home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement














* * *

Изюмов осторожно приоткрыл дверь палаты, просунул туда вначале цветы, затем вошел сам. Из первой комнаты была видна вторая, где лежала Табба.

Катенька вопросительно посмотрела на хозяйку, та безразлично кивнула.

Хотя Табба не спала, артист аккуратно, на цыпочках пересек пространство, остановился в дверях, виновато улыбнулся.

— Здравствуйте. Надеюсь, не очень обременил?

— Входите, — негромко произнесла прима. — Только цветы оставьте Катеньке.

— Как прикажете.

Изюмов передал букет прислуге, вернулся к больной, присел на краешек стула.

— Не буду надоедлив. Всего лишь на пару минут.

Прима махнула Катеньке, чтобы та покинула палату, повернулась к посетителю.

— Что в театре?

— Вас ждут-с.

— Вместо меня в спектакли никого не вводили?

— Не приведи Господи! — перекрестился Изюмов. — Даже допустить подобное невозможно. Вы незаменимы.

— Благодарю. — На глазах Таббы выступили слезы.

— Ничего-с… Все хорошо-с… — пробормотал артист и даже осмелился поцеловать ей руку.

— Вы славный, — сказала прима.

— А вы восхитительная… Восхитительная и любимая.

— Перестаньте. — Табба достала платочек, промокнула глаза. — Что еще нового в театре?

— Ничего-с… — Изюмов задумался, пожал плечами, повторил: — Определенно ничего-с… — после чего с видимым колебанием вспомнил что-то и добавил: — Разве нечто касаемо моей персоны, но это совсем неинтересно.

— На войну, значит, решили не идти?

— Не совсем так, — пожал плечами артист. — Гаврила Емельянович попросили не делать этого.

— Гаврила Емельянович? — удивилась девушка. — С чего бы это?

— Понадобился им.

— По какой причине?

— Причина тайная, — почему-то шепотом ответил артист. — Распространяться о ней не положено.

— Не положено так не положено, — равнодушно отозвалась Табба и отвернулась к стенке.

— Вы обиделись?

— Нет, просто думаю.

Изюмов посидел в каком-то смятении, легонько коснулся одеяла.

— Знаю, я вам мало приятен, а от этого еще больше меня терзает совесть.

— Совесть терзает, надо исповедаться, — спокойно посоветовала девушка.

— Вот я и хочу… Позвольте мне это сделать.

Она в изумлении повернулась к нему.

— Исповедаться — мне?

— Именно вам, — кивнул тот. — Грех мой перед вами.

Табба сбросила ноги и, прикрыв их простыней, села на кровати.

— Говорите.

Изюмов огляделся, шепотом сообщил:

— Гаврила Емельянович велел шпионить за вами.

— Почему?

— Не смею знать. Думаю, по причине вашей неблагонадежности.

— Вы говорите сущую чепуху. В чем же я неблагонадежна?

— Клянусь, не знаю, — снова перекрестился артист. — Только велели докладать им о всех ваших встречах и другом времяпрепровождении. При беседе также присутствовал чиновник из департамента полиции.

Табба посидела какое-то время в глубокой задумчивости, затем неожиданно взяла руку артиста, поднесла к губам, поцеловала.

— Благодарю вас…

— Боже, что вы делаете? — От восторга Изюмов едва не задохнулся. — Я недостоин этого.

— Достойны. Вы предупредили меня, чем уберегли от беды.

Оба снова помолчали, затем Табба повернула лицо к визитеру, глаза ее горели.

— Я знаю… Я поняла, в чем их беспокойство. Я вам скажу, только вы об этом никому. Ни одному человеку!.. До тех пор, пока я не подам вам знак!.. И тогда вы спасете меня!

— Вы пугаете меня, госпожа Бессмертная.

— Слушайте и молчите. — Она приложила руку к его губам. — Это моя семейная тайна. — Прима приблизилась почти вплотную к Изюмову, зашептала: — Вы услышали и забыли!.. Клянитесь!

— Клянусь, — деревянными губами произнес артист.

— Про Соньку Золотую Ручку слышали?

— Читал в газетах.

— Она была здесь! — Табба была похожа на помешанную.

— Этого не может быть, — возразил Изюмов. — Ее ищет вся полиция Санкт-Петербурга!

— Была!.. И не одна!.. С полицмейстером и со своей дочкой!

Артист не выдержал, перекрестил ее.

— Свят, свят…

— Вы мне не верите?

— Непременно верю!

Табба заглянула ему в глаза.

— Вижу — не верите!.. Но я не сумасшедшая!.. Я хочу, чтобы меня ни в чем не подозревали!.. Я желаю спокойной и достойной жизни!

— Почему вы их боитесь?

— Кого?

— Соньку и ее дочку.

— Не боюсь!.. Просто я не желаю их видеть! — путано объяснила Табба. — Они мне никто! Чужие! Я прогнала их! Понимаете?

— Разумеется.

— И вы храните эту тайну!.. До тех пор, пока я не велю раскрыть ее!.. Если мне что-то станет угрожать, я дам вам знать. И вы сообщите полиции, где искать Соньку Золотую Ручку! Не я, а вы!.. Пусть все думают, что это идет от вас!.. Пусть вас награждают и благодарят. А я буду только радоваться этому. Вы поняли меня? Поняли?

— Понял, мадемуазель… Конечно понял. Благодарю… — И Изюмов снова приник к руке примы.


