home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Душа клинка

Запас орехов для Лоя оказался самой дорогой покупкой заглянувшего в Кумат айри. Благо полновесный золотой крэйш, имеющий хождение далеко на востоке, за пустыней, удалось на редкость выгодно превратить в три более мелкие местные карнские деньги того же металла. В придачу Вэрри получил от говорливого менялы пригоршню звонкого серебра и целый ворох занятных сплетен.

Беседа завязалась, когда достойный Мартик обнаружил на крэйше профиль шейха, почившего более века назад. Редкая монета давно требовалась для коллекции, и за нее было возмещено без скупости. Вэрри осторожно намекнул, что у него были где-то и крупные северные червени, но меняла лишь скривился. Это – не диковина. В последние полгода с севера приходят купцы, они переселяются сюда, что-то там неладно, и потому золото да серебро странной и прежде действительно редкой чеканки уже в ходу и коллекцию не украсит. Хотя оно и правда красиво. Достойно возместить он готов лишь за монеты, украшенные самоцветными каменьями и отчеканенные к юбилею старшего князя рода Орланов.

Айри охотно поддержал разговор, желая выяснить подробности переселения. Он с неприятным удивлением осознал: Мира права, на севере дела вовсе не хороши. Увы, меняла толком ничего не знал, а купцы в Кумате не осели. Двое вроде бы живут теперь в Райсе. Но и это – слухи.

Разговор постепенно перекинулся на дела местные, куда более понятные и насущные. К тому же дающие богатую пищу для рассуждений и рассказов. Чего стоит хотя бы такая новость: голова казнен.

А ведь еще прошлой весной маркиз Дамит чудом избежал казни, его связи даже позволили ему еще почти месяц оставаться головой стонущего от возмущения Кумата. Комитэн-и-Тэй до последней золотой деньги дрался за место. Так усердствовал, что лавки к маю закрылись почти все, на складах накрепко утвердились пудовые замки, а гости города поспешно собрались и покинули его. Даже знать, далекая от торговых дел, была взволнована, и в конце концов Дамит неосторожно привлек к своей персоне пристальное внимание самой «паучихи». Говорят, некто весьма влиятельный и уважаемый старухой, явно знатный лорд с Архипелага, ей подсказал, какой из маркиза хозяин города. И скольких денег казна по его усердию в воровстве не досчитывается каждый год. Старая княгиня Нинда Карн со свойственным ей глубоким вниманием к деталям изучила дело лично. И пришла к неутешительному выводу, что «голова голове не идет совершенно». Говорят, это ее дословное выражение, и оно оказалось убийственно точным. Карнская «паучиха» присутствовала на казни, и одним маркизом дело не ограничилось, сын Дамита до сих пор невесть где, дознаватели его так и не отпустили, ведь ее светлость сразу пообещала, что будет неспешно разбирать даже малые детали прискорбного случая утраты фамильной чести. Доверенные люди госпожи разыскали всех тех, кто получил через руки младшего маркиза фальшивые пергаменты с правом на родовые имена. И предложили новоявленным обладателям «голубой крови» выбор: оплатить обман повторно по цене, указанной ее светлостью, или последовать за маркизом в лучший мир, на суд справедливый и окончательный.

Добрейшая Нинда, «да будут ее годы долгими и полными здоровья и счастья», почтительно продолжил меняла, удивляя Вэрри, и прежде считалась подданными женщиной справедливой, хоть и грозной. Но в данном деле ее мудрость выше всяческих похвал. Княгиня собрала с проходимцев деньги, прибавила к ним остатки состояния маркиза – часть дохода с продажи его земель и прочего имущества, уцелевшую после раздачи долгов. Все золото передала по осени городу, назначив распорядителем расходования средств стряпчего торговой гильдии. Достойный Ленод тратил с умом – и это признано теми же доверенным людьми, наблюдавшими за его работой. Уже второй месяц он – полноправный новый голова. И получил дозволение считаться равным знати. Это называется – «вельможный», когда из безродных одной волей князя поднимаются выше, к праву добавить в хроники главной дворцовой библиотеки Карна свой род.

Теперь город совсем другой. Причалы обновлены, мусор выметен, поборы и подарки казенным людям ушли в прошлое. Да и дальняя часть порта, заросшая гнилью и, по слухам, год от года используемая безнаказанно пиратами и их сообщниками, стала чище и безопаснее. Зимой голова без всяких условий и ограничений в праве судить и карать пустил туда прибывшего с парой боевых кораблей и большими претензиями к городу и Карну в целом племянника князя туннров, и темных личностей как-то очень быстро не стало в городе. А их суда, не несущие никаких флагов на мачтах, сгорели или оказались после разбирательства проданы в новые руки, принеся пользу казне города.

Лишь одно огорчает жителей: «паучиха» ничего не делает просто так, без личной выгоды. Говорят, она весьма довольна новым головой и потому намерена отослать его в Гирт, где торговля пока ничтожна. Пусть отрабатывает право быть знатными для своих детей и внуков. Северный порт беден, рядом туннры – те еще соседи, люди непростого характера. Да и с княжеством Амит ладить не каждому удается. Но Нинда любит Гирт и желает видеть его расцвет в этой, а не какой-то далекой следующей, жизни. Выходит, голове придется крутиться и потеть, «паучиха» ведь не молода и достойным Богов терпением не отличается…

Вэрри кивнул согласно, поблагодарил за рассказ и отправился выбирать орехи. Благо, говорливый меняла уже нашел новый объект для обмена как золота, так и слухов.

Рынок айри удивил и порадовал. Точнее, подтвердил правоту Мартика. Ряды были заполнены купцами, покупатели ходили и придирчиво торговались, восторженно изучая подзабытое за годы власти маркиза изобилие. Даже орехов предлагалось два десятка видов, от северных кедровых до крупных и почти незнакомо выглядящих южных, в крепкой скорлупе с узорчатыми перегородками.

Лой ревниво наблюдал за торгом, вежливо брал предложенные на пробу ядрышки, жмурился, щелкал, грыз и деловито вынюхивал товар, счастливо посвистывая над пухнущим мешком с сокровищами. У него дома жизнь хороша, но там орехи мельче. А фиников и вовсе нет, вот ведь страшный недосмотр Богов! Вэрри исправил ситуацию, закупив липкие сладкие плоды.

На сдачу он набрал еды для себя. Айри – не упчоч, он в пище не капризен. Лепешки, сухой сыр, немного меда и кислое молоко. Теперь можно двигаться к горам на востоке. Сперва Вэрри полагал разумным нанять экипаж или взять коня. Но потом передумал. Четыре крэйша и одна серебряная карнская деньга, вот его состояние на сегодня. Значит, надо навестить «пещеру дракона» и пополнить запас золота. А это лучше делать без свидетелей, людей не стоит искушать. Даже самые невнимательные как-то удивительно легко примечают, насколько поправился после прогулки в горах кошель путника, с утра еще бывший уныло пустым.

Да и дорога на восток легка, особенно летом. Актам при должном усердии одолел бы путь до щели в горах, через которую задувает в Карн ветер из Красной степи, в одни сутки. Пешком легконогий айри доберется за три дня. Потом еще день на наполнение кошеля. И можно спускаться по крутому склону в сухую степь, в середине лета прокаленную и выжженную до рыжего песочного тона.

Почти две сотни верст на юг ему предстоит бежать по шуршащей ломкой траве вдоль горных склонов до селения Гриддэ. Это трудный путь, если торопиться и не давать себе поблажек. Тяжелый даже для опытного и выносливого айри. Ранний август в Красной степи жесток и подобен пустынному пеклу, особенно близ хребта, чьи светлые склоны отражают жар солнца днем и хранят накопленное тепло в ночи, наполняя ее душным сухим запахом пыли. Мешок с орехами Лоя тяжел, запас воды скуден, ближние ручьи почти все сухи уже месяц, вода видна лишь в миражах. Ее огромные глянцевые озера маревом дрожат над степью, недосягаемые и ускользающие. Кочевые племена давно отошли к Внутреннему морю – огромному пресному озеру в степи. Там, на его северном берегу, на заливных лугах в пойме двух могучих рек, месяц спустя они начнут свой долгий и пестрый праздник. Будут танцы и песни, большой торг, собирающий купцов из западного Карна и виноделов Ирнасстэа, северян Амита, Канэми, подданных земли Орланов, южных темнокожих выходцев из пустыни Обикат. Придут и верблюды с востока, может быть, даже новый дабби бывшего каравана Багдэша приценится к пушнине и тонко вышитому северному льну. Когда торг будет завершен и чужаки навьючат своих коней, мулов, ослов, верблюдов и пойдут дальше караванными путями, начнется великий осенний ай-тирами, сезон игр. Именно там важные старики степных родов илла обсуждают пути кочевья следующего сезона, оговаривают условия пользования водопоями. И, само собой, высматривают пару молодым, обсуждают выкуп за невест.

Когда и эти дела подходят к концу, остается самое последнее и главное зрелище. Та самая амги-байга ста племен, однажды упомянутая слишком уж хорошо все знающей Миратэйей. Изнурительная скачка, избирающая лучшего коня. А еще – тот род, что станет первым в степи на предстоящий год, будет судить споры и гордиться победой, подарившей ему право на пользование заливными лугами приозерья.

Вэрри бывал на празднике илла и знал жестокие правила. Он ведал, сколько коней не доходит до обвитого лентами копья, обозначающего последнюю черту забега. Видел, как удручающе часто мастерство в подобных скачках подменяется жестокостью. Как насмерть загоняют отличных коней, слишком молодых и плохо подготовленных для тяжелого испытания. Как сажают в седло мальчишек шести-семи лет, требуя гнать и вручая плеть. И как дети возвращаются полуживые от усталости, глубже и страшнее которой только гибель скакуна.

Конечно, знал он и другую сторону байги. Светлую и красивую. Азарт скачки, гордость полудиких коней, готовых лететь, обгоняя ветер, и лихость их седоков, уверенных в своих скакунах. Знал стариков, год за годом готовящих лошадей к байге и умеющих ее чувствовать. И величие того вечера, когда вся степь ждет у незримой черты нового победителя. Коня, которому нет равных от пустыни юга до болотистых предгорий севера. И его всадника, получающего право без выкупа взять на седло первую красавицу илла, даже и просватанную уже раньше за иного, сколь угодно более родовитого и богатого.

Год за годом праздник манил его и увлекал. Красивые и страшные истории переплетались в памяти. Мелькали красные в закатном свете лошадиные спины в хлопьях пены. Шумела тысячегласая толпа. Гнусаво пели трубы, хрипели кони, отчаявшись отстоять право на победу для своих хозяев. Смеялись звонкоголосые девушки, покрывая затканной золотом шелковой попоной ставшего лучшим гордого и усталого скакуна.

