home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



С индром отмены

Розенкранц:

Жизнь каждого должна

Всей крепостью и всей броней души

Хранить себя от бед.

Ненависть не мешала Владимиру Михайловичу правильно оценивать своего шефа. Таких заведующих еще поискать надо. Чего стоила одна «кормушка», официально – перечень основных направлений научной работы их кафедры! Тут и фармакотерапия артериальной гипертонии, и медикаментозная коррекция аритмий, и фармакотерапия сердечной недостаточности – как острой, так и хронической. А также исследования, касающиеся повышения эффективности и снижения осложнений тромболизиса, фармакотерапия вирусных гепатитов и цирроза печени, медикаментозная коррекция ожирения... Научная работа кафедры охватывала все мало-мальски прибыльные направления.

Но мало заявить, что, дескать, твоя кафедра занимается тем-то и тем-то. Надо еще сделать так, чтобы были реальные возможности проводить эти исследования, а для этого необходимо уметь дружить с множеством полезных людей – начиная от собственного ректора и заканчивая администрацией стационаров, в которых базируется кафедра. А кроме того – обеспечить приток заказов и, разумеется, оплаты за их выполнение.

Со всеми этими задачами Аркадий Рудольфович Лунц справлялся превосходно. Он был из тех, про которых уважительно говорят «золотая голова» и цокают при этом языком. Владимиру Михайловичу под Лунцем работалось в общем-то спокойно и доходно, но... Все-таки было одно «но», вернее, даже два. Во-первых, Аркадий Рудольфович обожал загребать жар чужими руками и беззастенчиво спихивал на подчиненных (и в первую очередь – на своего друга и однокашника Владимира Михайловича Званского) всю «гниль», могущую обернуться какимилибо неприятностями. Владимир Михайлович давно усвоил: если за день до подписания какого-нибудь договора Аркаша внезапно заболевает и передает свои полномочия ему, то следует держать ухо востро. А если Аркаша отдельным приказом возлагает на тебя ответственность за что-то – то надо готовиться к худшему. И вообще – просто так шеф не выпускает из своих рук ничего – ни денег ни полномочий.

Хотя того, что перепадало Владимиру Михайловичу, с лихвой хватало на безбедную жизнь, он привык сравнивать свое положение с положением тех, кто селился у подножия вулкана. С одной стороны – плодородная почва давала богатый урожай, а с другой – нет-нет и щекотало в душе – а ну как накроет?

Ну а во-вторых, мальчику из московской профессорской семьи никак не удавалось смириться с тем, что Аркаша Лунц, приехавший в столицу из (страшно представить!) узбекского города Самарканда – настолько древнего, насколько и захолустного, обскакал его по всем статьям. И как обскакал – цинично и подло. Отбил почти уже состоявшуюся невесту – дочь замминистра здравоохранения, увел из-под самого носа место в аспирантуре, да еще и позволял себе замечания в стиле: «Ну что ты дуешься, Вова? Побеждает сильнейший – это закон!»

«Побеждает бессовестнейший – вот твой закон», – все время хотел возразить Владимир Михайлович, но сдерживался. Сдерживался не без выгоды для себя. Чего скрывать – в профессора он вылез, образно говоря, уцепившись за Аркашу. Без него бы не смог – ушел, по примеру многих, торговать тряпками или стройматериалами.

«Это все херня, – заявлял Аркаша, узнав о том, что еще один из их приятелей оставил науку и обзавелся своим бизнесом. – Всех этих хозяйчиков скоро задавит конкуренция, а мы тем временем выйдем в люди».

И не обманул – сам вышел и кое-кому из близких друзей помог. Не из человеколюбивого бескорыстия, а по расчету – «выращивал» верных людей, которым можно свинью подложить, а они еще и спасибо скажут.

Вот и сегодня – пригласил Владимира Михайловича к себе в кабинет, угостил коньячком, минут пять повспоминал прошлое, даже пустил крокодилью слезу («Ах время, время! Куда ты летишь?»), а потом взял за жабры.

– Тебе сейчас стоит отложить все вялотекущие дела и сосредоточиться на нашем новом проекте.

– Каком именно? – Владимир Михайлович понял, что разговор перешел в деловое русло, и отставил бокал, на дне которого еще плескался коньяк, в сторону. Делу – время, потехе – час.

– Пракаш сделал одно интересное предложение о сотрудничестве, – ответил Аркадий Рудольфович и свой коньяк допил залпом.

«Был ты провинциальным пеньком – им и остался», – констатировал Владимир Михайлович.

С бомбейским бизнесменом Пракашем Кадамом их кафедра сотрудничала не первый год. Пракаш время от времени заказывал исследования того или иного препарата собственного производства, а если говорить без обиняков – раскрутку и продвижение с научной точки зрения. Вне зависимости от истинных результатов исследований заключения неизменно выходили самыми что ни на есть лестными.