Конспиративная квартира благотворительного союза «Совесть России» находилась недалеко от Сестрорецка, и добраться сюда, освободившись от хвоста, особых трудностей не представляло. Местность была довольно лесистая, болотистая, с плохими дорогами.

Карета с паном Тобольским подкатила к явочной квартире через полчаса после прибытия туда поэта Рокотова. Поэт гостеприимно и даже радушно, что никак не вязалось с его обликом, встретил поляка, взял под руку и повел в сторону двухэтажного деревянного дома, стоявшего в черном ряду ему подобных.

Поднялись на второй этаж, где в длинном мрачном коридоре их встретила белокурая симпатичная девица с приятной улыбкой, которая показала гостям на одну из дверей.

Судя по свободному поведению и по отношению к встретившей девушке, Рокотов здесь был не впервые, пан же держался несколько напряженно и с некоторой оглядкой.

В комнате, куда пригласили приехавших, навстречу поднялся чахоточного вида господин, протянул свойски руку поэту, затем пану Тобольскому.

— Губский.

Они расселись на низких деревянных табуретках, и Губский, бросив внимательный взгляд на нового здесь господина, произнес усталым тихим голосом:

— Благодарю, что вы приняли наше предложение. — Закашлялся, вытер рот большим носовым платком. — Задаю вопрос. Действительно ли вы, господин Тобольский, намерены участвовать в акции против обер-полицмейстера Санкт-Петербурга?

— Намерен, — кивнул пан. — Более того, это условие финансирования вашей организации. Если вы откажете мне в этом, я откажу в деньгах.

Присутствующие переглянулись, и Губский возразил:

— Вы нужны нам живым.

— Вам нужны мои деньги.

— Именно так.

— Вы их не получите, если не выполните мое условие. Я желаю ощутить, что значит смертельный риск.

— Смысл?

— Это мое личное.

— Хорошо, — выдержав паузу, кивнул Губский. — Хотя не вижу резона, однако вынужден принять ваше условие.

— Я бы желал ознакомиться с деталями акции.

— Вы получите такую возможность… Второй вопрос. Не возражаете ли вы, что в акции вместе с вами будет принимать участие господин Рокотов?

— Мы будем бросать бомбу одновременно? — удивился пан.

Поэт снисходительно усмехнулся, объяснил:

— Бросать бомбу буду я. Вы же вместе с мадемуазель Кристиной, — кивнул он на белокурую девушку, — станете координировать мои действия.

— Например? — не понял пан.

— Например, обозначать степень приближения объекта к месту бросания бомбы.

— То есть к вам?

— Именно так. — Поэт улыбнулся, взял со стола расчерченный лист бумаги, показал поляку. — Это план передвижения обер-полицмейстера к месту работы.

— Он всегда следует по определенному маршруту?

— Да, — кивнул Губский. — Мы изучали маршрут несколько месяцев. Чиновник — немец по национальности и не любит нарушать однажды установленный им порядок.

— Я буду находиться в двухстах шагах от вас и подам знак, — вмешалась Кристина. — Вы же продублируете меня для господина поэта.

От неожиданного напряжения ладони Тобольского взмокли, и он вытер их о штанины брюк.

— То есть я бросать бомбу все-таки не буду?

— Вы будете участвовать в теракте! — с плохо скрываемым раздражением заявил Губский. — Но ваша задача — не ждать результата, а как можно быстрее покинуть место происшествия. Если вас схватят или выследят, рухнет вся наша конспиративная цепочка.

— К какому дню готовиться?

— Об этом не знаю даже я. Все держится в строжайшем секрете. Вас известят накануне. — Губский кивнул поэту. — Проводите господина.

Тобольский и Рокотов покинули комнату, прошли все тем же сумрачным коридором, где несколько раз столкнулись с торопящимися, чем-то озабоченными людьми, вышли на улицу.

— Что это вы вдруг так разволновались? — с насмешкой спросил поэт.

— Как-то непривычно заранее готовиться к убийству человека, — пожал плечами пан.

— Но ведь вы когда-то пошли с револьвером на некоего господина!

— То было из-за женщины.

— Считайте, история повторяется… Дежавю. — Рокотов поклонился гостю и вернулся в дом.

Тобольский не совсем уверенным шагом подошел к своей карете, не сразу смог сесть в нее, оступившись пару раз на ступеньке, потом все-таки нырнул внутрь, и кучер ударил по лошадям.


Губский наблюдал за паном из окна второго этажа и, когда за спиной возник Рокотов, с сомнением бросил:

— Хлипковат несколько. Как бы не струсил в последний момент.

— Не струсит, — оскалился поэт. — Помучается пару дней и выйдет на дело одержимым. Я знаю эту породу людей.

— Странно все-таки, — задумчиво произнес Губский. — Богат, воспитан, самодостаточен, и вдруг жажда смерти. Почему?

— Я вам могу задать подобный вопрос? — снова оскалился поэт.

— Можете. И я отвечу. Желание реванша за все унижения, которым подвергался весь мой старинный род. Род разоренный, растоптанный, униженный интригами, завистью… А у этого отшлифованного поляка что?

— Бессмысленность существования. Все есть, а главного нет. Душевной гармонии нет. А лет прожито уже немало.

— Думаю, из-за женщины, — задумчиво произнесла стоявшая позади Кристина. — Не нашел понимания у женщины, вот и решился на крайний шаг.

