ли ты в том, что у нас тут чуть ли не апостол заправляет?"

У Дрики вид был с виду спокойный, но судя по рукам, терзающим носовой платок, она здорово нервничала, только виду не подавала. Даи с ам я спокойным не был, хотелось как можно быстрее свалить отсюда.

Преподобный между тем заскочил на кафедру, и хор, словно ему выключили звук, замолк. Толпа продолжала бесноваться, но голос Преподобного Смита, усиленный всей мощью наличного электричества, прозвучал над ней как раскат грома:

– Братья! Приведем ли грешных на суд праведных? Дадим им возможность покаяться, как дает нам возможность Бог, чтобы мы были ближе к Славе Его и к присутствию его?

– Приведем!

– Дади-им!

– Грех! Грех!

– Грешники!

– Приведем!!! – завывал на все лады зал.

У меня мелькнула мысль о том, что неплохо бы было покинуть пределы храма да обождать окончания на воздухе, но все проходы между рядами были забиты пляшущими, кричащими и беснующимися людьми. Потные лица, налитые кровью глаза, слюнявые рты, перекошенные в крике.

– Держись все время рядом, каждую секунду, – шепнул я испуганной Дрике.

В какой-то момент мне подумалось, что на роль кающихся грешников предназначены мы, но потом понял, что до этого пока не дошло. Несколько крепких мужчин, вооруженных и увешанных оружием, втолкнули в зал двоих, одетых только в нижнее белье, и поволокли их на сцену, не слишком заботясь о деликатности. Подтащив почти к краю сцены, их остановили, не отпуская ни на секунду и придерживая за руки. Шум в зале стих, даже выкрики проповеднического отпрыска стихли. Наступила тишина.

Я присмотрелся к "грешникам". Первый был постарше, лет за пятьдесят, длинный, сутулый, худой, тщедушный, на нем были длинные "боксеры" и белая майка, на ногах, сплошь опоясанных синими венами, были пластиковые тапочки, причем женские, розовые и с какими-то бабочками. Второй был моложе, немного за тридцать, худощавый и довольно мускулистых, с мелированными длинными волосами, сейчас растрепанными, а на лице же особенно выделялся огромный фингал вокруг правого глаза, такой, что тон этим глазом наверняка ничего не видел. Одет он был тоже в трусы с какой-то футболкой, а обут вообще в тапочки-"зайчики", пушистые и с оттопыренными ушками. Похоже, что такую обувь им выдали специально, в насмешку и для вящего унижения.

Преподобный Смит обернулся, протянул руку в их сторону. Голос его разнесся над погруженной в молчание толпой:

– Вот они, братья. Вот те, кого отделили наши добровольцы от стада! Меняла и мужеложец! Те, кто надеялся в нашем стаде затеряться, смешаться с толпой. Те, кто наивно надеялся укрыться от Гнева Божьего! Они! Надеялись! Обмануть! Бога!

Последние слова он выкрикнул раздельно, и крик эхом заметался в зале церкви, над головами замершей в предвкушении толпы.

– Скажи, грешный, кто ты такой? – неожиданно Преподобный сунул микрофон прямо в лицо пожилому. – Кем ты был и откуда ты пришел?

В первый момент мне показалось, что "грешник" не ответит, но один из "добровольцев", тучный, но очень крепкий, похожий на борца мужик в черной разгрузке и черной кепи ощутимо ткнул его кулаком в спину.

– Я был финансовым советником, – быстро ответил пожилой. – Я работал на "Инзингер", на Уолл-стрит, в Нью-Йорке.

– Как тебе имя? – снова гулко и с эхом вопросил преподобный, явно претендуя на роль Гласа-с-Небес.

– Я Сэмьюэл Брик, – поспешно ответил тот.

– Финансовый советник…, – в голосе преподобного послышалась недобрая усмешка. – Ты учил людей, как вкладывать деньги в пустые бумажки, и зарабатывать ничего не делая? Забыв о том, что "хлеб свой в поте лица своего добудешь"? Так? Ты брал их потом заработанные деньги и терял их, ни за что не отвечая?

Брик явно хотел сказать, что это не так, но получил сзади удар в почки и задохнулся от боли, выпучив глаза. Преподобный же обратился к залу:

– Все слышали? Всем ясен грех? Меняла! Меняла у нас в храме! Жрец Золотого Тельца, за поклонение которому Бог карал израелитов!

