home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ТИТАНИК МЫСЛИ

Знаете ли вы, кто такой Леонид Млечин? Уверен, что вы ответите: еще бы! Он же постоянно фигурирует на наших телеэкранах и проникновенным голосом объясняет нам, сколь ужасна и омерзительна была Советская эпоха и ее деятели.

А известно ли вам, что ведь он не всегда был таким? Когда-то состоял в номенклатуре ЦК КПСС и работал заместителем главного редактора популярнейшего журнала «Новое время», еще более популярной газеты «Известия»? Какие издания! Какие должности!

И на страницах этих изданий коммунист Млечин восхищался своей родиной, Китаем, КНДР, всеми странами лагеря социализма, их политикой и беспощадно клеймил американскую политику, тогдашних и прежних руководителей США — президентов Трумэна и Картера, государственного секретаря Шульца, генерала Макартура и других супостатов нашего отечества.

Вот, например, его статья «Штурм изнутри» в «Новом времени» № 26 за 1987 год. В ней он припомнил сказанные Трумэном еще в 1949 году слова о том, что Корея стала полем битвы «в идеологическом конфликте между коммунизмом и демократией». И не было ни малейших сомнений, что он, Млечин Леонид Михайлович, конечно же, со всеми своими номенклатурными потрохами на стороне коммунизма против американской демократии. Генерал Макартур, командовавший американскими войсками в Южной Корее, вызывал особенно сильный и благородный гнев журналиста-коммуниста своим подлым призывом нанести атомный удар по китайским городам, поскольку-де китайские добровольцы помогали КНДР в войне 1950–1953 годов разгромить и вышвырнуть американцев, чем безмерно восхищали большевика Млечина.

В этой статье, как и во всех других, он горячо одобрял и даже прославлял мудрую внешнюю политику своей социалистической родины, и его просто коробило то, например, что «правительство США, несмотря на протесты Советского Союза, сделало все, чтобы не допустить создание на Корейском полуострове единого и подлинно демократического государства». С какой болью и сарказмом Млечин писал: «Раскол Кореи был оформлен юридически. В те годы США и их союзники, обладая большинством голосов в ООН, могли протащить любую резолюцию». Казалось бы, свой богатый бойцовский опыт коммунист Млечин мог бы использовать для блага народа и сейчас, когда в Госдуме похабное грызловско-путинское большинство единороссов протаскивает любые законы. Но старый боец молчит…

Тогда, в 1987 году, крепко досталось от бесстрашного марксиста и американскому «Фонду свободы». В годы правления сидевшего на американских штыках кровавого южно-корейского президента Ли Сын Мана в стране процветала коррупция, народ бедствовал, а этот «Фонд» наградил кровавую куклу медалью «За руководство свободой». Опять на ловца и зверь бежит: обкомовский выродок Ельцин привел в страну грабителей народа, нищету масс, бесконечные катастрофы и терроризм, болезни, смертность, а Путин, не умолкая щебечущий о порядочности и нравственном возрождении, перекрестясь три раза, награждает кровавого идиота высшим орденом, объявляет его и всю родню евонную неприкасаемыми персонами, выделяет им многомиллионное пожизненное содержание да еще и охрану с вертолетом и крейсером (при отдыхе на Черном море). Можно было ожидать, что Млечин, закаленный борец за справедливость, и тут если уж не кинется в бой, то хотя бы скажет свое веское номенклатурное словцо. Тем более, что Ли Сын Ман бежал от народного гнева на Гавайи, где в 1965 году в девяностолетием возрасте и преставился, а наш образина жуирует в роскошных резиденциях, мурлычет «Я счастлив…», и до 90 ему еще далековато. Но нет, бесстрашный боец промолчал и тут.

В чем дело? А в том, что наступили уже другие времена, и твердокаменный большевик моментально преобрагился в антисоветчика. Ну, это нам знакомо: Горбачев, Яковлев, этот Ельцин, Черномырдин… Евтушенко, Михаил Ульянов, Марк Захаров… Млечин кинулся вдогонку.

И примчался на телевидение. А еще принялся сочинять книги. Впрочем, нет, этим он промышлял и раньше. Еще в 1980 году, когда Леня только окончил Московский университет, вышло его криминальное сочинение под влекущим заглавием «Хризантема пока не расцвела»… Как тут не вспомнить давний киношедевр «Отцвели уж давно хризантемы в саду»… Потом его криминального жанра книги выходили одна за другой и все с такими же загадочными и ненавязчиво пленительными заглавиями: «Поздний ужин с тайным агентом», «Старик в черном кимоно», «Обстоятельства смерти господина N», «Знаменитые самоубийства», «Алиби для великой актрисы» «Картина города при вечернем освещении»… Тут, конечно, заметно влияние сочинений классика Радзинского: «Пейзаж с рекой и крепостными стенами», «Приятная женщина с цветком и окнами на север», «Я стою у ресторана» и т. д.

Но теперь Млечин совершил бросок от криминальщины к истории и политике. И тут уже накатал столько! И какие книги! О чем только в них ни поведал нам, и с каким проворством… Ельцин еще только отвалился, Путин еще только появился, а у Млечина уже готова радостная книженция почти в 600 страниц «От Ельцина к Путину» (М., 2000). Еще не улеглась пыль от рухнувшего торгового центра в Нью-Йорке, а книжные магазины уже ломились от его ученого исследования «Кто взорвал Америку?» Отменные книжечки выскакивали из-под млечинского пера и после! Вот, допустим, фолиантик «МИД. Министры иностранных дел». Всех описал от Троцкого до Игоря Иванова. А их было, поди, десятка полтора, если считать и трехнедельного министра Бориса Панкина. И тут же — «Председатели КГБ». Тоже всех 23-х от Дзержинского и Менжинского до Путина и Патрушева изобразил суровой рембрандтовской кистью. Еще — «Русская армия от Троцкого до Сталина», «Моссад. Тайная война», «Евгений Примаков. История одной карьеры», «Смерть Сталина»… А совсем недавно, в этом году — «Сталин и его маршалы». И на этот раз начал ab ovo — с Ворошилова и Буденного… А какие у него объемы! 450–500–650–700 страниц. Последняя из названных — аж 800 и весит фунта четыре. Трудно и страшно в руки взять… Все человек охватил своим крупногабаритным умом, во все проник пронзительным взглядом асмодея. Закажи ему книгу «МУР. 1918–2004. Начальники»— напишет. Предложи тему с предоплатой «Сандуны. 1893–2004. Директора»— сочинит. Намекни, что хорошо бы издать книжечку «Ваганьковское кладбище. XVIII–XXI века. Обитатели и посетители»— через три недели предъявит рукопись. Все может! Все!..

Я думаю, что нет никакой нужды читать и разбирать хотя бы несколько сочинений Л. Млечина, чтобы стало ясно, какого пошиба сей творец. По-моему досточно приглядеться к какому-то одному его сочинению. Вот и полистаем что полегче — то, в котором хотя бы не 800 страниц, а лишь 400, — «Смерть Сталина» (М., Центрполиграф, 2003).

В аннотации сказано, что особенность этой книги — в сочетании «оригинального замысла» и «пугающей правдивости». И это можно сказать о всех его книгах с одним уточнением: они оригинальны не только по замыслу, но и по выполнению, причем — порой оригинальны до полоумия. И, конечно, все они действительно пугают читателя, жутко пугают.

И книга «Смерть» поражает воображение, прежде всего густейшей концентрацией оригинальности, нередко граничащей с припадками эпилепсии, причем — в богатейшем ассортименте.

Предваряя одно из своих сочинений, Млечин сердечно поблагодарил тех, кто помогал ему: профессоров В. Наумова и В. Некрасова (как обладателей «уникальных познаний»), историков А. Кокурина и Н. Петрова (надо думать, тоже уникальных эрудитов), коллег по телевидению, которые, говорит, «вдохновляли и поддерживали меня и мою маму — Млечину Ирину Владимировну», литературоведа, переводчика, доктора филологических наук, члена Союза писателей, «взявшую на себя труд стать моим первым читателем…» Бедная мама! Ведь ей уже семьдесят… Какая у нее пенсия? Я бы на ее месте потребовал надбавки за вредность.

Упоминаю об этой сердечной благодарности из того соображения, что, возможно, какая-то доля оригинальности, коей перенасыщены сочинения Млечина, принадлежит не ему лично, а этим уникальным профессорам, замечательным коллегам-вдохновителям и родной матушке автора.

Так вот, говорю, оригинальность замысла и исполнения на страницах книги «Смерть» представлена в роскошнейшем ассортименте — географическая, биографическая и хронологическая, историческая и политическая, литературная и амурная… Не знаешь, с чего и начать. Что ж, с географического и начнем.

Из книги в книгу Млечин тверди г, например, что город Саров находится в Мордовии. Оригинально. Однако же с чего взял? Уникальный профессор Наумов сообщил по секрету? Может, и Серафим Саровский был мордвином? Видимо, профессор путает Саров со столицей Мордовской республики Саранском. В другой раз сочинитель уверяет, что в 1939 году после разгрома Польши немецкие войска с нашего постыдного разрешения направились к своей западной границе через советскую территорию. Еще более оригинально! Это профессор Некрасов подсказал? Но — как это? Объяснил бы, где такая территория? Может, немцы через Владивосток топали? В третий раз… Стоп! Так мы можем в географии и завязнуть. Интересней теперь пойти по другой тропке, допустим, по биографической.

Вот читаем: «У Светланы Сталиной весной 1944 года появился новый муж, Григорий Мороз, который не нравился вождю, потому что еврей». Тут наверняка надоумила мама. И это опять — из книги в книгу. Ну, не мое дело считать мужей известной дамы, но все же могу сообщить крутолобому исследователю, его советникам и родственникам: еврей Мороз был не новым, а первым мужем дочери Сталина. И союзу их отец не препятствовал, более того, как пишет она в книге «Двадцать писем к другу», «он дал мне согласие на этот брак» (с. 174). А не нравился ловкий зятек тестю главным образом вот почему: «Слишком он расчетлив, твой молодой человек, — говорил Сталин дочери. — На фронте ведь страшно, там стреляют, а он в тылу окопался…» (с. 175). Да, Сталин не пожелал встретиться с зятьком-тыловичком. И тут не трудно понять Сталина не только как Верховного Главнокомандующего, но и просто как старого человека, один сын которого с первых дней был на фронте и попал в плен, где его ждата только смерть, а второй сын и приемный воевали и сейчас. И вот ему созерцать рожу этого шкурника, сделавшегося его родственником?.. Но при всем этом к родившемуся внуку дед «относился с нежностью» (с. 177). Как, впрочем, и к другому внуку, сыну Якова и его жены, тоже еврейки.

Млечин пытается вызвать наше сочувствие к полюбившемуся ему персонажу, улизнувшему от армии: «Когда Светлана и Григорий разошлись, ему запретили видеться с сыном. Он зарабатывал на жизнь, публикуя статьи под чужими фамилиями. Когда Светлана в восьмидесятых годах вернулась в Советский Союз, Мороз помогал ей. Евгений Примаков, друживший с Морозом, полагает, что Светлана рассчитывала на возобновление отношений». На седьмом десятке! Оригинально… Однако все эти биографические сведения еще более сомнительны, чем уже известные нам географические, и, как говорится, проверке не поддаются.

Гораздо больше беспокойств Сталину причинил в 42-м году другой еврей, киносценарист Алексей Каплер. Этому, по выражению Э. Радзинского, тертому бабнику тоже надлежало по возрасту быть на фронте, а он завел шашни с дочерью вождя, которая была еще школьницей в белом фартучке, годилась и ему в дочери. Многоопытный потаскун так вскружил голову комсомолке, что настал момент, когда, по ее словам, «нас потянуло друг к другу неудержимо».

Но тут некая сила потянула Каплера совсем в другую сторону — в Магадан, где он весьма плодотворно работал в театре. Ничего удивительного! Помните, читатель, за что из великой блистательной Италии вытянули в заштатную Молдавию поэта Овидия? А это вам не сценарист «Мосфильма», соавтор «Ленина в Октябре» да «Коговского». Это — «Метаморфозы», «Скорбные элегии», «Наука любви». Столп мировой культуры. А вот, поди ж ты, по словам Пушкина:

Страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей…

За что же? Да ведь за то же самое: потянуло друг к другу неудержимо его, пятидесятилетнего ветерана мировой поэзии, и Юлию, дочь императора Августа, комсомолку в белом фартучке. А уж Август-то Божественный такой демократ был… Положа руку на сердце, я как отец дочери прекрасно понимаю в этой ситуации как римского императора, так и нашего Генсека. Может быть, второго даже больше, ибо Овидий так и умер в глухой ссылке лет шестидесяти, а Каплер вернулся из ссылки в столицу, был восстановлен во всех правах, в том числе — в Союзе кинематографистов и Союзе писателей, имел прекрасную квартиру, дачу, разъезжал по домам творчества, стал, как Млечин, звездой телеэкрана, в очередной раз женился на известной поэтессе, которая опять же, как Светлана, была на двадцать с лишним лет моложе, и пережил Овидия лет на пятнадцать. Какие ж могут быть сравнения!

Если и дальше пойдем по биографической стежке, то увидим, как легко автор учинил еще и такую оригинальную проделку: «В начале 1944 года генерал-полковник Матвей Ильич Казаков командовал 10-й гвардейской армией, которая входила в состав 2-го Прибалтийского (бывшего Калининского) фронта». Тут уж такая концентрация оригинальности… Во-первых, 2-й Прибалтийский фронт сформирован 20 октября 1943 года не из Калининского, а из Прибалтийского. Во-вторых, Казаков был тогда не генерал-полковником, а генерал-лейтенантом. В-третьих, звали Казакова не Матвей, а Михаил. Вот это да! Что хочет, то и вытворяет. А если и самим так? Если дать на ту же букву, но другие имена, допустим, — вместо Леонид Михайлович назвать Лазарь Моисеевич. Нравится?

Но посмотрите, что дальше: такого знаменитого человека, как Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников наш аналитик объявил умершим в 1940 году. А кто же во время Великой Отечественной был начальником Генштаба — неужели однофамилец? А кого в марте 1945 года со всеми почестями похоронили на Красной площади — неужто двойника?.. Сюжет, достойный пера Юрия Мухина. Вы только подумайте, какое оригинальное зверство: взбрело в голову и он на пять лет сократил жизнь прославленному военачальнику! И опять: а если самому так?

А что читаем о еще более, уж всемирно известном человеке — о В. М. Молотове! «Молотов никогда не пользовался популярностью как оратор». Убил! Да народ просто не знал его как оратора, ибо он не ораторствовал, а работал всю жизнь в поте лица своего. На поприще ораторства сильно преуспевал Троцкий, Леонид Михайлович.

Еще: «Молотова отправили послом в Монголию. Другие страны уклонились от чести принять у себя опального сталинского соратника». Это какие же страны, оригинал? Спроси у историка Кокурина. Но — молчание, тайна! Всем, видимо, предлагали, как на рынке: «Эй, господа! Не хотите ли Молотова!» А они все отказались. Как от Николая Второго отказались же его благородные королевские родственники в Англии. Но там лишь одна страна, ее конкретные августейшие шкурники, а Молотова не пожелало принять, видите ли, все человечество. Спасибо за открытие, историк Кокурин.