– Качество препарата прямо пропорционально суммам, вложенным в его апробацию, – говорил циник Лунц.

По принятым правилам всем, кто непосредственно проводит те или иные исследования, не полагается знать о результатах, полученных их коллегами и соратниками. Делается это для чистоты эксперимента, чтобы не было заимствований и искажений. Но кроме того сие удобное правило позволяет руководителю исследования без проблем фальсифицировать нужные результаты, манипулируя истинными показателями как заблагорассудится.

– Пракаш синтезировал какой-то новый антиаритмический препарат на основе вернадикамина...

– Пракаш изготовил жалкое подобие вернадикамина и теперь хочет, чтобы мы снабдили это дерьмо красивым фантиком, – поправил Владимир Михайлович, считавший, что в разговоре с глазу на глаз следует называть вещи своими именами.

– Он клянется, что на сей раз это настоящий прорыв в фармакологии, упоминал какого-то гения, которого он переманил к себе из Гамбурга, и вообще наш общий друг полон самых радужных надежд.

– Храни меня Бог от таких друзей, а от врагов я сам как-нибудь избавлюсь, – без примеси ложного пафоса заметил Владимир Михайлович.

На второй год сотрудничества Пракаш сделал красивый жест – пригласил кафедральную верхушку Аркадия Рудольфовича с его «кафедральной женой» ассистентом Беликовой и «примкнувшего к ним» Владимира Михайловича, которому по статусу партнерши не полагалось, в двухнедельный тур по Индии. Разумеется – с трехдневным пребыванием в Бомбее, который Владимир Михайлович все никак не мог привыкнуть называть по-новому Мумбаем, и посещением суперсовременной фабрики фирмы «Пракаш Кадам Фармацевтикал Индастри».

«Фармацевтикал Индастри» оказалась убогим и обшарпанным одноэтажным домом с единственным водопроводным краном, находившимся во дворе. В «производственных» помещениях прямо на земляном полу (правда, надо отдать должное – чистом земляном полу) сидели полуголые люди и производили продукцию. Смешивали, разливали, паковали... В лаборатории, которой, судя по выражению лица, Пракаш очень гордился, самым крутым и современным прибором был видеомагнитофон. Зачем он там был нужен в отсутствие телевизора, Владимир Михайлович так и не понял, но шепнул на ухо шефу:

– Такое впечатление, что они собрали сюда все, что было под рукой. и теперь втирают нам очки – вот, мол, наша лаборатория.

– Что ты хочешь? – хмыкнул шеф. – Кругом одни понты, как и у нас.

И на такое, с позволения сказать, фармацевтическое производство придет работать ученый из Европы, да еще и гений? Пусть Пракаш рассказывает эти сказки своим детям.

– Пракаш готов раскошелиться. Он хочет большое представительное исследование, результаты которого помогут ему протолкнуть препарат не только к нам, но и в Европу.

– А в Штаты? – сыронизировал Владимир Михайлович.

– Почему бы и нет? – Заведующий пожал толстыми плечами. – Со временем... Короче – речь идет о полугодовом исследовании, в котором должно участвовать не менее двухсот человек. Это первый этап.

– Чего? – не поверил своим ушам Владимир Михайлович.

– Чего слышал! – вспылил заведующий. – Хорош придуриваться, ладно? Нечего в пятьдесят лет из себя целку-невредимку строить! Никто не собирается тебя уговаривать. Хватит с меня того, что я сумел уговорить Пракаша не «распылять» куш по разным кафедрам, а отдать все нам! Задача ясна?

– Не все так просто, Аркадий Рудольфович. Это антиаритмический препарат, а не какой-то там гепатопротектор, от которого если и пользы никакой, то и вреда особого не будет. Нужны данные предварительных испытаний...

– Кому нужны эти опыты на хомячках?!

– Нам – для того, чтобы ставить те же опыты, но уже на людях...

Через час препирательств Владимир Михайлович понял, что насилие неизбежно, и решил получить от него хоть немного удовольствия.

– А на что можно будет рассчитывать?

Аркадий Рудольфович потыкал пальцем в кнопки калькулятора и протянул его Владимиру Михайловичу. «И чего выделывается? – подумал тот. – Учитывая, сколько всего сейчас было сказано вслух, совершенно незачем прибегать к подобным дешевым трюкам. Назови вслух сумму, как это сделал бы нормальный человек. Нет, нам надо выпендриться...»

Сумма была очень даже неплохой, но для поддержания реноме Владимир Михайлович поморщился и сказал:

– Так-то оно ничего, но если поделить на всех...

– Это твой личный бонус, – перебил заведующий кафедрой, – плюс еще официальные выплаты.

– О-о-о! – радостно протянул Владимир Михайлович и не смог удержаться от упрека. – С этого и надо было начинать!

– Извини, хотелось вначале обсудить сильные и слабые стороны проблемы, а потом уже перейти к деньгам, – развел руками Аркадий Рудольфович.