А потом в глазах оставалась лишь зелень лугов, дарующая благодатную и сытую жизнь избранным – роду победителя. И примеченный двенадцать лет назад холодный, колючий, как январские ветры зимы, взгляд старейшины племени битри, подобного сухому степному волку хищного и гибкого Апи Битринни, всегда окруженного стаей хмурых родичей. Короткий взгляд, вскользь брошенный на отца Актама, ходившего тогда под седлом айри. Оценивающий и обещающий проблемы. Заставивший тогда айри не спать всю ночь и караулить каурого насмешника Тамиза, сердито коря себя за глупую подозрительность.

Кони битри побеждали уже четырнадцать лет. Его сыновья выбирали новых жен, и мало радости было в этой затянувшейся истории, лишенной чистого азарта и наполненной сухим денежным интересом. Именно теперь черная сторона байги затмила для Вэрри более давние светлые воспоминания. Он слишком долго жил, чтобы верить в случайность предлагаемой лучшим коням иных племен ледяной воды на водопоях. И еще сразу заметил, как странно часто начинают за пару дней до байги хромать самые сильные соперники рыжих коней рода битри. Да какие догадки, ведь он сам выпорол кнутом мальчишку, пытавшегося незадолго до рассвета проколоть сухожилие Тамиза!

Вот, правда, и бил вполсилы, и не выдал парнишку совету племен из глупой жалости. Доказать умысел старого волка невозможно, а мальчику за его дело полагается страшная кара. Бесчестье, искалеченная рука и клеймо. Он забрал восьмилетнего преступника, молча перетерпевшего наказание, с собой, подробно допросил в шатре, зареванного и убитого горем. Оказывается, ценой за неучастие Тамиза в байге было счастье старшей сестры. Что оба они – сироты, и лишь по «доброте» Апи, принявшего их скот в общее стадо, пережили зиму, а теперь могли бы получить право стать частью большого и богатого племени, имея постоянную долю в стаде и свой шатер. Только тогда девушку год спустя сговорит в хороший род сам Апи, он и это пообещал. Тоэль – тогда его так звали – увез и ее. Он обменял свой отказ от амги-байги на обоих детей, старейшина согласился охотно. Ребят поселил в Гриддэ, у бездетной вдовы погибшего в горах Амроха Иттэ-Гира. И насмешливо пообещал вырвать руки, если снова застанет за недостойным делом. Его грозному тону не особенно поверили. И каждый раз в домике старой Нивит Иттэ-Гир ждут как самого дорогого гостя. Уже старой… ну да, летом ей исполнилось шестьдесят пять. Его единственный не-вороной конь был из семьи Иттэ-Гир. И тоже – ханти, лучшая кровь Гриддэ. Предмет вечной ссоры родов Гир и Орт за право назвать своего скакуна первым. Кстати, отдавая Актама ему, демону, старый Орт буквально светился от счастья. Если Кэбир выбрал, то нужны ли иные доказательства: его ханти нет равных под солнцем!

Вэрри улыбнулся, замедлил бег, а потом и вовсе остановился. Воспоминания и мысли – хороший способ сократить путь. Как он твердил себе: две сотни верст, далеко, жарко… А вот уже и каменные колонны, причудливо подобные природным маякам или дозорным башням у входа в горную лощину. За ними – зеленые луга Гриддэ, полого спускающиеся к озеру.

Айри вздохнул, медленно снял заплечный мешок, расправил плечи, потянулся и устроился в тени. Под этой скалой он отдыхал всегда, добираясь в селение пешком. Оброс привычками! Лой отцепился от гудящего правого уха и ловко прыгнул на почти вертикальный бок колонны. Защелкал, обещая вернуться скоро: вот только наверх проберется и осмотрится, он любит все знать. Вэрри согласно кивнул и сел поудобнее, разминая уставшие плечи. Мешок с орехами худел удручающе медленно. Впрочем, сам виноват, нечего было столько покупать! А что до испорченной злобой и жадностью байги – если разобраться, тоже его недосмотр. Грязная игра давно требовала внимательного разбирательства, но все руки не доходили. Да и не илла он, чтобы лезть в их дела! Что, слепы разве вожди иных степных племен? Молчат и принимают ложь.

Он точно знал, когда вмешается неизбежно. Стоит седому Апи Битринни тронуть хоть одного жеребенка из Гриддэ, и демон вспомнит старый договор с коневодами. Кажется, примерно те же соображения удерживали от этой глупости старейшину. Однажды жадность пересилит здравый смысл. В степи с ее простором конь – это жизнь. А такой, как его Актам – куда более, чем просто жизнь. Настоящее счастье. Свобода передвижения, родовая честь, достаток, воплощенная гордость. Несколько дней он бежал сюда в поту и пыли. Зато обратно Актам доставит играючи. Может быть, за один переход, даже с полным запасом корма себе и поклажей седока. Теперь ему десять, конь в самой силе. Интересно, каковы его жеребята? Помнится, кроме Норима тогда в Гриддэ была лишь темно-гнедая кобылка, одногодок. Теперь наверняка есть новые малыши. Вэрри усмехнулся: уж точно вороные. Должен у коней этого рода быть хоть один недостаток.

Род Иттэ-Орт придирчив в выборе кобылиц и сводит коней, подбирая по стати, характеру и даже масти. Вэрри знал: много лет его друзья из Гриддэ мечтают получить в линии Актама настоящих огнешкурых жеребцов, которых зовут «ящерицами» за изящную тонкость сухого корпуса. А рождаются упорно – вороные, с точки зрения породы по масти и сложению не слишком характерные и удачные. Очень крупные, несколько грубоватые в конструкции и безмерно самолюбивые. Несравненные в скорости, выносливости и понятливости. Одним словом – лучшие, что бы там ни думали люди. Не зря линия «ханти», никогда не продавалась вне селения. Да, эти скакуны и их седоки служили гонцами владык, охраняли караваны. Но всегда возвращались домой вместе с хозяином…

Ханти – причина плохого сна и тягостных вздохов всех владык востока, где давно мечтают впустую, без активных действий по захвату или воровству недостижимого, поскольку помнят: тронь одного такого, и увидишь скоро и неизбежно, самое позднее через несколько лет, их покровителя, ужасного демона Кэбира, пришедшего за конем и расплатой. А ведь все легенды не без основания утверждают, он берет не золотом, а кровью…

Своего Актама айри узнал с трудом.

Коня ему показал младший сын рода Орт. Виновато и печально объяснил по пути к пастбищу, что любимая кобылица вороного пала зимой, когда его увели в загоны, ведь старый Дарги согласился свести коня с выгодной парой из линии «золотых». Погибла и она, уже жеребая, и годовалый старший малыш. Было очень холодно, пастухи вели коней в укрытие и не уследили. Восхитительная Шай-Мирзэ отстала, жеребенку заданный темп оказался непосилен. И ей пришлось встретить волков одной. Когда люди и собаки подоспели, ничего уже нельзя было поделать. Ее и узнать оказалось сложно, только приметная стрелка на лбу уцелела без рваных ран и крови.

Актам с того дня буквально взбесился и трижды вырывался, пытаясь уйти в дикую степь. Его с огромным трудом ловили и держали до весны в путах. А конь счел такое отношение предательством. Год уже никого к себе не подпускает, совершенно одичал. Старый Дарги болеет, глядя на медленное угасание своего лучшего коня, не оставившего к тому же ни единого потомка в мужской линии.

Кинче Иттэ-Орт тяжело вздохнул и признал: зря они не сохранили старшего сына Актама, хоть у того и были больные ноги. Для скачки плох, но на племя, может, и сгодился бы. Вэрри кивал, не спеша радовать коневода новостями о судьбе жеребенка, выкупленного им по невозможной цене у Дарги, еще два года назад – излишне заносчивого и гордого…

Айри недоверчиво смотрел на склон, спускающийся к горному озеру. Там, далеко в стороне от прочих коней, пасся Актам. Пепельный от грязи и пробившейся едва намеченными подпалинами блеклой седины, худой, ступающий неуверенно, нервно и зло следящий за людьми.

– Я забираю его, – сообщил он Кинче. – Сейчас.

– Мы знали, что ты будешь гневаться, демон, – тяжело кивнул житель Гриддэ. – И надеялись, поспеешь застать его живым. Он плохо ест, совсем измаялся. Я приготовлю корм коню, запас пищи тебе и твоему диковинному пушистому зверьку. Старое седло мы сберегли, и все прочее тоже цело. Хоть бы он тебя согласился признать. Наша вина слишком уж велика.

– Готовь, я уйду сразу же, дела. Не вини себя, так случается и у достойных уважения людей. Однажды Актам поймет, что надо прощать невольные обиды, – добавил Вэрри. – Я не держу на вас зла. Просто больно его видеть таким.

Айри ободряюще хлопнул юношу по плечу, сочувствуя и утверждая сохранение прежних добрых отношений. И отвернулся, целиком сосредоточив внимание на Актаме. Вороной заметил его, но все так же неподвижно стоял на прежнем месте. Два года назад конь бы оказался подле своего друга в одно мгновение. Он был горяч и гневлив тогда. Теперь хорошо уже то, что погасший взгляд недоверчиво, но без укора, следил за приближением хозяина, а ослабевшие ноги не стремились унести прочь.

Вэрри подошел вплотную, обнял крупную голову и потянул ее к своему плечу. Актам тяжело вздохнул и тонко заржал-всхлипнул, жалуясь на свою судьбу.

– До чего ты дошел, мечта всех шейхов! – грустно усмехнулся айри. – Ну, прости меня, я тебя больше так надолго не брошу, даже у друзей. Мы пойдем теперь на север, вместе. Не спеша, чтобы ты мог окрепнуть. Я буду рассказывать про твоего малыша. Помнишь его? Вырос, стал красив и силен. Помнишь Норима? Его у тебя выпросила в друзья и воспитанники девочка Миратэйя.

Конь вслушался в знакомый голос и неуверенно опустил голову ниже, требуя чесать лоб. Он и прежде это занятие очень уважал. Теперь попробовал вспомнить старую привычку. Точенные уши стояли чутко, ловя каждое слово знакомого голоса. Может, он разобрал имя Норим. А вернее того, просто согласился выше нанесенных людьми обид признать ценность их общего прошлого, растянутого цепью следов копыт на многие тысячи верст. Глаза стали спокойнее и яснее, Актам послушно пошел за хозяином к воде. Лой уже деловито устроился на холке коня, как и подобает знающему свое походное место упчочу. И теперь выбирал из гривы мусор и репьи, сердито щелкая и жалостливо гладя пальчиками пыльную шерсть. Он участвовал в купании коня и его чистке, не щадя своего бесподобного меха. В итоге возле села выглядел почти так же убого, как Актам – мокрый, маленький и взъерошенный. Зато очень бодрый. Лой’ти уверенно развязал узел походного мешка айри, который считал и своим логовом, и кладовой, скользнул внутрь, шипя и внюхиваясь. Довольно щелкнул, найдя финики, отобрал в темноте мешка парочку самых сладких и покинул «кладовую».

