home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



наследники не наследят

Гамлет:

Кто бы плелся с ношей,

Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,

Когда бы страх чего-то после смерти —

Безвестный край, откуда нет возврата

Земным скитальцам, – волю не смущал,

Внушая нам терпеть невзгоды наши

И не спешить к другим, от нас сокрытым?

Толстый неспортивный мальчик – можно ли найти лучшую мишень для насмешек? «Паштет, объелся котлет!» «Паштет – толще в мире нет!» Обидное прозвище было производным от фамилии Паштаков, по утверждению бабушки – дворянской.

– Все эти плебеи, Мишенька, тебе и в подметки не годятся, – говорила бабушка, возвращаясь с родительских собраний. – Ни одного культурного человека, ни одной культурной семьи. Господь всеблагой, что за дыра!

Бабушка была очень культурной женщиной – из исконных петербуржцев. Домашнее воспитание плюс два высших образования были ее единственным капиталом. В Братск она приехала следом за своим сыном, Мишиным отцом, молодым, но очень перспективным партийным работником. Отец с утра до ночи пропадал в горкоме (отдел промышленности и транспорта это вам не хухры-мухры!), мать все время болела, так вот и вырос Миша на руках у бабушки. Братск рассматривался как очередная ступенька отцовской карьеры, и никто не собирался задерживаться здесь надолго.

Человек предполагает, а судьба-злодейка тасует колоду и сдает карты...

С распадом Советского Союза рухнула не только карьера отца, но и все казавшееся таким незыблемым – семейное счастье. Отец очертя голову ринулся в бизнес и начал возить из близкого Китая товары на продажу. Уехал за очередной партией, да так и не вернулся. Не вернулись и два его компаньона-попутчика. Не успела бабушка оплакать сына, как пришлось хоронить невестку: та от пережитого тронулась умом, упала духом и, не видя другого выхода, повесилась в ванной на очень подходящем для этой цели коленце водопроводной трубы.

– Пропадем мы с тобой здесь, внучек, – вздохнула бабушка и засобиралась обратно, в Петербург, который, к неудовольствию сына-коммуниста, никогда не называла Ленинградом. Даже на людях.

Ехали не в гости – ехали к себе, в бабушкину однокомнатную квартиру на улице Черняховского. Сразу по приезде бабушка прописала туда внука (опекунство она оформила еще в Братске) и устроила его «в приличную школу».

Поначалу Миша удивился – разве он раньше учился в неприличной школе? – но с первого же дня понял, что новая школа отличается от старой не меньше, чем Петербург отличается от Братска. Другие учителя, другие одноклассники, другая атмосфера. Никого особо не забавляла Мишина комплекция, разве что на уроках физкультуры над ним время от времени подтрунивали. Но подтрунивали не обидно, по-дружески.

– Тебе нравится в Петербурге? – строго спросила бабушка где-то через полгода после переезда.

Тон, которым был задан вопрос, подразумевал только утвердительный ответ.

– Очень, – ответил Миша, ничуть не кривя душой, и добавил: – Мне кажется, что я здесь родился.

На самом деле родился он в городе Свердловске, ныне называемом Екатеринбургом (вторая ступенька партийной карьеры отца).

– В какой-то мере так оно и есть, – туманно высказалась бабушка...

Жили трудно – в режиме жесткой экономии. Бабушка подрабатывала к пенсии репетиторством (английский и французский языки), Миша, в свою очередь, начиная с девятого класса, курьерил и работал на промоакциях. «Промо» оплачивалось лучше, но курьерский заработок был стабильнее.

Ничего – вытянул. Выучился на врача, приобрел нужную и ответственную профессию анестезиолога, короче – встал на ноги. Бабушка, увы, диплома не увидела – умерла от инфаркта в день последнего Мишиного экзамена, переволновалась, должно быть. Она всегда волновалась, когда внук сдавал экзамены.

В 2007 году институтский приятель, продвинувшийся в системе Федерального медико-биологического агентства, сманил Мишу в Москву – заведовать отделением анестезиологии и реанимации в своей клинике. Как это часто бывает, совместная работа, да еще в варианте «начальник-подчиненный», быстро положила конец хорошим отношениям, и Мише пришлось уйти на заведование в сто двенадцатую городскую больницу.

Все, что делается – делается к лучшему, и это не пустые слова. Сто двенадцатая больница оказалась просто золотым дном, настоящим клондайком для умного человека, жаждущего заработать денег. А к деньгам Миша, познавший нужду чуть ли не с младых ногтей, относился очень трепетно, к тому же ему требовались деньги для улучшения жилищных условий – свою питерскую квартиру он не очень удачно (сказались спешка и отсутствие опыта) превратил в однокомнатное жилье на окраинной Планерной улице. Первый этаж со всеми его недостатками, не самые приятные соседи – семья алкашей, живущих на втором этаже, постоянно его затапливала, далеко от работы... Мише хотелось переехать куда-нибудь на Малую Бронную или в Козицкий переулок, но будучи человеком здравомыслящим, он понимал, что столь широко разевать рот не стоит – можно простудить желудок. Сокольники виделись куда как более вероятными, но и тут доплата выходила просто огромной. Даже с учетом неиссякающего ручейка левых денег, дававшего в самый плохой месяц не меньше официального заработка. Зарабатывал Миша неплохо, но от «неплохо» до «хорошо» целая пропасть. Широкая и глубокая...

Медики любят вздыхать по поводу своей бедности, так уж исстари повелось. Когда на предновогоднем застолье (анестезиологи-реаниматологи традиционно отмечали все праздники с «соседями по лестничной площадке» – урологами, чье отделение находилось напротив) само собой завелся разговор о вечной врачебной бедности, уролог Федорович, человечек с крысиной душой и крысиным профилем, попробовал «пристыдить» остальных.