«Хотелось всласть поизмываться», – перевел в уме Владимир Михайлович.

– Договор уже почти готов, я отправил его Пракашу вместе с моими поправками, – сказал Аркадий Рудольфович, протягивая руку для прощания. – Он так трепыхается, что лично прилетит его подписывать.

Владимир Михайлович мог поспорить, что ко дню подписания договора Аркадий Рудольфович улетит из Москвы на какой-нибудь очередной конгресс или просто на отдых.

Так и вышло – шеф умотал в Прагу на конгресс, посвященный новейшим медицинским технологиям. Разумеется – не один, а вместе с Беликовой, чтобы не тратиться на дорогих европейских (кто сказал, что Прага это не Европа? ) проституток.

Владимиру Михайловичу пришлось провести три поистине незабываемых дня в обществе своего индийского партнера и заказчика. О, что это были за дни! Пракаш требовал к себе столько внимания, словно был премьерминистром, а не обычным бизнесменом средней руки. Он звонил Владимиру Михайловичу каждые полчаса, и каждый раз поводом для звонка была «огромная проблема». Впрочем, настоящие проблемы, такие, например, как получение министерского разрешения на проведение клинического исследования, Пракаш решал, что называется, с полпинка. Науку «заносить» и «подмазывать» в Индии изучили не хуже, чем у нас.

«Это всего лишь три дня, – настраивал себя Владимир Михайлович. – Трое суток. Семьдесят два часа. А потом – гуд бай, май лав, гуд бай!» Ужинать ему, разумеется, приходилось с Пракашем – когда же еще решать проблемы и обсуждать дела, как не за ужином? Языковой барьер не мешал – Пракаш еще при социализме окончил медицинский факультет «Лумумбы» и говорил по-русски довольно бегло и почти правильно.

Чертов индус озадачил прямо в первый день. Как только разговор коснулся предстоящих исследований, Владимиру Михайловичу стало ясно, почему на сей раз прижимистый, как и все бизнесмены, Пракаш вдруг решил проявить неслыханную щедрость.

– На этот раз меня интересует реальное знание, – сказал гость, приветливо глядя на собеседника своими глазками-маслинами.

– Простите, не понял? – Поначалу Владимир Михайлович не почувствовал никакого подвоха.

– Первое. – Пракаш поднял кверху правую руку с оттопыренным указательным пальцем. – Я хочу видеть положительный результат. Мои компаньоны тоже хотят.

– Результат будет, – понимающе улыбнулся Владимир Михайлович. – Не первый же день мы вместе работаем.

– Не первый, – подтвердил Пракаш и, щелкнув пальцами, подозвал официанта.

Владимир Михайлович, будучи человеком воспитанным, внутренне передернулся, но официант воспринял призыв как должное – вот что значит выучка. Подбежал, выслушал, убежал, чтобы вскоре вернуться с заставленным подносом в руках. Пока официанта не было, Пракаш успел изложить следующее требование.

– Второе, – к указательному пальцу добавился средний. – Мы должны знать, как реально работает препарат. Недостатки, достоинства, все как есть. Пусть будет не двести, а сто пятьдесят человек, – понимающе улыбнулся он, намекая на одно из основных правил клинических исследований «три пишем – два в уме», – но эти люди должны реально принимать наш индиадикамин! И мы должны знать, как он действует. Насколько плохо, насколько хорошо, знать реальный процент летальных исходов. Вы меня поняли?

– Понял, – выдохнул Владимир Михайлович.

А он-то надеялся прогнать очередную туфту, выполнив девяносто процентов исследования чисто на бумаге и сгенерировав требуемый результат. Кому какое дело – даже если будут проверять, то будут проверять бумажки, начиная с информированных согласий, подписанных участниками и заканчивая протоколами. А с бумажками проблем не будет. Другое дело полгода кормить сто пятьдесят человек какой-то непонятной хренью. Вопервых, препарат придется давать вместо реального антиаритмика, и не факт, что этот самый индиадикамин будет действовать не хуже. Отклонения здесь чреваты летальными исходами, аритмии – это вам не насморк. Вовторых, не исключено, что индиадикамин обладает кучей побочных эффектов, возможно, даже очень опасных.

Эти соображения не слишком беспокоили Владимира Михайловича, пока он собирался по своему обыкновению сфабриковать исследование и выдать результат на основании собственных умозаключений и пожеланий заказчика. Платят, в конце концов, не за саму работу, а за марку, за имена, стоящие под данными исследований.

– Мы намерены выйти с новинкой на европейский рынок и поэтому должны быть застрахованы от неудач, чтобы не разориться на судебных расходах, – продолжил Пракаш, когда официант снова ушел. – Высасывать результат из пальца нельзя, потому что речь идет о европейском рынке. Это очень серьезно, Владимир Михайлович.

– Я все понимаю...