Он, конечно, любит вкусно поесть, но уж точно не жаден и не зол, нет. Лучшие свои припасы Лой’ти предложил голодному и несчастному жеребцу, усердно протягивая обеими лапками вверх. Актам благосклонно пригляделся к стараниям малыша, нагнул голову, изучил странное лакомство и попробовал один финик. Пару минут спустя конь и упчоч поладили. Теперь Лой сидел почти между ушами вороного, усердно вцепившись в слабую гриву и деликатно – в шкуру возле уха. И свистел-шипел-щелкал на все лады, рассказывая что-то очень интересное. Актам слушал внимательно и охотно. Вэрри тем временем оседлал коня и навьючил, забросил узду в одну из переметных сум, – он и прежде отлично обходился с этим конем командами голоса и жестов. Хлопнул вороного по выпирающим ребрам, предлагая двигаться, и пошел рядом. А Лой все твердил что-то свое, явно относящееся к судьбе Норима, куда более плохого коня, хоть и очень красивого. Одна беда, дурно воспитанного и падкого на чужое угощение, к тому же – без спроса! Нахального, да-да! Плесневый сухарь, и тот надо отстаивать с боем…

Вэрри, самостоятельно выдумавший перевод жалоб упчоча на человеческий язык, усмехнулся: мало ему людских проблем! Теперь еще и любимая больная лошадь в паре с самовлюбленным упчочем, который, кажется, считает себя вправе выбирать дорогу и вообще – вести малый караван. Говорила ему умница Миратэйя: путь займет много больше времени, чем задумано и загадано. Его прежний Актам за неделю прошел бы без напряжения отсюда до северного отрога хребта Тучегона, все девять сотен верст жаркой сухой степи. Короткая дорога трудна, на ней мало источников и почти нет жилья. Не зря купцы предпочитают караванную тропу, на треть более протяженную, но изобилующую родниками и петляющую по селам арагов и брусов.

Отощавший и слабый конь двигался куда медленнее, первые дни исключительно шагом, постепенно заравнивая впадины меж ребер. Неделю спустя он кое-как добрел до перекрестка караванных путей. И догадливо выбрал северный маршрут, даже не глянув на запад, в сторону Карна или на восток, где за степью и горами лежит пустыня. Вэрри по-прежнему шел пешком, целиком уступив седло Лою, ползающему беспрерывно: от хвоста к морде, под брюхо по подпруге, на вьюки, вниз, на траву и снова вверх, чтобы встать столбиком на лбу коня и рассмотреть оттуда всю округу. Вороной, кстати, усердно тянул шею и держал морду горизонтально, помогая любопытному приятелю. А когда свист и щелчки требовали, приподнимался на дыбы и, толком еще не окрепший, неуклюже гарцевал. А Лой тянулся еще выше и жадно рассматривал очередной далекий караван, идущий на запад, – ведь приморский торг впереди, до него почти месяц – и полторы сотни верст.

Еще неделю спустя Актам отдохнул настолько, что стал сердито требовать ускорить шаг, сменить аллюр хотя бы на рысь и вообще – занять седло. Подъем к Тучегону он одолел легко, уверенно ступил на ведущую к перевалу тропу. Теперь конь выглядел почти здоровым и принимал нагрузку охотно и с удовольствием. Вэрри улыбался, наблюдая с каждым днем все более неутомимое усердие вороного. Прикидывал, когда его друг войдет в свою настоящую форму. К весне? Может быть, хотя гриддские зиму не жалуют, у них дома климат помягче. Но при хорошем корме Актаму мороз не страшен.

Айри полагал, что увидит эти горы в разгар лета и легко перемахнет перевал. Но вышло иначе: северная осень уже вступила в свои права, а за седловиной хребта наверняка теснятся тучи, сеют дожди и копят густой туман предзимья. Ничего. Брусничанка рядом, там теплые избы из неохватного дуба. Крепкие скотные сараи, высокие стога мягкого лугового сена, почти незнакомый выращенному на ячмене Актаму северный овес, настоящее конское лакомство. И как раз начинается время, свободное от летних забот. Урожай собран, свадьбы сыграны, запасы на зиму сделаны. Может, кузнец и не рассердится незваному гостю, готовому выслушать истории хозяина, украсить своими рассказами долгие зимние вечера и принять на себя всю работу по дому. До сих пор никто из хороших людей не отказывал Миратэйе в ее просьбах.

Туман с избытком оправдал ожидания Вэрри, укутав пеленой северный склон Тучегона от самого перевала. Семь дней он не выпускал путника из своих мутных дебрей. Сперва холодным блеском оседал на голых боках скал, потом – на тех же боках, но уже более пологих и мшистых. Наконец, на протыкающей снизу его ватную пелену траве, темной и даже чуть гниловатой от обилия влаги. Стук копыт звучал все глуше и мягче. Наконец, скалы остались позади.

Уже второй день Актам с интересом изучал незнакомый ему высокий сплошной лес. Сперва – светлый и редкий. А теперь густой, темный, смыкающийся над головой и подсовывающий под самую морду вкусные тонкие веточки молодых побегов орешника, высокие сочные стебли трав. Вот и клевер за перевалом оказался иной, ничуть не похожий на сухие нити стелющегося степного мелколистья: сочный, рослый, сладкий. Даже теперь, осенью, попадались темно-зеленые мощные свежие стебли с только что распустившимися розетками в гуще пожухлых и сухих собратьев.

Вороной быстро распробовал новую пищу и теперь игриво скусывал красные головки, то и дело отклоняясь от прямой линии движения. Иногда – плавно и несильно. А порой резко, прыжком перемещая в сторону весь корпус. И хитро кося лиловым глазом на седока, непривычно покладистого, потакающего капризам. Вэрри лишь усмехался, радуясь тому, что его скакун возвращает себе прежний склочный характер, свидетельствующий надежнее глянца шкуры о полном выздоровлении и благодушном отношении к незнакомой местности. А вот Лой’ти с каждым днем все более грустнел и приметно нервничал. Первый орешник вызвал у малыша бурю восторга. Второй обрадовал, третий позволил задуматься о запасах. Но это было давно, у перевала. В лесу Лой стал беспокойным и неохотно покидал куртку друга, теплую и надежную. Зная его неустрашимый нрав, айри хмурился. Упчоч от врагов не бегает, а так понуро ведет себя, если чует: бой проигран еще до его прибытия и есть пострадавшие. Видя рост нервозности зверька, айри надел пояс с кинжалом и саблей, достал лук из кокона сохраняющих сухость свертков и предложил Актаму прибавить ход. Лой’ти одобрил приготовления и чуть успокоился. Но когда серый липкий туман запах дымком, упчоч вновь жалобно застонал, да и сам Вэрри вздрогнул: близость жилья, отмеченная этим знаком, не может вызвать такого оцепенения у Актама. Лой окончательно сник, скользнул за пазуху и там свернулся, тихо и тонко плача.

Надо идти, что бы ни было.

Вороной послушно вздохнул и двинулся вперед, более не обращая внимания на клевер, брезгливо отфыркивая пахнущий бедой туман и нервно стегая хвостом бока.

Запах усилился, и айри тяжело кивнул, соглашаясь со своими друзьями. Это не печной дым, а свежая гарь. И значит, ему не придется проехать две сотни верст, отделяющие Брусничанку от границ Канэми, чтобы узнать, велико ли обеспокоившее Миру несчастье. Как и прежде, слепая отлично разобрала то, что невидимо зрячим. Беда уже здесь. И значит, она велика. А еще наверняка можно предположить: не одному ему интересен кузнец с его дивными мечами. И едва ли те, кто пришел с огнем, желали для себя скромной роли учеников мастера.

Туман проредился, ветки разомкнули свои объятия над тропой и дали возможность рассмотреть поле, отвоеванное людьми у векового бора. Дома сразу строили широко и просторно. Скорее отдельными усадьбами, а не единой улицей. Именно поэтому жители смогли спасти то, что избежало прямого поджога. Черным контуром стен лежали угли двух больших изб, кузни и скотного сарая. Прочие три десятка усадеб со всеми пристройками уцелели, лишь кое-где потемнели ореховые плетни, отмечая рубеж, на котором удалось остановить огонь.

Айри припомнил: в Брусничанке отродясь не ставили глухих заборов, делящих подворья соседей. Да и собак тут не учили бросаться на чужих. После внезапной беды псы неуверенно пробовали себя в роли строгих охранников дома не от зверя, а от людей… Глухо рычали, подходя к кромке своих плетней, с сомнением изучали путника у далекой опушки. Вдруг и этот тоже враг? А может, обычный гость, как приходившие прежде, год за годом. Особым богатством деревня не могла похвастать, хотя жили тут крепко и в достатке. Жители охотились, держали скот, пахали землю. Князя или иных «светлостей» и «милостей» в глухом малолюдном пригорье не привечали, эти земли числились пограничными, то есть ничьими. Вот и вели хутора хозяйство, рассчитывая на себя. К мечу и луку приучали с детства. Оборониться от разбойников могли, хотя жил север тихо. Обычно вышедшая в лес на промысел шайка в нем и оставалась, а кем и как успокоенная – дело темное, ветками вековых деревьев надежно укрытое. Впрочем, Брусничанка стояла чуть в стороне от караванного пути и внимания лихих людей тем более не привлекала. До сих пор, по крайней мере.

Собачье усердие дало свой закономерный результат. У крайней избы стали собираться люди, хмурые и приметно растерянные. Мужчины, при оружии. Детей Вэрри вообще не приметил и не услышал даже. Сильно их тут напугали, похоже! А это не так уж просто, живут в Брусничанке вольно, глухого леса не опасаются. Да и вообще, южные борои – народ не пугливый.

Вот и староста.

Огромный мужичина! Такому молотобойцем работать – самое дело. Или медведя мять, а он стоит впереди прочих, сложив на груди тяжелые руки, и смотрит на чужака с непривычной для себя неуверенностью. Бить не за что пока, пускать тоже не больно хочется…

Айри спешился в десяти шагах, вежливо поклонился и подошел ближе, держа руки на виду и двигаясь неторопливо. Староста его не беспокоил, по всему видно, человек он обстоятельный и готовый разговаривать, а вот засевшие сбоку в укрытии юнцы с тугими луками куда как нетерпеливы и горячи, мало ли что могут натворить, толком не разобравшись. Сам-то Вэрри увернется и не ответит, но кто поручится за реакцию Актама? А тем более – упчоча с его неуемным боевым настроем?

– Здоровы будьте, люди добрые, – попробовал он вспомнить речь этих мест, подзабытую за два десятка лет отсутствия. – Зовусь я Вэрри, путь держу с юга, из-за гор. Не со злом пришел, и в беде вашей ничуть не повинен. К чему меня взглядами насквозь прокалывать?

– Беда наша издали приметна, – кивнул староста. – А с юга уже второй год сюда не идут люди. Даже знакомые купцы, из года в год тропу торную ведающие. А ты не купец, мил человек. Вот и ответь прежде прочего старосте Тофею: с чем пожаловал по заросшей дорожке, как нашел ее?