Еще: «Молотов прожил восемьдесят шесть лет в стране, где мужчины не доживают и до шестидесяти». Вот, мол, как ухитрился сберечь себя, прохвост! Но, во-первых, Вячеслав Михайлович прожил не 86, а почти 97 лет. Что ж получается: человек окончил университет, а не умеет считать до ста? Во-вторых, Млечин или его советники да вдохновители произвели сверхоригинальную рокировочку эпох: Молотов умер 8 ноября 1986 года, мы с Феликсом Чуевым были на его похоронах. Т. е. жил он в советское время и умер в советской стране, где средняя продолжительность жизни была 73 года. Это теперь, при людоедском режиме политических прохвостов, который воспевают вот такие холуи экрана и вшивые профессора, мужчины не доживают до 60-ти. Так что это персонально вам, полупочтеннейший Лазарь Моисеевич, светит перспектива окочуриться в 58 лет. Сколько осталось? Кажется, не много. Спешите еще хоть разок своей оригинальностью порадовать мамочку. Между прочим, тут он мог бы с удовольствием пригвоздить к позорному столбу, допустим, и Леонида Леонова, Игоря Моисеева, Сергея Михалкова, которые последовали примеру Молотова. Но всех превзошел Лев Толстой, доживший до 82-х лет, когда средняя продолжительность жизни в стране, которую мы потеряли, была всего 32 года, о чем известный Говорухин до сих пор слезы льет.

И тут невольно приходит на ум: если Молотова все-таки согласилась принять Монголия, то кто согласился бы хоть временно, хоть за большие деньги приютить в своей стране мудреца Млечина хотя бы сторожем на телевидении? Думаю, что даже Израиль не согласился бы.

После Молотова естественно поинтересоваться, что Млечин пишет в хронологическо-биографическом смысле о Сталине. Читаем: «Есть документы, из которых следует, что он родился не в 1879 году, а в 1878». Вслед за Радзинским, поднявшим сию грандиозную тему еще в 97 году, об этом писали не меньше полусотни олухов царя небесного. Допустим, да, в 78-м. И что? Вон даже о дате рождения Христа нет единого мнения, о ней спорят ученые и богословы, причем спорят о разнице не в один год, а в шесть-семь. Но не так прост Млечин и его наставники. Он дает слово своему любимому проф. Наумову: «Похоже (!), за этим стояло желание скрыть следы общения с жандармским управлением во время пребывания в тюрьме…» Похоже, полупочтеннейший, что вы из числа именно тех, кто с помощью таких вот предположений и орудовал в 37 году. Это подтверждает и дальнейшее его рассуждение: «Особых отношений, скорее всего, не было, но (!) какие-то колебания (!) могли быть. И Сталин не хотел, чтобы кто-то об этом узнал». О колебаниях. Да, да этот профессор именно из той породы и тех времен, когда на допросах спрашивали: «Были колебания в проведении генеральной линии?» Профессор уверен: колебания могли быть! А я думаю, что у профессора никогда не было колебаний: соврать или нет? Он еще в 88-м году вылез в «Московской правде» с давно разоблаченной фальшивкой об агентурной работе Сталина на царскую охранку. Потом газета вынуждена была извиниться за публикацию этой давно протухшей клеветы. В разоблачении грязных измышлений Наумова тогда, в 88-м, на страницах «Нашего современника» принял участие и я. В 95-м этот профессор фигурировал в моей книге «Победители и лжецы».

Что дальше? От Сталина, конечно, к Ленину. Что о нем в смысле хронологии? Тут вершина, дальше которой уже некуда: «Однажды 21 января на дружеской вечеринке по случаю очередного дня рождения Ленина…» Вы только посмотрите, как прет из него оригинальность! Чудотворец! День смерти превратил в день рождения…

Достойным завершением хронологического сюжета может быть заявление Млечина о том, что одно прискорбное событие произошло у нас в стране «29 февраля 1939 года»… Но ведь не было такого дня в том году. Тут уж и не знаешь, что это. То ли подвиг покруче подвига Иисуса Навина, остановившего солнце и продлившего на несколько часов день, то ли подражание гоголевскому психу Поприщину, который записывал в дневнике: «Сегодня, 43-го мартобря…»

Издательство строго предупреждает всех: «Воспроизведение любой (!) части книги воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые (!) попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке». О-го-го… Судя по всему, такое суровое и, кажется, небывалое в нашей издательской практике предупреждение продиктовано твердой уверенностью в том, что как только замечательная книга выйдет, так на нее и набросятся орды книжных пиратов, так и растащат по углам все ее сокровища. Но что-то не слышно…

А между тем в вопросе воспроизведения чужого текста у автора и у самого рыльце в пушку. У него то и дело встречается пересказ «своими словами» того, что мы уже давным-давно встречали то в фантастических сочинениях Эдварда Радзинского, то в залихватских воспоминаниях Давида Ортенберга, то у Владимира Карпова, то еще где.

Да что там пересказ! Вот, например, читаем у Млечина об обсуждении в Ставке весной 1944 года одного оперативного вопроса: «Жуков развернул карту и начал докладывать.

Сталин нервничал: то к карте подойдет, то отойдет, то опять подойдет, пристально всматриваясь своим колючим взглядом то в Жукова, то в карту, то в Рокоссовского. Даже трубку отложил в сторону, что бывало всегда, когда он начинал терять хладнокровие и терял контроль над собой». Довольно живописно. Однако это не что иное, как не закавыченная цитата из воспоминаний Жукова (первое издание, с. 558).

Все творчество Млечина состояло здесь в том, что вместо «пристально поглядывая» он написал «пристально всматриваясь» да еще присобачил «колючий взгляд», а в самом конце у Жукова написано «когда был чем-либо неудовлетворен», а Млечин эту простую неудовлетворенность превратил в постыдную утрату контроля над собой. Смысл сих маленьких и несколько зловонных отсебятинок и переделок ясен: сочинителю уж очень хотелось создать отталкивающий образ Сталина.

В таком форсированном духе идет творческая работа и дальше: «Жуков и Рокоссовский упорно стояли на своем, поэтому Сталин неожиданно прервал Жукова:

— Идите и еще раз подумайте, а мы здесь посоветуемся.

Через пятнадцать минут к ним в комнату вошли Берия, Молотов и Маленков.

— Ну, что надумали? — поинтересовался Маленков.

— Мы ничего нового не придумали. Будем отстаивать свое мнение, — ответил Жуков.

— Правильно, — неожиданно сказал Маленков. — Мы вас поддержим.

Это означало, что Сталин передумал», — подводит итог сочинитель.

Это пересказ, но переиначен так, чтобы убедить читателя: вот, мол, какие попки были Молотов, Маленков и Берия, только и могли, что поддакивать. А на самом деле в этом эпизоде в воспоминаниях Жукова двое последних и не упоминаются, их нет. И вовсе не заходят они в комнату к маршалам, а сами маршалы возвратились в кабинет Верховного, и он сказал им: «Мы тут посоветовались (с начальником Генштаба А. И. Антоновым и В. М. Молотовым) и решили согласиться (с вами) на переход к обороне» (с. 559).

Наша маленькая прогулка в творческую лабораторию писателя Млечина очень полезна, ибо примеров столь оригинального обращения с чужими текстами, как уже было отмечено, у него можно привести немало. В сущности говоря, его книги — это жвачка давно пережеванного другими или даже им самим. В этом и состоит неоднократно упоминавшаяся выше оригинальность книги «Смерть Сталина», как и других. Так что еще неизвестно, кто будет преследоваться в судебном порядке.

Но что же все-таки сказано в книге о ее заглавной теме — о смерти Сталина? О, на сей счет у сочинителя Млечина столько версий, достойных Поприщина, что мы поговорим об этом как-нибудь специально в другой раз.

А пока отметим вот что по вопросу о Сталине. В этой книге Млечин пишет, что только «серые и малограмотные партийные чиновники слушали Сталина, как оракула…» Только «партийные секретари и аппаратчики стояли за него горой». Эта мысль так дорога автору, что в разных вариантах он повторяет ее и в других книгах, например: «Для многих военных возможность увидеть вождя была счастьем, о котором они вспоминали всю свою жизнь».

Итак, только партчиновники да военные. Но вот два писателя, причем не певцов комсомола вроде Безыменского, а уже далеко не молодых, одному идет пятый десяток, другому уже перевалило за пятьдесят, — Пастернак и Чуковский. Их пригласили на съезд комсомола. И вот что записал 22 апреля 1932 года в дневнике старший из них: «Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные лнца. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем… Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью». Ни тот, ни другой в армии никогда не служили. А кто из них партчиновник?

Но прошли годы. Чуковский совершил естественный для его круга кульбит. Вернувшись в 43-м году из эвакуации, на даче, построенной в Переделкине для него, как и для многих других писателей, по указанию Сталина, он обнаружил неизвестно как оказавшиеся тут 60 экземпляров книги Сталина «Вопросы ленинизма». В усадьбе какое-то время стояла воинская часть, и старец полоумно решил, что эта книга «во время войны, кроме ружья и шинели выдавалась каждому солдату». И что же? «Я ночью засыпал этими бездарными книгами небольшой ров в лесочке и засыпал их глиной. Там они мирно гниют 24 года». То есть 24 года он об этом молчал. Думаю, что скрывал и от Марии Борисовны, родной жены, и его секретарь Бухштаб Б. Я. не знал это. А тогда же, 24 года тому назад, Корней Иванович написал разлюбезное письмо товарищу Сталину, где предлагал школьных озорников отправлять для перевоспитания в специальные военизированные колонии. Сталин не ответил знаменитому детскому писателю, выдающемуся гуманисту.

А Пастернак? Он после XX съезда написал гневное стихотворение «Культ личности забрызган грязью…»

Прочитав в дневнике Чуковского о его тайной ночной антисталинской вылазке, я тоже собрал все его книги, что нашел, и при свете дня закопал на берегу Истры. Рядом уже готов котлован для сочинений Млечина.

Продолжаю читать недавно вышедшую книгу Леонида Млечина «Сталин, его маршалы и генералы» (М., 2004). Читаю и плачу, читаю и слезы лью… Ну, как же ты, болезненный, дошел до жизни такой?.. Ведь мама долго работала в «Литературной газете», автор глубочайших исследований зарубежной литературы, ныне — доктор филологии, член Союза писателей; папа, вернее отчим, окончил элитный МГИМО, был главным редактором «Вечерней Москвы», «Недели», пятнадцать лет работал в той же «Литгазете» заместителем самого товарища Чаковского, члена ЦК, потом — заместителем главного редактора «Известий» и даже был помощником Первого секретаря МК КПСС; и оба они лет по 30–40 состояли в коммунистической партии… Какие высокие посты! Какие блестящие карьеры! Было сыночку у кого и ума и знаний набраться… Да и сам окончил лучший в стране Московский университет, был замом в «Новом времени», потом сидел в том же как бы наследственном кресле зама главного в «Известиях», издал около двух десятков бестселлеров криминальной тематики, из коих что-то к восторгу японского императора переведено на японский язык, стал членом какого-то Союза писателей да еще — редсовета газеты «Черная кошка»… И вот листаю последнюю книгу «Сталин и его маршалы» и не могу сдержаться, листаю и заливаюсь слезами…

В кратком предисловии автор пишет: «Эта книга о судьбе нашей армии. О военачальниках и полководцах». Сам в армии не служил, но писать и рассуждать о ней страшно любит, просто не может без этого. Как Радзинский, как Немцов, как Гавриил Попов…

Разумеется, мы в надежде, что все, относящееся к жизни армии, JI. Млечин изучил до тонкости. Что — все? Да именно все, начиная с воинских званий и знаков различия. Что ж, посмотрим?

О довоенных званиях и знаках различия он пишет: «На рукаве гимнастерки и шинели геометрические фигуры — треугольники для младшего командного состава, квадраты для старшего и ромбы для высшего. Квадраты в армейском обиходе стали именовать «кубарями», ромбы — «шпалами» (с. 69). Право, как с луны свалился! Не ушиб темечко?.. Ведь даже в кино или на телевидении, где он так неутомимо трудится в «Особой папке» и «Верстах», мог бы видеть, что, во-первых, указанные знаки различия были не на рукавах, а на воротниках. Собачья старость, что ли, постигла, — не отличает рукав от воротника… Во-вторых, кроме младшего, старшего и высшего комсостава существовал еще средний, и он именно (младший лейтенант, лейтенант, старший лейтенант), а вовсе не старший комсостав носил «кубари»— от одного до трех. В-третьих, ромбы, разумеется, никто, кроме полоумных, не называл «шпалами». Если не знаешь, что такое шпала, сходи в метро или на Казанский вокзал и посмотри. Среди шпал ни одного ромба не найдешь. Старший комсостав (капитан, майор, подполковник, полковник) как раз и носил «шпалы» (продолговатые прямоугольники) — от одной до четырех.

А о погонах исследователь пишет, что они были введены не в 43-м году, а на пять лет раньше, еще до Халхин-Гола. И еще: министры, в том числе военный министр, появились у нас не в 46 году, а уже в 25-м (с. 11).

Ну как же тут мне, старому солдату, не расплакаться!..

А в аннотации сказано, что автор широко использовал в книге «недавно рассекреченные документы». Интересно, когда же это рассекретили хотя бы то, что ромбы это «шпалы»? И кто посмел?

А вот как выглядит эрудиция Млечина в области воинских званий, когда он не вообще рассуждает на эту тему, а пишет о конкретном лице: «В июле 1939 года на Хапхин-Гол прибыл комкор Г. Жуков» (238). На самом деле он прибыл туда в конце мая, и уже 30-го они вместе с комбригом Денисовым и полковым комиссаром Чернышовым отправили наркому обороны Ворошилову донесение об обстановке в районе боев (В. Краснов. Неизвестный Жуков. М., 2000. С. 100). Кроме того, Георгий Константинович прибыл не комкором, а комдивом, что на один ромб меньше. Комкора ему присвоили только в конце августа, после ликвидации под его командованием японской группировки, тогда же — звание Героя Советского Союза. Читателю все это знать совершенно не обязательно, но ты же взялся писать о «судьбе армии», а не историю русского балета…

Но Млечин с ученым видом знатока просвещает нас и дальше: «Воинские звания в Красной Армии присваивались не в соответствии с военными знаниями и успехами. Значение имело социальное происхождение и политическая преданность» (с. 769). Тут справедливо только последнее: да, политическая преданность власти всегда имела и имеет значение во всех армиях мира, политических противников не только не продвигают по службе, но даже избавляются от них. Зачем далеко ходить, — припомните, мыслитель, холуйски воспетого вами Ельцина: сколько уволил он офицеров и генералов, понявших, что их главнокомандующий — предатель родины и американский холуй. А насчет социального происхождения поцелуйтесь с Юрием Мухиным, который тоже полоумно убежден, что Сталин поручал Жукову самые ответственные дела, продвигал его и щедро награждал лишь потому, что полководец имел рабоче-крестьянское происхождение.

Млечин пишет-пляшет дальше:, «Сталин обласкал полководца, который привез ему (!) победу. Комкор Жуков получил звание сразу генерала армии, минуя звания командарма 1-го и 2-го ранга (две высших ступени!). В «Красной звезде» сообщение о присвоении новых званий начиналось с фамилии Жукова» (с. 238).

Я и тут плачу… Во-первых, наш мудрец думает, как следует из контекста, что командарм 2-го ранга выше, чем 1-го. Его же учили в МГУ, что 2 больше, чем 1. Но в действительности дело обстояло совсем наоборот: командарм 1-го ранга был выше. Во-вторых, 7 мая 1940 года звание командармов было упразднено, а Жукову дали генерала армии 4 июня этого года. Так что тут не какая-то особая «сталинская ласка», а закономерное восхождение на следующую ступень.

А слово «командарм» хотя сохранилось в обиходе, но означало не звание, как раньше, а должность командующего армией. У Млечина же есть и «командир армии», и «командир фронта» (с. 9). Не ведает историк армии и того, что «генерал-адъютантов», вопреки его уверению (с. 687), в Советской армии не было никогда.