«Может отказаться, пока еще договор не подписали? – мелькнула шальная мысль. Подписание должно было состояться завтра в одиннадцать часов. – А что потом? Искать себе новое место? Где? На профессоров от медицины спрос не очень-то и велик, а с той репутацией, которую ему создаст злопамятный Аркаша, его и в медучилище преподавателем не возьмут. Эх, где наша не пропадала! Бог не выдаст – свинья не съест!»

– Это хорошо, что вы понимаете, потому что в проект вложены очень большие деньги. Если вдруг по вашей вине у нас возникнут проблемы, то у вас уже никогда больше не будет никаких проблем. Даже самых маленьких. Я не угрожаю, не подумайте обо мне плохо, я даю информацию.

На секунду-другую Владимиру Михайловичу показалось, что все происходящее происходит не на самом деле, а понарошку. Словно снимается индийский фильм и сейчас Пракаш вскочит на стол, разведет руки в стороны, запрокинет голову и заведет нескончаемую песню, а все сидящие за столиками, вместе с официантами и барменом, начнут танцевать...

Увы, все это было реальностью, настоящей реальностью, и ничем, кроме реальности. Солидный человек излагал серьезные требования и грозил нешуточной карой за ослушание. Ёлки-палки, лес густой...

– Но вообще-то я уверен в успехе! – Чувствуя, что Владимир Михайлович его боится, Пракаш охамел и вальяжно-покровительственно похлопал его по плечу. – Все будет хорошо. Давайте выпьем за успех нашего дела!..

Измаявшаяся душа потребовала разрядки. В какие-то полчаса Владимир Михайлович не только сам напился, что называется «до положения риз», но и напоил до того же состояния не желавшего уступать ему в количестве выпитых рюмок Пракаша. Таксисту, развозившему их по домам, партнеры нестройным хором спели «Ой, цветет калина в поле у ручья», чем привели его в невообразимый восторг...

Исследование было «двойным слепым», то есть ни участники, ни врачи не знали, кто получает чудо-препарат индиадикамин, а кто – пустышку, по научному – плацебо. Подобный метод обеспечивает более достоверный результат. Владимиру Михайловичу вспомнилось правило, согласно которому во время расстрела часть ружей заряжалась не боевыми, а холостыми патронами, чтобы у расстреливающих была возможность не считать себя убийцами.

Тщательно выбрав тех, кто будет работать с индиадикамином (абы кому столь серьезное дело не поручишь), Владимир Михайлович начал приглашать их в свой кабинет и обрабатывать в присущей ему непринужденной манере.

Доценту Ушаковой выложил все как есть. Ушакову привел на кафедру Аркадий Рудольфович, и она была своей в доску, то есть входила в круг посвященных сотрудников. Суть проблемы она уловила сразу и посоветовала:

– Михалыч, а что, если мы сделаем так, – несколько раз переспав друг с другом, они с глазу на глаз общались без церемоний, – будем брать в исследование тех, кто вот-вот должен выписаться? Оформим, выдадим препарат, а там ведь и по телефону вопросы решать можно.

Чем был хорош совет? Да очень просто – резкое (не дай бог!) возрастание числа осложнений или даже смертей в одном отделении или одном стационаре не может пройти незамеченным. И никто из администрации больницы не даст никому портить показатели, ведь именно по показателям, среди которых смертность стоит далеко не на самом последнем месте, и оценивается профессиональная пригодность всех начальников – от заведующих отделениями до главных врачей.

Другое дело – те, кто выписался и рассредоточился по Москве. Что с ними ни случись, к одному знаменателю это не приведешь и с участием в клинических исследованиях не свяжешь. Умер – и умер, все там будем, опять же – не здоровый молодой человек умер, что всегда подозрительно, а пожилой сердечник.

– Дело говоришь, – одобрил Владимир Михайлович. Пожевал в задумчивости губами и добавил: – Только вот как быть с Корниловым?

Сергей Иванович Корнилов заведовал отделением неотложной кардиологии, и его больным предстояло стать участниками исследования в первую очередь. Прозвище «Буратино» Сергей Иванович получил не столько за длинный нос, сколько за привычку совать его куда ни попадя. И надо заметить, всегда с выгодой для себя.

С заведующим кафедрой у него отношения не сложились. Едва став заведующим, Буратино начал, по его собственному выражению, «утверждать приоритет практики над теорией», то есть то и дело ставить кафедре палки в колеса. Студенты, по его мнению, шумели и мешали покою больных, ассистенты вмешивались в назначения лечащих врачей, доценты и профессора не так резво прибегали на срочные консультации, как хотелось бы, а кабинет доцента Ушаковой (он же – одна из учебных комнат кафедры) так и просился быть переоборудованным в четырехкоечную палату. Свежеиспеченному заведующему очень хотелось, чтобы с ним все считались.