– Длинная история, – вздохнул айри. – Уже лет семь прошло с поры, когда здесь гостил купец Багдэш, припозднившийся уйти на юг до зимы. И тогда его приемная дочь Мира, которую я уважаю и ценю, получила в подарок от Старого медведя лекарский нож. Она мне и посоветовала идти сюда, а дабби Амир Багдэш рассказал про тропу. Это уж совсем коротко о моей дороге. Ищу я кузнеца, потому как хотел к нему в ученики податься.

– Был такой купец, – кивнул староста. – Помню. И девочку помню, только мы ее иначе звали.

– Полное ее имя Миратэйя, а кузнец прозывал Одуванчиком, она светлоголовая и стрижена была коротко. Больше мне нечего сказать в подтверждение своего дела.

– Да уж все поняли, что истину молвишь, – хмуро бросил староста. – Вот только пустая дорога вышла у тебя, Вэрри. – Второй год нет удачи к северу от гор. Демоны завелись где-то в Вендире, после добрались и до Канэми. Мы думали до недавних пор, это глупые сказки. Но они пришли ночью аж сюда, в наше сельцо! И доказали нам, насколько дело серьезно. Кузнеца дотла пожгли своим огнем страшным. Избы, сам видишь, лежат мертвым пеплом, а людей и следа нет, словно их никогда не было. Три дня минуло с той ночи. Как в дурной страшилке детской, сегодня будет ночь третья от пожара, значит, снова беды ждать самый срок. Тем более – вернулся с охоты сын Медведя, и мы полагаем, демоны могут пожелать заполучить и его. Так что в гости звать не пытаемся, самим бы пережить темноту до зари. Не люди они.

– В демонов я не верю, – упрямо покачал головой Вэрри. – И если других причин отказывать мне в ночлеге нет, то определяй на постой. Хоть с поляны не гони! Хочу толком узнать, почему их считаете не-людьми? Да и глянуть непрочь я поближе на ночных бессонников.

– Как верный человек к Медведю придет, так переупрямить его сил у всей деревеньки не достает, – улыбнулся староста. – По нашим приметам выходит, толковый ты гость, даже очень. Третий дом – мой, туда и ступай. И конягу своего нахального на двор заводи. Чего он у тебя на плетень зверем скалится?

– Стращает ваших тайных стрелков, – рассмеялся Вэрри. – Чьи полотняные штаны в щелку видать, бурые, сажей перемазанные. Ты бы унял парней, ведь своего ума у них пока меньше, чем лихости. А Актам и правда зверь злобный, осерчает да начнет гонять – до темноты не уймется, всем девкам на смех.

– Так это ж средненький мой, – всполошился староста, резко разворачиваясь. – Позорник, а ну вылазь из засады своей бестолковой! И марш домой, покуда уши целы. О, полно лукошко дурней, все до единого озорники в сборе! Ничего, домой луки отцовские принесете, вам живо ума добавят. Да так, что на лавку не то что сесть, глянуть тошно будет. Идем, Вэрри, расскажу про демонов толком. Может, тогда поверишь, что не люди. Располагайся покуда, обед на столе небось быстро образуется, девок полна изба.

– Благодарю за прием, – прищурился айри, спустил наземь вьюки и достал притихшего упчоча из куртки. – Лой’ти, займись делом. Я хочу знать, умирали ли в сгоревших домах люди. Были ли здесь… демоны. Такие, каких ты видел дома, помнишь? И вообще, странное поищи. Необычное. Понял меня, вижу. Орехов никому не дам, нет. И фиников не дам, иди спокойно. Видишь, сумки у меня, завязаны надежно.

– Диковинная у тебя белка, – удивился Тофей. – На куна похожа и крупна необычайно. Отродясь таких на мех узорный богатых не видел, да еще и смышленых.

– Он живет далеко на западе, за морем, и там подобные ему считаются проводниками в мир душ. Помогают больным найти дорогу из беспамятства и даже мертвых иногда навещать разрешают.

Староста уважительно кивнул, внимательнее рассматривая упчоча. Вэрри тоже с интересом наблюдал невероятное зрелище. Лой уселся на холке коня, распушил хвост и щелкал, требуя везти себя, важным делом занятого, к горелым домам. Актам удивленно вскинул голову и скосил на приятеля глаз, фыркнул почти сердито: тоже мне, всадник! Потом решил, что так узнает интересное первым, и взял с места парадной короткой рысью, рисуясь перед деревней и давая себя рассмотреть в полной красе.

И деревня, само собой, смотрела.

Айри фыркнул вслед за конем, вскинул на плечо переметные сумки. Благодарно кивнул сконфуженному «стрелку», подхватившему остатки груза. До избы он добрался без приключений, устроил вещи на отведенном месте, умылся, вошел в общую комнату. И споткнулся.

– Знаешь, уважаемый Тофей, если это – сын кузнеца, то я прихожусь ему двоюродной бабушкой, не иначе! Ох и деревенька у вас, люди добрые…

– Ох и много ты знаешь для человека чужого, нездешнего, – передразнил его беззлобно староста. – Вон сын кузнеца, с печи зыркает. Восьмой годок мальцу. А этот – гость кузнеца.

– Я начинаю верить в демонов, – задумчиво протянул Вэрри, вежливо кланяясь юноше лет шестнадцати. – До сих пор я полагал, в деревеньке им искать особо нечего. Разве что мастера, но к нему бы сперва приехали миром просить о своем деле. А вот пожечь тайно двор и бесследно развеять в ночи саму память о вашем присутствии в мире… Это самое подходящее для ночи дело. Багдэш мне говорил, что старый Орлан завещал престол младшему сыну, Всемилу. А ведь до столицы княжества Вендир отсюда семь сотен верст. Выходит, ваши демоны так далеко забрались, ваша светлость? И нечего делать вид, что я не угадал, я давно уже не гадаю. Глаза у всех Орланов характерные: птичьи. Широко посаженные и кругловатые. Приметные, одним словом.

– Да какая я светлость, – грустно вздохнул юноша. – В одном ты прав, демоны наши, вендирские. Видишь, собираюсь уходить. Думал, здесь не найдут, а людей хороших подвел и погубил.

– Свяжем и под лавку упихаем, – серьезно пообещал Тофей. – Кто ж из дому собирается на ночь глядя?

– Вернутся они, если останусь.

– Они все равно вернутся, – пообещал Вэрри. – Толком рассказывай, с чего началось безобразие. Я знаю, что два десятка лет назад твой папа женился на старости лет, взяв девицу неполных семнадцати из крошечного княжества Синегорье. Говорят, красавица необыкновенная и любила его, хоть разница в возрасте у них была огромная.

– Все так, – грустно согласился Орлан. – Мне было четыре года, когда отец умер, мать слегла с горя, да так и не поднялась. Он завещал мне, – кто же знает, зачем, – наследовать венец, опекуном до восемнадцатилетия поставил старшего из нас, сыновей. Яромил смеялся, что когда я вырасту, он забросит государственные дела и поживет в свое удовольствие. – Князь резко поднял голову и глянул на айри почти с отчаянием. – Весной будет как раз три года с той поры, как брат погиб. Говорят, на охоте. Только поверить трудно.

– Ему было, если я верно считаю, сорок три, – задумчиво кивнул Вэрри, выдавая свою осведомленность в делах севера. – Весенняя охота – дело у вас не принятое и странное. И я с трудом представляю себе зверя, способного свалить этакий дуб. Демоны тогда уже были?

– Года два, как появились первые разговоры о них, – кивнул князь.

Вэрри с интересом рассматривал необычного Орлана. Для породы вендирских князей более типичны огромные, вислоплечие медведи с бурой шапкой густых трудно прочесываемых волос, мелкими колючими и цепкими глазами, кругловатыми, серыми или светлой лиственной зелени. Обычно насмешливо прищуренными. Характер северян издавна вызывал у айри некоторое смущение, порой переходящее в оторопь. Такие крупные, обстоятельные и солидные в делах люди! Неспешные, уверенные, плавные в движениях. Не ждешь подвоха! А чуть привыкнут да за своего сочтут, как иной лик показывают. Насмешники, шутники, любители подначек. Вчера еще кланялись вежливо, «уважаемым» звали, а сегодня норовят на смех поднять. Айри редко задерживался в одном месте достаточно долго, чтобы привыкнуть к таким переменам, да и смех переживал не всегда спокойно.

Впрочем, пока здесь никому не весело. Всемил вздыхает, нервно мнет свою куртку, явно с чужого плеча, великовата она ему, и рассказывает о бедах Вендира. Айри запоздало различил в речи князя знакомую обстоятельность, явно перенятую у старших братьев и временами перебиваемую собственным более подвижным и горячим характером. Всемил говорил, внимательно и бережно подбирая слова, способные наилучшим образом объяснить дело и вместить его суть в несколько фраз, без длинных предисловий. Потом спохватывался, вспоминал, что рассказывает чужому и начинал торопливо ввязывать в повествование детали, поясняющие обычаи или обстоятельства, непонятные постороннему для Вендира путнику.

Итак, с полгода до того страшного дня, когда погиб Яромил, демоны начали всерьез беспокоить регулярно своими ночными набегами. Наводили страх на села и поместья, забирали золото. Всегда – только золото. Их многие видели, описывали княжеским дознавателям. Стремительные, темноликие, выражения лиц подобны маскам, застывшие и хищные, одеты исключительно в черное, шума при движении не создают даже самого малого. Непобедимы в бою. Ни одного демона свидетели не видели при свете дня – пленным или убитым. И следов не примечали.

Яромил с первого случая принял демонов всерьез и занимался ими сам, не отмахиваясь и не объявляя пьяным бредом. Он ездил, разговаривал, рассылал своих доверенных людей. Потом забрался в архив и долго рылся там, выискивая некие сведения. Вызывал советников.

А затем сорвался в один день и умчался.

Всемил не догадывался, куда и зачем, не знал он доподлинно, и чем закончился поход. Его отправили по делам в дальнюю восточную провинцию, там удивительно некстати требовался князь для какого-то местного важного праздника.

Новость о гибели брата застала в дороге. Чужие незнакомые вестники сухо сообщили, что Яромил нелепо и случайно погиб на охоте. Его смял вепрь. Вэрри удивленно покачал головой, припоминая старшего из Орланов, который сам напоминал дикого зверя сложением и нравом. Юноша кивнул – и вепря такого представить сложно, и дружина была сильна, и весенние охоты – не в обычае вендов, и брат был не забавами занят. Но сколько он не пытался выяснить истину, все зря. Князь вздохнул и продолжил.

– Наши советники в одну ночь – у нас теперь ночами не только демоны по селам скачут, но и советники ведут княжьи дела – избрали нового опекуна. Моего дядю по линии матери. Синегорского князя. Он сел на престол, соединил земли наших семей и объявил войну демонам.

– Вот и обещанный Мирой король отыскался, ну что за умница, во всем права, – пробормотал Вэрри. – Извини, я слушаю тебя, продолжай рассказ.