– Зачем Бога гневить? – спросил он. – И зарплаты не так уж и плохи, и бакшиш есть.

– Это не бакшиш, а самый настоящий шиш, – возразил Миша, недолюбливавший Федоровича. – Как не бейся, а на яхту с прислугой не хватит. А ведь хочется, черт возьми, ох как хочется... И яхты, и прислуги...

– И красотку на палубе! – вставил кто-то.

– И красотку на палубе, – подтвердил Миша. – Как же без красоток-то? Непорядок.

– Большие деньги просто так не даются, – Федорович то и дело изрекал какую-нибудь нравоучительную банальность, – они требуют жертв...

– Не в жертвах дело, – вздохнул Миша. – Нужны еще и условия, сиречь – возможности. Я вот ради денег готов пойти на жертвы, но от этого мой доход не вырастает.

– На любые жертвы? – уточнил Федорович, бывший не только ханжой, но и занудой.

– На любые, – ответил Миша, чтобы положить конец дискуссии, и хоть и был изрядно навеселе, заметил, как на него посмотрела Эльвира Александровна, старшая сестра урологии. Как-то удивленно, что ли, или – заинтересованно.

«Имеет виды на мой счет?» – удивился Миша.

Холостяк и, можно сказать, бабник, он никогда не позволял себе никаких интрижек на работе. Служебные романы, по его мнению, были хороши только на экране, но ни в коем случае не в жизни. Глядя на то, в какие передряги время от времени попадали его менее принципиальные коллеги, Миша только укреплялся в своем правиле. Чего только стоил случай с заведующим неврологическим отделением Просвирниковым, который сделал одну из медсестер не только своей любовницей, но и наперсницей в тайных делах, поручив ей первичную «обработку» родственников больных. В один прекрасный день «Джульетте» надоело ждать, пока «Ромео» на ней женится (обещалось это многократно), и она сдала его борцам с экономическими преступлениями. Причем как сдала – со всеми потрохами, с поличным. Провирников ушел из больницы еще до суда. Говорили, что ему удалось отделаться условным сроком и что нынче он работает невропатологом в какой-то поликлинике на Варшавке, не то ведомственной, не то городской. А «Джульетта» – что интересно – продолжает работать в отделении как ни в чем не бывало.

Впрочем, бывали случаи и хуже. Одному из врачей приемного покоя брошенная любовница, медсестра из больничной лаборатории, пыталась плеснуть в лицо кислоту. По счастливой случайности промахнулась, пострадал лишь стол. Сейчас лечится в психушке, шизофрению диагностировали.

Да и потом, от этих служебных романов никакой радости – трудовые будни напрочь убивают романтику. А Миша, эстет и отчасти сибарит, любовных отношений без романтики не представлял. Наверное, потому так и не женился, боялся совместного быта, который, по его мнению, был для любви еще опасней совместной работы.

Примерно через месяц после того застолья в последних числах января Эльвира Александровна заглянула в Мишин кабинет:

– Михаил Леонидович, вы не очень заняты?

– Совсем не занят. – Миша отложил в сторону свежий номер «Вестника анестезиологии и реаниматологии». – Тем более что вы, Эльвира Александровна, такая редкая гостья в наших краях...

– Набрали новых сестер, так носа из отделения высунуть не могу – все учу да контролирую, контролирую да учу, – пожаловалась Эльвира Александровна, усаживаясь на стул. – То ли старею и все мне не так, то ли девки и впрямь тупее стали.

– Скорее второе. Умные нынче в медицину не идут...

– Да, хотят спокойной жизни и чистой работы. – Эльвира Александровна имела небольшие проблемы с лицевым нервом, и оттого улыбка ее была половинчатой, вроде как ироничной. – Взять хоть наше отделение – воняет, как в вокзальном туалете... Разве приличная медсестра захочет к нам? Нет, она лучше в косметологию пойдет или хотя бы в аллергологию...

– Эх, думаете, у нас положение лучше, – вздохнул Миша, – те же яйца, только сбоку. Но как я понимаю, Эльвира Александровна, вас ко мне привело какое-то дело?

– Правильно вы понимаете, Михаил Леонидович. Дело есть, правда, не столько у меня, сколько у моей родной сестры. Причем дело очень деликатного свойства, которое лучше обсудить где-нибудь за пределами нашей «кузницы здоровья»...

– О! – удивился Миша. – Вы меня заинтриговали!

– Тем лучше, – снова улыбнулась гостья. – Значит, вы не откажетесь дать мне ваш мобильный номер? Я передам его сестре, и она в ближайшее время позвонит вам и условится о встрече.

– Пожалуйста. – Михаил взял из настольного накопителя свою визитную карточку и протянул Эльвире Александровне.

– Спасибо. – Гостья убрала карточку в боковой карман своего кокетливо приталенного халата и встала. – Я хочу сказать вам, Михаил Леонидович, что моя сестра очень надежный и очень благодарный человек. И очень несчастный. Да, забыла, ее зовут Инна.

– А по отчеству? – машинально спросил Миша.

– Александровна, разумеется. Это на самом деле моя родная сестра, Михаил Леонидович. Единственный человек, которому я доверяю как себе самой.

«Кажется, дело у твоей сестры непростое», – подумал Миша.

Он и предположить на мог, насколько непростым окажется дело Инны Александровны.

Она позвонила вечером следующего дня. Миша только добрался до дома, даже разуться не успел.

– Михаил Леонидович? – спросил приятный женский голос. Было в нем что-то этакое, манящее и обещающее.