— Сколько он принес денег? — неожиданно поинтересовался Губский.

— Пятьдесят тысяч рублей, — ответила Кристина.

— Будем просить еще.

— Жалко будет, если не выживет, — усмехнулся поэт.


К вечеру вдруг пошел дождь. Мелкий, колючий, холодный питерский дождь. Пан Тобольский шагал вдоль Екатерининского канала в сторону Спаса на Крови, ветер рвал полы длинного пальто, шляпу едва не сдувало с головы, а лицо было мокрым от мелких капель.

Поляк вдруг остановился, развернулся и стал неотрывно смотреть на черную быструю воду за чугунным парапетом.

Со стороны одинокая фигура смотрелась на пустой набережной особенно потерянно и печально.

И лишь спустя какое-то время поодаль от Тобольского замерла вторая фигура в черном — филер. Так они и стояли, отдаленные друг от друга дождем, ветром, смыслом.


Визит Рокотова в больницу к приме был совершенно неожидан и странен. Он вошел в палату, неся в руке черный тюльпан, жестом показал Катеньке, чтобы удалилась, та удивилась, но послушно вышла в коридор, а поэт проследовал во вторую комнату.

Артистка спала. Спала крепко, отвернув голову к стене.

Поэт осторожно положил тюльпан на белоснежный пододеяльник, и в этот момент Табба открыла глаза.

Она настолько не поверила своим глазам, что в какой-то миг закрыла их, а когда распахнула вновь, увидела опять перед собой господина поэта.

— Вы? — прошептала она.

Он печально улыбнулся и склонил голову.

— Прошу простить за неожиданный визит.

— Я рада… — прошептала она. — Я крайне счастлива. Это так странно. — Глаза ее были круглыми от застывших слез. Увидела на пододеяльнике черный тюльпан, взяла его, повертела перед глазами. — Почему черный?

— Мой цвет, — пожал тот плечами. — К тому же он символизирует печаль.

— Печаль? В чем печаль, если вы пришли? Я бесконечно рада вам.

— Я отбываю.

— Отбываете? — то ли испугалась, то ли крайне удивилась артистка. — И куда же, если не секрет?

— Далеко. Похоже, очень далеко.

— И сюда больше не вернетесь? — с немым ужасом спросила Табба.

— Похоже, что нет. Поэтому пришел попрощаться.

Девушка вдруг стала плакать, прикрыв лицо одеялом; поэт ничего не предпринимал, лишь смотрел на вздрагивающий пододеяльник, ждал.

Наконец прима достаточно успокоилась, открыла лицо, жалобно произнесла:

— Я помру без вас.

Марк улыбнулся, вдруг прочитал лирические, печальные строки:

Я беру в руки Крест

И бреду на Голгофу!..

Как Россия моя,

Как Святая моя.

Я опять беру Крест

И опять на Голгофу…[3]

— Все равно умру, — повторила Табба, глядя перед собой стеклянными глазами. — Вот увидите.

— Не увижу, даже если умрете, — усмехнулся поэт. — Слишком буду далеко.

— А у меня мать тоже воровка, — неожиданно призналась прима.

— Почему — тоже?

— Но вы ведь вор.

Он подумал, задумчиво пожал плечами.

— Наверно, вор… Все мы воры. Воруем друг у друга. Кто больше, кто меньше. И кто во имя чего.

— Моя мама — знаменитая воровка, — с неожиданной гордостью продолжила прима.

— Знаменитая? — удивился Рокотов. — Это кто же?

— Сонька Золотая Ручка.

Поэт внимательно посмотрел на девушку, и было непонятно, поверил он ее словам или нет.

— Вы ее видите часто?

— Нет. Я от нее отказалась.

— От матери?

— И от матери, и от сестры… И даже прокляла.

Рокотов неожиданно уронил голову на грудь и сидел так какое-то время неподвижно.

— Никому не признавайтесь, — хрипло, сдавленно произнес он.

— О матери?

— О том, что прокляли. Это страшнее, чем убийство. Проклятие способно в самый неподходящий момент настичь вас. — Резко поднялся, спешным шагом двинулся из палаты, затем неожиданно остановился. — Я был проклят матерью! — Он постоял, глядя на девушку тяжелым взглядом, вдруг перекрестил ее и, не сказав больше ни слова, покинул палату, оставив Таббу в полной растерянности и оцепенении.


Княжна, Андрей и Михелина прогуливались по Крестовскому острову. Катались на маленьких смешных пони, кружились на карусели, взбирались на деревянные, гладко отполированные горки и с визгом катились вниз.

Кузен Анастасии все время был рядом с Михелиной, оказывал ей знаки внимания, в необходимых случаях нежно поддерживал ее под ручку, на давая свалиться наземь.

Княжна радовалась прогулке, свободе, простору, а особенно тому, что Михелина нравилась Андрею.

Она просто любовалась ими.

Однажды воровка едва не упала с качелей, кузен успел подхватить ее, лица их оказались так близко, что еще какой-то миг — и мог случиться поцелуй.

Оба смутились, Андрей поцеловал руку девушки, повернулся к застывшей в ожидании кузине.

— Анастасия, я, похоже, влюблен.

Михелина попыталась деликатно прикрыть его губы ладонью, но он отвел ее руку.

— Клянусь. Я даже не представляю, как покину вас.