А в истории с Жуковым он видит «сталинскую ласку» даже в том, что его фамилия, знать, по особому указанию Сталина была напечатана в газете первой. О Господи!.. Да просто в постановлении правительства о присвоении этого звания было тогда лишь три фамилии и они, естественно, располагались по алфавиту: Г. К. Жуков, К. А. Мерецков и И. В. Тюленев. По ал-фа-ви-ту! Вот и вся глубина млечинской проницательности. А ведь такое обличительное крохоборство у него во всем.

Здесь удивительно еще и то, что постановление правительства автор называет «сообщением в газете», а в другом месте именует даже «газетной заметкой» постановление ЦК ВКП(б), Президиума Верховного Совета и правительства о создании Государственного Комитета Обороны (с. 564).

Если уж мы затронули вопрос о документах, об актах органов власти, то приходится признать, что картина здесь в книге крайне загадочная. Например, читаем: «4 мая 1941 года Политбюро утвердило секретное постановление…» (с. 380). Секретное! «О решении Политбюро знали только посвященные» (с. 381). Еще бы! Но это о чем же? Оказывается, об освобождении Молотова от обязанностей главы правительства и о назначении на этот пост Сталина. И вот теперь это постановление, наконец, рассекречено, и автор радует нас его публикацией.

Но особого внимания заслуживают приведенные выше слова о том, что Жуков «привез победу ему»— Сталину лично. Это не оговорка. Ведь и книга-то названа «Сталин и его (!) маршалы». Она вся, как и другие книги этого автора, пронизана шкурной мыслью о том, что Сталин ничего не знал, кроме личных интересов, и Великая Отечественная была не войной советского народа против фашистского нашествия, а схваткой двух тиранов: «Два вождя думали только о том, как уничтожить друг друга» (с. 644). Как сам, знать, враждует с соседом по лестнице из-за его собаки, которая иногда мочится у млечинской двери, так оказались врагами и фашистская Германия с Советским Союзом, — выше подобного соображения этот сердцевед подняться не может.

Иные страницы книги читаешь и не только слезы льешь, но, право, и кондрашка хватить может. Судите сами, вот рассказывает автор, что в конце 30-х годов Наркомат вооружения предложил оснастить Красную Армию автоматами, но Ворошилов будто бы был против и при этом будто бы сказал: «Где нам набрать столько пуль для автоматов?!» (с. 306).

Поняли? Набрать! Пуль! Как орехов или желудей в лесу… И после этого крутолобый сочинитель гвоздит Ворошилова как бесталанного наркома обороны. Правильно! Какой же это нарком, если вместе с Млечиным не знает, что такое патроны, что такое пули и в каком лесу их можно набрать.

Мне могут заметить: «Ну, хорошо. Звания, знаки различия, оружие, патроны, — все это, конечно, имеет прямое отношение к армии, к войне, но все-таки еще не сами боевые действия, не война. Так, может, в суждениях о войне Млечин не столь малограмотен и туп?»

Ах, добрый читатель!.. Сей летописец судьбы нашей армии не знает, когда появились важнейшие документы, имеющие отношение к войне, — приказы, директивы, когда произошли крупнейшие события на фронтах, дает им совершенно безграмотную и лживую оценку и т. д. И это касается не только Великой Отечественной. Он лжет повсеместно и до нее.

Однажды Григорий Явлинский очень точно сказал Чубайсу: «Анатолий Борисович, вы лжете всегда, во всем и по любому поводу». Правда, порой трудно различить, где у него оголтелая ложь, а где элементарное тупоумие. Так вот, Млечин — сочинитель чубайсовской породы.

Взгляните хотя бы на то, что он пишет о столкновении летом 1938 года у озера Хасан. Всю вину за них валит на Красную Армию, которая, дескать, обидела миролюбивых самураев, почему-то оказавшихся за тысячи километров от своей родины у советско-китайской границы. Ссылаясь на каких-то безымянных историков заявляет, что с военной точки зрения бои у озера Хасан были позорным для нас провалом (с. 228). Таким же «позором на весь мир» оказались и бои на Халхин-Голе летом 1939-го. Да, в ходе этих сражений были ошибки, неудачи, срывы, но, во-первых, раз в сто меньше, чем вздора и в этой и в других книгах Млечина. А главное, кончилось-то дело полным разгромом врага, который за четыре месяца боев на Халхин-Голе не выиграл ни один из них и, наконец, запросил пощады.

Как всегда и во всем, Млечин пытается принизить наш успех и хоть отчасти оправдать или обелить наших врагов: «Японские войска не были готовы к боевым действиям.

23-я японская дивизия, с которой сражалась Красная Армия, была сформирована в Маньчжурии из необученных и необстрелянных новобранцев» (с. 238). Так чего ж, говорю, 38 тысяч этих необученных занесло через весь Китай и Маньчжурию за тысячи верст от любимой родины на землю Монголии, нашего союзника? Да еще прихватили с собой 225 самолетов, 135 танков и 310 орудий (ВЭС, с. 791). И разве эта 23-я дивизия была одна-одинешенька, как изображает Млечин? Нет, сударь, в августе тут развернулась 6-я армия генерала О. Риппо. Целая армия! Это уже 75 тысяч штыков, 300 самолетов, 182 танка и 500 орудий. А им противостояла 1-я армейская группа под командованием комдива Жукова, в которой насчитывалось 57 тысяч солдат и офицеров, 515 самолетов, 498 танков, 385 бронемашин и 542 орудия (там же). Да, уступая по численности живой силы, мы превосходили японцев по вооружению и технике. Так кто ж их просил лезть на рожон? И хотя, как пишет Жуков, «японские части дрались до последнего солдата» (это «новобранцы»-то необученные), но, увы, 30 августа 1939 года «6-я японская армия, вторгшаяся в пределы Монгольской Народной Республики, была полностью уничтожена» (Воспоминания, с. 161, 163). Вот такой «позор на весь мир»…

А 17 сентября того же года, после того, как бездарное польское правительство, бросив свой народ, бежало в Румынию, Красная Армия вступила на территорию рухнувшей под немецкими ударами Польши. Зачем? Да чтобы не дать фашистской Германии захватить целиком соседнюю страну, чтобы взять под защиту единокровных братьев — украинцев и белорусов и таким образом отодвинуть свой пограничный рубеж на несколько сот километров к западу.

Ллойд Джордж, английский премьер в 1916–1922 годы, говорил в те дни о нашем вступлении в Польшу: «СССР занял территории, которые не являются польскими и были захвачены ею после Первой мировой войны… Было бы безумием поставить русское продвижение на одну доску с продвижением Германии». Выступая 1 октября 1939 года по радио, Черчилль, будущий премьер Англии, развил мысль своего предшественника: «Для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии». А ведь оба знаменитые эти премьеры были уж очень, очень, очень небольшими друзьями коммунистической России.

Млечин вместе с дружком Яковлевым, конечно же, объясняет наше вступление циничной агрессией, очередным позорным разделом Польши и клянется, что поляки, а затем прибалты встретили Красную Армию неприязненно, враждебно, а «командиры и политработники старались оградить бойцов от общения с населением» (397).

Но соображает ли наш мыслитель, что случится, если на одну чашу исторических весов бросить его и, допустим, Яковлева, двух беглых коммунистов, а на другую — Ллойд Джорджа и Черчилля? Я думаю, что при этом наши скорбные умом и совестью соотечественники взлетят туда, откуда они свалились, — на Луну.

А вот что писал еще и В. Бережков, переводчик Сталина, позже — доктор исторических наук, тоже не этим беглецам чета: «Мне, как свидетелю событий осени 1939 года, не забыть атмосферы тех дней в Западной Украине и Западной Белоруссии. Нас встречали цветами, хлебом-солью, угощали фруктами, молоком. То были неподдельные чувства. В Красной Армии видели защиту от гитлеровского террора. Нечто похожее происходило и в Прибалтике». Это можно видеть и в кинохронике тех дней, которая иногда проскакивает на наши телеэкраны, когда зазевается какой-нибудь Эрнст или Добродеев, что ли.

А у Млечина все вверх ногами: «Поляки возненавидели русских… Когда 22 июня 1941 года появились немецкие войска, поляки радовались и встречали их как освободителей, встречали части вермахта хлебом-солью» (с. 271). И это после беспощадного разгрома Польши и почти двух лет фашистской оккупации ее? Советские поляки радовались, вдыхая доносившуюся с захваченной немцами польской земли гарь печей Освенцима?

Полякам (как и соплеменникам Млечина) молиться надо на русских и прежде всего на Сталина. Во Второй мировой польские правители установили абсолютный рекорд подлости и тупоумия, перекрытый только теперь Горбачевым да Ельциным. Тогда в короткий срок они показали себя сперва, по выражению Черчилля, гиеной, а потом — бараном. Г иеной — в 1938 году, когда вместе с фашистской Германией растерзали Чехословакию и получили от Гитлера за усердное участие в разбое богатую Тишинскую область. А бараном — в 1939 году, когда своей безмозглой и спесивой политикой ухитрились остаться со своими кавалерийскими дивизиями один на один против танковых армад вермахта.

Молиться надо полякам на русских уже за одно то, что 600 тысяч наших солдат и офицеров полегли в их землю, освобождая ее от фашистов, истребивших 6 миллионов поляков.

Молиться им надо на Сталина… Беглые правители Польши, совершив еще в 1939 году сверхмарафон по маршруту Варшава — Люблин— Бухарест — Париж — Лондон, отъевшись на чужих хлебах, стали давить через английский МИД на премьера Черчилля, чтобы он добился у Сталина согласия на их возвращение к власти в Варшаве. Премьер долго сносил домогательства дезертиров и своего МИДа, но, в конце концов, не выдержал и 7 января 1944, когда русские полки под командованием великого русского поляка Рокоссовского, давя немцев, уже рвались вперед, Черчилль направил в МИД записку для сведения шантажистов-марафонцев. Он писал: «Без русских армий Польша была бы уничтожена или низведена до уровня рабского положения, а сама польская нация стерта с лица земли. Но доблестные русские армии освобождают Польшу, и никакие дугие силы в мире не смогли бы этого сделать… Поляки, должно быть, очень глупы, воображая, что мы собираемся начать новую войну с Россией ради польского восточного фронта. Нации, которые оказались не в состоянии себя защитить, должны принимать к руководству указания тех, кто их спас и кто предоставляет им перспертиву истинной свободы и независимости».

В конце ноября 1939 года началась финская война. Млечин клеймит нашу армию: «неудача»… «плачевные итоги»… «позор на весь мир!» Он, видите ли, уверен, как уверен тот же лысенький умник Радзинский, что мы хотели завоевать всю Финляндию, «присоединить ее к Советскому Союзу» (с. 258, 410), и потому «советские войска получили приказ выйти на границу со Швецией и Норвегией» (с. 296). Где этот приказ? Неужели до сих пор не рассекречен?

А вот, говорит, когда война уже шла, на одной «вечеринке» Сталин произнес людоедский тост: «Пока мы убили в Финляндии шестьдесят тысяч человек. Надо убить остальных, и дело будет сделано» (с. 296). Это что ж была за «вечеринка»? А та самая, о которой мне уже приходилось упоминать: «дружеская вечеринка 21 января 1940 года по случаю дня рождения Ленина» (там же). Можно ли вообразить себе большее тупоумие или лживость, чем превращение даты смерти в дату рождения? Вот именно так Млечин извратил и нашу цель в Финской войне: хотели, мол, захватить, присоединить, «но финны не пожелали отказаться от независимости и отстояли свою страну» (283, 292).

Да если бы мы хотели завоевать Финляндию, то могли бы сделать это если уж не в марте 1940 года, когда дорога на Хельсинки была открыта и финны запросили мира, то очень просто — в 1944 году, в пору высшего могущества и славы нашей Родины, когда битые финны расплевались с немцами и вторично капитулировали перед Красной Армией.

Наша цель была — отодвинуть границу от Ленинграда, за что мы до начала войны предлагали финнам вдвое большую территорию, а также получить военные базы. И мы всего добились. Где же тут «неудача», «плачевный итог», «мировой позор? А он все пыжится: «Сталин повелел считать Финскую кампанию победоносной» (с. 317). Повелел!.. Она и была такой, ибо армия выполнила поставленную задачу, все цели были достигнуты, все задачи решены, все выгоды получены.

Прежде чем обратиться к писаниям Млечина о Великой Отечественной войне, следует раскрыть одну его гайну. О начальной поре войны он пишет: «Линия фронта быстро отодвигалась на Восток» (с. 562). Вдумайтесь: отодвигалась от чего? Конечно же, от Германии, от Берлина, от новой имперской канцелярии Гитлера, от министерства пропаганды Геббельса. Вот из Берлина, скорей всего, из окна министерства пропаганды Млечин и смотрит в подзорную трубу на свою родину, на Великую Отечественную войну и в меру своего плоскоумия старается все охаить, извратить, оболгать, а оккупантов — обелить: он и слов таких, как «фашист», «гитлеровец», «захватчик» не употребляет. И фашисты у него не захватывают наши города, а только берут.

Подзорную трубу направляет, прежде всего, на Ворошилова: «В двенадцать лег он пошел в земскую школу, где проучился два года. На этом его образование завершилось. Больше никогда и ничему не учился. И не подозревал, что нуждается в продолжении образования» (с. 6). Какой прозорливец! Знает даже, что подозревал или не подозревал человек сто с лишним лет тому назад. Но в то же время, какое душевное простофильство: он уверен, что учиться можно только в МГУ, как сам учился, или в МГИМО, как отчим. Будто и не слышал, допустим, о Горьком или Шолохове с их трех-четырехклассным образованием.

Но если Ворошилов больше никогда и ничему не учился, то вызывают изумление его письма в книге: они не только интересны, умны, но и совершенно грамотно написаны. А вот письмо Буденного действительно ужасно: «Кроми того прошу зделат мне палто» (с. 752) и т. д. Но это вызывает сомнение, ибо такое письмо лишь одно, а другие его письма гоже очень интересны, содержательны и написаны вполне грамотно. Так не фальшивка ли первое письмо? К слову сказать, из этих писем я с приятным удивлением узнал, что Ворошилов и Буденный в отличие, допустим, от Путина и Шредера, или Черномырдина и Примакова, были «на вы» (с. 70). А ведь Буденный, поди, и два года в школу не ходил. Эпоха!.. Тогда млечины тоже писали, но их не печатали.

Автор сообщает, что в пятнадцать лет Ворошилов пошел работать на завод, но «не столько трудился у станка, сколько занимался пропагандой». Ах, как вольготно жилось при царизме! Можно было не работать, а антиправительственной пропагандой заниматься. Как Солженицын в лагере: работу не делал, а писал свои деревянные поэмы.

Дальше: «Революционная работа у него ладилась, и в 1905 году он организовал на заводе забастовку». Гляди-ка, а ведь всего два класса за плечами. Значит, большой талант!

Не буду пересказывать всего, что автор вывалил на маршала Ворошилова, отмечу только, что факты, которые сам же приводит, опровергают презрительную характеристику: «бездарность», «серость, посредственность» (с. 5) и т. п. В двадцать пять лет организовать забастовку на заводе — это серость? Пять арестов и пять побегов — это посредственность? Возглавить вооруженные силы страны — это бездарность? Да, говорит, Млечин, но его же после Финской войны сняли. Правильно! Пора пришла. Ведь пятнадцать лет был наркомом обороны. Сколько можно! Вон и папочку Млечина после тех же пятнадцати лет сидения в «Литгазете» поспросили очистить помещение.

Млечин не сдается: «Глубокое недоверие к царским офицерам осталось в нем на всю жизнь» (с. 9). А где факты? При его же наркомстве на вторую в армии должность начальника Генштаба и заместителя наркома обороны последовально были назначены Тухачевский, Шапошников, Егоров — все царские офицеры, двое последних даже полковники. Заместителем был и С. С. Каменев, тоже царский полковник.

