home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Не озаботившись узнать, заметили ли карабинеры их возвращение, Брунетти направился обратно к лодке, где нашел Монетти, снова погрузившегося в свою газету. Много лет тому назад какой-то иностранец — он не помнил, кто именно, — заметил, что итальянцы читают ужасно медленно. Однажды Брунетти сам наблюдал, как некто мусолил одну-единственную газету на всем протяжении дороги от Венеции до Милана, и с тех пор всякий раз вспоминал это высказывание. У Монетти, конечно же, времени было много, но он, судя по всему, прочел только первые страницы. А может быть, начал читать ее по второму разу от скуки.

— Спасибо, Монетти, — сказал Брунетти, ступая на палубу.

Молодой человек взглянул на него и улыбнулся:

— Я постарался ехать как можно медленней, синьор. Но это же просто с ума сойти — все эти маньяки садятся тебе на хвост и едут прямо впритирку.

Брунетти научился водить машину лет в тридцать, пришлось сделать это, когда его назначили на три года на должность в Неаполе. Он всегда волновался, водил плохо, медленно и осторожно, и слишком часто его охватывала ярость из-за таких же вот маньяков, только водивших не лодки, а машины.

— Ты не отвезешь меня на Сан-Сильвестро? — спросил он.

— Если хотите, синьор, я довезу вас прямо до конца калле.

— Спасибо, Монетти. Хочу.

Брунетти снял причальный канат со столба и аккуратно намотал его на металлическую скобу на борту. Потом прошел вперед и стал рядом с Монетти. Они двинулись по Большому Каналу. Все, что можно было увидеть в этом конце города, мало интересовало Брунетти, так все это походило на трущобы. Они проехали мимо железнодорожного вокзала, здание которого удивляло своим унылым видом.

Брунетти было легко не обращать внимания на красоту города, ходить по нему, глядя и при этом ничего не видя. Но всегда случалось так: то окно, которое он никогда не замечал раньше, попадет в поле его зрения, или солнце блеснет в каком-то проходе под аркой, и он вдруг чувствовал, как сердце у него сжимается, отзываясь на что-то бесконечно более сложное, чем красота. Когда он задумывался об этом, то приходил к выводу, что дело тут, наверное, в звуках речи, в том, что в городе живет меньше восьмидесяти тысяч человек, и быть может, в том, что детский сад, в который он ходил, помещался в палаццо пятнадцатого века. Он скучал по этому городу, когда находился в отъезде, точно так же, как скучал по Паоле, и только здесь он ощущал себя цельным и завершенным. Одного взгляда по сторонам было достаточно, чтобы убедиться в мудрости окружающего. Он никогда ни с кем не говорил об этом. Иностранец не понял бы его; любой венецианец счел бы подобный разговор излишним.

После того как они проехали под Риальто, Монетти повернул вправо. В конце длинной калле, которая вела к дому Брунетти, он на секунду задержался у набережной, чтобы Брунетти спрыгнул на землю. Не успел Брунетти помахать рукой в знак признательности, как Монетти уже развернулся туда, откуда приехал, и направился обедать домой, мелькнув на прощанье синим огнем.

Брунетти пошел по калле, ноги у него устали от всех этих прыжков в лодку и из лодки. Он занимался этим, кажется, целый день, с тех пор как первый катер подобрал его здесь более двенадцати часов тому назад. Он открыл огромную дверь дома и тихонько притворил ее за собой. Проем узкой лестницы, крутым винтом ведущей вверх, служил великолепной акустической трубой, и даже на четвертом этаже было слышно, когда кто-то шел по ней. Четыре этажа. От одной только мысли об этом ему стало тяжко.

Добравшись до последнего поворота лестницы, он почувствовал запах лука, и это сильно облегчило ему преодоление последнего пролета. Прежде чем сунуть ключ в замочную скважину, он взглянул на часы. Девять тридцать. Кьяра еще не легла, и он хотя бы сможет поцеловать ее перед сном и спросить, сделала ли она домашнее задание. Зато с Раффаэле, даже если он дома, этот номер не пройдет — на первое вряд ли хватит смелости, а о втором спрашивать бесполезно.

— Чао, папа, — крикнула из гостиной Кьяра.

Он повесил пиджак в стенной шкаф и прошел по коридору в гостиную. Кьяра, которая удобно устроилась в мягком кресле, подняла голову от раскрытой книги, лежавшей у нее на коленях.

Войдя в комнату, он машинально включил свет у нее над головой.

— Ты что, хочешь ослепнуть? — спросил он, наверное, в семисотый раз.

— Ой, папа, я и так все вижу.

Он наклонился и поцеловал ее в личико, поднятое к нему.

— А что ты читаешь, мой ангел?