— А ты не покидай, — пожала плечиками Анастасия. — Василий Николаевич поможет тебе.

— Нет, — печально улыбнулся юноша. — Есть жизнь, есть любовь, но выше всего этого — долг!.. — Повернулся к Михелине, ненавязчиво привлек ее. — Вы ведь дождетесь меня, мадемуазель Анна?

— Я буду ждать, — улыбнулась она.

— А если это будет не через месяц и не через два?

— Все равно буду ждать, — ответила молодая воровка и прикоснулась губами к его щеке.


Гаврила Емельянович в задумчивости расхаживал по кабинету, глядя на носки своих лаковых штиблет и как-то совсем не обращая внимания на стоявшего возле двери Изюмова.

Артист чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, не знал, куда девать руки и чего ждать от директора театра.

Тот вдруг круто изменил направление, подошел к артисту почти вплотную.

— Вы ведь все это сочинили? — спросил директор, глядя в глаза Изюмову.

— Нет, — сглотнул тот. — Святая правда.

— Врете. Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

— Они сами мне об этом сказали.

— Бред, фантазии, чушь, больное воображение!.. Вы хотя бы представляете своим комариным умом, что

— Представляю…

— Ни черта не представляете! — Директор отошел от Изюмова, сделал несколько шагов по кабинету, снова остановился. — Сонька Золотая Ручка вместе с полицмейстером посещает приму оперетты в больнице! — истерично выкрикнул он. — Чем не заголовок на первой странице любой газетенки?!

— Вы про дочку забыли-с, — подсказал Изюмов.

— Молчать! — затопал ногами Гаврила Емельянович! — Не сметь открывать рот!.. Стоять, слушать и молчать! — Снова приблизился вплотную. — Вы не говорили, я не слышал эту галиматью!.. И не дай бог где-то кому-то брякнете — задушу своими собственными руками! Насмерть!.. Вы поняли меня?

— Так точно-с!

— Не сметь!.. Не сметь по-солдафонски! Вы пока что артист, мать вашу втридешево!.. Вон отсюда!

Изюмов повернулся и в полуобморочном состоянии двинулся прочь из кабинета, и тут директор окликнул его:

— Подождите! — Подошел близко, изучил с ног до головы. — Зачем вы это делаете?

— Что? — не понял тот.

— Всю эту грязь о женщине, которую любите.

— Потому что люблю. Люблю, страдаю, безумно ревную. Пусть и ей будет не совсем сладко на этом свете.

— Мразь… Пошел!

Артист ушел, директор вернулся к столу, посидел какое-то время в задумчивости, снял было трубку телефона, но передумал, достал из буфета рюмку, налил до краев водки, выпил.


Изюмов сидел в третьесортном артистическом кабаке, будучи крепко пьяным и дурным по поведению. За столом он был один, перед ним стояли почти опорожненная бутылка водки, а также обглоданная кость баранины и капустный салат.

Публики в этот полуденный час здесь почти не было, поэтому прицепиться особенно было не к кому.

— Человек! — заорал он половому и поманил пальцем. — Еще бутылку водки и самую малость закуски!

— Так ведь вы, барин, первую еще не допили, — пытался возразить тот.

— Молчать, сволочь!.. Молчать и исполнять приказание! Ты знаешь, кто перед тобой?

— Господин артист!

— Вот и ступай отсюда, свинья!

— Слушаюсь.

Половой удалился, Изюмов налил рюмку и в короткий взмах головы опрокинул ее.

Увидел вошедшую в кабак чем-то узнаваемую фигуру, напрягся. Проследил за человеком в шляпе и с тростью, даже, от предчувствия интриги, подался вперед.

Это был пан Тобольский. Он сел за свободный стол, к нему тотчас подскочил половой и, получив распоряжение, удалился.

Изюмов наполнил до краев рюмку, поднялся и неровным шагом, расплескивая по рукам и на пол водку, двинулся к знакомому господину.

— Прошу прощения. Артист тяжело рухнул на стул напротив пана, попытался улыбнуться. — Пьян-с как свинья, поэтому посмел потревожить.

Тобольский спокойно и с некоторым интересом смотрел на него.

— Не признаете? — обвел пальцем вокруг своей физиономии Изюмов.

— Признаю, — улыбнулся тот. — Артист оперетты.

— Благодарствую… — Артист поклонился и снова расплескал водку. — Вы однажды интересовались мадемуазель Бессмертной. Верно?

— Да, было.

— И она указала вам на дверь!

— Тоже было.

— Теперь извольте выслушать меня, сударь. — Изюмов выпил остаток водки, попытался найти на пустом столе какую-либо закуску, но занюхал в итоге рукавом. — Перед вами сидит дрянь и сволочь!.. В самом препротивном виде!

— Вы много выпили, и вам следовало бы отправиться домой.

— Не надо, — поднял тонкий, худой палец артист и поводил им перед лицом пана. — Не надо, сударь, останавливать артиста, если он решил до конца сыграть свою роль!

— Хорошо, слушаю вас.

Изюмов помолчал, склонив голову к столу, вдруг резко вскинул ее.

— Я влюблен!.. Понимаете, влюблен! Бездарно, безответно, бессмысленно!.. Догадываетесь в кого?

— В мадемуазель Бессмертную.

Артист удивленно посмотрел на незнакомца, сокрушенно повел головой.