Млечин мечет свою козырную карту: «Троцкий считал Ворошилова бездарным в военном отношении» (с. 9). Что ж удивительного? Лев Давидович, к радости Млечина, божился, что и Сталин — воплощенная серость.

Раз уж помянули Троцкого, то уместно будет рассмотреть такой пассаж: Млечин уверяет, что тот однажды спас от расстрела командующего Второй Конной армией Ф. К. Миронова, «но потом его все равно уничтожили» (с. 751). Кто уничтожил? Молчание… Да ведь именно по приказу Троцкого и убили.

И вот будто бы «убийство Миронова открыло Буденному дорогу к славе и успеху» (там же). Какую дорогу? К какой славе? Во-первых, еще с Германской войны Буденный пришел полным Георгиевским кавалером. Это ли не слава! А главное, знаменитую Первую Конную армию он создал на базе 1-го конного корпуса еще в ноябре 1919 года, и все время, во всех сражениях Гражданской войны командовал ею до расформирования в октябре 1923-го. А Вторая Конная была сформирована только в июле 1920 года, когда слава Первой и ее командарма уже гремела на всю страну. Просуществовала Вторая только пять месяцев — до начала декабря того же года и была переформирована во 2-й конный корпус, т. е. свернута. Командовали ею сперва О. И. Городовиков, а потом Миронов.

Млечин, естественно, из кожи лезет, чтобы опорочить Первую Конную и ее командарма, уверяя, что «у нее была весьма сомнительная репутация. Конники отличались по части мародерства и грабежей» (с. 750). Нет, сударь, они отличались прежде всего «по части» разгрома врагов молодой советской России. Об этом в книге — ни слова. Более того, вот еще что: «Выходцы из Первой Конной были абсолютно необразованны, не представляли себе, что такое современная война, и начисто были лишены военных талантов. Выше своего унтер-офицерского погона они так и не поднялись» (с. 769). Скажите, какая беспощадность! Можно подумать, что сам-то давным-давно поднялся выше своего журфаковского потолка, а ведь, как мы видели, не поднялся и до четырехклассного уровня земской школы. И вот вам тут же пример: «Из Первой Конной вышли восемь маршалов Советского Союза, девять маршалов родов войск и генералов армии» (с. 759). 17 высших военачальников с унтер-офицерским потолком! Тут факт ужасно прискорбный: у автора одно полушарие не соображает, что делает другое.

Из маршалов, прославившихся в Великую Отечественную, Млечин отметил Рокоссовского: «Он попал в армию не по партийному набору…» (с. 782). А кто из маршалов и генералов — по партийному набору? Разве что начальники Главпура Гусев (Драбкин), Гамарник да Мехлис? И о каком партнаборе тут речь, если большинство наших маршалов, в частности, Рокоссовский и Жуков, и многие генералы, например, Тюленев и Павлов, начали службу еще в царское время? «Рокоссовский рос в званиях заслуженно, потому что учился, а не потому, что принадлежал к влиятельной группировке выходцев из Первой Конной» (там же). Не дают ему покоя те 17 выходцев. А Рокоссовский-то ни МГУ, ни МГИМО, ни даже военных Академий, как и Жуков, не кончал, и в званиях они росли не потому, что получали пятерки на экзаменах, а потому, что умело воевали.

Как именно? А вот: «Сражаясь с немцами, Рокоссовский нисколько не ощущал их превосходства. Он был не менее образован и не менее талантлив в военном деле, чем его противники» (с. 782). Не менее чем битые фрицы! Это высшая похвала для советского полководца, на которую может решиться Млечин. Я думаю, что 24 генерала, взятые в плен Рокоссовским в Сталинграде, и 17, взятых в Белоруссии, прочитав такое, сказали бы о Млечине: «Этот малый не менее талантлив в деле брехни, чем наш Геббельс».

А еще вот что он рассекретил о прославленном маршале: «В сорок четвертом году Рокоссовский хотел взять Киев, и его 60-я армия под командованием генерала Черняховского была уже на подступах к столице Украины, но во второй половине сентября его фронт перенацелили на черниговское направление. Киев отдали (!) Воронежскому… Сталин лишил Рокосовского возможности нанести удар на главном направлении» (с. 784). Вот, мол, какая жуткая несправедливость к замечательном}' полководцу. И не соображает, что поставил в идиотское положение не только себя, но и Рокоссовского: у него маршал, как сонная тетеря, в сорок четвертом мечтает освободить город, который был освобожден еще в прошлом году. И сделали это войска не Воронежского фронта, а 1 — го Украинского под командованием Н. Ф. Ватутина, а Рокоссовский никогда 1-м Украинским не командовал.

Этот пассаж чрезвычайно характерен: голова аналитика забита ворохами всякой чепухи: у кого какая зарплата, кто чем болел, кто любит играть в карты, а кто в домино, что подавали на приеме в Кремле, у кого жена еврейка, а у кого — полуеврейка и т. п. А вот когда и кто освободил Киев, мать городов русских, он не знает. Почему? Да его это просто не интересует, у него другие задачи: как бы смастачить новую книженцию, да чтобы клевета в ней была покруче, позабористей и шире по охвату советской жизни.

В биографии Рокоссовского его заинтересовал и такой факт. Когда после войны маршал был министром обороны Польши, то жаловался, что ему, «как «человеку Москвы», создают трудности в работе, что в Политуправлении Войска Польского слишком много евреев» (с. 792). Интересно, что сказал бы маршал сейчас о нашем правительстве во главе с Фрадковым, о наших кровососах во главе с Ходорковским или о нашем телевидении, где трудится Млечин. А что касается Политуправления польской армии, то, казалось бы, некоторые излишества там не должны бы удивлять Рокоссовского, ведь в нашем при его жизни было то же самое: уже упоминавшиеся Яков Давидович, Ян Борисович, Лев Захарович… И не просто сотрудники, а высшие начальники, руководители…

А примером широкоохватной подлости писаний Млечина могут служить слова кинорежиссера Льва Арнштама, будто бы сказанные когда-то критику Лазарю Шинделю (Лазареву) и подхваченные, как великая драгоценность, и растиражированные в этой книге. В 1944 году Арнштам снял фильм о Зое Космодемьянской, за что, как и Маргарита Алигер за поэму «Зоя», получил Сталинскую премию. И вот Шиндель уверяет: «С негодованием говорил Арнштам о матери Зои. Она снимала пенки с гибели дочери. Славы ради вытолкнула в добровольцы младшего брата Зои. Он по возрасту еще не должен был призываться, и мальчишка погиб» (с. 667). Какое зверство!

Арнштам в 1979 году умер, а Лазарь Шиндель, с которым я когда-то работал в «Литгазете», благополучно здравствует, как и Млечин. Я не знал Арнштама, но мне трудно поверить, чтобы он сказал такое о матери, потерявшей дочь и сына. Неужели нет предела низости? Но что взять с покойника! А ведь эти двое говорят не о матери Зои, а о себе, о своей способности «снимать пенки» с чего угодно, где угодно, когда угодно: сидя в креслах «Литгазеты» да «Известий», снимали пенки советские, теперь снимают антисоветские, русофобские…

И не могут допустить мысли, что тысячи и тысячи советских людей шли на фронт добровольно, не в состоянии поверить, что и Александр Космодемьянский пошел добровольно. Он родился в 1925 году. В сорок втором ему еще не было восемнадцати призывных лет и его направили в Ульяновское танковое училище, которое он окончил в 1943-м. Ему уже исполнилось восемнадцать, и как командир батареи САУ он участвовал в боях за освобождение Белоруссии и Прибалтики. Стал старшим лейтенантом, за отличие в боях был награжден орденом Ленина и Отечественной войны обеих степеней. Погиб 13 апреля 1945 года двадцати лет в Восточной Пруссии. Там довелось тогда в составе 50 армии быть и мне. Несчастная мать потеряла на войне, отдала Родине двух детей, а Шиндель отдал Родине два пальца правой руки…

Книга Леонида Млечина «Председатели КГБ», как многие его сочинения, обнародована знаменитым издательством «Центрполиграф» (директор проф. Усанов Д. E.). Это событие произошло еще в 1999 году, но за прошедшее время книга ничуть не устарела. Она и ныне остается великолепным учебным пособием для всех, кто мечтает повысить уровень своего невежества и освежить свое тупоумие. Замечательные, часто даже непревзойденные образцы того и другого представлены здесь со всей щедростью млечинского ума.

Ослепительный урок дан в первых же абзацах авторского предисловия: «Нам со стороны кажется, что председатели ВЧК-КГБ, наделенные огромной властью, наслаждались жизнью». Жуировали, мол, купались в шампанском и больше ничего знать не знали, ведать не ведали…

Как взрослому человеку могла втемяшиться столь несуразная мысль? Да очень просто: такой взгляд весьма характерен для людей, которые на любую должность, на всякую власть смотрят прежде всего с точки зрения «а что я буду с этого иметь?»

Как мы уже отмечали, диапазон невежества и тупоумия в книгах Млечина необычайно широк, охватывает почивших и живых, простирается от глубокой древности до XXI века. Уверяет, например, что «подсадных уток» придумал Дзержинский. Господи! Они существовали еще во времена Хаммурапи, может быть, даже раньше изобретения колеса. Да не явились ли «подсадными утками» и «агентами влияния» своего времени еще прославленные библейские героини — Далила и Эсфирь, Суламифь и Юдифь? Прельстив красотой и ласками чужих властителей или врагов своего народа, они добивались их смерти, — кто из высоких побуждений, кто по наущению, кто просто за мзду.

С какой настойчивостью, скажем, Далила по заданию филистимлян выпытывала у влюбленного в нее богатыря Самсона «государственную тайну»— в чем его сила? А когда выпытали, «пришли к ней владельцы Филистимские и принесли серебро в руках своих. И усыпила она Самсона на коленях своих, и призвала человека, и велела ему остричь семь кос головы его. И отступила от него сила его». Кончилось это, как известно, весьма печально. Тут перед нами в одном лице и «подсадная утка» и «агент влияния».

Другие избрали только вторую из этих ролей, давшую однако столь же эффектный результат: скромной и робкой красавице Эсфири без телевидения и «Московского комсомольца» удалось так настрополить персидского царя Артаксеркса против его же сатрапа Амана, что, в конце концов, «сказал царь: повесьте его. И повесили Амана. И гнев царя утих». А каково Аману?

Примерно таким же опосредствованным путем и Суламифь ухитрилась получить голову Иоанна Крестителя. А Юдифь предпочла собственноручный вариант в отношении влюбленного врага: «подойдя к столбику постели, стоявшему в головах у Олоферна, она сняла меч и сказала: «Господи Боже Израиля! укрепи меня в этот день». И изо всей силы дважды ударила по шее Олоферна и сняла с него голову… Она вышла (из шатра) и отдала служанке голову Олоферна, а та положила ее в мешок со съестными припасами, и обе вместе пошли по обычаю своему на молитву».

Все это давным-давно известно. Но беглый коммунист Млечин, которому на роду написано знать это лучше, чем хотя бы мне, вопиет: «Дзержинский! Большевики!..» Ждите, завтра объявит, что они придумали и смертную казнь…

Но оставим библейских «уток» и «агентов», обратимся ко временам поближе. Вот XIX–XX века. Что тут новенького для олуха? Твердо уверенный, что все во всем следуют только сугубо личным интересам, историк пишет: «Ленин испытывал к эсерам симпатию». Это почему же? Эсерка Каплан стреляла в него отравленными пулями, а у него — симпатия? А потому, говорит, что эсером был брат Александр, «повешенный за покушение на Александра Третьего» в 1887 году. Отменно. Однако, во-первых его казнили не за покушение, а за подготовку покушения, которого не было. Тут большая разница. Это все равно, как если бы Млечина депортировали, допустим, в Израиль не за распространение малограмотных клеветнических книг о нашей армии и Великой Отечественной войне, а лишь за подготовку их рукописей. Во-вторых, партия эсеров была создана в 1901 году. Как же человек сумел стать эсером почти за пятнадцать лет до создания этой партии? В-третьих, если Александр не мог быть эсером, мог Владимир симпатизировать им? Тайна, покрытая мраком…

А что касается помянутого покушения, то Млечин пишет: «Возможно (!), Фанни Каплан и в самом деле стреляла в Ленина», но это «вызывает большие сомнения. Полуслепая женщина, по мнению экспертов, никак не могла попасть в Ленина». Эта «полуслепая» сумела-таки добраться до завода Михельсона на окраине города, спрятаться в толпе, пробраться к Ленину на несколько шагов, а после стрельбы бросилась бежать. С такого расстояния даже слепой человек может попасть в свою жертву по голосу. Ведь Ленин-то беседовал с рабочими завода. Давайте, сударь, произведем следственный эксперимент. Достаньте мне пистолет, завяжите глаза, а шагах в пяти поставьте в качестве эксперта, допустим, директора издательства «Центрполиграф» тов. Усанова (парбилет № 86 935 325), и пусть он читает вслух такой, например, текст с четвертой страницы вашего сочинения: «За сведения и факты, изложенные в книге издательство ответственности не несет». А я пальну по голосу из пистолета, как Фанни Каплан, три разочка. Вот интересно, попаду или нет?

Как все столбовые долдоны, Млечин любит блеснуть звонким афоризмом, мудрым изречением и т. п. Впрочем, а почему бы и нет? Я и сам не гнушаюсь такими красотами. Но вот что получается у Млечина: «Человек — это стиль», — говорят французы». Покажи хоть одного, кто говорил бы такую чушь. А знакомый мне француз Бюффон изрек однажды нечто совсем иное: «Стиль это человек». Едва ли наш сочинитель поймет, в чем здесь разница.

Тут опять-таки весьма характерная черта людей этого пошиба: услышат где-то что-то вполуха, увидят вполглаза и волокут в свои книги, речи и манифесты. Взять того же Лукина. Он то и дело твердит по разным поводам: «Это хуже, чем преступление, это ошибка». Да, да, когда-то кто-то так сказал: не то Талейран, не то Фуше, не то Булэ. И как это ни цинично, а в каких-то конкретных обстоятельствах могло иметь смысл. Но Лукин-то сует это куда ни попадя, не соображая, что проповедует бесстыдство. Ведь ошибки и преступления бывают разные, даже несоизмеримые. В самом деле, вот Лукина избрали в Думу. Это, конечно, ошибка, но не столь уж страшная: ведь туда набились еще и не такие губошлепы. А вот назначение его когда-то послом в США по воле Ельцина и Козырева или недавно решением Путина — уполномоченным по правам человека, это уже тяжкое преступление всех участников злодеяний: ну, каким послом великой державы и каким защитником человека может быть заурядный губошеп! Где он был, кого защищал в дни бесланского кошмара?

Кроме афоризмов, освященных веками, Млечин очень любит живые беседы с живыми мудрецами, и самый любимый из них — профессор Наумов В. П., «чьи уникальные познания. — говорит— помогли мне разобраться во многих хитросплетениях жизни». Да, этот все знает.

Вот одна из крупиц его уникальных познаний: «Сталин пытался закрыть историю войны». Как это? Приказал считать, что войны не было? Да с какой же стати, если под его руководством страна добилась всемирно-исторической победы над фашизмом? Да неужто Сталин был дурнее ученого профессора?

«Ему многое хотелось забыть из того, — продолжает мыслитель, — что было». Забыть? Да разве не сам Сталин сразу после войны в своей знаменитой речи сказал: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города… Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой».

Если бы народ наш состоял из профессоров Наумовых и строчкогонов млечиных, то он именно так и поступил бы. «Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего Правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества, — над фашизмом».