Корнилову пару раз намекнули – он не понял. Тогда Ушакова впрямую попросила его унять свое никому не нужное рвение и услышала в ответ слегка измененную цитату из классики:

– Не учите меня жить, лучше освободите комнату!

Пришлось пустить в дело тяжелую артиллерию. По дороге домой Аркадий Рудольфович тормознул свой «Сааб» у административного корпуса, поднялся на второй этаж и минут десять просидел в кабинете главного врача Ольги Никитичны. На следующий день ситуация в неотложной кардиологии изменилась самым что ни на есть коренным образом. Сергей Иванович стал любезен со всеми – начиная от студентов и заканчивая профессорами, о перепрофилировании учебной комнаты более не заикался и ни к кому с придирками не лез. Но в голубых глазах его нет-нет да и проглядывала затаенная ненависть, ненависть человека, которого силой вынудили переступить через себя самого (это очень сложный в техническом исполнении и опасный для здоровья номер, поэтому автор считает своим долгом предостеречь читателей, чтобы они не вздумали делать нечто подобное).

– А давай мы его замажем, – предложила Ушакова. – Буратино спит и видит себя в науке. Предложим ему поработать с нами, пообещаем соавторство в парочке научных статей и участие в каком-нибудь симпозиуме...

– Московском симпозиуме, Ир, – уточнил Владимир Михайлович.

– Естественно! – фыркнула Ушакова. – Не в Испанию же этого козла возить! Я его сегодня же обработаю... Михалыч, так я ему и поручу прикормку тех, кому еще выписываться рано. Если что и случится – пусть сам и отдувается.

– Неплохой вариант, – согласился Владимир Михайлович.

В конце концов, за частью «подопытных кроликов» надо понаблюдать в стационаре. Этого требовали интересы дела, те самые интересы, на которых так неожиданно оказалась завязана жизнь Владимира Михайловича. Стационарное наблюдение дает куда больше информации.

«Хороша! – подумал он, провожая глазами ладную, ни капельки не расплывшуюся к сорока годам фигурку Ушаковой. – Надо же – такая красивая и умная, а не замужем...»

Ассистента Свету Гаврич Владимир Михайлович раздразнил перспективой халявной поездки в Индию и запугал перспективой всю жизнь просидеть в ассистентах, если не хуже. Под «хуже» подразумевалась работа обычным врачом в обычном отделении какой-нибудь обычной больницы. Света сначала изобразила бурный восторг, затем – панический ужас (ей бы в актрисы, да голос подкачал – скрипучий, как несмазанная дверь, и глаза слегка косят). Владимир Михайлович Свету не любил, но ценил за исполнительность.

– Молчание – не золото, – изрек на прощание Владимир Михайлович. – Молчание – это счастье.

«Дон Корлеоне сраный», – подумала Света, но вслух ничего говорить не стала. Испортишь отношения с правой рукой заведующего кафедрой – можешь ставить на карьере крест. А у Светы был четкий план – к тридцати пяти защитить докторскую, а к сорока сесть куда-нибудь на заведование, хоть на самую завалящую кафедру, но чтоб на заведование. Света неплохо разбиралась в жизни и была уверена, что, образно говоря, лучше быть первой на деревне, чем последней в городе.

С ассистентом Дунаевым пришлось повозиться – вздорный юноша морщил картофелеобразный нос, вопил о своей великой занятости и намекал на то, что приличному молодому человеку жить на то, что дает кафедра, невозможно.

«Иди на „скорую“, там больше платят, – с ненавистью подумал Владимир Михайлович. – Как будто ты живешь на эти деньги, сволочь. Постеснялся бы...»

Папаша Дунаева был проректором по административно-хозяйственной работе. Имея такого отца, разглагольствовать о своей бедности было и впрямь стыдно.

По своей воле Владимир Михайлович Дунаева к этому исследованию и близко бы не подпустил. Надежды на него, дурака, было мало, а толку еще меньше – все равно спихнет работу на ординаторов и забудет о ней.

Ординаторов и аспирантов «грузили» все – дедовщина на кафедре была та еще, но одно дело – дать поручение и проконтролировать его выполнение, и совсем другое – назначить ординаторов крайними, а самому полностью устраниться.

Но не взять Дунаева в долю было нельзя. Обида сына означала недовольство отца, а недовольство проректоразавхоза очень быстро может передаться ректору. Хочешь не хочешь, а бери Дунаева, с намеком на свои умственные способности прозванного на кафедре «Крошкой Ду».

«В конце концов, у нас, в России, ни одно дело без дураков не обходится, – попытался успокоить себя Владимир Михайлович. – Так уж повелось...»

За делами Владимир Михайлович совершенно забыл о сущей безделице – согласии этического комитета. Этические комитеты есть во всех медицинских учреждениях, проводящих исследования с участием пациентов. Формально они считаются независимыми, но на деле весьма зависимы прежде всего от своих человеческих страстей. В восьмидесятой городской больнице, где располагалась основная часть кафедры профессора Лунца, председателем этического комитета была заместитель главного врача по чрезвычайным ситуациям и гражданской обороне. Звали заместителя Галиной Федоровной, но вся больница за глаза называла ее «Холерой», соответственно занимаемой должности и характеру.