— Похоже, это у меня на лбу уже написано… Да, в мадемуазель Таббу. Прекрасную и восхитительную. Я, низкая и гнусная тварь, влюблен в самую сияющую женщину!.. Знаете, почему я так себя презираю, сударь?

— От беспомощности, — с пониманием усмехнулся пан.

— Именно так!.. Все верно!.. От беспомощности я даже пошел на предательство!.. Я предал ее, господин хороший!.. Я стал шпионить за ней! Чтоб знать все! Чтоб наблюдать!.. Чтоб отомстить! За нелюбовь отомстить! А потом докладать!.. Как самый последний шпик!.. Как дешевый филер! И презираю себя за это!.. Презираю, дрожу, ужасаюсь и снова хочу!.. Потому что мстить, мстить, мстить!

— Может, следует остановиться? — подсказал Тобольский.

— Поздно!.. Уже поздно!.. Заигрался! К тому же она поведала свою самую-самую большую тайну, а я взял и выложил все!.. После этого только в петлю! Или убивать, убивать, убивать!.. Всех подряд убивать! Может, этим смою позор и стыд!

— Ступайте в церковь, может, легче станет.

— Боюсь. Не дойду. В реку брошусь. — Изюмов перегнулся через стол, зашептал: — Она ведь дочь воровки!.. Соньки Золотой Ручки!. Сама созналась в этом!.. А я, тварь никчемная, донес. Разве можно это пережить?

— Зачем призналась? — осторожно полюбопытствовал пан. — Думаете, душу облегчить?

— Может быть, может быть… — задумчиво произнес артист. — Мать ведь приходила к ней!.. С дочкой приходила!.. А она их не приняла! Изгнала!.. Чтоб тень на нее не падала!

Возник половой, поставил на стол чайник, воду и удалился. Изюмов крикнул ему вслед:

— Водки на этот стол!

— А с кем приходила мать? — с нескрываемым интересом спросил поляк.

— Сказал же, с дочкой. Тоже воровкой.

— И их не задержали?

Изюмов расхохотался, повертел пальцем у виска.

— Как возможно задержать, если они прибыли в свите самого господина полицмейстера?!

Пан Тобольский ничего не понимал.

— Как это могло случиться?

— А это не нашего ума дело, сударь!.. — развел руками артист. — Полицмейстер ведь дальний родственник покойного князя Брянского! И у покойника было бриллиантов о-го-го!.. — И неудачно пошутил: — Может, у них с Сонькой там общая малина!

— Значит, Соню можно найти в доме князя Брянского? — задумчиво произнес поляк.

— Я этого не говорил, — поднял руки Изюмов, — вы не слышали!.. Иначе мне голову сразу сзаду наперед! — И с силой захлопнул собственный рот ладонью.

Снова подошел половой, поставил на стол две рюмки, бутылку водки, рыбную закуску.

Артист налил в обе рюмки, поднял свою.

— Выпейте, сударь, за заблудшую душу раба божьего Николая. Авось на небе услышат и не дадут закончить мою поганую жизнь под забором!

Пан Тобольский также поднял рюмку, чокнулся с растирающим по физиономии пьяные и жалостливые слезы артистом Изюмовым.

В кабак не спеша вошел филер, с достоинством огляделся и занял один из ближних столиков.

На него тут же отреагировал артист.

— Видали?.. Шпик!.. Это по мою душу! Куда ни сунься, они следом. — Он тяжело поднялся, натыкаясь на столы, двинулся в сторону филера. Остановился перед ним и вдруг заорал во всю актерскую глотку: — Встать, сволочь!.. Встать, если вам приказывают!

— Вернитесь на место, иначе я вызову полицию, — негромко и спокойно предупредил шпик, продолжая сидеть.

— Полицию?! Вы решили испугать меня полицией? Меня, артиста императорского театра!

— Оставьте меня в покое, сударь.

— А я не оставлю! Вы, сударь, оскорбили меня!.. Меня, артиста Изюмова! Вы знаете такого артиста?

— Не знаю и знать не желаю.

— Вста-ать! — снова заорал возмущенный Изюмов и ухватил шпика за лацканы плаща. — И марш за мной в полицию!.. Сейчас вы узнаете, кто такой Изюмов.

Между ними завязалась бурная потасовка, Изюмов пытался выволочь шпика из-за стола, тот упирался и отбивался.

Пан Тобольский, воспользовавшись скандалом, поднялся из-за стола и быстро направился к выходу.

Филер заметил это и немедленно бросился следом. Но его перехватил артист, они упали, и единоборство продолжалось на полу.

Пан тем временем выбежал из кабака, махнул поджидавшему его извозчику, тот немедленно подкатил, и поляк запрыгнул внутрь.

Пролетка на всех рысях понеслась прочь.

Шпик, сопровождаемый пьяным артистом, все-таки умудрился выбраться на улицу, увидел уносящийся экипаж, в злобной беспомощности заметался по улице.

— Черт, упустил!.. Уехал! — И тут уже сам вцепился в валявшегося на земле Изюмова. — В участок! Немедленно в участок! Сейчас вы ответите по полной!


Офицерский полицейский чин, проводивший дознание, чиркал что-то в бумагах, бросая внимательные взгляды в сторону задержанного. Изюмов несколько пришел в себя, поэтому хмуро и с удивлением переводил глаза с полицейского на нахохлившегося на табуретке шпика.

— Должен предупредить о том, — произнес он, еле ворочая языком, — что являюсь лицом неприкосновенным, так как имею особое поручение от департамента полиции.