– Я слушаю.

– Здравствуйте, Михаил Леонидович. Я Инна, сестра Эли.

Миша не сразу сообразил, с кем он разговаривает. Пауза затянулась, и собеседнице пришлось пояснить:

– Моя сестра Эльвира работает в одной больнице с вами.

– Да-да, конечно, – спохватился Миша. – Здравствуйте, Инна Александровна.

– Вы сейчас свободны?

– Да, свободен.

– Тогда у меня есть предложение. Не хотите ли вкусно поужинать?

– Как раз это я собирался сделать, – признался Миша.

У него и впрямь был задуман вкусный холостяцкий ужин – креветки под пиво.

– Давайте поужинаем вместе, – предложила собеседница. – Вы сейчас где?

– Дома, – ответил Миша.

– А где вы живете?

– На Планерной.

– Здорово! – обрадовалась Инна Александровна. – Мы с вами почти соседи – я живу на Барышихе.

– Это где-то в Митино? – предположил Миша. Москву он знал не очень хорошо.

– Да, – подтвердила Инна Александровна. – Так что если вы скажете, около какого дома через полчаса я смогу вас забрать, то мы поужинаем вместе.

«Почему бы и нет?» – подумал Миша. Вечер все равно выдался свободным, а креветки и завтра съесть можно. К тому же у Инны Александровны было какое-то дело. Явно прибыльное: Миша нутром чуял прибыльные дела.

Инна Александровна оказалась несколько уменьшенной копией сестры – та же короткая прическа, те же глубоко посаженные карие глаза, тот же слегка вздернутый нос, тот же овал лица, словно обрубленный тяжеловатым подбородком. Не красавица, но в целом симпатичная.

Еще в машине перешли на ты и отказались от отчеств. Все вышло как-то очень естественно, без натяжек. Словоохотливая Инна успела сообщить о своем статусе – вдова, воспитывающая пятнадцатилетнего сына, и роде занятий – владелица двух косметических салонов. Не «эпиляториев» для голытьбы», как подчеркнула она, а «настоящих салонов в полном смысле этого слова».

«Уж не смотрины ли это?» – мелькнула шальная мысль. Жениться на вдове с великовозрастным отпрыском Миша конечно же не собирался, но закрутить с Инной легкий, ни к чему не обязывающий роман был бы не прочь. Он любил «содержательных» женщин, а Инна была именно такой.

Путаными закоулками Инна привезла Мишу в подвальный ресторанчик где-то в районе Сухаревской площади.

– Это идеальное заведение для переговоров, – с заговорщицким видом сообщила она, вылезая из машины и слегка поеживаясь от холода. – Уютное, малолюдное, с хорошей кухней и персоналом, совершенно не понимающим русского языка.

Ресторан оказался не то кубинским, не то мексиканским, короче говоря – кухня народов Латинской Америки плюс текила. Инна назаказывала себе всякого экзотического, а Миша, не склонный к кулинарным экспериментам, остановил свой выбор на жареной свинине с картофелем фри и нефильтрованном пиве.

В ожидании заказа Инна начала рассказывать о своем покойном муже.

– В свое время это был очень известный человек – один из главных квартирных маклеров Москвы. Он начинал еще в те времена, когда вся риелтерская деятельность была сосредоточена в Банном переулке...

В судьбе мужа Инны не было ничего интересного. Своя фирма, быстрый взлет, недолгий период шикарной жизни, две пули в голову.

– Совсем как у Розенбаума, – невесело улыбнулась Инна. – Помните: «Но он нигде не кочумал, он жить любил, он риск искал, и он себя, конечно ж, не сберег. Две пули в голову ему во время шухера в Крыму влепил голубоглазый паренек». Только и разницы, что не в Крыму, а в Москве. Сложное было время...

– Сложное, – согласился Миша и совершенно неожиданно для себя добавил: – У меня отец поехал в Китай за товаром, да так и не вернулся.

– Какое горе! – ахнула Инна. – Я вас понимаю...

Мише показалось, что они знакомы уже давно. Лет десять, не меньше...

О самом важном Инна заговорила в самом конце ужина, когда Миша почти уверился в том, что некое «дело» было просто поводом для знакомства с Инной. Однако интуиция не обманула – дело имело место быть.

– У меня есть свекор, бодрый семидесятидвухлетний старичок, – начала Инна. – Мой муж был не только хорошим мужем, но и хорошим сыном. Он записал на папу ту квартиру, в которой мы живем сейчас, и еще четыре квартиры в Москве – три однушки и одну трешку. Обеспечил, так сказать, папе безбедную старость. И надо признать, совершенно не хлопотную – сдай все и получай ежемесячно деньги.

– Хороший доход при минимуме усилий, – согласился Миша.

– Лучше бы усилий было побольше, – возразила Инна, – безделье до добра не доводит. Наговаривать не стану – первые годы после смерти Романа мы жили спокойно: нас объединяла память. Свекор с удовольствием занимался внуком, мы даже отдыхать вместе ездили, и вообще... Но как говорится: «долго хорошо не бывает». Уже третий год как он изводит меня придирками. Хуже того – атеросклероз есть атеросклероз, и от него никуда не деться. Если раньше он был адекватен, то сейчас...

Инна покачала головой.

– Совсем забыла про кофе, а он здесь выше всяких похвал, – спохватилась она, поднося к губам еще дымящуюся чашечку.

– Я уже оценил, – улыбнулся Миша, пока еще не понимая, к чему клонит его собеседница.

– Хотите еще? – предложила Инна.

– Нет, спасибо.