С пустыми руками к Холере соваться не следовало, поэтому в портфель, где уже лежали основные документы, касающиеся исследования, Владимир Михайлович положил конверт с десятью новенькими хрусткими стодолларовыми купюрами. Не удержался и, запершись в кабинете, минуту-другую с наслаждением вдыхал запах денег. Новые доллары пахли не так, как рубли и евро, а по-особому, очень приятно.

Натешив душеньку, Владимир Михайлович позвонил Холере по внутреннему телефону и сообщил, что намерен с ней увидеться.

– Жду! – Холера бросила трубку.

Со всеми, кроме главного врача Ольги Никитичны, Холера вела себя так, словно ей все были должны.

В конверт сразу же сунула хищный нос и не постеснялась на глазах у Владимира Михайловича пересчитать купюры. Владимир Михайлович наблюдал за этой процедурой с терпением много видевшего и все понимающего человека. У каждого свои тараканы, только у некоторых их что-то чересчур.

Закончив считать, Холера убрала деньги в свою безразмерную кожаную сумку, больше напоминающую мешок, а конверт смяла и выбросила в урну. Затем переписала себе в настольный ежедневник данные, нужные для дачи согласия, и сказала:

– Сейчас напечатаю и пущу по кругу. Заберете у Беликовой.

Доцент Беликова представляла в этическом комитете российскую науку. Холера была прагматична – зачем городить огород, то есть собирать заседание комитета, если можно провести его на бумаге, а согласие «пустить по кругу» на подпись. Подписал сам – передай другому члену комитета.

– У них там в Индии серебро дешевое, – сказала Холера, когда Владимир Михайлович уже встал, собираясь уходить. – И все цацки ручной работы. Попадаются весьма неплохие экземпляры.

– Я озадачу нашего индийского партнера, Галина Федоровна, – пообещал Владимир Михайлович, понявший намек. Впрочем, столь прозрачный намек просто нельзя было не понять.

– Ну что вы, Владимир Михайлович, это я так, подумала вслух. – Когда Холера растягивала в некоем подобии улыбки свои тонкие блеклые губы, они, казалось, совсем исчезали с ее лица. – Не надо, а то ваш индийский партнер еще вообразит обо мне невесть что.

«Двух браслетов будет достаточно, – решил Владимир Михайлович, – нечего приучать, а то совсем оборзеет».

Поступок Холеры был не только некрасивым, но и являлся вопиющим нарушением правил. Если тебе полностью заплатили по стандартным расценкам – нечего вымогать сверху чего-то еще. Интересуешься серебром? Потрать на него полученную тысячу долларов и будь счастлива.

Но и посылать Холеру по общеизвестному российскому адресу было нельзя: нужный человек, к тому же со связями в Департаменте здравоохранения. Глядишь, скоро и в главные врачи вылезет: Ольге Никитичне как-никак в этом году исполняется шестьдесят пять, на пенсию пора.

Ну, вроде как все подготовительные мероприятия позади. Теперь можно расслабиться и слегка выпить за успех дела. Пару-тройку недель придется крепко держать руку на пульсе, чтобы не было ошибок и перекосов. А уж потом, когда маховик наберет обороты, можно будет контролировать ход исследования раз в неделю.

Владимир Михайлович вспомнил, что забыл засадить кого-нибудь из аспирантов за поиск подходящих научных статей, и позвонил Ушаковой.

– Ирочка, скажи-ка – Ренат еще в отделении? Тогда пусть зайдет.

Все научные работники по идее владеют иностранными языками, хотя бы одним, но далеко не все могут свободно на них изъясняться и столь же свободно читать и писать. У всей кафедры был свеж в памяти недавний конфуз, когда во время банкета, устроенного одним австрийским фармацевтическим концерном, профессор Агуреев, представляя свою невесту фирмачам, сказал дословно: «Это мой мост», да еще и повторил эту фразу дважды, недоумевая, с чего это вдруг собеседники так стеснительно улыбаются, словно каждый из них успел с ней переспать.

Ренат Конышев, полиглот по призванию, свободно владел английским и испанским языками, а в перерывах между подготовкой диссертации изучал немецкий.

– Что мне надо? – поставил задачу Владимир Михайлович. – Пяток свежих статей, касающихся вернадикамина и его аналогов, по возможности – критических, подборочку о новых тенденциях в фармакотерапии аритмий, пару «широкоформатных» статей, так сказать – для кругозора, и вот еще... Но это моя личная просьба...

Преданный взгляд Рената Владимиру Михайловичу не понравился. Слова «преданность» и «предательство» недаром так схожи между собой. Но деваться некуда – что имеем, с тем и работаем.