А профессор все свое: «Сталин потому и пленных загнал в Сибирь, чтобы они не рассказывали, как все было». Во-первых, вранье, что «пленных загнал в Сибирь». Там оказались лишь те, кто это заслужил своим поведением в плену. Но я могу даже только из числа знакомых мне литераторов назвать немало тех, кто после войны оказались вовсе не в Сибири, а в Москве, где благополучно прожили всю оставшуюся жизнь. Например, в элитном, как ныне говорят, а тогда — в идеологическом столичном Литинституте после войны со мной учились побывавшие в плену Николай Войткевич, Борис Бедный, Юрий Пиляр. Николай после института много лет до самой пенсии работал на нашем радио для заграницы (ГУРВ.

Опять «идеологический фронт»!), где был восстановлен в партии. А Борис и Юра написали немало рассказов, повестей, романов, стали членами Союза писателей, имели даже «Избранное», по повести Бедного был поставлен хороший фильм «Девчата». А Степан Злобин и Ярослав Смеляков, тоже бывшие пленные, вернувшиеся после войны в Москву, которых я знал, были восстановлены в Союзе писателей, широко печатались, издали 3–4-томники, получали награды, премии: первый — еще Сталинскую, второй — Государственную. Не выходя за пределы литературного круга, могу назвать и другие имена. А кого можете назвать вы, говорящая профессорская голова? Может, загнали в Сибирь вашего папочку или отчима Млечина?

Во-вторых, разве в Сибири некому было рассказать, «как все было», и неужели не соображаете, что не одни пленные могли рассказывать, а все фронтовики, коих вернулось с войны миллионы. Так что додуматься «загнать пленных в Сибирь» с целью «закрыть историю войны» мог разве что вот такой профессор кислых щей.

Дальше: «Сталин запретил генералам и маршалам писать мемуары». Вот брехло, а! Кому запретил? Назови хоть одно имя!.. Другое дело, что наши генералы и маршалы, будучи после войны еще достаточно молоды, в большинстве своем продолжали службу в армии, им некогда было мемуарствовать. А немецкие генералы все оказались не у дел, им, безработным, нечем было заняться, тем более, сгорали от нетерпения оправдать свой разгром, свалить его на Гитлера, на мороз, на плохие дороги, — вот они, как по команде, и засели за письменные столы. И пошло: тр… тр… тр…

И опять: «Сталин сделал так, что ветераны войны перестали носить ордена». О господи! Да как же это он сделал? Не Сталин, а Эренбург написал стихи: «Носить нескромно стало ордена…» И это верно. Было время, когда ордена носили даже на шинелях, на полушубках, на пальто, но годы шли и появились орденские планки, а позже мы и вовсе стали надевать награды раз в году — в День Победы.

«Сталин сказал: пора гордиться орденами, полученными за восстановление страны». Во-первых, тут нет призыва перестать гордиться военными орденами. Как и в известных строках поэта:

Из одного металла льют

Медаль за бой, медаль за труд.

Во-вторых, когда, где, кому Сталин это сказал? Очередное профессорское вранье! А ведь старый уже, поди, человек…

Млечин душевно беседует не только с процветающими профессорами, но и с покойными академиками. Например, уверяет: «В 1947 году Ландау так определил положение советской науки… У нас наука окончательно проституирована… Науку у нас не понимают и не любят, что и не удивительно, так как ею руководят слесари, плотники, столяры». Автор не соображает, каким идиотом и мерзавцем представил здесь известного ученого… Главный штаб по руководству наукой, естественно, Академия Наук. С 1917 года по 1925 ее президентом был выдающийся ученый А. П. Карпинский, ставший академиком еще за двадцать лет до революции. Это он не любил науку? Это его Ландау считал слесарем? Затем последовала плеяда блистательных имен: В. Л. Комаров, С. И. Вавилов, А. Н. Несмеянов, М. В. Келдыш, А. П. Александров… Это они не понимали науку? Эти их Ландау поносил как плотников? А академики Королев, Курчатов, — над ними он глумился как над столярами?

Это с одной стороны. А с другой, как же при столь злобной вражде к Советской власти, Ландау мог радостно принимать ее щедрые дары: став академиком в 38 лет, уже после приведенного заявления получил три Сталинских премии, звание Героя социалистического труда, Ленинскую премию и кучу орденов? И потом ни от чего не отказался. На месте родственников покойного Л. Д. Ландау за такой его портрет я подал бы в суд на Млечина.

От дурости этого свистуна нет спасения даже людям трагической судьбы. Смотрите: «Михоэлс сам понимал, что он ширма. Когда западные корреспонденты говорили, что в Советском Союзе процветает антисемитизм, партийные руководители отвечали: а Михоэлс?» Тут представлены полными идиотами не только ненавистные автору руководители, но и обожаемый им артист, ибо он прекрасно знал, что на вопрос об антисемитизме руководители могли кое-что еще и добавить: а Эренбург? а Пастернак? а Светлов? а Плисецкая? а Самосуд и Рейзен? а Дунаевский и Бондаревский? а Ромм и Роом? а Раневская и Райкин? а Драгунский и Крейзер? а Михаил Млечин и его блистательный сын Леонид?.. И так могли бы они акать до второго пришествия. Но и тогда не успели бы перечислить всех еврейского происхождения писателей, ученых, артистов, военных, обильно взысканных щедротами Советской власти…

Как ни увлекательны прогулки по оранжереям млечинской эрудиции, но меня и в этой его книге все-таки больше интересует тема армии и Великой Отечественной войны.

Вот она началась… Жуков писал в «Воспоминаниях», что вечером 21 июня начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М. А. Пуркаев доложил ему о немецком перебежчике, который говорил о готовности немецкой армии утром начать вторжение. Млечин уверяет, что Пуркаев звонил не 21-го, а «в десять минут четвертого утра 22 июня», т. е. когда немцы уже бомбили наши города. И вот, мол, в этот же день «без десяти девять вечера руководители Наркомата обороны вошли в кабинет Сталина». Как видим, проволынили и все это время уже полыхала война, а они неизвестно чем занимались и только теперь явились. И что же? «Сталин, нахмурившись (Млечин сам это видел), сказал: «Ну что, за разрешением на подпись пришли, что ли?» Какая подпись? Чья? Зачем?

И тут, говорит, «в половине двенадцатого ночи», естественно, того же 22 июня была составлена директива № 1…

Все это лютое невежество или сознательное вранье: известие о перебежчике Жуков получил, конечно же, 21-го, а не 22 июня, директива № 1 была составлена в ночь на 22-е, и ее «передача в округа была закончена в 00. 30 минут 22 июня» (Жуков, с. 234).

В 12 часов дня по радио выступил заместитель главы правительства и нарком иностранных дел В. М. Молотов. Млечин пишет: «Речь Молотову написал Вышинский». Откуда взял? А знать, мама сказала, она же доктор наук. «Речь была полна ненужных и неуместных оправданий и упреков (!) в адрес нацистской Германии. Люди в этот страшный час рассчитывали услышать другие слова». Какие другие? Молотов твердо и мужественно сказал именно то, что надо было сказать: «Наше дело правое. Враг будет разбит, победа будет за нами!» Народ и армия прошли всю войну именно с этими словами-клятвой… И вот так врет наш историк обо всей войне с первого дня до последнего.

Но если из речи Молотова он все-таки привел три абзаца, то из речи Сталина 3 июля — всего девять слов, которые назвал «чистой воды пропагандой». На самом деле никакой пропаганды не было, а был призыв к борьбе. Но почему вождь народа в трудный час не мог прибегнуть и к пропаганде, и к агитации? Ведь это оружие, притом сильнейшее. А разве не пропагандой в оправдание агрессии была лживая декларация Гитлера 22 июня? Целиком! А разве вся необъятная писанина Млечина это не пропаганда? Разумеется, только не чистой воды, а в интересах врагов. Пишет: «Я всегда с изумлением читаю рассказы об агентах влияния». Будучи сам именно таким агентом, он еще изумляется!

На вопрос, что значит действовать по-советски, этот бездельник и невежда отвечает: «Действовать из рук вон плохо». Плохо Советская власть в кратчайший срок ликвидировала неграмотность в стране, где были неграмотны три четверти населения. Очень плохо за 15–20 лет Советская власть под руководством коммунистов вывела отсталую страну на второе место в мире по промышленному развитию. Отвратительно в мае 1945-го Красная Армия водрузила знамя Победы над Берлином. Безобразно за пять лет советские люди ликвидировали военную разруху. Позорно первыми в мире послали в космос человека. Бездарно создали лучшую в мире систему образования… Кто так может думать? Агент вражеского влияния, антисоветчик и русофоб.

«Все пропагандистские ведомства Германии, — пишет агент, — трудились над созданием отвратительного образа России и русских». Эти ведомства в сорок пятом году были ликвидированы, а их агенты работают до сих пор.

И не надо удивляться тому, что если покойный «Гиммлер называл генерала Власова «свиньей и изменником», то здравствующий Млечин признается: «соблазн поменять оценку на противоположную: вместо Власова-предателя появился Власов-патриот, борец против сталинского режима. А и действительно — чем Сталин лучше Гитлера?» Словом, не свинья и предатель, а сущий ангел и патриот. Кто же тут выглядит приличней — фашист Гиммлер или демократ Млечин?

Война идет. И вот какую картину рисует летописец дальше: «Катастрофа Красной Армии летом сорок первого года»… «Разгром Красной Армии летом сорок первого»… «полный разгром Красной Армии»… «сопротивляться было некому» и т. п. То же самое — какой трогательный консенсус! — тем летом говорили в Берлине. Уже 30 июня многоумный начальник Генштаба генерал-полковник Гальдер заявил на официальном праздновании дня своего рождения в присутствии Гитлера: «Русские потерпели поражение в течение первых же восьми дней». А 3 июля, не поумнев, записал в дневнике: «Можно уверенно сказать, что кампания против России выиграна в две недели». На другой день, 4 июля, сам Гитлер сказал: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически он войну уже проиграл». В те дни ликовал и бесновался Геббельс… Что ж, а ведь их можно и понять, даже пожалеть. Они не знали, что крупные поражения терпят лишь войска приграничных военных округов, а не Красная Армия в целом, они не могли предвидеть, чем обернутся их победы и чем все кончится через четыре года в Берлине. В конце войны Гитлер признался: «Распахнув дверь, мы не знали, что за порогом». Но наш-то историк знает это и все-таки неутомимо строчит о разгроме всей Красной Армии: «Танковые колонны катились по дорогам России и Украины. Немецкие генералы прикидывали, сколько им осталось до Москвы».

А что в Москве? В Москве, говорит, «ждали прихода немцев». Что значит ждали, как ждали? С цветами, что ли? Тут автор ссылается на «Мемуары» Эммы Герштейн (М., 1998), получившие премию «Антибукер». Еще бы!.. Та уверяла, что тогда в женских парикмахерских не хватало мест для клиенток: «Немцы идут — надо прически делать» (с. 303). Ждали…

Я знал Эмму Григорьевну, она жила со мной в одном подъезде этажом ниже. Была очень стара и последние годы уже не вставала с постели. Огромная, тяжелая, она иногда сваливалась на пол. Тогда за мной прибегала ее молодая наперсница, и нам приходилось в четыре руки втаскивать старушку обратно.

Когда вышли «Мемуары», ей было уже 95 лет. Видимо, именно возрастом объясняется тот печальный факт, что в книге много сомнительного, недостоверного и просто несуразного. Так, злоупотребляя своим долголетием, автор явно сводила какие-то счеты с несчастной Надеждой Мандельштам, уже давно умершей. Сколько совершенно недоступных проверке гадостей наговорила о ней: и бисексуалка, и развратница, и лгунья… Уверяет даже, что Мандельштамы пытались вовлечь ее в свои безумные сексуальные забавы. Поди проверь! Все современники умерли. Поэтому приведу образчик того, когда мемуаристка сама не понимала, что пишет.

На 14 странице она гвоздит сталинскую эпоху за понижение в должности ее отца: был главным врачом больницы, а в 1929 году стал только заведующим отделения. Почему? А лишь потому, говорит, что беспартийный. Мы, конечно, сочувствуем, хотя и помним, что тогда же, в 1928 году беспартийного царского полковника Б. М. Шапошникова назначили даже не главным врачом, а начальником Генерального штаба Красной Армии. Но читаем дальше и на странице 244 с радостью узнаем, что папа Герштейн был уж такой партийный, что дальше некуда — член ЦК да еще, кажется, с 1918 года! Значит, старушка говорила неправду, что его понизили в должности по причине беспартийности. Тогда за что же? Молчит… Но на странице 261 папа снова предстает как беспартийный страдалец тоталитаризма! Что такое? Однако на странице 352 новый удар: «Когда в 1942 году папу выводили из состава ЦК…» Хоть стой, хоть падай!

Если старушка по столь важному вопросу несла ахинею о родном папочке, то, как можно верить тому, что она написала о Мандельштамах, Ахматовой, Пастернаке и об очередях в дамских парикмахерских летом сорок первого года. В нашем доме, где жила и Э. Герштейн, когда писала воспоминания, на первом этаже и теперь находится парикмахерская. И я не исключаю, что, однажды увидев там очередь, Эмма Григорьевна мысленно перенесла это в сорок первый год.

В огромном многомиллионном городе, конечно, могло оказаться несколько сот или даже тысяч человек, которые с нетерпением ждали прихода немцев. Вон же покойный писатель Виктор Некрасов, Сталинский лауреат, укатив за границу, в 1981 году заявил в «Русской мысли»: «Дело наше (в Отечественной войне) оказалось неправое». Ему вторит другой покойник, которому Ельцин уже поставил памятник, — Булат Окуджава: «Ведь на фронте я, по существу, защищал сталинизм… Я виноват!» Тут и благополучно здравствующий поныне критик Эмиль Кардин, воспитанник Военно-политической академии, член КПСС с 1943 года, отставной майор: «Не за такое уж «правое дело» велась война». В этом духе высказался также Григорий Бакланов. И опять голос с того света. Юрий Нагибин, кавалер ордена Октябрьской революции…

К слову сказать, некоторые названные здесь литераторы опять же евреи. И вот представьте себе, они ждали или теперь сожалеют, что воевали за неправое дело. А ведь их бы в первую очередь затолкали в душегубку, ибо приказ Гитлера, уверенного в захвате Москвы, гласил: из русской столицы ни один человек не должен уйти живым. Но поскольку Кардин когда-то написал погромную статью о Нагибине, а тот в своих воспоминаниях обозвал критика «платяной вошью», то, вероятно, они схватились бы у входа в душегубку, проталкивая друг друга впереди себя.

Нагибин однажды записал в «Дневнике»: «Я по натуре — типичный паразит» (М., 1996. С. 76). Кто оспорит — Рекемчук? Правда, тут же добавил о своей натуре в целом: «я не настоящий». Во многом — да, но паразит — истинный. Это он доказал всей своей жизнью. И как истинный паразит был ловок и пронырлив, бесстыж и лжив. За две недели до смерти, постигшей его 16 июня 1994 года, в предисловии к «Дневнику» писал: «До восемьдесят пятого года, когда началась перестройка, я жил вне общественной, социальной, политической жизни из соображений гигиены. По той же причине я, как мог, избегал литературной среды» (с. 6). Я, дескать, такой чистенький, а кругом, в том числе в Союзе писателей, одни чумазые. Вы подумайте: «как мог, избегал». Мог он избежать членства в Правлении Союза писателей России? Разумеется. Надо было взять самоотвод, и все. А он 16 лет членствовал, да еще одновременно 10 лет был членом Правления СП СССР. И это — вне общественной жизни? Мог не входить в редколлегию журнала «Знамя»? Запросто. Не тянули же его туда канатом. А он, будучи бинарным членом Правлений двух Союзов писателей, одновременно те же 10 лет состоял и в редколлегии «Знамени». Мог избежать членства в редколлегиях многих других журналов и газет — «Нашего современника», «Литературных новостей», «Книжного обозрения», «Кольца А»… Да о чем речь! А ведь это все проклятая литературная среда, презренная общественная жизнь..