– Ну, как знаете. Итак, мой «второй отец» – о сколько сарказма было в двух последних словах! – вдруг возомнил себя Казановой. Около него начали вертеться какие-то приезжие соплячки, одну он притащил в наш дом и едва на ней не женился. Да-да – они уже подали заявление, но тут он заметил, что его «солнечный зайчик» – видели бы вы, Михаил, эту лахудру! – подворовывает. Не в силах дождаться всего сразу, она начала заглядывать в его бумажник. И это при том, что он ей ни в чем не отказывал! Ну скажите, не дура? Он ее выгнал, но свято место пусто не бывает – со дня на день появится новый «зайчик», и в конце концов все квартиры, которые Роман оставил своему отцу, уплывут в чужие загребущие ручки. Я не могу этого допустить, потому что по совести наследовать деду должен мой сын. Я правильно рассуждаю?

– В общем-то да, – согласился Миша. – Скажите, Инна, а опеку над ним вы оформить не пробовали?

– Какая опека? – Инна всплеснула руками. –Я вас умоляю! С общепринятой точки зрения он нормален. Ну – седина в бороду, бес в ребро. Дело житейское. Да, теперь пора изложить вам суть дела...

Кроме них в зале никого не было, только бармен античным изваянием стоял у стойки (Мише показалось, что он спит), но Инна тем не менее понизила голос:

– В скором времени он намерен лечь в отделение к Эле, вырезать свою аденому. Я хочу, чтобы вы позаботились о нем...

– Это можно.

– Вы не дослушали, Михаил. Если он не вернется из больницы, я заплачу вам двадцать тысяч долларов.

– Как?! – Миша подумал, что он ослышался.

– Наличными, – улыбнулась Инна. – Вряд ли вас устроит другая форма оплаты. Безналом рассчитываться за подобные услуги не принято.

– Как вам такое вообще пришло в голову? – возмутился Михаил.

– Dos cafe', por favor! – крикнула Инна бармену.

Тот кивнул – оказывается, не спал.

– Вообще-то идея Элькина, – призналась Инна. – Она сказала, что давно думала о чем-то в этом роде, а тут такой случай. Нельзя упускать.

– Бред какой-то!

– Ну почему же бред? – Инна изобразила удивление. – Довольно хорошее предложение. Если вас не устраивает сумма, то так уж и быть – набавлю пять тысяч, но ни цента больше. Я знаю, что почем.

– Так и обратились бы к... – Миша запнулся, подыскивая подходящий эвфемизм, – ...специалисту.

– Не так все просто. Обратись я к, как вы изволили выразиться, специалисту – оказалась бы первой и единственной подозреваемой. Основной вопрос – «кому выгодно?» Мне и только мне. Менты от меня при таком раскладе не отстали бы, там же не дураки работают. Наследники, образно говоря, не могут позволить себе наследить. Логично?

– Логично, – согласился Миша.

– Сама придумала про наследников, – похвасталась Инна. – Готовый афоризм.

Миша ничего не ответил.

Официант принес кофе.

– Вы не ушли, обозвав меня на прощание сумасшедшей, – улыбнулась Инна, – а это означает, что вы согласны.

– Совсем не так, – для пущей убедительности Миша помотал головой, – я могу уйти прямо сейчас.

– Идите. – Улыбка Инны стала еще шире. – Идите, не тратьте время на идиотку, порющую невесть какую чушь. Идите, я расплачусь. Ведь это я вас сюда пригласила, мне и счет закрывать.

«Двадцать пять тысяч долларов на дороге не валяются» – сказал внутренний голос.

Как-то неожиданно все получилось. Знакомство, предложение... Но ведь по глазам видно – не шутит.

Двадцать пять тысяч долларов... По-настоящему хорошие деньги. Если добавить их к тому, что у него уже отложено, то можно начинать подбор варианта. На ремонт, в конце концов, можно взять кредит в банке.

Однако ну и щучки эти сестрички – Эльвира и Инна! Придумать такой чудовищный план... Хотя если вдуматься, то ничего чудовищного нет – кто согласится отдать свое в чужие руки? Ну, пусть не совсем свое, но...

Двадцать пять тысяч долларов...

Мысли путались, цеплялись одна за другую, разбегались в стороны... Миша молча выпил свой кофе и встал.

Щелкнув сумочкой, Инна небрежно бросила на стол четыре тысячные купюры и тоже встала.

С гардеробщицей расплатился Миша – оставил девушке сто рублей на прилавке.

– Почему нельзя было обсудить все в машине? – спросил Миша, когда Инна включила зажигание.

– Для того, чтобы говорить о серьезных делах в день знакомства, необходимо хотя бы немного сблизиться. За столом или в постели.

Отъехав от ресторана метров на двести, Инна остановила машину и, не выключая двигателя, чтобы не остужать начавший нагреваться салон, включила свет и повернула голову к Мише.

– Не могу говорить о серьезном, не видя глаз собеседника, – призналась она. – Вы, должно быть, уже определились?

– Определился, – кивнул Миша.

В конце концов, если он откажется, то это ничего не изменит. На его месте окажется кто-то другой. И этот другой получит деньги. Нет уж, если судьба посылает тебе шанс, то негоже отказываться. Тем более, что и дело-то простое. И безопасное, совершенно безопасное, не оставляющее после себя никаких следов. Ну, почти никаких.

– Я согласен, – после паузы выдавил из себя Миша. Голос был чужим, каким-то сиплым. – Но надо обсудить детали.

– Вначале скрепим наш договор.

Инна достала из сумочки пачку зеленых купюр, перетянутую резинкой.

– Берите, Михаил, здесь пять тысяч. Это задаток.