– Постарайся найти интересную информацию об этой фирме и ее владельце. – Владимир Михайлович передал Ренату листок с данными Пракаша и его фирмы.

– Сделаю, – заверил Ренат.

– Как диссер? Движется? – никогда не мешает напомнить человеку о том, что он от тебя зависит.

– Движется, – кивнул Ренат.

Нарыть ему удалось немного – информацию о том, что Пракашу дважды отказывали в английской визе и что его фабрика недавно поглотила какое-то другое аналогичное производство. Растет Пракаш, укрупняется, добавляет к своему сараю еще один.

Со второй недели начались проблемы – пять человек, находившихся под наблюдением заведующего отделением неотложной кардиологии, на новом препарате стали выдавать один аритмический приступ за другим.

Корнилов запаниковал и прибежал к Владимиру Михайловичу заламывать руки и плакаться в жилетку.

– Не надо пороть горячку, Сергей Иванович, ну да – синдром отмены налицо, но это еще не значит, что препарат плох. Возможно, что всем пятерым по воле случая попалось плацебо. За столь короткий срок нельзя судить о препарате...

– Ну а что же делать?

– Этих снимайте с индиадикамина и переводите на прежнюю схему лечения. Их «досье» передайте Ушаковой, а сами подберите новых участников...

Пусть Ира ведет их для статистики. Пяток «мертвых душ» делу не повредит, а представительности прибавит.

Две души из пяти не дождались перевода на прежнюю терапию. Выдали по фибрилляции и стали мертвыми без кавычек, не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Все документы, свидетельствующие об их участии в исследовании, ушли в пасть шредера, стоявшего в приемной заведующего кафедрой.

Пока Сергей Иванович подбирал новую группу, у себя дома скончались еще четыре участника исследования – двое были выписаны из отделения неотложной кардиологии, один – из кардиологии обыкновенной, а четвертый из второго терапевтического отделения. Со слов родственников, все умерли примерно одинаковым образом – на фоне относительного благополучия внезапно теряли сознание и покидали этот свет еще до приезда «скорой помощи».

Сделав очередную документальную зачистку, Владимир Михайлович вышел на связь с Пракашем (через скайп и спокойствия ради – с домашнего компьютера) и выложил новости:

– Полное говно твой индиадикамин, дорогой Пракаш. Уже имеем на руках шесть смертей...

Пракаш долго разорялся насчет того, что своему индиадикамину он верит больше, чем своей жене, клялся всеми индийскими богами вместе и каждым в отдельности, что препарат разработан маститым европейским ученым, а не каким-нибудь «трахальщиком коз из Манипура», и под конец пообещал срочно организовать доставку новой партии. Заикнулся было о том, что внеочередные транспортные и таможенные расходы следует отнести за счет российской стороны, но сразу же получил щелчок по носу.

– Это твои проблемы, тебе их и решать! – твердо сказал Владимир Михайлович.

Пракаш повыл немного на родном языке – то ли клялся, то ли молился – и пообещал, что через пять дней новая партия индиадикамина поступит в распоряжение исследователей.

– Что делать с той партией, что у нас? – для порядка поинтересовался Владимир Михайлович и услышал то, что ожидал:

– Можете ее выбросить. О, Шива, какие расходы!

И снова длинная тирада на хинди...

Новая партия оказалась не лучше и не хуже старой – пациенты продолжали выдавать угрожающие жизни аритмии. Не помогало ни увеличение дозировок, ни их снижение. Увеличивали, думая о том, что в малых дозах препарат не столь эффективен, а уменьшали, чтобы понять – а не излишек ли индиадикамина вызывает аритмии.

Спустя полтора месяца Владимир Михайлович уже имел достаточно данных для того, чтобы делать веские выводы. Реальный процент смертности среди принимавших индиадикамин был поистине огромным – двадцать три с половиной.

Пора было прекращать исследования (сколько, в конце концов, можно гробить ни в чем ни повинных людей?) и далее вести их исключительно на бумаге. Угроз Пракаша уже можно было не бояться. Двадцать три с половиной процента – это приговор препарату. Окончательный, не подлежащий обжалованию. Ну, пусть более длинное исследование уточнит цифру, но кому какая разница – двадцать две целых девять десятых процента или двадцать четыре ровно? Суть-то уже ясна. Да и отсроченные-отдаленные последствия приема никому уже не нужны. Можно, конечно, что-то там придумать или же умозрительно вывести какие-то цифры, все равно при столь высокой смертности никто не будет брать их в расчет.

Разумеется, дело касалось «неофициальной» части итогов. Согласно официальной части все было типтоп – покойники своевременно «изымались» и картина вырисовывалась самая что ни на есть заманчивая. Иначе нельзя – никто в здравом уме не кусает руку, которая его кормит.