– Под видом войны стянул войска, людей в столице нужных расставил по важным местам, сместив прежних, огородился и укрепился. Его сперва очень хорошо приняли, ведь демоны быстро исчезли. Я нескоро вернулся в столицу, узнал про брата… лето и осень вообще плохо помню. К зиме стал замечать, что дядюшка накрепко к трону прирастает. И я ему не нужен. А еще – что демоны чаще всего навещают неугодных новому князю, словно тем их в ошибках и грехах обвиняют. По крайней мере, простые люди стали шептаться, а может, им кто в ухо наговорил? Мол, от князя отвернувшиеся демонам душу продали, ими и пожраны… В общем, уехал я ко второму брату, хотел посоветоваться, да и неспокойно мне в замке родовом возле дяди стало.

– Вот я и собирался спросить, почему Стояр не был в городе, – согласно кивнул Вэрри.

– Женился, – почти нежно улыбнулся Всемил. – От века кто из наших в Канэмь уезжает, там пропадает. Летом этим я у них снова гостил, рассказывал, что узнал про гибель Яромила. Потом ждал брата, он людей разослал какие-то догадки проверить и сам тоже уехал спешные дела решать. Там недавно объявились демоны, подобные вендирским. А дальше совсем уж страшное началось. Ночью замок горел, меня наставник брата вытащил из постели сонного и тайным ходом вывел к лесу. Велел ехать сюда, грамотку сунул, наказал спросить совета у Медведя. Он еще отцу мечи ковал.

– В общем, тебя спасли, – буркнул Тофей.

– Как я теперь догадываюсь, да, – тяжело согласился юноша. – Только я ничего вообще не понимаю. Почти месяц я тут, и каждый день думаю о случившемся. Но не могу обрывочки своих знаний соединить в понятную картину. Плохой из меня Орлан.

– Просто молодой, – улыбнулся Вэрри. – А с делами твоими всё просто. Вот демона одного живого возьмем, и до конца разберемся.

– Они не люди! – Хором выдохнули староста и князь. Тофей продолжил. – Ночью я сам видел. Движутся неизмеримо быстрее нас, только туманные следы в воздухе различаем, когда успеваем, а не контур тела. Стрелы все чистыми на траву легли, а ведь у нас люди умеют целиться! Да и к мечу борои привычны. Но – тоже напрасно. Безлики, тихи и ловки. Ни следа, ни ран, ни даже ветки сломанной или травы примятой.

– Хоть над землей не летают? – одними губами усмехнулся айри.

– Нет, кажется, – не вполне уверенно ответил Тофей.

– Уже приятно. Почему снавей не позвали?

– Да как звать, – виновато развел руками Всемил. – Большой беды нет, погибших и раненых долгое время тоже нет, тела исчезают. Одни слухи и страхи. Думали сперва своими силами в накопившемся разобраться хоть немного. Да и нет Говорящих поблизости, у нас живут мирно и сыто, моров да напастей давно не случалось. За перевалом все снави, я так думаю. Вот и прикидывал, не туда ли мне двигаться теперь надо?

Лой’ти скользнул в открытое окно, хозяйственно раздвинул створки, впуская в комнату морду Актама. Заверещал довольно, разжал свою крохотную ручку, высыпая в ладонь друга прилипший и скатавшийся в неприметный комочек серый порошок. По виду – обычную пыль с тропинки. Вэрри принюхался, всмотрелся, задумчиво размял в пальцах. Лой ждал с важным видом, потом деловито отдал зажатую во второй лапке веточку. Запрыгал, тыча в листья лапками и беспрестанно щелкая. Айри его слушал, с интересом рассматривая повторно и порошок, и ветку. Потом еще более задумчиво положил ветку и оторвал кусочек от мякоти разрезанного напополам каравая. Тоже понюхал, неуверенно лизнул, прикрыл глаза. Усмехнулся и кивнул.

– Прежде всего хочу сказать: Лой’ти смерти поблизости не учуял. А он в таких делах весьма опытен, так что кузнец наверняка цел. Точнее, деревню он покинул живым. Хлеб у вас на всех печет один человек?

– Да, – недоуменно кивнул староста. – И хороший человек, ты глупости-то не городи!

– Я не про человека дурно думаю, а всего лишь про муку с примесью, туда внесенной демонами. Не стоит так сердиться, уважаемый Тофей. Далее: воду вы, как я полагаю, тоже из общего колодца носите. И после полудня не берете. Знаю я ваши странности, утром вода считается легкой и светлой…

– Не странности, а Богов нерушимый завет, – сердито поправил его Тофей. – На рассвете берем.

– Вот они и подмешали этот порошок в воду перед зарей, – довольно кивнул айри. Часов за восемь-десять вы так им напитываетесь, что ночью себя самих толком не помните. В хлебе лишь добавка для пущей верности, ночное зрение после нее никакое. Я вашей воды не пил, хлеба пока не пробовал, так что, уважаемый Тофей, рассаживай людей по домам и двери запирай. Добуду я тебе к утру демона. Один он из всех и останется шумный. Надеюсь, остальных тебе не жаль?

– Что, просто так, в одиночку, станешь на черноликих охотиться? – усомнился князь.

– Уж будьте добры, не мешайте! – сердито попросил Вэрри. – Особенно прошу накрепко упихать под лавки молодых лучников. Как я могу работать, когда надо бестолковых детей спасать?

– Ох и сложный ты человек, – покачал головой староста довольно. И сердито рявкнул, – коня тоже запереть?

– Разнесет дверь, – нехотя признал айри.

– А мы смирнее этого черного зверюги? – староста завелся окончательно. – Нашел овечек! Толком говори, что твой Лой пальчиком в ветку тычет? Я почти уверен, что он не про пустячное дело пищит.

– Противоядие от той серой пыли, что в воду сыпали, – убито признал айри. – Можешь прямо сырой травку есть, можешь в чай заварить, но будет послабее. Пожуешь – скоро заметишь, как иные вокруг сонно и медленно двигаются. Постой, я еще кое-каких трав из короба добавлю, чтоб наверняка.

Староста торопливо, как ему казалось, собрал травки и ссыпал глиняную плошку, плеснул туда кипяток из стоящего в печи медного чайника. Дождался кивка гостя, выхлебал горячий настой, прожевал для верности травки и проглотил. Присел, ожидая обещанного эффекта. Терпения его надолго не хватило, снова вскочил и занялся делом. Поднял две доски пола, усердно порылся внизу и вынул на свет узкий сверток. Сунул, не разворачивая, айри на колени.

– Дурни вроде моего средненького свои засады «работой» не зовут. Полагаю, ты не столь самонадеян, чтобы лезть на демонов, не имея ратного опыта. Вот он тебе пригодится. И еще: коли хотел учиться у Медведя, так начинай. Он как, бывало, говаривал? Мол, сперва надо понять, пригодна ль рука к оружию его особому, не согласному терпеть людишек слабых и уродливых внутри. А потом уж думать, способна ли эта рука ковать. Демоны приходили, чтобы забрать меч, для деда Всемила еще батюшкой покойным нашего Медведя откованный. Этот вот. Он Клинком справедливости зовется, и без него старый князь венец принимать потомкам накрепко заказал, – со значением уточнил Тофей. – Бери и пользуйся, парень молод еще и бестолков для эдакой важной штуки. Коли ты человек верный, клинок тебя не подведет. А коли нет… Это уже не моя забота будет. Живой он.

– Живой, – недоверчиво выдохнул айри, почти робко разворачивая ткань. Пальцами прощупал узор старой кожи ножен. – Признает ли?

– А ты попробуй, ночь подходящая, – язвительно развлекался и дальше бодрый и повеселевший староста. – Ишь как запел, голос-то дрожит, ручонки-то робеют! Слушай, а правда на улице народец истуканами стоит. Да и князь еле шевелится… Хороший у тебя кун, мил человек. Орехи любит?

– Безумно, – нехотя пояснил айри, не желая отвлекаться от клинка. – Полна сумка, развяжи да угости. Он уважает внимание еще сильнее орехов.

Прикрыв глаза, Вэрри сжал рукоять и бережно выдвинул клинок из ножен. Темная узорная сталь тихо зазвенела, просыпаясь. Не слуху различим был звук. И прежде общения с Мирой айри его бы не разобрал, он осознал это вполне отчетливо. Теперь же признал и расслышал. Душа клинка была строга, спокойна и внимательна. Она медленно наполняла сталь незримым светом, бросая отблески его по комнате и рассматривая людей, вызвавших из затянувшегося сна. Почти лениво и без раздражения, потому что не находила в их душах зла и лжи. А еще потому, что ковался меч прежде прочего для церемонии, а не для боя. Это и правда был Клинок справедливости. И сейчас он решал, хороша ли для его рукояти ладонь Вэрри. А еще приглядывался к юному Орлану, представителю того рода, чью честь он, клинок, должен признавать высокой и достойной венца в день вокняжения каждого очередного претендента.

– Они хотели сделать копию с меча, – кивнул уверенно Вэрри, возвращая клинок в ножны. – Булатный узор повторить невозможно, я в этом кое-что понимаю. Каждый клинок уникален и этот имеет наверняка полное описание. К тому же его слишком многие видели и помнят. Даже заготовки из единого слитка под разными руками свой стиль ковки дадут, не что то узор! А уж положить завиток к завитку – дело немыслимое. Именно потому в подделке никто дядю твоего и не заподозрит.

– Кстати, семь лет назад именно Миратэйя строго наказала кузнецу забрать меч из княжеской оружейной кладовой. Сказала, «нельзя орудие выбора хранить у выбираемого»… Наш Медведь, вот уж чудо из чудес, послушался. Да и то сказать – сложные слова для эдакой малявки, необычные, – удивленно отметил староста. – Если б не ее странная прозорливость, им подделать что замышлено было бы проще простого.

– Но если невозможно повторить… – недоуменно начал Всемил.

– Ковать и не станут. Может, протравят, а может, просто кистью покрасят, – предположил Вэрри.

– Князь должен клинком разрубить символ зла, стальной идол, – замотал головой Орлан. – Только этот меч режет сталь, как масло. И то – по важному поводу, а не для баловства.

– А если идол не стальной? Или наоборот, поддельный меч навяжут твоей руке и тем признают тебя недостойным венца? – усмехнулся Вэрри. – Наивность, мальчик, удел твоих подданных. Князю положено быть оправданно подозрительным и смотреть на мир куда более критически. Сколько тебе лет? Точнее, сколько осталось до совершеннолетия?

– Следующей весной я бы приехал за клинком, – ответил князь. – Скажешь, жидковат я для взрослого Орлана? Мамина порода, синегорцы пониже и постройнее. И вырастаем мы в широкую кость позже.

– Скажу, что чудом ты еще жив, – нахмурился Вэрри. – А вернее того, заботами брата, который теперь невесть где, чуть ли не рядом с кузнецом. Ах и умница Мира! Стоило ей заняться выбором моих дорог, как посыпались на меня князья с проблемами в состоянии крайней запущенности. Видно, дважды она права.

– Ты ее поминаешь и того чаще, – фыркнул Тофей. – Одуванчик наша нашла-таки себе игрушку по силам. Она была совсем мала, когда тут гостила. Но говорила такое, что мороз по коже меня, не мальчика, так и жег. И мало кто решался ее слушать без сомнения. Вот Медведю она велела клинок у князя забрать. Одному из заказчиков кузнеца посоветовала прекратить учить бою дурных людей… Много разного. И важно не что, а как. Она говорила уверено и очень решительно, не как дитя.