Мало того, при таком-то отвращении к чумазым и вонючим ведь мог и в Союз писателей не вступать, как совсем по другим соображениям не вступил, например, умерший недавно Владимир Богомолов, талантливый рассказчик и романист. А его после появления пронзительного рассказа «Иван» даже приглашал, зазывал С. С. Смирнов, тогдашний первый секретарь Московского отделения СП. А этот в двадцать лет, еще не имея ни одной книги, с проворством юного паразита уже пролез в Союз писателей и тотчас помчался в его лучший Дом творчества в Коктебеле…

Ждал, ждал Нагибин прихода немцев в Москву и не дождался, а в 42-м году его забрали в армию. Ну, оказался не в пехоте, конечно, не в танковых войсках, а стал из соображений гигиены инструктором политотдела Волховского фронта, затем — старшим инструктором. Как Лев Копелев, например. Так дослужился до капитана. При этом во время войны у него, тогда мало известного литератора, то и дело выходили книги, иной год — до четырех к ряду: «Человек с фронта» (1943), «Большое сердце» (1944), «Гвардейцы на Днепре» (1944), «Две силы» (1944), «Ценою жизни» (1944), «Дважды рожденный» (1945), «Слава Николая Чистова» (1945)… Как можно видеть даже по заглавиям, книги были сильно патриотические. А по их обилию не трудно догадаться и о том, что за служба была у Нагибина в этом самом политуправлении, за что получал там звания и ордена. А после войны он, ругавший позже Гитлера за невзятие Москвы, не постеснялся получить еще и медаль «За победу над Германией». Вот такие, именно такие и ждали немцев…

Но вернемся к Млечину, к его источникам. Он обильно цитирует дневниковые записи 41 года о положении в Москве и в стране профессора JI. И. Тимофеева: «15 октября. Настроение подавленное… Говорят, наутро после вступления немцев Киев уже имел новое правительство, в котором оказались и члены Верховного Совета. Вероятно, то же будет и в Москве… Оборону Москвы поручили Штерну.

16 октября. Итак, крах. Говорят, по радио объявлено, что фронт прорван… Говорят, что выступила Япония… Резко враждебное отношение к старому режиму». «17 октября. Население не скрывает своего враждебного и презрительного отношения к руководителям… Говорят, что Сталин улетел из Москвы… Говорят, что Тимошенко в плену, Буденный ранен, а Ворошилов убит» (с. 656) и т. д.

Наш аналитик восхищен воспоминаниями Тимофеева. Он и не задумался, почему, чуть не каждая фраза начинается в дневнике со слова «говорят». Я хорошо знал профессора в студенческую пору и позже. Он жил во дворе дома Герцена, где давно уже находится Литературный институт, в правом флигеле, и работал в институте. Я бывал у него и во флигеле и в полученной позже прекрасной квартире на Ново-Песчаной, когда профессор стал уже членкором Академии Наук. В институте он руководил творческим семинаром, который я посещал, а потом был моим научным руководителем в аспирантуре.

Так вот, видимо, с детства Тимофеев был калекой. Его тонкие скрюченные ноги зимой и летом мы видели в валенках, он не мог стоять и передвигаться без костылей и почти не выходил из дома, путешествие от флигеля до Литинститута представляло для него непростую задачу. Отсюда в его дневнике и бесконечные «говорят», ибо своими глазами он ничего видеть в Москве не мог. Но и дошедшие до него слухи о Японии, о «новом правительстве» в Киеве, о настроении москвичей, о Сталине, Штерне, Тимошенко, Буденном, Ворошилове — все оказались вздором. Я уж не говорю о слухе, согласно которому Тимофеев должен был стать членом гитлеровского правительства России…

Вот каковы так восхищающие нашего сочинителя источники познания истории. И, начитавшись Герштейн и Тимофеева, он продолжает живописать положение Москвы: «Танковая армия Гудериана дошла осенью сорок первого года до окраин Москвы». До каких окраин, чучело? Гудериан и не был под Москвой. Его танковую армию в декабре сорок первого так потрепали под Тулой, что в числе других 35-ти генералов Гитлер намахал его с фронта к чертям собачьим и отправил в запас, где он и просидел до марта сорок третьего, на советско-германском фронте он уже не показывался.

Господи, да что ж это такое? Путает патрон и пулю, не знает ни того, где воевал Рокоссовский, ни того, где Гудериан, а накатал 800 страниц о войне, о судьбе армии!

— Хорошо, — может ответить Млечин, — с Гудерианом и с Рокоссовским я наврал, но ведь другие «немецкие войска слишком быстро летом дошли до Москвы».

Смотрите, как он торопится за фашистов: летом! Это Наполеон со своей пехтурой да конной тягой летом-то в самом конце, точнее, в начале осени добрался до Москвы. А гитлеровский фельдмаршал фон Бок с танками да авиацией, с многогрузными автомашинами да мощными тягачами, с радиосвязью да воздушными десантами, со всей суперсовременной техникой, — Бок-то ближе всего подполз к нашей Белокаменной только в начале декабря, т. е. на три месяца позже Наполеона. На три! А ведь начали вторжение с одной позиции да еще немцы-то на два дня раньше — 22 июня, а французы — 24-го. Ну и вдобавок вот какая деталь: Наполеон-то Москву захватил, а гитлеровцы, подышав живительным подмосковным воздухом, 5-го декабря вдарились от Москвы драпать.

Так где же немцы четверть года прохлаждались? А Смоленское сражение? Наш ученый пишет, что оно «продолжалось с 10 по 30 июля». Очередное вранье на голубом глазу. На самом деле с 10 июля по 10 сентября. В три раза урезал! Так всегда врет против нашей армии в пользу фашистской. А ведь это сражение сыграло великую роль: здесь на главном стратегическом направлении немцы впервые за все время их агрессий с сентября 1939 года вынуждены были перейти к обороне.

Тут же и еще загадочный пример: за помянутые им три недели боев немцы потеряли будто бы 50 тысяч человек, 220 танков, 1000 орудий, 150 самолетов, а наши потери — более 500 тысяч человек, около 2000 танков, более 14 тысяч орудий, 2300 самолетов. Так почему же при таких небольших потерях немцы перешли к обороне, и почему при таких грандиозных потерях Красной Армии они к радости Нагибина не поперли дальше на Москву. По советским данным, уже к 23 июля танковые и моторизованные соединения немцев потеряли почти половину, а пехотные — почти треть состава (ВОВ 1941–1945. С. 659). С какой стати я буду верить твоим, а не своим советским данным?

Тем более, что автор сперва уверяет, что «советская авиация перестала существовать в первые дни войны». Вообще перестала, уничтожена. Но через несколько страниц извещает, что «к 10 июля (т. е. к началу Смоленского сражения) у нас на всех (!) фронтах осталось 2516 машин». Выходит, совсем не перестала существовать. Значит, опять врал? Вот неутомимость! Ведь названная цифра все-таки не пустяк. Но это, как сказано, на всех фронтах — от Карельского и Северного до Южного и Закавказского. Допустим, на Западном фронте, как на самом важном, была половина всей авиации — около 1500 машин, пусть даже еще больше — 2000. Это, конечно, невероятное допущение, и едва ли даже Млечин с ним согласится, ибо, по его данным, к 1 июля на Западном фронте было всего лишь 120 исправных самолетов. Не могло же их количество возрасти за считанные дни в 10–15 раз. Ну а теперь-то мы от него слышим, что в ходе Смоленского сражения было уничтожено не 120, и не 1500, не 2000, а 2300 наших машин, т. е. гораздо больше, чем могло быть в реальности. Да откуда же они взялись? Ваккаус нам нарожал?.. А вот еще грандиозней обобщение: «266 дивизий сгорели (!) в пламени первых месяцев». Очухайся, их опять-таки и всего-то на западе столько не было.

Но если так, то объясни же, наконец, Нестор, почему при столь великих немецких победах и таких наших потерях они не захватили ни Москву, ни Ленинград. Ах, восклицает Нестор, вы ничего не смыслите в арийской душе! «Немцы могли войти (!) в Москву, но не хотели…» Вы подумайте! В Вену и Прагу могли и «вошли», в разбомбленную Варшаву могли и вломились, в Копенгаген и Осло влезли, в Антверпен и Брюссель ворвались, в Париж и Белград приперлись, а к Москве подошли на тридцать верст, понюхали и повернули обратно. Да почему же? Ответ, до которого и Геббельс не додумался бы: «Они не хотели рисковать, они действовали по науке». Интересно! Напасть, начать войну, — на этот огромный риск пошли, а тут вдруг не захотели. Да и что ж это за наука, по которой можно было захватить десяток европейских столиц, но полагалось драпать от Москвы?

Никто, конечно, не собирается отрицать, что ив 1941 ив 1942 годах Красную Армию постигли очень крупные неудачи, в результате коих немцы дошли до Москвы, а на другой год — до Волги. В чем причина этого? Млечин видит ее, главным образом, в предвоенных репрессиях. Конечно, это сыграло свою роль. Но он уверяет, что если бы их не было, то вообще не было бы войны с ее огромными неудачами и потерями первых лет. Гитлер, дескать, побоялся бы напасть. А тут, говорит, дело дошло до того, что дивизиями командовали капитаны. Очень интересно. Но мы слышим это уже лет пятнадцать, и за все время никто не назвал ни одной дивизии, ни одного капитана. В чем дело? И вот же не было никаких репрессий в Польше, во Франции, в Англии… А Гитлер не только не побоялся напасть, но и разнес в прах войска этих держав в считанные дни и недели, Польшу — даже без мобилизации, т. е. с армией мирного времени. С другой стороны, генерал-полковник Гальдер, как начальник Генштаба вермахта знавший положение в своей армии несколько лучше, чем Млечин и Наумов, уже 23 ноября 1941 года был крайне озабочен тем, что «полками стали командовать обер-лейтенанты, а батальонами — младшие офицеры», т. е. сержанты. А ведь и в вермахте не было никаких репрессий.

Но сочинитель все свое: «Генералов так долго учили не проявлять инициативы, что в страхе нарушить или не выполнить приказ они терялись в горячке боя… Иона Эммануилович Якир, будь он жив, никогда не позволил бы себе так растеряться. Под его командованием войска сражались бы иначе. Но Якир был расстрелян».

Во-первых, дружок, в свое время даже из «Нового времени» тебя выставили бы, вздумай ты «нарушить приказ» и напечатай там антисоветскую статейку. Как и сейчас вышибут с телевидения, если вдруг опять «в нарушение приказа» взбредет в голову говорить правду о Советской эпохе и о нынешней власти. Даже Солженицына, любимца двух президентов, едва он вякнул что-то по телевидению против режима, тотчас прихлопнули. Увы, так было, так и есть. Поэтому не вздумай откапывать свой партбилет, зарытый у тещи на даче, и потрясать им с экрана. А уж в душе военнослужащего-то трепет перед нарушением или невыполнением приказа должен быть всегда, ибо армия живет по приказам.

А что касается спасителя Якира, то ведь это всего лишь благостная гипотеза. «Тремя военными округами, на которые пришелся немецкий удар, командовали неопытные генералы, которые даже не успели освоиться на своих должностях». А вот, мол, Якир был ужас какой многоопытный, мужественный и расторопный.

На самом деле сын кишиневского провизора Иона Эммануилович Якир в Первой мировой не участвовал и никакого военного образования не имел, а большую часть Гражданской пребывал не на командных должностях: комиссар бригады, начальник политотдела, комиссар дивизии, комиссар корпуса, член Реввоенсовета армии… На командных должностях да еще начальником Управления военно-учебных заведений оказался уже в мирное время. Совсем не о твердости характера и мужестве говорят и письма Якира, с которыми он обратился к Сталину и Ворошилову 9 июня 1937 года, — в день, когда закончилось следствие по делу о военном заговоре во главе с Тухачевским. Эти письма опубликованы в книге В. Лескова «Сталин и заговор Тухачевского» (М. 2003. С. 162). Автор книги отметил, что КГБ представило это письмо делегатам XXII съезда с такими изъятиями, в таком препарированном виде, что оно превращалось в документ полной невиновности Якира. Наш беспорочный Млечин, не ставя под сомнение достоверность письма Якира, даже назвав «явно искренним», тоже опубликовал его, но при этом, как опытный шулер, далеко и явно превзошел КГБ. Вот его публикация.

«Родной, близкий товарищ Сталин!

Я смею так к Вам обратиться, ибо я все сказал, и мне кажется, что я честный и преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководства. Я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с горячей верой в победу коммунизма» (с. 189).

А вот этот текст после слов «на виду партии и ее руководства: «— «потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства. Следствие закончено. Я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства. Теперь я честен каждым своим словом», — этот текст шельмец выбросил. Какова работа? Хоть сейчас сажай на место Зурабова или Вешнякова. Не осталось ни малейшего намека на признание своей вины.

Для полноты картины сопоставим Якира с «неопытным» генералом армии Д. Г. Павловым, командующим Западным фронтом. Он, в отличие от Якира, воевал еще в Первую мировую. А в Гражданскую дошел до должности помощника командира полка. Затем, опять же в отличие от Якира, окончил Военную академию им. Фрунзе и академические курсы при Военно-технической академии. Позже участвовал и в Гражданской войне в Испании, за что был удостоен звания Героя Советского Союза, и в боях на Халхин-Голе, и в Финской, после которой получил высшее генеральское звание и был назначен командовать Западным округом. Вот такой «неопытный».

Столь же нелепо говорить, что Павлов «даже не успел освоиться» в новой должности командующего округом. К началу войны он пребывал на этой должности уже целый год. В такое время! И это же армия, а не кондитерская фабрика. К тому же Павлов еще в 1931 году здесь, в Белорусском военном округе, командовал механизированным полком, а в 1934–1936 годы тут же — механизированной бригадой. Так что в целом он служил в этом округе лет 5–6 и имел возможность досконально изучить будущий театр военных действий. Но, увы, вечером 21 июня за несколько часов до нападения его больше интересовал другой театр — МХАТ, приехавший на гастроли в Минск. Павлов приказал поставить недалеко от своей ложи в Доме офицеров аппарат ВЧ, и, делая вид, что находится в штабе округа, оттуда со спектакля отвечал на вызовы Генштаба, уверяя, что все спокойно, или, как сказал бы Путин, когда пылал Манеж, «ситуация под контролем». Вот это — преступная безответственность, легкомыслие, а вовсе не недостаток опыта, образования, времени для освоения должности, а отсюда и растерянность командующего были важной причиной разгрома Западного фронта. Именно за это генерал и понес суровое наказание. Но все-таки он не писал таких, как Якир, писем Сталину. Мало того, подписывая протокол допроса, он на нем добавил: «Признаю себя виновным в поражении, но в заговоре не участвовал» (И. Залесский. И. В. Сталин и коварство его противников. Кн. 2. Минск. 2002. С. 159). А его пытались обвинить и в заговоре. Есть сведения, что Сталин сам отмел это как чушь.

«— Ладно, — вдруг опять согласится Млечин. — Промахнулся я и с Якиром. Но Тухачевский! Уж этот непременно спас бы родину…» Хотя, говорит, «есть люди, которые и по сей день считают, что маршала наказали не зря, что он действительно был врагом — готовил государственный переворот».

Знаток вопроса Млечин пишет, что арестованный в мае 1937 года Тухачевский «упорно (!) отрицал какую-либо свою вину в измене или в каком-либо другом преступлении. Не дали результата длительные (!) допросы. Он все (!) время твердил одно (!) — ни в чем не виноват». А вот что писал сам Тухачевский: «Будучи арестован 22-го мая (в Куйбышеве), прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26-го мая, заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его» (Военно-исторический журнал № 891, с. 44. Фотокопия рукописи).