– Спасибо. – Миша взял деньги, повертел в руках, но пересчитывать постеснялся и убрал их во внутренний карман куртки. Карман был емким и надежным – застегивался на молнию.

– Остальные двадцать тысяч получите от меня сразу же, как только выполните свои обязательства. Схема такова. Свекор ложится в отделение к Эле...

– Как его зовут? – Мише захотелось узнать имя «клиента». Нет, лучше, наверное, про себя именовать его не «клиентом», а «объектом».

– Николай Николаевич.

– А фамилия?

– Плашницкий. Так вот, Эля обратится к вам, чтобы вы взяли на себя дачу наркоза ее родственнику. Это же в порядке вещей, не так ли?

– В принципе – да, – подтвердил Миша. – В подобной просьбе нет ничего необычного. Только вот...

– Договаривайте, договаривайте, Михаил. В нашем деле не должно быть недомолвок.

– Почему вам понадобилось обращаться ко мне? – Заметив недоумение, мелькнувшее в глазах Инны, Миша пояснил: – Почему Эля не могла бы сделать это сама? Не хочет мараться?

– Возможно, – согласилась Инна. – Я не исключаю такую возможность. Но сама она сказала, что ей навряд ли представится удобный случай. Возможно, ей не хватает специальных знаний... Но какое это имеет значение? Или вы думаете, что мы вас разыгрываем? Пересчитайте задаток, убедитесь в подлинности купюр, и вы убедитесь, что все очень серьезно. Пять штук баксов шутки ради на ветер не выбрасывают. Вы хотите еще что-то сказать или поедем?

Последняя фраза прозвучала холодно, даже как-то недружелюбно.

– Я все понял, Инна.

– Вот и хорошо. – Инна выключила свет и тронула машину с места. – Куда вас отвезти?

– Домой.

Больше не разговаривали – и не хотелось, и не о чем уже было разговаривать. Парочка дежурных вежливых слов при прощании, такие же дежурные улыбки. Они уже были не двумя шапочно знакомыми друг с другом людьми, а Заказчицей и Исполнителем, связанными деловыми отношениями. Древние римляне верно говорили: «Inter dominum et servum nulla amicitia est» – «Между господином и слугой не бывает дружбы».

Совершенно неожиданно для себя Миша проспал всю ночь сном праведника. Думал, что будет ворочаться с боку на бок, заново переживая события сегодняшнего вечера, ложился в постель не для того, чтобы спать, а с намерением все как следует обдумать, но сон пришел, едва голова коснулась подушки. Утром Миша расценил это как добрый знак. Да разве могло быть иначе? Ведь он собирался совершить если не благое, то справедливое дело. Да, именно – справедливое, благородное. Давая оценки, не стоит копаться в деталях, надо прозревать самую суть.

В четверть девятого Миша позвонил в отделение и предупредил, что задержится – не заводится машина.

– Я недолго, – сказал он. – Если за десять минут не заведусь, то брошу все и приеду на метро.

К отделению банка подъехал без десяти девять. В машине сидеть не хотелось – подышал свежим морозным воздухом (с утра на градуснике было минус двенадцать) на крыльце. Положив вчерашний задаток на свой счет, заторопился на работу.

«Интересно, как теперь будет вести себя со мной Эльвира?» – крутилась в голове назойливая мысль.

Оказалось, что так же, как и раньше. «Здравствуйте, Михаил Леонидович, сегодня переводите к нам кого-то?» Никаких заговорщицких или многозначительных взглядов и прочих знаков сопричастности к общему делу.

В пятницу незадолго до начала утренней конференции, когда зал уже был полон, а главного врача еще не было, Эльвира Александровна обернулась к сидевшему сзади Мише и, не понижая голоса (чего нам скрывать? – нечего нам скрывать), сказала:

– У меня к вам будет огромнейшая просьба, Михаил Леонидович...

Прозвенели невидимые колокольчики – вот оно, начинается.

– ...в понедельник я кладу к нам в отделение родственника, оперировать аденому, и если бы вы лично согласились...

– Какой разговор, Эльвира Александровна! – громко сказал Миша. – Только напомните мне, пожалуйста, в понедельник, а то могу забыть.

– Спасибо, Михаил Леонидович. Конечно, напомню. Моя признательность...

– А вот это вы оставьте, – перебил Миша. – Какие счеты могут быть между своими?

– Между своими-то как раз и бывают счеты! – влез в разговор кардиолог Мелконян. – А между посторонними – только расчеты.

– А вас, Артур Гамлетович, я бы попросила о консультации, – улыбнулась Эльвира.

– Вас я готов консультировать ежедневно! – сверкнул глазами Мелконян.

– Я имела в виду не себя, а родственника, – улыбнулась Эльвира. – Мне пока еще, слава богу, кардиолог не требуется.

– А-а, родственника, – сразу же поскучнел Мелконян. – Хорошо, делайте ему развернутую биохимию, эхо, экагэ, само собой, и как все будет готово, звоните мне. А этот родственник, извините мое любопытство, вам кто?

– Это свекор моей сестры, можно сказать – наш общий свекор...

«Наш общий свекор» представлялся Мише сухопарым донжуаном с претензией на элегантность, а казался толстым одышливым стариком с сизым носом и отвислой нижней губой. Действительно, надо совсем выжить из ума, чтобы вообразить себя такого вот «красивого» способным вызвать симпатию у юных дев.

Миша очень боялся, что «клиент» чисто по-человечески может ему понравиться. Это серьезно осложнило бы его задачу. Одно дело – избавить мир от неприятного субъекта, и совсем другое... Напрасно волновался – Николай Николаевич с первой же минуты знакомства повел себя самым что ни на есть отвратительным образом.