Аркадий Рудольфович конечно же согласился с предложением Владимира Михайловича, только предупредил:

– Побольше показного рвения, Володя, и поменьше досужей болтовни. Никто не должен знать больше того, что ему полагается знать. В Европу Пракаш, ясное дело, не сунется, но вот к нам свою «панацею» запросто может пристроить.

– Навряд ли... – усомнился Владимир Михайлович.

– Вспомни таргадол и ответь мне, чем он лучше индиадикамина.

– Все равно не могу поверить!

– Давай пари! – предложил охочий до споров заведующий кафедрой. – Если в течение двух лет, начиная с сегодняшнего дня, Пракашевский индиадикамин появится у нас в аптеках, то это означает, что я выиграл. Если нет – то выиграл ты.

– Принимаю, – немного подумав, кивнул Владимир Михайлович.

– Если я выиграю, то получаю твой федоровский[12]пейзаж. А в случае проигрыша отдам тебе ну... хотя бы...

– Твой хевсурский кинжал.

– Ишь чего захотел! Этот кинжал сейчас минимум на пятнадцать тонн зелени тянет. Восемнадцатый век, чуть ли не килограмм серебра!

– Пейзаж стоит больше, – возразил Владимир Михайлович. – Так что можешь приложить к кинжалу какую-нибудь из твоих подделок под Шагала.

– У меня подлинники! – надулся Аркадий Рудольфович.

– Аркадий, не говори красиво. – Владимир Михайлович умоляюще сложил руки на груди и, почувствовав, как на спине натягивается халат, пообещал себе есть поменьше. – Твой так называемый Шагал стоит дешевле рам, в которые он вставлен.

– Можно подумать, что ты не видел сертификатов!

– Можно подумать, что я не знаю, как они добываются. Ладно, чего спорить по пустякам – давай пейзаж против кинжала.

Ударили по рукам по всем правилам, пригласив на разбивку рук секретаря Викторию.

– Жаль, ждать придется долго, – вздохнул заведующий кафедрой, – но ничего, зато подберу самое подходящее место для твоего Федорова.

– Лучше подумай о том, что ты повесишь на ковре вместо кинжала, – посоветовал Владимир Михайлович. – Впрочем, я подарю тебе какую-нибудь бутафорию, под стать твоему Шагалу...

Через пять месяцев Пракаш получил результаты клинического исследования своего индиадикамина, как официальные, так и неофициальные. Поблагодарил, сообщил, что на днях переведет остаток денег, а где-то через месяц приедет в Москву и лично произведет окончательный расчет «легкими деньгами» (так он называл черный нал). В это раз Пракаш собирался приехать надолго, не меньше чем на месяц. Узнав об этом, Владимир Михайлович впервые подумал о том, что он может лишиться картины, но быстро убедил себя в том, что надежды Пракаша несбыточны. Посуетится, побегает, потратится, выпустит пар да и уедет ни с чем в свой Бомбей-Мумбай...

При осторожных расспросах относительно планов Пракаш расплывался в улыбке и заявлял:

– Надоела эта влажная жара, хочу немного пожить в другом климате.

Ага, так Владимир Михайлович ему и поверил!

В этот приезд индийский друг вел себя на удивление тихо, звонками не надоедал, под ногами не мешался и вообще после того как расплатился, напомнил о себе всего один раз, пригласив Аркадия Рудольфовича и Владимира Михайловича на прощальный ужин. Ужин из сентиментальности был устроен в жуткой, по мнению Владимира Михайловича, дыре – в этнической индийской кафешке на территории общежития Университета дружбы народов.

– Только здесь можно получить настоящее впечатление о индийской кухне! – распинался Пракаш. – Это – настоящий кусочек Индии!

«Да ну тебя с твоими настоящими кусочками и настоящими впечатлениями», – кипел, не показывая вида, Владимир Михайлович, провожая взглядом дружную компанию тараканов, пересекающих зал из угла в угол. Есть, разумеется, почти ничего не ел, сослался на обострение панкреатита. Чтобы не выпадать из рамок легенды, пришлось воздерживаться и от выпивки, так что три часа тянулись словно годы. Заведующий кафедрой подобной брезгливости не проявлял – уплетал все, что подавали, запивал вискарем и выглядел очень довольным. Плебей, что с него взять! Такой же плебей, как и Пракаш, что бы он там ни заливал о своем происхождении из рода почтенных браминов.

* * *

Место, на котором висел пейзаж, написанный художником Федоровым, Владимир Михайлович намеренно оставил пустым, чтобы оно постоянно напоминало ему о собственной глупости. Картины, доставшейся по наследству от отца, большого знатока и любителя живописи, было искренне жаль. Как будто близкого родственника потерял. Жена, видя, как сильно Владимир Михайлович переживает потерю, от упреков воздерживалась, но и утешать не утешала – держала нейтралитет.


Отдай даром! | Черный крест. 13 страшных медицинских историй | Жизнь взаймы