И это на четвертый день ареста, после одного допроса и очной ставки с уличавшими его комкорами Фельдманом, Примаковым и Путной, на другой день пребывания на Лубянке. Где же «упорно отрицал»? Где же «длительные допросы»?

Дальше: «Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа». Где же «твердил одно — не виноват»?

Дальше: «Основание заговора относится к 1932-му году. Участие в нем принимали: Фельдман, Алафузов, Примаков, Путна и др., о чем я расскажу подробно дополнительно».

Млечин старается, как может: «Сталин сказал Ежову:

— Тухачевского надо заставить говорить все и раскрыть его связи. Не может быть, чтобы он действовал один…

Слова вождя были восприняты, как разрешение бить Тухачевского. Видимо, поэтому 26 мая он и подписал, что от него требовали». Откуда, спрашивается, прозорливцу известно, и что сказал Сталин наедине Ежову, и как тот понял его слова, и что Тухачевского били? К тому же ведь сам уверяет: «Командиров высшего звена не пытали. С высокопоставленными арестованными велись особые беседы…» Все четверо, названных выше, высокопоставленными и были.

Кроме того, Сталин уже знал, что Тухачевский, конечно же, был не один, ибо комкоров Примакова и Путну арестовали еще в августе 36-го года, и они девять месяцев молчали, но в середине мая, наконец, раскололись и назвали Тухачевского. Тогда арестовали и его.

Но самое-то большое жульничество Млечина состоит здесь в том, что он ни словом не упомянул, замолчал, причем в двух книгах, в которых пишет об этом, убийственный документ — собственноручно написанную Тухачевским записку на 143 страницах с изложением возможного хода войны с Германией и действий заговорщиков как до этого, так и в случае войны. И записка эта на таком высоком уровне военных знаний, в частности, особенностей возможного театра военных действий, что никакой следователь надиктовать ее не мог. Этот документ также опубликован в указанном номере «Военно-исторического журнала» и в следующем.

Не так давно не кто-нибудь, а член ЦК КПРФ Степан Ба-цанов, не где-нибудь, а на страницах «Правды» вслед за Яковлевым и Млечиным целиком оправдал Тухачевского и пропел ему хвалу. Оправдал магическим методом аналогии: вот, мол, в 1916 году по обвинению в шпионаже в пользу Германии был репрессирован начальник Генштаба, а потом военный министр В. А. Сухомлинов, а он ни в чем не виноват. Значит, ни в чем не виноват был и начальник Генштаба, а потом заместитель наркома обороны Тухачевский, которого «так же безосновательно» обвинили в шпионаже в пользу Германии. Мило, правда?.. Не будем здесь углубляться в историю Сухомлинова, заметим лишь, что его сняли с должности и арестовали еще в 1915 году, а в 1916-м приговорили к пожизненному заключению, но в 1918-м Советская власть освободила его по старости (70 лет), и он укатил в эмиграцию, где написал мемуары и умер в 1926 году.

А расхвалил автор «Правды» Тухачевского как стратега будущей войны посредством противопоставления ретрограду Ворошилову: «Чья точка зрения победила — донецкого слесаря с домашним образованием или потомственного дворянина, выпускника кадетского корпуса и юнкерского училища, гвардии поручика?» (Правда, 5 сент. 2003). Автор, так сказать, рабоче-крестьянской «Правды», разумеется, на стороне потомственного дворянина.

Но вот что выясняется при чтении помянутого «стратегического анализа», дотошно сделанного тогда Тухачевским на 143 страницах. При всей широте его военных познаний, о чем должны были свидетельствовать не только ссылки на Фридриха Второго, Клаузевица и Мольтке, маршал не смог предугадать характера будущей войны.

Прежде всего, он полагал, что «вряд ли можно допустить, чтобы Гитлер мог надеяться на разгром СССР». Но мы знаем, что он не только надеялся, а был уверен. Далее еще категоричней: «Я считаю задачу разгрома СССР с походом на Москву совершенно фантастической». И эту задачу, дескать, агрессор не мог ставить. А какую же поставит? «Максимум, на что Гитлер может надеяться, это на отторжение от СССР отдельных территорий», и то лишь в том случае, если СССР придется воевать на два фронта: на западе и на Дальнем Востоке.

А что оказалось в действительности? Гитлера не прельщали «отдельные территории», он ставил целью не только полный разгром СССР, но и уничтожение России как государства.

Тухачевский был уверен также, что Германия будет воевать против нас в союзе с Польшей, и все время писал о германо-польских, даже польско-германских силах и польско-германском командовании, а Чехословакия, дескать, может выступить на нашей стороне. Увы, к июню 1941 года и Чехословакия и Польша уже давно были под пятой Германии.

Тухачевский доказывал, что главный удар вражеских сил будет нанесен не на центральном направлении Минск — Москва, а на украинском. Увы…

Затем он считал, что «захват Ленинграда, Ленинградской и Калининской областей» не заинтересует польско-германское командование. Мы знаем, что и тут все произошло с точностью до наоборот.

Наконец, исходя из опыта Первой мировой, Тухачевский считал, что в новой войне будут широко применяться БОВ (боевые отравляющие вещества). Слава богу, он ошибся и в этом. Имели место со стороны немцев лишь отдельные эпизоды.

С. Бацанов внушает читателям «Правды», что «Ворошилов обещал воевать малой кровью на чужой территории, а Тухаческий предрекал тяжелую борьбу с глубокими ударами механизированных войск противника». Но вот что писал не Ворошилов, а Тухачевский: «Рассмотрим западные наши границы и западные театры войны, исходя из политической задачи «бить врага на его территории». И все время говорит о наших «армиях вторжения», об «операциях вторжения, которые сразу же переносят военные действия на территорию врага».

Не Ворошилов, а Тухачевский рассчитывал, что «силы Белорусского фронта форсируют Неман у Гродно и южнее», что они будут решать «задачу поражения польско-германских сил в глубине польской территории». Тут можно лишь напомнить, что немцы захватили Гродно на второй день войны. А стратег полагал, что не только Белорусский фронт, но и Украинский имеет «удобства глубокого наступления»: «Обратимся теперь к рассмотрению условий наступления наших армий на Украинском фронте».

Не слесарь Ворошилов, а дворянин Тухачевский внушал, что наша армия вторжения должна продвигаться «в глубину Польши, чтобы бить противника на его территории… Первые крупные сражения произойдут на польской территории». И рисовал картину «решающего столкновения в центре Польши». Характерна и такая дворянская мысль: «Если война вспыхнет неожиданно и поляки не будут иметь предмобилизационного периода, то действия наших армий вторжения будут носить еще более решительный характер». Наконец: «В результате операций вторжения в соответствии с нашим оперативным планом мне кажется весьма вероятным, что линия польско-германского развертывания будет оттеснена на рубеж Гродно — Слоним — Лунинец — Львов». И все это, повторяю, в начале войны. Как уже сказано, Гродно немцы захватили 23 июня, Слоним — 26-го, Лунинец — 10 июля, Львов — 30 июня…

Как видите, тов. Бацанов, Тухачевский предрекал тяжелую борьбу с глубокими ударами противника не нам, а немцам.

Но для нас в данном случае гораздо важнее этих фантазий на тему будущей войны такие вот признания Тухачевского: «Каковы же были основные вредительские мероприятия, разработанные центром антисоветского военно-троцкистского заговора, которые должны были использовать наши затруднения с целью поражения наших красных армий?» (ВИЖ № 91, с. 62). И в записке конкретно названы многие из этих «основных мероприятий» и лица, которым они поручались.

Например: «Необходимо отметить в первую очередь ту задержку, которую организационный отдел Генштаба (Алафузов) осуществил в вопросе увеличения числа стрелковых дивизий… Такая же опасная задержка проведена в вопросе широкого развертывания артиллерийского и танкового резерва Главного командования» (Там же. С. 59).

Еще: «Изучив условия возможного развертывания операций немцев и поляков против БВО и КВО во время апрельской военно-стратегической игры 1936 года и получив незадолго до этого директиву Троцкого и установку Генштаба через генерала Рундштедта на поражение на украинском театре военных действий, я обсудил все эти вопросы сейчас же после игры с Якиром и Уборевичем». Вы слышите, Млечин, с вашим кумиром Ионой Эммануиловичем из Кишинева «было решено оставить в силе действующий оперативный план, который заведомо был не обеспечен необходимыми силами» (Там же. С. 58, 62).

Дальше: «Я предложил Якиру облегчить немцам задачу путем сдачи Летичевского укрепленного района, комендантом которого был участник заговора Саблин… Вместе с тем я считал, что если подготовить подрыв мостов на Березине и Днепре, то задача поражения будет выполнена еще более решительно. Уборевич и Аппога получили задание иметь на время войны в своих железнодорожных частях диверсионные группы подрывников» (Там же. С. 58). Это написано, повторяю, рукой Тухачевского и в его стиле на другой день после первого допроса.

Дальше: «Уборевич и Якир должны были в течение лета разработать через штабы БВО и КВО практические мероприятия, вытекающие из этих установок» (Там же. С. 63).

Еще: «Дальним Востоком специально занимался Гамарник… Путна и Горбачев в их бытность на Дальнем Востоке стремились дезорганизовать систему управления ОКДВА (Особой Краснознаменной дальневосточной армии). В дальнейшем эту работу проводил Лапин» (Там же). И так далее.

И никаких доказательств, что все это было написано под давлением, не существует…

Вот и представьте, читатель: июнь 41 года, Тухачевский — нарком обороны или Верховный главнокомандующий, Якир — командующий Белорусским фронтом, Уборевич — Украинским…

4 июля 1937 года на расширенном заведении Военного совета Сталин сказал: «Вижу на ваших лицах мрачность и некоторую растерянность. Понимаю, очень тяжело слышать такие обвинения в адрес людей, с которыми мы десятки лет работали рука об руку и которые теперь оказались изменниками Родины. Явление это неприятное, но вполне закономерное. В самом деле, почему иностранные разведки должны интересоваться областью сельского хозяйства, состоянием транспорта, промышленности и оставить в стороне Красную Армию? Наоборот, иностранные разведки всегда интересовались вооруженными силами нашей страны, засылали к нам шпионов и резидентов… Но как бы ни были опасны замыслы заговорщиков, они нами разоблачены вовремя». И напомнил слова Ленина: «Неприступные крепости легче всего берутся изнутри».

Юрий Мухин, дотошно исследовавший роль маршала Тухачевского, сравнил его с Егором Гайдаром, маршалом перестройки. Если бы замыслы и этого маршала были разоблачены вовремя! Увы… Вот и взяли нашу дотоле неприступную крепость изнутри…

Но что такое Млечин сам по себе, отдельно взятый? Инфузория. Однако со всем своим невежеством и клеветой он — само лицо нового ельцинско-путинского порядка в захваченной крепости. К тому же, это титан мысли по сравнению со всеми познерами, сванидзами, Сорокиными, Новодворскими, Жириновскими… В самом деле, никто же из них не накатал, как он, десятка два книг.

И тут было бы несправедливо умолчать о тех, кто помогает Млечину издавать и распространять его зловонные писания. Это прежде всего упоминавшийся директор издательства «Центр-полиграф» Д. Е. Усанов, ответственный редактор О. И. Лемехов, редакторы М. М. Подзорова, Ю. Н. Маслов, Ю. О. Бем художественный редактор Л. И. Витушкина, корректоры Е. Ю. Биткова, Т. В. Соловьева и О. А. Левина… Смотри-кось, вроде почти сплошь люди русские, и ни один не поперхнулся. Неужели ни у кого отец или дед не был солдатом или офицером Великой Отечественной?..

И ты, Путин, призываешь меня к единению с Млечиным, Наумовым и со всей предательской биомассой? Как сказал великий поэт:

Я лучше в баре б…ям буду

   подавать ананасную воду…

Леонид Млечин необычайно трудолюбив: когда он не говорит, то пишет, когда не пишет — говорит. И в речах, и в писаниях его всегда видна роковая страсть в двум главным темам: 1. Сталин 2. Евреи. Едва только дорвется до любой из них, как тотчас безумная страсть выходит на оперативный простор и все сметает по пути к новому пониманию истории и правды, совести и приличия.

Казалось бы, ну что может сказать о грандиозной и столь сложной фигуре Сталина, об остром и сложном еврейском вопросе человек, который не только вопиюще малограмотен, но и просто туп! Ведь часто, как мы видели, он явно не соображает, что пишет и о людях, и о событиях, и о времени. И это в любом из его писаний.

В двух книгах уверяет, например, что в ужасно секретной комнате ЦК партии хранился пакет с надписью «Вскрытию не подлежит». То есть никогда и никем. Если так, то зачем же его хранить? Разумнее просто уничтожить и освободить комнату. Не соображает.

Киров, говорит, «был в партии человеком малозначительным и в руководящее ядро не входил». С 1923 года — член ЦК, с 1926-го — первый секретарь Ленинградского горкома и обкома, с 1930-го — член Политбюро, близкий друг Сталина — «малозначительная фигура»! Да и сам Сталин в 1926 году «был еще не очень хорошо известен в народе».

Про Берию читаем: «Он — один из немногих, кто сумел пережить Сталина». Вот, мол, какой ловкач! Но Молотов, Маленков, Ворошилов, Каганович, Хрущев, Суслов, Булганин, Жуков, Рокоссовский и многие другие — ведь тоже сумели. Да еще как! Иные ловкачи пережили Сталина лет на 35–40. А Берия-то как раз лишь на несколько месяцев. Незнание таких фактов человеком, сочиняющим книги о Советском времени, о его политических деятелях, можно объяснить только выдающейся тупостью.

Молотов однажды в 1939 году сказал, что идеи невозможно убить силой оружия и бессмысленно против них вести войны. Млечин понял это как защиту фашизма и уж так взвился, так обрушился на покойника! Но ведь тот был прав. Идеи можно победить только идеями. Да, мы часто для простоты говорим, что в Отечественной войне разбили фашизм, но это весьма неточно. На самом деле мы разбили армию, которую фашизм бросил против нас. Но идеология фашизма жива до сих пор. Это подтвердили не столь давание выборы в Германии, где неофашистам удалось получить места в парламенте одной из земель. А что такое вся послевоенная политика США как не фашизм? Даже раньше: атомная бомбежка Хиросимы и Нагасаки, как и бомбежка Дрездена и Гамбурга, в результате которых погибли сотни тысяч мирных граждан, в том числе детей и женщин, — это фашизм.

Когда 5 марта 1946 года Черчилль вылез со своей известной речью в американском городе Фултоне, Сталин первым дал ее должную оценку: «Господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны. У него имеются друзья и в Соединенных Штатах.

Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира… По сути дела господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, — в противном случае неизбежна война».