– О, это я знаю, – рассмеялся Вэрри.

– Знает он, – передразнил староста. – Слушали-то ее по-разному. И сказанное исполнять не спешили. Кто старался забыть опасные слова, а кто не решался менять привычной жизни. А уж чтоб по одному слову невесть куда нестись и не жаловаться… как ты, похоже, сюда к нам сунулся, это получается совершенно уж редкий случай, гость дорогой. Впрочем, я тебя отвлек. В чем дважды права-то?

– В том, что я здесь полезнее снави, – нехорошо усмехнулся Вэрри. – От демонов до крови жадных лечиться – это ко мне.

– Ух ты, экий самоуверенный, – буркнул староста. – А коли они покрепче тебя окажутся умением ратным? И числом их достаточно будет?

– Число меня мало беспокоит. А умение… – Вэрри снова улыбнулся одними губами. – Так они люди переодетые, а я – вполне настоящий демон, многие так говорят. Иногда я им верю. И, кстати уж, чтобы не плодить новых слухов: Богами заклинаю, ну убери ты всех под замки! А сам будешь в деле, с хорошим луком состоять при коне. Глаз у тебя охотничий, и к белкам да кунам интерес подозрительный. А еще собака твоя…

– Ладно, убедил, соглядай бы из тебя был бесценный, – довольно кивнул староста. – Распихаю народец по избам и двери самым ретивым подопру. Не пикнут, они меня знают. С князем что делать? Неудобно связывать парня, а усидеть он не усидит.

– Лой его укусит и будет его светлость мирно спать до восхода. С пользой. Может, среднего брата найдет там, во сне. Про странную смерть старшего толком разузнает. Слышишь нас, Всемил?

– С трудом, – вяло отозвался юноша. – Быстро так говорите, аж голова ноет. И в глазах мелькаете, будто впрямь демоны. Очень невежливые, – нерешительно обиделся Орлан. – Меня при мне же обсуждаете, да еще решаете, как связать и упихать… нехорошо. Впрочем, я полностью согласен, пойду к брату. Хоть узнаю, жив ли Стояр, а то душа болит, что ни день, все злее. Что делать и как его искать?

– Лой поведет и будет рядом, его слушай, – велел Вэрри серьезно. – Я пока меч опробую в руке. Закат близок, дел много. С запада они приходили, Лой’ти тропу указал. Шли след в след, но мы разберем, ты ведь охотник бывалый, Тофей. Не хочу второй раз их пускать в вашу деревеньку.

– Верно, – кивнул староста. – Я мужикам сейчас накажу сидеть тише мышей да лук снаряжу. Пойдем не медля. Коня берешь?

– Тут не особые дебри, он умен, ног не переломает.

– И то верно, а я у князя кобылку позаимствую. Мигом буду, жди.

Когда белесое марево тумана стало розоватым, айри стоял перед избой в темном костюме из замши и кожи, вынутом из глубин вьюка. Старом, изрядно потертом и помнившем много иных ночей, когда дело решалось хозяйским клинком. Не таким удивительным, как нынешний. Но и прежние Тоэля не подводили.

Рядом сосредоточенно озирался Актам. Его круп оплетала тонкая вороненая сетка, шею и грудь защищали полосы кожи со стальными нашивками. За седлом не осталось вьюков, лишь запасной клинок и снаряженный лук с малым колчаном стрел.

Староста одобрительно осмотрел обоих, выводя из сарая темно-рыжую ладную кобылку. И некрупного кудлатого пса, усердно трущегося щекой о хозяйский сапог при каждом шаге.

– Не смотри, что мал и на клыки не богат, нюх у него отменный, – буркнул Тофей. – И брехать не станет. Что, двинулись?

– Да. Актам знает, где Лой’ти нашел след. Он отведет. Дальше – ты.

– Хорошо, что засветло выбрались, – кивнул староста. – А зачем ты по лесу носился вокруг деревни, словно пятки тебе сожгли или хуже того, стрелой куда пониже спины чувствительно попали?

– Выяснял, не приглядывают ли за нами. Вроде, чисто. Я обходил деревья, где удобно посадить соглядая.

– Я ребят просил проверить. Точно чисто, а прежнюю засидку они нашли, и не одну, все брошенные, – кивнул староста. – Мальцы хоть с нашей водички утренней и двигаются медленно, а все ж глазастые. Не пропустили бы хоронящегося вблизи чужого. Да и псов брали на обход. Хороших, хоть и не ровню моему Гляду.

– Здесь след. Листья упали и…

– Вижу. Странно, что прежде не приметил. Хотя – место тихое, от дорог и троп в стороне. Как думаешь, лагерь у них рядом?

– Не ближе двух пеших переходов. Это если по уму.

– У них все по уму, – скривился староста. – След присыпан. Уже и запаха нет, а нюх отбить наилучшему псу запросто можно, до зимы будет бесполезным. И так я скажу тебе, странный человек Вэрри: радует меня их умелость. Потому выходит, прав из нас двоих именно ты: не демоны это. Люди. Что делать станем, когда найдем?

– Убивать, – без выражения бросил Вэрри. – Если вернутся к себе, скоро снова окажутся тут с подмогой, и вашей деревеньке не жить. А так – еще посмотрим. Пока они разберутся, что к чему, я тоже, может статься, разберусь.

– Вот и верно, нельзя их отпускать. Я уж боялся, ты про пробуждение души и раскаяние запоешь, как снави обычно начинают, – довольно кивнул староста. – Пока эти демоны покаяться решат, от моей Брусничанки и углей не останется. На их счету и покрупнее села имеются. И такое они творили порой, что людьми счесть стыдно. Хочешь – у князя спроси. А мы, думаю, по-простому поступим. Всем народом их простим, чтоб дорога в тот мир была не трудна. Главное, их на путь наладить, слышь, всех до единого. А не то с постоя тебя выгоню и не пожалею.

– То-то у перевала разбойнички не шалят, – усмехнулся Вэрри.

– Отшалились, – согласился не без гордости Тофей. – Мы и их простили. Добро из схронов постепенно вытащили, как разыскали, и с купцами в Канэмь да иные княжества по своему разумению возвернули. Уж лет сорок тихо и славно у нас, управляемся. А как забалуют, соседей из Листвени зовем да в Кунью слободу гонцов шлем. Договор у нас с Орланами, чтоб на торговом пути было спокойно до ихних земель за болотиной. За то дани не платим и князя над собой не ведаем. Уж и демонов нам тем боле не надобно!

Дальше шли молча.

Деревня осталась позади, светлый прогал ее поляны давно погас. Сумерки набрасывали на ветки шелковые шали одну за другой, все плотнее занавешивая свет. Звуки тоже глохли и гасли, а невнятные шорохи наоборот проявлялись и крепли, набирая силу. Вэрри следовал за старостой и его Глядом, уверенно примечающими след. И заново удивлялся, как умудряются люди с их слабым зрением и ничтожным сроком на обучение, отпущенным скупой меркой короткой жизни, становиться такими: опытными, уверенными, умелыми. Настоящими. Способными без колебания принимать трудные решения и брать на свои плечи бремя ответственности, за которое спросить могут не только с них, но и с детей, и с внуков. Что у них, время течет иначе? Вот и Орлан малолетний, который в избе остался. Сегодня мальчик. А навести его лет через пять-семь… Или десять. Ведь расправит плечи князь, и не из последних будет, или он, Вэрри, уже совершенно в людях разучился разбираться.

Айри чуть нахмурился – стоит и правда проведать. Или сперва у Миратэйи спросить? Вот лукавая всезнайка! Как она там? Хочется верить, что исправно кушает и отдыхает. Все же Деяна женщина грозная, способная настоять на своем.

Староста пошел медленнее, приметив разделение следа. Айри тоже всмотрелся. Стоянка здесь у них была, хоть и недолгая, – кивнул он согласно на поясняющие жесты спутника. Поодаль трава явно мялась, а дерн в стороне намекает на присутствие коней и чуть дальше – на скудный костерок, позже умело замаскированный. Отсюда, похоже, часть «демонов» ушла с пленниками. На северо-запад двинулись. К основному лагерю? Или дальше, коротким путем в Канэмь? Выходит, знают тропку в болотах. А он еще не забыл, куда эта дорожка должна выходить на севере. Надо подумать вместе с князем, где там искать кузнеца.

Но – позже.

Гляд замер, приподняв переднюю лапку, вытянув свою невзрачную кудлатую мордочку и напружинив куцый хвост. Классическая стойка, надо же! Верно пес приметил: идут. Далеко пока, и даже не особо таясь. До деревеньки неблизко, там все сонные, чего опасаться, зря расходовать силы и время на скрытность?

Айри жестом предложил старосте выбирать место для засады. Отметил с удовольствием, что Актам уже стоит рядом и грамотно повернулся боком, давая доступ к колчану и луку. Нет, сегодня не надо, Вэрри благодарно хлопнул коня по шее. В ночном лесу стрелы стоит уступить охотнику. Сейчас важно выяснить: почему никто не смог противостоять этим разбойникам? Как они получили славу демонов, основанную на слепом и почти безграничном страхе? Ведь жертв немного, борои и венды – сильные и уверенные люди, отнюдь не склонные впадать в панику. И все же позволили себя запугать и отдали огромную страну во власть одного убогого мерзавца и шайки его подручных.

«Предавш-шие правду предков, с-смерти служащ-щие», – прошипел меч, покидая ножны. И напоил ладонь теплом. Айри вздрогнул, вслушиваясь в гнев клинка, на миг показавшийся не безмолвным, осмысленным. Может, его и ковали для церемонии. Но избытком никчемной доброты к врагу клинок не отличался. И был теперь вполне согласен со своим новым обладателем в выборе исхода боя.

Вэрри мягко двинулся вперед, жестом успокоив коня и попросив ждать. Актам понятливо замер в поросли кустарника.

Сперва надо разобраться, сколько их и каким порядком идут. Кто распоряжается и владеет информацией. Чем вооружены, какова цель, о чем говорят. Ведь этим отрядом его знакомство с местными демонами едва ли ограничится.

Демонами! Айри усмехнулся холодно. Почти оскорбление: это ведь он – демон. Десятками лет заслуживавший свое право на звание главного ночного ужаса. А тут без очереди, в неполных пять лет, стремятся обзавестись равной славой! Типичная людская поспешность. Примеряют венец власти, не задумываясь ни о чем, кроме своей неутолимой жажды. Одна из самых тяжелых болезней людей – жажда. Они склоняются перед своими ничтожными желаниями, делаясь их полными и окончательными рабами. В считанные годы становятся настоящими демонами, безмерно жестокими и неуемными. И однажды наступает момент, после которого вернуть в их высохшие души хоть толику света уже не может самая могучая снавь. Нужен лишь он, демон, способный пресечь бездарно истраченную жизнь и силой принудить начать все заново. С первого крика, знаменующего приход в жизнь.