– Анестезиолог? – просипел он, ощупав Мишу с ног до головы глазами. – Ну-ну. Ты уж постарайся – за мной не пропадет!

И это при всем честном народе – заведующем урологией, лечащем враче, Эльвире Александровне и медсестре. Ой как хорошо!

– Господин Плашницкий! – Миша прекрасно помнил фамилию «клиента», но достоверности ради заглянул в историю болезни, которую как раз держал в руках. – Вы немного забываетесь. Здесь больница, а не кабак. и я вам не официант, а заведующий отделением!

Праведный гнев всегда удавался ему хорошо. Ничего сложного – сдвинул брови, пораздувал крылья носа, немного повысил голос. Да и тренировки сказываются – каждую неделю приходится выставлять из кабинета тех, кто пытается всучить нищенскую или стремную взятку.

– Извините, не хотел вас обидеть. – Грубиян сразу пошел на попятный, и Миша сменил гнев на милость.

Тут же, у постели больного, обсудил с урологами тактику. Разумеется, тактику наркоза определяет анестезиолог, и никто больше, но согласовать свои действия с коллегами никогда не мешает – общее ведь дело делаем. Операция планировалась на четверг, в час дня.

– Но мы рассчитываем, что в любом случае Николай Николаевич пробудет в реанимации до понедельника, – предупредил заведующий урологией.

– Разумеется, – кивнул Миша.

Своих, как и всех блатных, в выходные и праздничные дни из реанимации в отделение старались не переводить. Считалось (и совершенно справедливо, надо сказать, считалось), что дежурный врач с дежурными сестрами не могут обеспечить тяжелому больному должный прием.

Миша уже наметил план действий, и согласно этому плану «клиент» должен был уйти или во время подготовки к операции, или непосредственно в ее процессе. Если уж сорвется – придется «дуплить» его у себя в отделении, но это последняя возможность, ее следует держать в резерве, про запас.

С деталями Миша определился по дороге в свой кабинет. Оттолкнулся от того, что «клиент», страдавший сердечной недостаточностью, много лет сидел на дигоксине и решил применить верапамил, который в больших дозах и сам по себе мог вызвать остановку сердца, а в сочетании с дигоксином – стопудово.

«Назначу ему прямо с утра в четверг капельницу с панангином... – прикинул в уме Миша, – и забабахаю туда верапамила. Верапамил надо будет купить, в отделении его лучше не брать – а ну как... И банку („банками“ Миша называл и флаконы, и полиэтиленовые емкости с растворами) хорошо бы уничтожить... Нет, сразу нельзя – подозрительно. Была банка, и вдруг нет ее! Может навести на размышления... Хорошо, а если подменить? Да, это наилучший выход! „Сотенную“ банку легко спрятать в кармане штанов».

Миша предпочитал просторную одежду.

Зарядить банку с глюкозой верапамилом и подменить... А потом вернуть настоящую на место. Секундное дело. Зарядку можно произвести в кабинете, только пустые ампулы не стоит выбрасывать в свою корзину для мусора... А как подменить? Когда?»

Самому ставить капельницу было нельзя – уж очень подозрительно бы все это выглядело. «Чего ради Михаил Леонидович так старается?» – могли удивиться как в урологии, так и в его отделении. Ну а если еще и на этой самой капельнице больной отдаст концы – то... Нет, капельницу должна ставить медсестра!

Четкий план, учитывающий все нюансы и осмысленный до мельчайших подробностей и раз двадцать разыгранный в уме, просто не мог дать сбой. На случай каждой попытки сбоя Миша предусмотрел контрмеры.

Вечером понедельника, возвращаясь домой с работы, Миша заехал в аптеку, намеренно выбрав такую, где никогда раньше не был и не мог примелькаться, и за сто тридцать рублей купил две упаковки ампул верапамила. Во вторник сразу же по приходе на работу спрятал верапамил в нижний ящик письменного стола в своем кабинете.

«Клиента» окружил неусыпной заботой, что выглядело совершенно естественно – случай был не из легких, и вдобавок пациент относился к категории «своих». Заглядывал к нему дважды в день, интересовался давлением, устроил прямо в палате диспут с пришедшим на консультацию Мелконяном, короче говоря – старался. Как же иначе? Жаль, что соседей по палате у деда не было и некому было разнести по миру рассказы о заботливом и внимательном заведующем анестезиологией. Сам «клиент» воспринимал Мишино отношение как нечто само собой разумеющееся.

В среду вечером Миша устроил себе домашний сеанс снятия стресса. Наготовил бутербродов с колбасой и сыром, открыл банку маринованных огурчиков и уговорил под эту дивную закусь поллитровую бутылочку водки, охлажденную в морозилке до состояния масляной вязкости. Перед тем как лечь спать, растворил в воде две шипуче-пузырящиеся таблетки аспирина, чтобы наутро не болела голова.

Утром проснулся за полчаса до будильника и с удовольствием подумал о том, что сегодня вечером, если, конечно, все пройдет хорошо, он станет богаче на двадцать тысяч долларов. Решено – он пригласит Инну в ресторан, отметить окончание дела. В прошлый раз она угощала его, а сейчас его очередь. Ничего личного, никаких зацепок романтического плана – это исключено, просто знак вежливости.

На работу выехал раньше обычного – не терпелось, хотелось поскорее начать, чтобы поскорее закончить. Не стал, по обыкновению, терзать врачей, сдающих дежурство, вопросами, а просто выслушал и отпустил отдыхать. На посту незаметно разжился полиэтиленовым пакетом со ста миллилитрами пятипроцентной глюкозы и двумя шприцами – «двадцаткой» и «пятеркой». В кармане рабочих штанов, прикрытых длинным, спускавшимся немного ниже колен, и свободным халатом, пакет был совершенно незаметен.