– Преподобный вложил все свои наличные в Ай-Ти рынок, – вдруг прошептал кто-то сзади, – и пролетел на всю сумму, когда рынок рухнул. С тех пор, хоть и времени много прошло, он банкиров и финансистов приравнял к Антихристу. Не оборачивайся.

Толпа шумела, кричала, какая-то кликушествующая женщина выкрикивала: "Адский пламень вижу! Горишь! Сатана тебя ведет!" Где-то громко плакал ребенок.

– Ты! – указующий перст Преподобного был направлен на молодого с мелированными волосами. – Отвечай мне, как ответил бы самому Иисусу пред вратами вечной жизни! Ты – мужеложец?

"Мужеложец" был явно в полной прострации и просто мотал головой из стороны в сторону, показывая, что даже не хочет слышать вопросов. Преподобный не смутился даже тогда, когда несколько сильных тычков в спину так и не вывели "грешника" из его страусового состояния.

– Может кто в этом зале свидетельствовать в защиту или в обвинение этого человека? – вдруг заголосил сын проповедника, обводя глазами зал.

Пронеслась волна выкриков, потом какая-то женщина закричала:

– Все знают, что Билл Уилкокс уехал из нашего города в Сан-Франциско, чтобы жить в грехе со своим любовничком, Джоном Мёрфи! А сейчас, когда припекло его гнилую задницу, он прибежал обратно, ища защиты у нас!

– Так это? – взвизгнул мальчишеский голос.

Несколько человек удивительно дружно, похоже, что срежиссировано, откликнулись из разных концов зала: "Так! Святая правда!" К вопросу обеспечения массовки Преподобный, похоже, подходил серьезно, ничего не оставляя на волю случая.

– Ты! – вновь с обличающим жестом обратился к трясущемуся гомосексуалисту Преподобный. – Ты забыл заповеди Христовы! Ты забыл о том, что завещано Доброй Книгой, что "если кто возляжет с мужчиной, то его убить смертию"! Забыл? Отвечай!

Звукооператор откровенно пережимал с эффектом эха, слов Преподобного было уже почти не разобрать, я их скорее угадывал.

– Этот тоже спекся, но сам дурак, нашел, куда приехать, – пробормотал почти мне в ухо голос сзади, и снова добавил: – Не оборачивайся, не привлекай внимания, потом поговорим.

– Грешники! – снова возопил Преподобный Смит. – Вашими грехами погиб мир, каждый ваш грех был той соломинкой, что ломала спину верблюду! И вы пришли сюда, чтобы спрятаться в стаде? Портить стадо Господне? Лишить нас благодати и жизни вечной? Вы хотели обмануть самого Бога, если рассчитывали на это! Но не попустил Он, указал на вас!

Здоровяки "добровольцы", стоящие за "грешниками", явно приготовились к чему-то, было заметно, ка кони напряглись. Толпа ревела так, словно в церкви запустили реактивный двигатель. И вновь крик как обрезало по мановению руки проповедника:

– Карой вам да будет изгнание из стада! Очистимся же братие! Очистим свое стадо! Аллилуйя! Аллилуйя, братья! Возлюбим Иисуса! Изгоним козлищ из стада нашего! Аллилуйя!

Все вдруг пришло в движение. Похоже. что все, кроме нас с Дрикой, знали, что будет дальше, и этого только и ждали. "Добровольцы" поволокли к дверям "грешников", ловко заломив их руки и толкая головой вперед, словно собираясь ими таранить стены. За ними следом шли проповедник с сыном, продолжающие кричать на все лады, а уже за ними потоком потекли из церкви люди.

На просторной площадке перед храмом горели три фонаря, стоящих тесно, освещая какие-то ведра, стоящие на расстеленном брезенте, и пухлые мешки, похоже, с чем-то мягким. Как выглядела местная версия аутодафе, мы увидели сразу, тянуть резину и исполнять какие-нибудь еще ритуалы никто не стал. "Добровольцы" с треском сорвали оставшуюся одежду с "грешников", а еще какие-то люди, выбежавшие из толпы, начали мазать их чем-то темным, похожим то ли на отработанное машинное масло, то ли на деготь. Толпа ревела, свистела, хор, выбравшийся на крыльцо, пел "Ведет меня Господь рукою твердой", а еще несколько человек, одетых так же, как и "добровольцы", расположились по периметру толпы, откровенно за ней присматривая. Похоже было, что Преподобный уже обзавелся личной гвардией.