С которой демоны расстанутся сегодня.

Они были одеты в одинаковые костюмы, отменно подогнанные по фигурам. Мягкие высокие сапоги беззвучно раздвигали жухлую траву. Надежные, не промокающие, годные для гнилого болота. Темные штаны добротной кожи. Хороший крой и швы отменно сделаны. Трудно поверить, что такой заказ может остаться незаметным, ведь одевают их всех одинаково, и все же – по мерке. Куртки великолепны. Ночь холодна, и это явно для осени припасенное снаряжение: северная нерпа с ледяного моря внутри и на отделке, а верх – «бесова кожа», непромокаемая, прочная, отличной мягкой выделки, не дающей характерного скрипа при движении. Сколько золота, взятого «демонами», ушло на одежду? Хотя бы маски их необычные взять. Точнее, личины. Темная кожа, вытянутая на болванке по форме лица, с вышивкой, имитирующей брови, усы, рисунок роста бороды, оскал злой усмешки.

Оружие… Вполне очевидное и ожидаемое. Длинные мечи благородных господ в первом десятке. Короткие парные клинки наемников во второй линии, это явно людишки для мелких поручений. Дальше – луки северные, достаточно простые и их немного, зато есть пара толковых дорогих арбалетов. Следом обозники, несут сосуды с маслом для поджога, жерди для переноски пленных, кожаные ремни у пояса – вязать руки. При себе имеют короткие широкие ножи мясницкого типа. Вэрри скользил мимо “демонов” и всматривался. Шедшие последними несли несколько лопат. Значит, не жить Брусничанке, приютившей князя. Останется пустое пепелище, а трупы припрячут в лесу, как много раз до этого прятали. Уже ясно: похоронная команда действительно замыкает отряд. Дальше можно не ходить, все демоны тут. Три десятка воинов и дюжина падальщиков.

Голоса под личинами звучали глухо и невнятно.

Шедший во втором десятке головным коротко бросил несколько слов, требуя внимания. Вызвал двоих из середины колонны-змеи и отослал в дозор. Прочих остановил движением руки. Люди молча замерли, не разворачиваясь, на своих походных местах.

– Дело сегодняшнее знаете, – негромко бросил старший. – Щенка взять живым и целым. Староста тоже нужен, и двое-трое его домашних для облегчения разговора. Полагаю, наш второй заказ у него. В остальном – ни одного свидетеля. Баб не мять, дома купите себе любых, деньги вам уплачены немалые. Прошлый раз чуть одну не упустили, заигравшись. Внимательнее с детьми, они могут ловко прятаться по сараям и даже до леса добраться. Помните: вы получите от наемщика золото, или… Скажем так, его получат более грамотные наемники. Незаменимых среди вас нет. Две минуты на проверку оружия. Дальше идем молча и скрытно.

Вэрри согласно кивнул. Кроме старшего здесь все свое отговорили. Какого раскаяния ждать от тех, кто идет убивать спящих детей и даже младенцев? Клинок нетерпеливо и согласно дрогнул в руке, ощутимо греясь. Он гневался. Его ковали, чтобы рубить в день праздника чучело, фальшивый образ зла. Но булат явно предпочитал работать против зла настоящего.

Последний могильщик миновал айри. Нагнулся, пропуская небрежно отпущенную шедшим впереди ветку. И устало ткнулся лицом в мох. «Первый. Осталось сорок, один нужен живым», беззвучно сообщил клинку айри, ловя ветку и втягиваясь в темп движения отряда. Лишь четвертый оказался достаточно внимательным, чтобы приметить нечто странное позади. Пятый, которого он успел тронуть за плечо, предупреждая, ушел на высший суд так и не осознав угрозы.

Шестой…

Передовой демон достиг засады старейшины, когда падальщики кончились, и айри коротко отослал им вдогон носильщиков снаряжения и масла. Собственно, так он и планировал. Двадцать четыре бойца рядом впереди и где-то чуть дальше еще двое, ушедшие в дозор. Этих он не рассчитывал резать без сопротивления. Другая выучка, куда лучше, они и двигаются иначе. Мельком отметил довольно: Тофей великолепный стрелок, двоих положил прежде, чем прочие успели прянуть за деревья. Иной бы и первую стрелу в такой темноте, до густого киселя разведенной туманом, истратил на пустой испуг, – снова похвалил старосту Вэрри, хмуро укладывая свою пару.

В какой-то мере, воевать с людьми скучно. Они медлительны. А в сумерках еще и видят слабо. Что остается обнажившему меч дракону? Тоскливо и нудно оттачивать технику? Исполниться милосердия и, затянув поединок, сбивать дыхание, чтобы до последней возможности воздействовать на противника тихим словом, призывая к раскаянию? Нет уж, в данном случае исключено.

Можно еще развлекать себя своеобразной дегустацией стилей, это вполне интересно. Он знает большинство школ боя людей континента. И даже встречал почти всех лучших мастеров последнего века, хотя бы в их учениках.

Теперь айри с интересом ловил излюбленные приемы прежних знакомых, опознавал их манеру двигаться. И думал. Потому что было, о чем. Исходные познания и подготовка в ратном деле у разных демонов отличались, но все позже прошли курс у одного из толковых последователей известного на севере мастера меча. Вэрри кивнул, ловя на крестовину парный удар коротких разбойничьих сабель. Один обманный выпад и второй низкий, почти неотразимый для незнакомого с подобной техникой. Обычно если есть на подхвате боец, он страхует напарника и… Точно, в открытую спину ударил, не будь у Вэрри хорошего кинжала и скорости, мог попасть. Должен был: не слишком благородно, но весьма эффективно. Любимая шутка Жариха. Им самим – айри, прозываемым в тех местах Черным человеком – подаренный прием. Сколько теперь мастеру? Семьдесят восемь… Впрочем, глупости. Рих никогда не станет учить наемников. Он патологически миролюбив, что забавно дополняет рослую сухость и достойную дракона быстроту движений.

И всё же!

Вэрри отправил в общую кучу последнего наемника и опустил меч, рассматривая оставшихся на ногах знатных господ, с несколько суетливым изумлением берущих его в кольцо. Тяжело дышащих от возбуждения и – неужели? – страха. Согласных по общей невысказанной договоренности принять предложенную загадочным и внезапным противником минуту на отдых. Правильно: будут пытаться его рассмотреть и понять, кто таков и как с ним грамотно бороться. Пусть смотрят…

Рих был уроженцем Синегорья. Он учил там нескольких знатных оболтусов. Просьба старого князя и дань уважения покинутой в юности родине, как он виновато вздыхал, рассказывая о своих уроках. Помнится, по душевным качествам, устремлениям и характеру его не все юноши устраивали. И, может статься, это и есть те самые ученики или их дети. Обучение гнилых людишек фехтованию – плохая дань уважения дому, поморщился Вэрри огорченно. Ведь предупреждал же и продолжать уроки не советовал! Позже за содеянное приходится краснеть этой самой родине, так он говорил Риху…

Первым затянувшуюся паузу прервал младший, видно и по движениям, и по глупому напору. Второй хитро задумал комбинацию, забыв о старосте. Напрасно. Третий засмотрелся и поплатился. Было на что, Актам никогда не умел ждать достаточно долго. Он боевой конь, а не бесполезная и трусливая обозная кляча!

Круг распался, айри уже не стремился понять стиль боя и найти в нем новое или приметное. То есть больше не давал врагам времени на что-либо. Просто резал, пугающе легко и стремительно. И неприметно морщился от отвращения – он давно уже не убивал так много и неразборчиво. Но сегодня иначе едва ли можно, вот и клинок глухо пел, взвизгивая при встрече со сталью и жадно ломая ее. Разрезая. Вспарывая. Наказывая за глупую покорность злой руке поддельных демонов.

Скоро на полянке остался хрипло дышать среди затихших вояк лишь один избранный заранее для допроса знатный разбойник, лишенный меча вместе с кистью руки. Тот самый, что еще недавно руководил демонами.

Вэрри неспешно вытер клинок и замер над ним.

– Все. Мы управились, – уточнил он для Актама и старосты. – Вяжи его.

– Знаешь, а ты и правда демон, – задумчиво сообщил ему привычную в подобной ситуации новость Тофей. – Давно меня никто так основательно не стращал. И че мне дома не сиделось? Вот по чести тебе скажу: что с порошком ихним обманным серые полосы в глазах вместо людишек, которых я досыта насмотрелся три ночи назад. Что теперь без порошка – одна черная, дак зато вовсе уж на человека не похожая. А временами я тебя и полосой-то не различал… Конь твой мерзкий, и тот больше разобрал. Хоть гляну, кто под тебя подделывается. Личина ловко вышита, и впрямь демон. С виду вроде не человек, а подобен все ж. Снять самое время, как думаешь?

– Позже. Он опасный зверь, вяжи локти туже, ему больше руки не понадобятся.

– Сколько их было?

– Сорок два. И дозорные еще живы. Актам, стеречь! Я быстро.

– Он быстро, – буркнул староста, плотнее стягивая локти пленника. – Хорош демон. Я думал, он дурью мается, утверждая, что число не имеет значения. А ведь положил толпищу и даже дыхания не сбил. Ученичок нашелся Медведю, вот история дурная… А все ж деревеньке в жизнь она пошла, выходит – и не дурная вовсе. Ох беда, с утра-то нам хоронить сколько падали! Лопат на эдакую прорву не напасешься. Может, пожечь их скопом? Вон и масло есть…

– Порядок, лес пуст, – возник рядом Вэрри. – Отволоки его в сторонку, здесь слишком мерзко, не хочу задерживаться.

– Слушай, мил не-человек, а с чего ты взял, что этот демон станет с нами говорить? – задумался Тофей, за ворот куртки перетаскивая пленника, почти вдвое меньшего, чем он сам, как щенка. – К утру тварюка так и так подохнет. А пыток я в деревеньке своей не допущу, думать не моги!

– Да пусть молчит, – пожал плечами Вэрри и голос его стал тише и холоднее. – Как истинный демон я за неуважение отправлю его в самый мерзкий из миров по ту сторону жизни. И на месте его бесы без спешки допросят. У меня времени много. Лет через сто узнаю ответы, навестив те места, срок приемлемый. Если к тому времени не забуду всю эту историю.

Тофей обернулся, почти веря в услышанное и ужасаясь. Голос спутника сухо и деловито шелестел, монотонный и отстраненный. Мертвее колючей поземки. Размереннее капели. Пленник увидел лицо айри и побледнел окончательно. «Поверил», – довольно отметил Вэрри, усердно добавляя безразличия во взгляд. Впрочем, что пленному еще оставалось? Так двигаться люди и правда не могут. И положить здесь их всех, не получив и малой царапины – тем более. Разве вот Ронг управился бы при некотором везении, но и то – случай особый и племя особое.