— Поэтому набросились на тайного сотрудника и помешали ему работать? — усмехнулся полицейский.

— Они тоже мешали мне… работать.

— Сейчас все и объясните. — Полицейский отложил ручку, посмотрел на артиста. — Что послужило причиной рукоприкладства по отношению к данному господину?

— Он мне мешал.

— В чем?

Артист замолчал, демонстративно отвернувшись к стене.

— Я к вам обращаюсь, господин Изюмов.

Тот продолжал молчать.

— Господин Изюмов, вы испытываете мое терпение.

— Прошу немедленно пригласить сюда господина Гришина, — наконец изрек тот, продолжая смотреть в стену.

— Господина следователя?

— Именно.

— И что вы желаете конфиденциально ему поведать?

— Это он поведает вам, что я есть за персона!.. И вы не только выпустите меня, но и попросите прощения!.. Оба!

Шпик и полицейский переглянулись, усмехнулись. Изюмов заметил это, с неожиданной агрессией заговорил путано и непонятно:

— Сонька Золотая Ручка… воровка… а у нее дочка!.. Прима нашего театра!.. Вместе с господином полицмейстером навестили в больнице… И хоть бы кто-нибудь подумал. А подумать есть тут о чем!.. О-го-о! Потому как скандал и прочее!.. Огромный скандал, вплоть до погон!.. А кому это нужно?.. Никому, господа!.. Поэтому прошу немедленно освободить и сообщить о сказанном господину следователю!

— Белая горячка, — заключил полицейский и позвонил в колокольчик. Когда в кабинет заглянули два дюжих полицейских, он распорядился: — В холодную!

Полицейские подхватили артиста под руки и потащили к выходу. Он упирался, кричал, отбивался, но силы были очевидно не равны.


Вор Кабан который день совершал свой ежедневный «променад» по самым шумным улицам Петербурга в надежде натолкнуться на кого-нибудь из воров или, не приведи господи, на Соньку.

Сегодня ему повезло. Только он вышел на Невский, сильно прихрамывая и волоча правую ногу, и прошел всего лишь от Екатерининского канала до Думы, как вдруг увидел шествующего навстречу вора Артура — как всегда элегантного, с тростью, в длинном пальто.

Артур тоже увидел Кабана и даже обрадованно двинулся навстречу, но товарищ неожиданно округлил глаза и повел головой назад.

Там, шагах в ста от него, неспешно шагали два филера, по виду беспечные, по цепким взглядам — внимательные, отслеживающие.

Артур прошел мимо Кабана и филеров, на всякий случай оглянулся, и в этот момент Кабан оглянулся тоже.


Наместники Мамая в Питере, воры Артур, Улюкай, Резаный и Безносый, проводили «качку» на дальней хате, в пригороде, и вели доверительный, трудный базар о том, что Кабана рикишнули и теперь только сам бог, если он, конечно не фраер, знает, как дальше поведет себя задымленный, если его как следует прессонет легавка.

— Не должен Кабан зашухерить, как бы его ни ломали, — предположил наивный Улюкай. — Вор все-таки. Товарищ…

— Товарищ… — усмехнулся Безносый. — Это смотря как будут ломать. Ежли пальцы станут менять местами, может такое запеть, что даже нам тут не усидеть.

— А вот зачем они его выгуливают по Невскому? — спросил Резаный.

— Как зачем? — удивился Артур. — Чтоб упасть на кого-нибудь из нас.

— Мы-то для них рыбешка — что корюшка на Ладоге, — пожал плечами Резаный. — Для них главная — Сонька.

— Как они ее могут выследить, если даже мы, воры, ничего о ней не знаем?! — удивился Улюкай.

— И хорошо, что не знаем, — усмехнулся Артур. — Напоролась бы на Кабана — и ручки в браслетах.

— Они долго Кабана водить не станут, — сказал Безносый. — Надоест… Станут головы ломать над чем-нибудь другим. И обязательно придумают.

— Что, к примеру? — удивленно посмотрел на него Улюкай.

— А пес их знает. Они хоть и дубаки, но вертожопые.

— Жалко Кабана, — усмехнулся Резаный. — Ему лучше сейчас курносую принять, чем вот так по Невскому шастать. Все одно они его не отпустят.

— Может, заглушить его? — вдруг предложил Артур. — Для его и нашего спокойствия?

От такого предложения все вдруг оцепенели, и Резаный негромко промолвил:

— Шуткуешь, Артур, или кумпол совсем поехал?

— Не шуткую и кумпол не поехал, — серьезно ответил тот. — Кабан хоть, считай, уже зажмуренный, а все одно вреда принести еще может.

— Это даже не по-скотски, — заметил Улюкай. — По-звериному.

— По-звериному будет, когда каждого из нас будут подвешивать за ребра!

— Ну и чего мы добьемся, если загасим его? — не сразу спросил Резаный.

— Сам пораскинь мозгами.

— Я тебя спрашиваю.

— Меня?.. — Артур оглядел притихшую напряженную компанию, уселся поустойчивее. — Ладно, слушайте… Первое. Облегчим ему остаток дней. Второе. Отведем от нас возможную беду. И третье. Сонька… Снегири кинутся разбираться с мокротой, а воровка, если она отсиживается в Питере, сообразит и нырнет куда-нибудь. Если мы зевнем ее, Мамай этого не простит. Сгноит каждого.