Запершись в кабинете, Миша отключил звонок у мобильника и, стараясь не производить шума (пусть думают, что его здесь нет), приступил к делу. Одну за другой вскрыл все двадцать ампул верапамила (убивать – так насмерть), расставил их в две шеренги на столе, подальше от края, подошел к раковине и при помощи «двадцатки» в два приема извлек из пакета сорок миллилитров раствора глюкозы.

Вернулся за стол и тоже в два приема вогнал в пакет сорок миллилитров раствора верапамила. Теперь содержимое флакона можно было назвать «убойным».

Шприц-«пятерка» понадобился только ради иглы. Иглу от двадцатки Миша как вогнал в «головку» пакета с глюкозой, так уже и не вынимал, ведь по логике вещей прокол должен быть только один. Вторая игла понадобилась для того, чтобы набирать в шприц верапамил из ампул. Ту, первую, иглу Миша не стал вынимать – так и убрал пакет в карман вместе с ней. Пустую «двадцатку» сунул в карман – еще пригодится. Пустые ампулы сложил обратно в коробочки, коробочки сунул в непрозрачный пластиковый пакет, а пакет убрал в свой респектабельный портфель желтой кожи, подарок благодарного пациента.

Посмотрел на часы – до утреннего селекторного совещания заведующих оставалось двадцать минут – и поспешил в урологию, проведать «клиента». Тот лежал в кровати и сосредоточенно смотрел в потолок.

– Здравствуйте, Николай Николаевич! – Миша постарался, чтобы голос его звучал бодро. – Как спали?

– Плохо, доктор. Можно сказать – почти не спал.

– Нехорошо, – покачал головой Михаил, подставляя стул к кровати и садясь на него. – Бессонница способствует подъему давления... Как бы не пришлось отложить операцию...

Волнения, которого так опасался Миша, не было нисколечко. Он был абсолютно спокоен.

Давление у «клиента» оказалось в рамках приемлемого.

– Сейчас поставим маленькую капельницу, – предупредил Миша перед тем как уйти. – С панангином. Это хорошо для сердца.

– Знаю, – ответил «клиент». – Мне выписывали панагин.

План разыгрывался как по нотам.

– Тамара, поставь пожалуйста две ампулы панагина на ста миллилитрах глюкозы, – попросил Миша одну из сестер. – Только прямо сейчас...

– Кому, Михаил Леонидович?

– В урологии, в двенадцатой палате.

– А что я? – вяло высказала недовольство медсестра. – Там что – сестер нет?

– Больной готовится к операции, – объяснил Миша, – а в урологии сейчас пересменка. Еще забудут впопыхах, а ты, я знаю, не забудешь.

– Что ты выделываешься?! – напустилась на Тамару старшая медсестра, слышавшая с поста разговор. – Можно подумать, что тебя в соседний корпус посылают, а не по этажу двадцать метров пройти! Запомнила чего и кому – иди и ставь.

Миша и сам слегка побаивался свою старшую медсестру Елену Юрьевну. Цербер, истинный цербер в человечьем обличье.

– Бегу, – пискнула Тамара и действительно побежала, а не пошла, готовить капельницу.

Миша снова отправился в урологию.

– Давайте-ка еще раз измерим вам давление, – сказал он, входя в триста двенадцатую палату...

Давление было прежним. Едва Миша снял манжетку, как появилась Тамара.

– Вы, Николай Николаевич, с утра в туалет ходили? – спросил Миша.

– Ходил.

– Тамара, попроси на посту, чтобы Николаю Николаевичу на всякий случай принесли «утку», заодно предупреди насчет капельницы – чтобы не забыли снять.

– Да не надо утку...

– Надо, Николай Николаевич, – строго сказал Михаил, забирая у Тамары «банку» с присоединенной к ней системой для внутривенного введения жидкостей. – Пусть на всякий будет под рукой...

Если бы он не забрал «банку», то Тамара могла бы ее поставить и только потом уйти выполнять поручение. А так ей пришлось уйти прямо сейчас.

– Забыл сказать...

Миша устремился следом за Тамарой, и, как только оказался в крохотном тамбурочке, где «клиент» не мог его видеть, молниеносно произвел замену.

– Черт, ногу подвернул! – негромко воскликнул он, оправдывая заминку. – На, держи! – Он вернул банку с «системой» вернувшейся Тамаре и пошел в свой кабинет – вот-вот должно было начаться селекторное совещание.

Тамару, самую безалаберную и наиболее пофигистичную из своих медсестер, Миша выбрал не случайно. Он точно знал, просто был уверен, что Тамара умчится прочь, едва воткнув иглу в подключичный катетер «клиента». Для «чистоты эксперимента» не хотелось, чтобы сестра задержалась возле «клиента», желая, как и положено, оценить – нет ли каких нежелательных последствий от капельницы, озноба, там, или тошноты. Хоть и панагин капаем, а все же. Задержится сестра – увидит, что Николай Николаевич отдал концы, едва его начали «капать». Это ни к чему. Одно дело помереть под капельницей – случайность, простая случайность, и другое – помереть, как только поставили капельницу. Разница вроде бы и небольшая, но для кое-кого очень существенная.

В кабинете, пока шел «селектор», Миша при помощи все той же «двадцатки» извлек из настоящей «банки» с панангином около двадцати миллилитров раствора, чтобы «банка» выглядела початой. Соответствовать так соответствовать.

Не успело закончиться совещание, как в кабинет вломилась медсестра из урологического отделения:

– В триста двенадцатой больной помирает!