Измазанных голых "грешников" сбили с ног и начали посыпать перьями и пухом из открытых мешков. "Добровольцы" тыкали их палками, заставляя переворачиваться, и вскоре вместо людей на брезенте ворочались два странных существа, и было слышно, как истерически рыдает "мужеложец Уилкокс".

Подгоняя ударами палок, "добровольцы" заставили жертв залезть в большой пластиковый контейнер, который был подвешен к крану – небольшому такому крану, установленному на тракторе. Взревел дизель, "люлька" поднялась повыше, а трактор медленно покатил к ограде, а за ним бежала беснующаяся толпа.

После того, как фары трактора упали на многорядную проволочную ограду, стало видно, что на той стороне скопилось не меньше трех десятков зомби. Они, подобно толпе прихожан, бесновались, хватаясь за проволоку и пытаясь тянуть свои разлагающиеся руки к людям. Как минимум двое из мертвецов были покрыты толстым слоем пуха и перьев по черному.

Дрика схватила меня за руку, прошептав испуганно:

– Это что они делают?

– Они их изгоняют, – сказал я, прекрасно поняв, что сейчас последует. – Они вымазали их смолой, обваляли в перьях, как поступали с шулерами и мошенниками по местной традиции, и теперь изгоняют из города.

– Их же съедят! – возмутилась она.

– Возможно, – сказал я и сжал ее руку так, что мне показалось, будто хрустнули ее тонкие кости. – Но не вздумай что-нибудь сделать, просто стой и смотри.

– Но так же нельзя!

Хорошо, что толпа бесновалась, потому что Дрика уже забыла о том, что такие проблемы лучше обсуждать шепотом. И в другом месте и в другое время, но никак не сейчас.

– Если ты хоть что-то сделаешь – мы окажемся рядом с ними, в смоле и перьях, понятно? – прошипел я, дернув девушку к себе и глядя в глаза. – Тебе все понятно?

– Отпусти, больно! – прошипела она, пытаясь вырваться.

– Если ты что-то сделаешь – мы покойники, – снова повторил я, не отпуская ее руку. – Твоя жизнь – твои проблемы, но ты заодно убьешь и меня, а у меня дела, я домой еду.

Дрика как-то сразу ослабла и я просто обхватил ее за плечи, сказав:

– Спокойней, спокойней. Здесь ничего нового, девять из десяти людей в мире уже погибли.

Толпа верующих своим присутствием спасла "грешников". Стоящие за оградой зомби даже не обратили внимание на "люльку", перекинутую через проволоку. И когда контейнер начал опускаться за спиной у мертвецов, "грешники" сами, не дожидаясь того момента, когда бродячие трупы обратят на них внимание, выпрыгнули наружу. Молодой "мужеложец" устоял на ногах, а "меняла", куда более старый и хлипкий, свалился набок, еще и подвернув ногу.

Похоже, что при этом он вскрикнул, и стоявший ближним к нему мертвец – голый по пояс массивный человек в камуфляжных штанах, резко обернулся и бросился в атаку.

К чести молодого стоит сказать, что он не бросил товарища по несчастью в беде, и с разбегу толкнул мертвяка, свалив того с ног. Он даже помог подняться "меняле" на ноги, но бежать тот все равно не смог, захромал, и на него навалились еще двое зомби, мужчина и девочка-подросток. И "мужеложец", понимая, что помочь он уже не в силах, развернулся и бросился бежать сам, вскоре растворившись в темноте.

– Если ты покажешься ввиду ограды этого храма, Грешник, то будешь застрелен! Славь милосердие Божье, ты пока еще жив! – раздался вновь Глас-с-Небес, усиленный до предела.

"Меняла" уже не отбивался, и толпа мертвяков навалилась на него, осчастливленная обильным ужином. Затем раздались частые выстрелы – четверо "добровольцев" палили по зомби через проволоку, и вскоре там никто больше не шевелился.

Беснование толпы затухало. Преподобный обратился к ним с краткой и уже не столь вдохновенной речью, а затем люди стали расходиться, какие-то сонные, вялые и словно пресыщенные зрелищем. Жертвоприношение состоялось.

– Преподобный намерен с вами поговорить, – сказал подошедший к нам человек, одетый как и остальные, в черную разгрузку и черную кепи, с черной М4, висящей наискосок на груди. – Он ждет вас в своем офисе.


16 апреля, вторник, день. Уичита, Уичита Метрополитэн, Канзас, США. | Я еду домой! (Том 2) | 16 апреля, вторник, вечер. Уичита, Уичита Метрополитэн, Канзас, США.