— Эту книжку мне дала мама. Клевая история. Тут про гувернантку, которая пошла работать к одному дядьке, и они влюбились друг в друга, но у него на чердаке жила взаперти сумасшедшая жена, ну вот они и не могли пожениться, хотя и сильно любили друг друга. Я как раз дочитала дотуда, где пожар. Вот бы она сгорела!

— Кто бы сгорел, Кьяра? — спросил он. — Гувернантка или жена?

— Жена, глупый.

— Почему?

— Тогда Джейн Эйр, — ответила она, превратив это имя в кашу, — сможет выйти замуж за мистера Рочестера. — С этим именем она расправилась точно так же.

Брунетти хотел было задать еще вопрос, но девочка уже вернулась к пожару, и он пошел в кухню, где Паола стояла, нагнувшись к открытой дверце стиральной машины.

— Чао, Гвидо, — сказала она, выпрямляясь. — Обед через десять минут. — Она поцеловала его, повернулась к плите, где в луже масла подрумянивался лук.

— У меня только что состоялась литературная дискуссия с нашей дочерью, — сказал он. — Она объясняла мне замысел великого произведения английской классической литературы. Наверное, для нее было бы лучше, если бы мы заставляли ее смотреть бразильские мыльные оперы. Она с головой ушла в пожар, который убьет миссис Рочестер.

— Ах, да ну тебя, Гвидо. Все уходят с головой в пожар, когда читают «Джейн Эйр». — Она помешала ломтики лука на сковородке и добавила: — По крайне мере когда читают в первый раз. И только гораздо позже понимают, какая на самом деле хитрая и лицемерная сучонка эта Джейн Эйр.

— Это что же, такие идеи ты преподносишь своим студентам? — спросил он, открывая шкафчик и доставая бутылку «Пино Нуар».

Рядом со сковородкой, стоявшей на огне, лежала на тарелке уже нарезанная ломтиками печенка. Паола поддела эти ломтики шумовкой и шлепнула их на сковородку, потом отступила, чтобы не попасть под брызги масла. Она пожала плечами. Занятия в университете только что возобновились, и ей явно не хотелось в свободное время думать о студентах.

Помешав на сковородке, она спросила:

— Какая из себя эта капитан-доктор?

Брунетти достал два стакана и налил вина и ей, и себе. Прислонившись к столу, он протянул Паоле стакан, выпил немного и ответил:

— Очень молодая и очень нервная. — Видя, что Паола все еще помешивает печенку, он добавил: — И очень хорошенькая.

Услышав это, она выпила вина и посмотрела на Брунетти, держа стакан в руке.

— Нервная? Что это значит? — Она еще выпила вина, подняла стакан к свету и сказала: — Это не такое хорошее, как то, что мы получили от Марио, верно?

— Да, — согласился он. — Но твой кузен Марио так озабочен тем, чтобы сделать себе имя в международной торговле вином, что ему недосуг выполнять такие маленькие заказы, как наши.

— Выполнял бы, если бы мы ему платили вовремя, — бросила она.

— Паола, ну ладно. Это же было полгода назад.

— Да, и мы заставили его ждать больше полугода, прежде чем заплатили.

— Паола, мне очень жаль. Я решил, что уже заплатил, и забыл об этом. Я извинился перед ним.

Она поставила стакан и быстро встряхнула сковородку.

— Паола, там ведь и речь-то шла всего о двухстах тысячах лир. От такой суммы твой кузен Марио уж никак не мог бы пойти по миру.

— Почему ты вечно называешь его «твой кузен Марио»?

«Потому что он твой кузен и его зовут Марио», — чуть было не сорвалось у Брунетти, но вместо этого он поставил свой стакан на стол и обнял ее. Некоторое время она была как деревянная, упиралась, но он обнял ее покрепче, и она поддалась, припала к нему, положила голову ему на грудь.

Так они стояли, пока она не ткнула ему ложкой под ребра, сказав:

— Печенка подгорает.

Он отпустил ее и снова взял в руку стакан.

— Не знаю, из-за чего дамочка нервничала, но при виде мертвого тела она совершенно раскисла.

— А разве не каждый раскис бы при виде мертвого тела, особенно если это тело знакомого человека?

— Нет, там было что-то посерьезнее. Я уверен, что между ними что-то было.

— Что значит «что-то»?

— Обычное дело.

— Ну так ты же сказал, что она хорошенькая. Он улыбнулся:

— Очень хорошенькая.

Она улыбнулась.

— И очень… — начал он, подыскивая подходящее слово. Подходящее слово как-то не находилось. — Очень испуганная.

— Почему ты так говоришь? — спросила Паола, перенеся сковородку на стол и поставив ее на керамическую подставку. — Испуганная чем? Что ее заподозрят в убийстве?

Он взял большую деревянную разделочную доску, стоявшую у плиты, и положил ее на стол.