Не выключая селектора, Миша бросился в урологию, не забыв прихватить оранжевый ящик с набором для оказания реанимационной помощи, всегда стоявший в кабинете, под раковиной. Это был его персональный «реаннабор».

В триста двенадцатой палате Миша увидел обычную реанимационную суету. Бездыханный «клиент» лежал на полу (реанимировать положено на жестком) и получал реанимационное пособие – уролог Казиев ритмично нажимал обеими руками на грудину, а заведующий отделением пытался вдыхать в легкие Николая Николаевича воздух. На подхвате стояли две медсестры – Эльвира Александровна и процедурная сестра Жанна, прославившаяся своей безотказностью и страстной чувственностью на всю больницу.

Обеих сестер Миша сразу же выгнал из палаты, чтобы не путались под ногами, заведующего урологией попросил вернуться к селектору и сообщить главврачу, что заведующий анестезиологией отлучился посреди «селектора» по уважительной причине. Сам с доктором Казиевым остался продолжать реанимацию.

Реанимационное пособие длилось куда дольше положенных тридцати минут. Наконец Миша поднялся с колен и сказал своему напарнику:

– Все, Захар Якубович, больной отмучился, и нам дальше мучиться нечего.

– Уфф! – шумно выдохнул тот, поднимаясь на ноги и вытирая лоб рукавом халата. – Как плохо день начался...

«Кому плохо, а кому и не очень», – подумал Миша.

– Историю не забудьте мне прислать, – напомнил Миша и стал укладывать свой ящик.

Казиев вышел в коридор, явно намереваясь сказать медсестрам, чтобы те вывезли труп и навели в палате порядок. В палаты класса люкс – однокоечные и с санузлом, всегда есть кого перевести.

Оставшись в одиночестве (покойник, разумеется, не в счет), Миша заменил «банки», закрыл чемоданчик и с тихой радостью человека, превосходно справившегося с трудной работой, пошел к себе в отделение. В коридоре столкнулся с Эльвирой Александровной, подмигнул ей и прошел мимо.

Банку он разрезал ножницами и незаметно подложил в наполовину заполненный мусором пластиковый мешок, стоявший в служебном туалете.

Пустые ампулы верапамила вместе с упаковкой выбросил в мусорный контейнер где-то на полпути между больницей и домом.

Дома сразу же полез под душ, затем выпил чашку крепкого кофе и позвонил Инне Александровне, мобильный телефон которой сохранился в памяти его мобильника.

Инна Александровна ответила не скоро – Миша уже собирался дать отбой и перезвонить попозже.

– Да?

– Добрый вечер, Инна, это Михаил.

– Какой Михаил? – не сразу сообразила Инна.

– Михаил Леонидович, врач...

– А-а, Михаил Леонидович! Слушаю вас.

– Хорошо бы встретиться, – после непродолжительной паузы сказал Михаил.

Он ожидал, что Инна первая заговорит о встрече.

– Зачем?

«Напилась она, что ли на радостях?» – удивился Миша и робко напомнил:

– Для расчета...

– Михаил Леонидович! – отчеканила Инна. – Я просила вас повнимательнее отнестись к человеку, заменившему мне отца, и обещала вознаградить ваши старания! Но сегодня утром этот человек умер. О каком расчете может идти речь?

– Но ведь... – Мише показалось, что он сходит с ума.

– Если вы не прекратите меня преследовать, то я обращусь в милицию! – рявкнула Инна и отключилась.

– Сука! – Миша в сердцах швырнул телефон на крытый ламинатом пол и с остервенением начал топтать его. – Тварь! Гнида! Развела, как последнего лоха!

Двадцати тысяч было жаль до слез, жаль больше, чем себя, доверчивого простофилю, столь нагло обманутого хитрой стервой.

Отыгравшись на телефоне, Миша почувствовал себя немного лучше. «Завтра же поговорю с Эльвирой, – решил он. – Скажу, что со мной подобные штуки не проходят и что им придется плохо, если они не расплатятся, как обещали!» Почему им будет плохо, Миша решил додумать завтра, на свежую голову, а пока полечить расшатавшиеся нервы.

Лечил нервы испытанным способом – виски, соленый арахис, тупая комедия на DVD-плеере. Не помогло – настроение все равно оставалось препоганейшим. Хотелось набить кому-нибудь морду, набить до кровавых соплей, и это при том, что драться Миша не умел совершенно.

На ловца и зверь бежит – Миша столкнулся с Эльвирой у входа в корпус. Та вела себя как ни в чем не бывало – поздоровалась и даже улыбнулась Мише своей «фирменной», кривой улыбкой.

– Отойдемте-ка в сторонку, – пригласил Миша, беря Эльвиру под руку и уводя ее в угол, подальше от людского потока.

Эльвира не сопротивлялась.

– Передайте вашей сестре, что со мной шутить не стоит, – тихо сказал он, склоняясь к пахнущему хорошими духами уху Эльвиры. – Пусть платит, как договаривались.

– Михаил Леонидович, вам заплатили пять тысяч долларов, – прошипела в ответ Эльвира. – Это очень хорошие деньги за такую легкую и простую работу. Подумайте как следует над всеми обстоятельствами и не докучайте нам больше.

Эльвира направилась к лестнице, но, сделав два шага, обернулась и показала Мише кончик языка.

«Пять тысяч баксов все же лучше, чем ничего», – вздохнул Миша, давая себе зарок никогда больше не ввязываться в подобные авантюры. Определение «авантюра», по его мнению, как нельзя лучше подходило к случившемуся.


Билет в один конец | Черный крест. 13 страшных медицинских историй | Режим ожидания