Время внесло некоторые поправки: место Черчилля заняли президенты США, а роль фашистской расовой теории стали играть лозунги прав человека и демократии. Довольно скоро после речи Черчилля американцы заявили Северной Корее: «Признайте господство нашей демократии добровольно, и тогда все будет в порядке, — в противном случае неизбежна война». Корейцы отказались признать, и началась война, в которой американцам при содействии советской авиации и с Божьей помощью набили морду. Через несколько лет они то же самое заявили Вьетнаму, и опять услышали в ответ из уст Хо Ши Мина: «А по ха не хо?» И опять американцы полезли, и еще раз при содействии тех же небесных сил им расквасили рожу и выбросили за океан. И уже в нынешние дни все лезут и лезут они, навязывая другим свой тип демократии, в Югославию, в Афганистан, в Ирак… Они и тут получили бы новый Вьетнам, если бы в Кремле сидели настоящие мужики. Спрашивается, чем кровавый погром, устроенный ныне в Ираке, пристойней погрома, учиненного Гитлером в Польше? Да ничем! Более того, Гитлер смотрится здесь лучше: ведь все-таки Польша соседка Германии, и между двумя странами были взаимные претензии, счеты, обиды. А эти? Приперлись, как всегда, с другого бока планеты, предъявили свои наглые требования и начали громить. Что же это, как не фашизм? Иуда Кох и выблядок Попов Гаврила мечтают о такой участи и для России. А вы, Млечин, не потому ли отказываетесь признать разбой американцев фашизмом, что в нем нет юдофобии? Да ведь это в фашизме совсем не главное, как изображают иные говорящие евреи, а лишь подсобное…

К чужим ошибкам млекопитающийся от чужих сосцов Млечин весьма бдителен. Так, о книге американского журналиста М. Эбона «Маленков», вышедшей в 1953 году, пишет: «В этой книге множество ошибок. Автор почему-то считал, что Маленков был дважды женат… Эти ошибки естественны, ведь в те годы никакой информации получить было нельзя». Допустим. Но перед тобой-то, звездочет, открыты все архивы, и издательства хвастают, что твои «всегда яркие» книги написаны «на основе самых полных, подробных, рассекреченных ныне источников». И как в свете этого обстоятельства выглядят не факты семейной жизни политика, а, допустим, заявление, будто после войны Сталин предъявлял к Турции территориальные требования. Какие? Из какого рассекреченного источника это взято? А с другой стороны, говорит, наши союзники по антигитлеровской коалиции будто бы «требовали распустить колхозы, и Молотов с ними согласился». Откуда этот вздор? Ведь Молотов это не воспетый тобою американский холуй Ельцин, а тогдашние союзники, в отличие от нынешних друзей по борьбе с международным терроризмом, и подумать не смели вмешиваться в наши внутренние дела и что-то требовать от нас. Или вот: «В 1946 году посадили почти 10 тысяч председателей колхозов». Кто сказал? Что, они вместе с Молотовым поддерживали требование союзников? Но если посадили так много, назови хоть пяток. Молчание…

А с нашей стороны, уверяет аналитик, «выдвигалось обвинение американцев в том, что из их посольства на Манежной площади собирались обстрелять Кремль, когда там соберутся Сталин и другие». Круто! Но почему сами американцы молчали и молчат об этом ужасном обвинении? И не выполняет ли Млечин сейчас их задание? Неизвестно. Источник еще не рассекречен.

В самой Америке был позже такой случай. Советский дипломат Аркадий Шевченко, занимавший пост заместителя генерального секретаря ООН, запутался в своих грязных проделках и сбежал, попросил политического убежища. Мудрец размышляет: «Почему сбежал Шевченко? Скорее всего, ему очень понравился образ жизни заместителя генсека ООН и связанные с этим почет, привилегии, комфорт». Как понять мудреца? Он, что, думает, будто, став перебежчиком, Шевченко продолжал бы оставаться советским заместителем генсека ООН и сохранил бы так понравившийся ему образ жизни? Да, мудрец думает именно так. От перебежчиков переходит к разведчикам: «Советские разведчики старшего поколения с самого начала убедили себя в том, что США и Англия — опасный враг…». Да, убедили, но не сами себя, а США и Англия убедили их в этом. Мы ведь никогда не приходили на американскую или английскую землю с оружием в руках, а они на нашу — совсем недавно вместе с японцами да французами, чехами да румынами: кто в Архангельск, кто в Одессу, кто в Приморский край и Сибирь, а в XIX веке англичане с французами побывали еще со своими пушечками и в Крыму, да и в самой Москве погостили когда-то представители дву-надесяти языков Европы. А мы лишь один разочек побывали в Париже, да и то — в порядке ответного визита. К тому же США и признали-то Советский Союз только в 1933 году. Семнадцать лет затылок чесали. Это все от любви к нам?

Всей своей пылкой млечинской душой сочинитель всегда и в любом вопросе на стороне прекрасных западных демократий и против своей родины. Такова его позиция и в делах разведки. Ничуть не смущаясь, рассказывает, например, что в 1971 году по навету перебежчика Олега Лялина из Англии выслали 105 советских граждан. Это именно навет: если по широте души и допустить, что в Англии было столько наших разведчиков, то уж наверняка перебежчик не мог знать их всех. А в 1983 году такую же штуку проделали во Франции: выслали почти полсотни наших граждан. И что же, автор возмущен предательством соотечественника и бесцеремонностью властей этих стран? Ни звука негодования, ни слова протеста!

Но вот из СССР, обвинив в шпионаже, выслали какого-то Хайкина, пресс-атташе германского посольства. Тут Млечин бурно негодует, он уверен: «Хайкин не работал на разведку!.. И каково было Хайкину, по которому катком проехался мстительный КГБ». Вы только сопоставьте: там за здорово живешь выслали полторы сотни наших, и у него ни слова в их защиту, а здесь — один-единственный Хайкин, и он уже льет слезы о невинной жертве, раздавленной мстительным катком! Ничего себе месть: одно око за 150! И после этого говорит: «Я не знаю, что такое агент влияния».

Приводит одно место из воспоминаний Эренбурга. Тому наш посол в Германии Я. Суриц будто бы рассказывал, что Сталин еще в 1935 году однажды спросил его: «Скажите, а немецкие евреи действительно настроены антинационально?» Настроение немецких евреев той поры дело давнее и далекое, но вот настроение таких, как Млечин и Наумов, у всех перед глазами…

«Американская разведка, — просвещает нас дальше энциклопедист, — стала работать против Советского Союза уже после войны». Представьте, у него на сей раз и примерчик есть: «В 1945 году сбежал шифровальщик посольства СССР в Канаде И. Гузенко. Он передал канадской полиции (?) много секретных материалов. Канадцы были потрясены тем, что Советский Союз шпионил за своими союзниками». Во-первых, исследователю надо бы знать, что с такими делами идут не в полицию. Во-вторых, почему я должен верить, что канадцы были потрясены? В чем это выражалось? А вообще-то здесь перед нами в чистом виде полоумная бакатинщина. Подумал хоть бы о том, что было не 50–60 лет тому назад, а что сейчас творится у него под носом. Уж такие мы ныне друзья с американцами, уж так милуются наши президенты, тиская и похлопывая друг друга, к тому же и коммунисты у нас чуть ли не в подполье, и капитализм благоухает, однако чем совсем недавно занимался в нашей стране американец Эдмонд Поуп, которого поймали ведь не на том, что он воровал огурцы в чужом огороде? Каким образом нанес он нашей стране многомиллиардный ущерб? От скольких лет тюряги избавил его сердобольный товарищ Путин? Нет, не способен Млечин видеть даже те факты, что у него под носом. Он заявляет: «Сталин видел только то, что хотел видеть». Нет, милок, это не о Сталине, а о себе: хочу видеть американцев ангелами белокрылыми и вижу их такими; хочу видеть родину «империей зла» и вижу такой.

Не смея отрицать поразительные успехи советских разведчиков, Млечин уверяет, что это объясняется только их большим количеством. Увы, сударь, количество не всегда переходит в качество. Вот же сам-то накатал два десятка пузатых книг и что — чему-нибудь научился, стал приличным автором? Наоборот, при попустительстве безграмотных издателей, с каждой новой книгой нарастает лавина невежества, бездарности, скудоумия.

Да и откуда же взялось большое количество наших разведчиков, если «разведчик из советских граждан не мог занять заметное место в нацистской Германии, потому что его бы неминуемо разоблачили». Что, разве не советским гражданином, а французом был легендарный Николай Кузнецов, который работал не просто в Германии, а в расположении немецких войск, среди немецких военных, в обстановке повышенной бдительности. А кто был Абель — англичанин? Кто Маневич — швед? И потом, занимать «заметное место» разведчику вовсе не обязательно, скорее даже наоборот. Соображать надо!

Согласитесь, все-таки интересно, что такой вот человек мог написать еще и о евреях.

Перво-наперво он заявляет: «Власть требовала от евреев ассимиляции». Это кто же именно требовал — Свердлов? Троцкий? Каменев? Каганович? Литвинов? Ягода? Гамарник? Мехлис?.. Что, они требовали запретить еврею жениться на еврейке и принудительно выдавали евреек за русских? Уж не в приказном ли порядке еврейка Майя Плисецкая стала женой Родиона Щедрина? И, может быть, еврейский папочка Млечина в 1956 году женился на его еврейской мамочке тайно и плод своей любви они растили подпольно?

Но почему же названные руководители сами, нагло нарушая предписание власти, женились на еврейках? Да уж не во исполнение ли плана ассимиляции женилось на еврейках едва не большинство высших лиц страны — Бухарин, Рыков, Молотов, Ворошилов, Андреев, Куйбышев, Киров, Ежов и даже Поскребышев, секретарь Сталина? Вот у Иосифа Виссарионовича окруженьице-то было! Слово задушевное не с кем молвить. Ничего подобного немыслимо в правящей элите ни одной страны мира.

Увы, план поголовной ассимиляции евреев провалился. Удалось ассимилировать только мать Жириновского, выдав ее замуж за юриста. И евреи осмелели. Родилась идея создания Еврейской республики в Крыму. Млечин пишет: «У кого возникла «крымская идея», до сих пор неизвестно. Михоэлс и другие деятели Еврейского антифашистского комитета не считали возможным селиться в домах изгнанных оттуда татар». Такие они были благородные. Получив Крым, стали бы еще благородней.

Тут все вранье. Во-первых, давно известны авторы «крымской идеи». Это Михоэлс и его заместитель по ЕАК поэт Фефер, с которым во время войны он ездил в США агитировать американских евреев помочь нам деньгами. Будучи близко знакомы с Жемчужиной-Карповской, женой Молотова, они с ее помощью обратились с нему с этой сладкой идеей. Молотов ответил, что пусть они официально обратятся в Правительство. Те обратились. Но тут в дело вмешался тиран и по своей вечной тиранской привычке разбил прекрасную идею, как драгоценную вазу. И было это еще до того, как в мае 1944 года крымских татар выселили.

Переселение татар и некоторых других народностей Млечин изображает как самодурную акцию тирана: взбрело в голову — и выселил. При этом божится, что «погибло больше 130 тысяч человек. А кто выжил, находились на положении врагов народа».

Откуда эта цифра? Судя по всему, ее подарил профессор Наумов, такой же правдолюб. Ведь он вон какие картиночки малюет: «В нескольких районах стариков и женщин согнали в большие помещения, расстреляли и сожгли». Точно, как в «Архипелаге» Солженицына, но тот хоть признавался, что сам-то не видел. А этот словно сам присутствовал при этом и чудом спасся. Так назови, ученый тетерев, хоть один район, хоть одно село, хоть одно имя.

А вот я назову несколько цифр: во время немецкой оккупации Крыма татарские националисты сформировали 10 батальонов по 200–300 человек и 14 рот. Вместе с немцами они участвовали в карательных операциях, в которых были истреблены 86 тысяч мирных жителей и 47 тысяч военнопленных, а 85 тысяч угнано в Германию. Цифры эти из правительственного Сообщения ТАСС, опубликованного в «Правде» 24 июля 1987 года, когда «новое мышление» уже бушевало над страной, как тайфун «Иван Грозный» в сентябре этого года над Америкой.

А из документов того времени хлещет по вывеске профессора и его ученика Постановление ГКО, в котором говорилось, что спецпереселенцам разрешалось взять с собой личные вещи, одежду, бытовой инвентарь, посуду, продовольствие в количестве до 500 кг на семью (немцам Поволжья даже до тонны). На сданный скот, птицу, сельхозпродукцию выдавались обменные квитанции, по которым на месте прибытия предусматривалась равноценная компенсация. В пути переселенцы обеспечивались ежедневным горячим питанием, для чего Наркомторг был обязан выделить продукты. Для медицинского и санитарного обслуживания каждый эшелон сопровождали врач и две медсестры с соответствующим запасом медикаментов.

Постановление пространное, обстоятельное, с конкретным указанием, какое ведомство, кто лично за что отвечает: наркомзем (т. Бенедиктов), наркомзаг (т. Субботин), наркомздрав (т. Митерев) и т. д.

Еще приведу целиком один пункт: «4. Обязать сельхозбанк (т. Кравцова) выдавать спецпереселенцам, направляемым в Узбекскую ССР, ссуду на строительство домов и на хозяйственное обзаведение до 5000 с рассрочкой до 7 лет». Вот такие «враги народа». Постановление подписано Сталиным. И попробовал бы кто-нибудь не выполнить возложенную на него задачу.

20 мая 1944 года генералы Серов и Кобулов направили наркому внутренних дел доклад об окончании акции. В нем были и такие строки: «Всего за время операции изъято: минометов — 49, пулеметов — 622, автоматов — 724, винтовок — 9888, боеприпасов — 326 887 шт.

При проведении операции никакие эксцессы не имели места».

Тут вранья не могло быть, ибо это служебный деловой доклад для конкретных решений и дел.

Так же обстояло дело и с переселением немцев Поволжья.

Профессору Наумову можно посоветовать заняться изучением того, как обстояло дело с американскими гражданами японского происхождения, которых власти интернировали, как только в декабре 1941 года началась война с Японием. По имеющимся данным, они жили за колючей проволокой. Но с этой стороны Америка наших разоблачителей не интересует. Даже о самом жестоком преступлении американцев во Второй мировой войне Млечин лишь походя замечает: «Атомная бомбардировка Хиросимы была для Сталина неприятным сюрпризом». Только и всего. Больше ему ни до чего дела нет. И даже не упомянул о Нагасаки, мерзавец…

Итак, ассимиляция провалилась, прогрессивная «крымская идея» задушена тираном. Что же дальше? «Поднятая Сталиным на вершину партийной власти малограмотная и злобная шпана, — заявляет этот Аристотель, скрежеща зубами, — ощущала ненависть ко всем, кто был другим». Что ж, отчасти и верно. Например, какой злобой к патриотам была проникнута в свое время статья «Против антиисторизма» и нынешние сочинения цековской шпаны Яковлева.

Впрочем, это было позже. А тогда задумал Сталин депортировать всех евреев. Известно, пишет Млечин (кому известно?), что было составлено «Обращение во всем евреям Советского Союза», в котором говорилось — он цитирует — что ужасно, мол, провинились мы перед советским народом, «позор обрушился на голову евреев», и потому, дескать, «мы полностью одобряем справедливые меры партии и правительства, направленные на освоение евреями просторов Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера». Подумать только: недавно мечтали о Крыме, а теперь Сибири рады! Но все равно спасибо, мол, товарищу Сталину за высокое доверие. «Самоотверженным трудом евреи смогут доказать преданность Родине и великому, любимому товарищу Сталину».

Млечин уверяет, что «многие видные евреи подписали» это пламенное обращение, но кто именно, скрывает, подлец. Неужели Эренбург? Или Плисецкая? Или Райкин?.. Да уж не отчим ли его? Этот весьма видный еврей был заместителем главного редактора «Литературной газеты». Молчит, а намекает лишь на Кагановича. Он, мол, и текст составил. Был я как-то у Лазаря Моисеевича в день рождения. Вот бы спросить. Но тут явная нестыковка, ибо в другом месте пишет, что именно Кагановичу удалось «помешать Сталину устроить депортацию евреев». Чему же верить, болван?

«Правда, — признает дальше, — нельзя точно сказать, действительно ли собирался Сталин выселить всех евреев. Многие историки говорят: нет таких документов». Вот тебе раз! А приведенное в книге «Обращение к евреям»? Неужто сам сочинил, а не Лазарь Моисеевич?

И вот сей малограмотный еврейский клеветник и тупица каждую неделю просвещает по телевидению русский народ. Доколе, Путин?

Москва 2004


При слове «русский» он хватается за пистолет | Бушин - Измена. Знаем всех поименно | Лауреаты КГБ и кавалеры РПЦ за работой