Было тихо, все молчали, усваивая доводы Артура, наконец подал голос Улюкай:

— Ну и кто пойдет на мокрое против нашего товарища?

— Сейчас узнаем.

Воры напряженно следили, как Артур взял лист бумаги, разорвал его на четыре части, на одной поставил карандашом жирный крест и опустил все листочки в свой цилиндр.

— Берите.

Воры с опаской по очереди стали засовывать руки в цилиндр, доставать рваные куски бумаги.

— Так и знал, — произнес Улюкай, вытирая взмокший лоб. — Ежли что-то дурное, то обязательно на меня. — Сунул листок в карман, посмотрел на Артура. — И как все это будет проходить?

— Вот над этим мы сейчас и подумаем, — кивнул Артур.


Следователь Гришин сидел в кабинете директора оперетты, наблюдал за Гаврилой Емельяновичем спокойно и даже с некоторым интересом.

— Разговор трудный, Егор Никитич, — решился наконец директор, сел за стол, сцепив пальцы под подбородком, уставился на следователя. — Трудный и конфиденциальный. — Помолчал снова, не решаясь произнести самые важные слова. — Вам известно, где находится знаменитая воровка Сонька Золотая Ручка?

От подобного вопроса следователь даже откинулся назад, встряхнул головой.

— Гаврила Емельянович, что это с вами, любезный?.. Какие, однако, мысли теснят вашу светлую голову!

— Мысли самые насущные, Егор Никитич, — усмехнулся тот. — Вся полиция Санкт-Петербурга ищет воровку, а она, оказывается, совсем недалеко. Рядышком!

— Рядышком?

— Не просто рядышком, а даже под крылышком.

— Под каким крылышком?

— Под высокочиновничьим, дорогой Егор Никитич!

Гришин ровным счетом ничего не понимал. Поднялся, налил из графина воды, выпил, вернулся на место.

— Вам доктора не следует вызвать? — полушутливо спросил он.

— Следует. Но не мне. Возможно, даже вам. Если соизволите дослушать до конца.

— Попытаюсь. Излагайте, Гаврила Емельянович.

Он с усилием вытер ладонью большой скользкий лоб, с иезуитской улыбкой посмотрел на следователя.

— Вы наблюдали даму с молодой девицей, которую весьма трогательно опекает наш уважаемый Василий Николаевич?

— Наблюдал, и не однажды.

— И вам ничего не бросилось в глаза?

— Бросилось.

— Что именно?

— То, что господин полицмейстер слишком увлечен француженкой!

— Увлечен. Но не француженкой, а Сонькой Золотой Ручкой.

Гришин смотрел на директора как на сумасшедшего.

— Простите, Гаврила Емельянович, но вы повторяете бред, который нес ваш сумасшедший артист.

— Согласен, артист идиот. Но сведения, полученные им, требуют самого тщательного подхода. Гибель князя, какая-то французская родственница с дочкой, немедленный контакт с полицмейстером. Разве это вас не настораживает?

— Заметьте, и мадам, и мадемуазель весьма пришлись ко двору князя! — ехидно заметил Егор Никитич. — И дочь князя просто без ума от них!

— Именно. Именно, Егор Никитич, — развел ручками директор.

— Бред. Понимаете, идиотизм! — закричал возмущенный Гришин. — Знаменитая аферистка под ручку не с кем-нибудь, а с полицмейстером Санкт-Петербурга!.. Вы хоть представляете себе эту дикость?!

— Не дикость. Реальность.

Следователь вскочил, забегал по кабинету.

— Допустим!.. Предположим, что это так и есть!.. Страшный, кошмарный сон!.. И что? Вы предлагаете мне подойти к господину полицмейстеру и вдруг заявить: ваша дама сердца — это та самая знаменитая аферистка, которую вы ловите?!. Это вы предлагаете?

— Мне сложно давать вам совет, но на вашем месте я бы принял к сведению мои соображения.

— Хорошо, приму, учту, намотаю на ус, — успокоительно произнес Гришин, подошел к комоду, по-хозяйски налил две рюмки водки. — Давайте беречь нервы, Гаврила Емельянович. Все болячки от них, окаянных!

Выпили, улыбнулись друг другу.

— Госпожа Бессмертная когда выписывается из больницы? — спросил следователь.

— Завтра. А через три дня дает первый спектакль.

— Отлично. Нынче я проведаю мадемуазель. Для успокоения наших с вами душ.


Били в пыточной Кабана умело и беспощадно, чтобы все кровоподтеки и синяки уходили в тело, а не на лицо. Затем подвешивали за руки под потолок, привязав к ногам по пудовой гире.

Вор стонал и кричал, молил пощады и терял сознание.

Полицейский чин, молоденький и щеголеватый, с непонятным удовлетворением смотрел на пытки, ковырялся в зубах палочкой, самодовольно поглядывал на младшего полицейского чина Феклистова у двери, укоризненно качал головой.

— Не желаешь, Ваня, работать с нами. Никак не желаешь.

Вор стонал, с трудом понимая, что ему говорят.

— Ведь очевидно, что видел кого-нибудь из своей кодлы. Видел, а признаваться не хочешь. Нехорошо, Ваня. Вот за свою несговорчивость теперь и страдаешь. Они на воле водку пьянствуют да девок щупают, а ты тут страсти Христовы терпишь. Терпи, раз сам выбрал такую судьбу.