Потом сел, поднял кухонное полотенце, расстеленное на столе, и обнаружил полукруг поленты, который лежал, все еще теплый, под полотенцем. Паола подала салат, бутылку вина, и прежде чем сесть, налила им обоим.

— Нет, так я не думаю, — сказал он и положил себе на тарелку печенки и лука, а потом добавил большой ломоть поленты. Он насадил кусок печенки на вилку, потом навалил на него ножом луку и принялся за еду. По своей давней привычке он не сказал ни слова, пока тарелка не опустела. Когда печень была съедена, а сок подобран с тарелки остатком второго куска поленты, он сказал: — Я думаю, она может знать или подозревать, кто его убил. Или почему его убили.

— Почему?

— Если бы ты только видела, какие у нее были глаза, когда ей показали его. Нет, не когда она увидела, что он мертв и что это на самом деле Фостер, а когда увидела, каким способом он был убит, — она была на грани истерики. Ее вытошнило.

— Вытошнило?

— Вырвало.

— Прямо там?

— Да. Странно, правда?

Паола немного подумала, прежде чем ответить. Она допила вино и налила себе еще полстакана.

— Да. Странная реакция на смерть. И она ведь врач? — Он кивнул. — Непонятно. Чего она могла испугаться?

— А что на десерт?

— Фиги.

— Я тебя люблю.

— Ты хочешь сказать, что ты любишь фиги, — сказала она и улыбнулась.

Фиг было шесть штук, превосходных, сочащихся сладостью. Он взял нож и принялся снимать кожицу с одной из них. Когда он закончил, сок бежал у него по рукам, он разрезал фигу пополам и протянул больший кусок Паоле.

Отправив в рот почти весь свой кусок, он вытер сок, стекавший по подбородку. Съел эту фигу, потом еще две, снова вытер рот и руки салфеткой и сказал:

— Если ты дашь мне стаканчик портвейна, я умру счастливым человеком.

Встав из-за стола, она спросила:

— А чего она могла испугаться?

— Как ты сказала — что ее могут заподозрить в причастности к убийству, имела она к нему отношение или не имела.

Паола достала приземистую бутылку с портвейном, но прежде чем налить его в маленькие стаканчики, убрала со стола тарелки и положила их в мойку. После этого наполнила стаканчики портвейном и поставила их на стол. Сладкое вино смешалось с оставшимся во рту вкусом фиг. Счастливый человек.

— Но я думаю, что не имела.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Она не кажется мне похожей на убийцу.

— Потому что она хорошенькая? — спросила Паола и отпила портвейна.

Он чуть было не ответил: потому, что она врач, но тут вспомнил слова Риццарди — убивший молодого человека знал, куда ударить ножом. Врач тоже это знает.

— Может быть, — сказал он, потом переменил тему разговора и спросил: — Раффи дома?

И посмотрел на часы. Одиннадцатый час. Сын знает, что ему полагается быть дома в десять, если завтра нужно рано вставать в школу.

— Нет, разве что он вошел, пока мы ели, — ответила она.

— Нет, он не входил, — сказал Брунетти, сам не понимая, откуда ему это известно.

Было поздно, они выпили бутылку вина, съели превосходные фиги и запили замечательным портвейном. Говорить о сыне не хотелось ни ей, ни ему. Все равно он придет и завтра будет в их полном распоряжении.

— Сложить все это в мойку? — спросил он, имея в виду оставшиеся тарелки, но думая совсем о другом.

— Не надо. Я сама. Пойди и скажи Кьяре, чтобы она шла спать.

Легче было бы перемыть все тарелки.

— Пожар кончился? — спросил он, входя в гостиную.

Она его не слышала. Она находилась на расстоянии сотен миль и десятилетий от него. Она сидела, сильно сгорбившись, в кресле, вытянув перед собой ноги. На ручке кресла лежали два яблочных огрызка, на полу валялся пакетик от бисквитов.

— Кьяра, — позвал он, потом громче: — Кьяра.

Она подняла глаза от страницы, не сразу увидев его, потом осознала, что это ее отец. Тут же забыв о нем, снова опустила глаза в книгу.

— Кьяра, пора спать.

Она перевернула страницу.

— Кьяра, ты меня слышишь? Пора идти спать!

Продолжая читать, она оттолкнулась одной рукой от кресла. Дойдя до конца страницы, она остановилась, оторвалась от книги и поцеловала его, а потом ушла, заложив страницу пальцем. У него не хватило духу сказать ей, чтобы оставила книгу в гостиной. Ладно, если он встанет ночью, то сам выключит у нее свет.

В гостиную вошла Паола. Нагнулась, выключила свет рядом с креслом, подобрала яблочные огрызки и пакетик от бисквитов и вернулась на кухню. Брунетти выключил верхний свет и двинулся по коридору к спальне.


Глава 4 | Смерть в чужой стране | Глава 6