Палачи прибавили еще вес на ногах, Кабан дико закричал и потерял сознание.


Полицмейстер Агеев Василий Николаевич сидел в роскошном кабинете за своим рабочим столом, листал толстую папку с материалами о Соньке Золотой Ручке, изучал доносы, рапорты, протоколы допросов, ранние снимки воровки.

Дотянулся до колокольчика, позвонил.

В кабинет тут же вошел помощник, вышколенно вытянулся, прижав руки к бокам.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство!

— Ну-ка, любезный, наведи справки о двух француженках, остановившихся в «Европе».

— Извольте, Василий Николаевич, назвать имена дам.

Агеев черкнул на бумаге: «Матильда и Мари Дюпон», протянул листок помощнику.

— Постарайся проделать это в самое ближайшее время.

— Будет исполнено, ваше высокопревосходительство!


Табба была крайне удивлена, когда в сопровождении полицейского в палату вошел следователь Гришин с цветами и тонкой папочкой в руках.

Катенька, настороженная и испуганная, приняла букет, по знаку следователя покинула палату, а он подошел к приме, галантно поцеловал руку.

— Как здоровье, сударыня?

— Спасибо, хорошо.

— Знаю, что завтра вас выписывают, поэтому счел возможным навестить вас здесь, а не в вертепе по имени театр.

— Как мудрено вы выражаетесь, — улыбнулась прима, не сводя с Гришина настороженного взгляда.

— Это от бескультурья! — развел руками тот. — Куда нам, баклажанам, как нас обзывают, до вашей изысканной богемы?!

Табба пропустила реплику незваного посетителя, не сводила с него вопросительного взгляда.

— Понимаю, — кивнул Гришин. — Лежать надоело, а тут еще некий тип с сюрпризом. — Он принялся развязывать тесемки папочки, желая что-то извлечь оттуда. — Перейдем сразу к делу, сударыня. — Вынул из папки фотографию, показал Таббе. — Вам знакома эта дама?

Девушка не ответила, продолжала смотреть на снимок.

— Знакома или нет?

— Да, знакома.

— Где вы ее видели?.. С кем?

— Видела с господином полицмейстером. В театре и здесь.

— Она была одна?

— Нет. С двумя девочками.

— С двумя?.. Кто же они?

— Я не особенно вникала. Одна подарила мне медальон, — прима показала подарок. — Вторая… вторая, кажется, француженка.

— Значит, вы считаете, что эта дама не кто иная, как француженка, родственница князя Брянского?

— Полагаю, да.

Егор Никитич спрятал снимок в папочку, цокнул языком.

— Нет, мадемуазель. Это не француженка. Это совершенно другая особа.

Горло Таббы снова пересохло.

— А кто же это?

— На снимке — знаменитая воровка Сонька Золотая Ручка.

— Как… воровка?

— Вот так. Воровка с дочкой.

Табба была растеряна.

— Но ведь они с господином полицмейстером!.. Вместе!.. Разве это возможно?

— Пока не понимаю, — развел руками следователь. — Для меня сейчас это самая большая загадка. Но я ее разгадаю. Непременно разгадаю! Дайте время.

— Но я ничем не могу вам помочь. — Прима от волнения даже села на постели. — Прошу, больше не беспокойте меня.

— Обещаю, — склонил голову следователь. — Но позволю всего лишь один вопрос. — Помолчал, внимательно глядя на девушку. — Вы ведь, госпожа Бессмертная, родная дочь Соньки Золотой Ручки.

Табба вспыхнула.

— С чего вы взяли?

— Из архивных документов. Там все записано. — Гришин бросил взгляд с раскрытую папку. — Табба Ароновна Блювштейн. Верно? Именно под таким именем вы значились в детском приюте. А сестра ваша — Михелина Михайловна Блювштейн. Тоже росла в приюте, теперь с матерью. Теперь вы блистаете на сцене, а сестра ворует. С матерью. Такие вот судьбы.

Прима была в состоянии обморока.

— Что вы от меня хотите?

— Помощи.

— В чем?

— В поимке воровки.

— То есть матери? — Взгляд Таббы был жестким.

— Именно. Если вы считаете воровку матерью.

Табба помолчала, подняла красные от напряжения глаза.

— Что взамен?

— Ваша карьера. Жизнь. О нашем разговоре никто не узнает, обещаю.

— Об этом знают другие.

— Например?

— Гаврила Емельянович, например. Или тот же господин Изюмов.

Следователь подумал, вдруг улыбнулся легко и по-дружески.

— Ни о чем не беспокойтесь, сударыня. Гаврила Емельянович будет молчать, это в его интересах. Вы — прима театра. А господин артист? Думаю, с ним может на днях случиться весьма загадочное приключение. Он стремится к этому. — Поднялся, с той же улыбкой добавил: — Главное, помогите решить проблему с вашей маменькой.

— Как?

— Мы подскажем. — Егор Никитич извлек из папочки визитку, протянул больной. — Для начала мой телефонный номер. Для вас он работает в любое время суток. Если что-то покажется вам подозрительным или понадобится мой совет, непременно звоните. Я всегда к вашим услугам. — Поднялся и, крайне довольный собой, направился к выходу, по пути ущипнув за мягкое место взвизгнувшую Катеньку.


Глава пятая Кузен | Сонька. Продолжение легенды | Глава шестая Террор