– Заткни ему рот, – лениво посоветовал Вэрри совершенно потрясенному странными речами старосте. – Начнет ведь сейчас врать или хвастаться, расстроит меня. Лучше пусть умирает молчаливым и гордым. Хочешь, я распоряжусь, и малый бес Лой’ти отведет тебя в черный семижды седьмой мир демонов, глянуть на его пытки? Там лед и смерть. Красиво, спокойно, тихо.

– Не надо, – торопливо отказался Тофей.

– А ты как думал, сдохнет и дело с концом? Он столько лет полагал, что имеет право вершить ночной суд за меня. Это достойно особой кары. – Вэрри глянул в темное небо, с которого лапы деревьев переловили почти все звезды, и притворно задумался. – Может быть, попробовать сперва черные фонтаны игл яда? Или совсем простое наказание, кубок жидкого льда. А уж после стоит взяться всерьез…

Он небрежно ломал бровь и излагал одну из наиболее популярных в Синегорье версий загробных страданий почти канонически. Почти – и небольшие отклонения от завета Богов добавляли словам весомости. Потому что подлинные детали может ведать лишь демон. Настоящий. Староста сглотнул комок и кивнул. То ли соглашаясь с пыткой, то ли обещая соорудить кляп. Айри отвернулся от пленника, зло и беззвучно вызверился на спутника, требуя подыгрывать и не стоять столбом, впадая так некстати в нелепые страхи суеверия. Тофей дрогнул и оттаял. Помолчал, обстоятельно подбирая нужный вопрос, дернул неуверенной рукой пояс, поправил охотничий нож.

– А что ты, душу мою за спасение Брусничанки купивший, от него узнать желаешь, уж позволь поинтересоваться, – серьезно молвил он, почтительно кланяясь. – Все же у нас договор, могу я быть немного любопытным, о демон. Напоследок, а?

– До рассвета, ты пока ничем не рассердил меня, – небрежно разрешил Вэрри. – Жарих четыре десятка лет назад продал мне душу за умение драться. И мне занятно, кто из его учеников распространил знание без разрешения и уклоняясь от оплаты. И кто заказчик, хотя я и так ведаю ответ. Но, есть такая слабость, ценю в людишках усердие.

– Князь Шорнах, – хрипло выдавил сквозь боль и тошноту пленник, окончательно уничтоженный именем мастера. – Он и последний ученик, и заказчик. Купи мою душу. Недорого, за место в ближних кругах проклятого мира.

– Кому проклятого, а кому – родного, – назидательно уточнил Вэрри. – Я заберу ее без оплаты через час, а то и раньше. Ладно. Сегодня я добр, поскольку сыт. Расскажи историю поддельных демонов и ступай в пятый круг, на поля жажды. Срок искупления – десять лет.

Пленник кивнул с облегчением и торопливо заговорил, стараясь успеть высказать достаточно полезного и важного прежде гибели. Ведь по его мнению пятый круг куда лучше сорок девятого…

Вэрри присел рядом и слушал, не глядя на умирающего. Айри прихватил одну из емкостей с маслом и теперь деловито мастерил факел из копья и клоков одежды демонов. Он был внимателен, хоть и казался безразличным. Он копил информацию. И между делом усмехался про себя наивности людских суеверий и их разнообразию. Самый мужественный воин востока, живущий близ черных песков, упадет на колени и станет жалко молить, узнав от демона о своей загробной участи скитальца по безводью. И презрительно усмехнется угрозе красочно расписанной в деталях пытки холодом. Синегорье страдает от свирепых зимних морозов, но не ведает жажды. А то, что не испытал, – не пугает.

Час спустя пленник перестал неразборчиво шептать и стих навсегда.

Он успел сказать достаточно.

Заговор оказался «двуглавым», если можно так сказать. Синегорский князь нашел для себя возможность стать полноправным владетелем огромной страны и даже прирастить земли. Страх и суеверия для этого додумался использовать именно он. Впрочем, не только их. Всегда есть недовольные своим низким положением и обиженные. Есть те, кто полагает себя притесненным на родной земле. Шорнах бережно отыскал их, раздул огонь старых распрей и обид. И, опираясь на наиболее холодных и мстительных, создал план захвата соседних княжеств. Тихого, без большой войны и заметной крови. Ужасающего – у власти после завершения дел останутся лишь те, кто пока зовется демонами. Существа, уничтожившие для себя все нормальные человеческие чувства и привязанности. Те, кто приходил в усадьбы и села, чтобы вырезать их до последнего младенца. Новая знать севера.

Первой и главной большой жертвой нового порядка должны были стать Орланы, весь род. Они от века правили в Вендире. Надо признать, старый князь невольно помог захватчику, признав наследником общего потомка правителей Вендира и Синегорья. А тем самым сделав почти законными претензии дядюшки на престол. Еще больше радости Шорнаху доставил брак среднего княжича, дающий возможность заполучить при должном усердии без боя и Канэмь. Ведь после смерти Стояра его жена может быть взята под защиту родичем. Правда, для этого нужна воля покойного мужа, лично изложенная при свидетелях в надлежащей форме.

И, само собой, не имеет права дожить до своего скорого совершеннолетия Всемил. Ведь он – законный наследник.

Злым роком рода Орланов и второй головой – а точнее, руками и клинками, – заговора стал граф Эйгар Поленский. Доброй душой его и прежде не звали, но настоящим чудовищем признали десять лет назад. Сестра графа мечтала выйти за старшего Орлана, ведь она по праву считалась первой красавицей земель к северу от Канэми. Увы, этого оказалось недостаточно для покорения сердца Орлана, и тем более – создания благоприятного впечатления в глазах дворцовых советников. Все понимали, что мечты графини несбыточны, ведь «невеста» безмерно корыстна, глупа настолько, что не скрывает своих планов и, в дополнение к сказанному, слывет «темной», то есть лишенной ясности ума. Но сама она ждала иного и упорно шила платье к свадьбе, выбирала коней для кареты, писала письма жениху. Даже заказала свой портрет для дворца, – каждый день строила планы. Порой вместе с братом, а иногда в полном одиночестве. Громко, уверенно и весело. Слуги испугано шептались: госпожа теперь совсем не в уме. Лекарей приглашали соседи графа и даже сама старая графиня. Но Эйгар гнал их, не желая слушать ничего. Он был вполне согласен с сестрой: графский титул не для них, пора перебираться во дворец.

Рухнуло все в один день, когда Яромил Орлан оповестил подданных о своем скором браке и назвал невесту, как это и принято в Вендире, на балу в самый длинный день лета.

Узнав о помолвке князя, безумная Поленская оделась в сшитое для свадьбы платье и велела заложить карету. Ее брату снова говорили: дело неладно, и снова – напрасно. Эйгар считал, что поездка в столицу не будет лишней для сестры и даже, возможно, изменит выбор князя. А утром следующего дня пастушок приметил обломки белого экипажа в ущелье. Девицу похоронили, признав смерть результатом ее болезни. Вот только брат полагал иначе. Виновником своих бед он видел старшего Орлана. Того, кто закрыл для сестры дорогу в княжеский замок и тем направил карету на узкую неверную ночную дорожку вдоль обрыва. Слишком узкую.

Эйгар покинул дом, чтобы никогда не вернуться туда вновь. Он увел с собой десяток верных людей, преданных графу и охотно деливших с ним жизнь, полную грязных забав и крепких настоек на меду. Всегда – безнаказанных благодаря деньгам и влиянию рода Поленских в окрестностях замка. Сперва граф попробовал напасть на усадьбу невесты Орлана и потерпел поражение, не собрав достаточно сил. Потом дважды пытался отравить князя, продумывая свои планы все полнее и грамотнее. За ними даже взялись приглядывать, но тут Эйгар сгинул, словно его и не было никогда в мире. Точнее был приглашен на беседу к Шорнаху, это уверено подтвердил пленник, один из тех самых десяти участников пьяной шайки Поленского, в которой каждому позднее достался свой отряд «демонов»…

Староста небрежно бросил на труп содранный с него же плащ, прежде скатанный в небольшой валик и укрепленный за спиной. Вэрри обошел убитых и с трудом выбрал целую куртку почти подходящего размера себе, потом еще одну – в запас, уж больно пошив хорош. Обе снял с демонов, подстреленных в начале схватки старостой, метившим в глаз. Стащил, довольно встряхнул, рассматривая, укрепил за седлом. Подумал и добавил туда же плащ. Тофей между тем развернул кобылку в сторону села. Вэрри пришлось окликать его, чтобы остановить. В лагере демонов еще уцелели трое мерзавцев, там же остались кони и припасы. А еще документы, которые успешно делают демонов людьми, подлежащими суду, потому что уничтожают их тайну.

Староста неодобрительно засопел. Он был уверен, что в темноте поспешность ничего кроме вреда не принесет: кони поломают ноги, места-то неверные. Лес по весне ветром вывернуло, да и старые завалы велики, а в лощинках сыровато, местами вовсе – заболочено. Актам насмешливо фыркнул, кося глазом в сторону далеких изб. Его ноги и на скальном крошеве юга уцелели, а тут куда как мягче и удобнее. Айри сдался, когда староста предположил, что его “охотнички” долго за припертыми дверьми не усидят. И правда – можно ли так жестоко томить неведением? Пора выстраивать новый план. Поспешно, вопреки своей привычке толком обдумать обстоятельства. Но – таковы пути, избранные Миратэйей, странно связывающие судьбу и везение… надо привыкать.

Айри предложил разделить силы: Тофей вернется с более слабой лошадью, соберет людей и устроит демонам похороны. А сам он разберется с лагерем.

– Иди, тебе подмога без надобности, уже понял, – согласился староста. – Слушай, а все ж прежде объясни мне толком: ежели ты не демон, то кто тогда? Ведь иначе первый раз за всю жизнь буду бессонницей страдать по твой милости!

– А точно станет легче? – усмехнулся айри.

– Яснее.

– Вряд ли. Здесь у меня имени вроде не накопилось… Но ты знаешь Жариха.

– Знал. Уже пятый год, как нет его, – поправил староста со вздохом. – Хороший был человек. Миратэйя ему и говорила, не учи…

– Я тоже самое ему говорил, не стоит гниль всякую в ученики брать, и значительно раньше, – кивнул Вэрри. – Скажем так, он был моим… учеником. Может, этого достаточно?

– Для начала сгодится, – крепко задумался Тофей. – Потому как рассказывал он о своем учении мне да Медведю под хорошую медовушку. То ли у дракона, то ли у какой еще тварюки чешуйчатой уроки брал, в друзьях с малолетства числился. Через эту дружбу еще в молодости из Синегорья к Орланам под крыло перебрался. А, дело ясное: выспаться все одно не получится, мысли того туманнее лезут, ни капельки ясности, прав ты. Позову мужичков да вернусь на заре мертвяков прикопать. Лопатой помашу и успокоюсь. Ведь теперь мне мочи нет, как интересно: с чего вдруг у тебя чешуя-то облезла? Болел?

– Ужас…

– И хвост, как видно, совсем отвалился.

– Иди уже!

– А пуще всего, – пробубнил удаляющийся голос несносного старосты, признавшего айри вполне своим и родным, – нас троих еще с медовухи тогда донимало: драконов вынашивают или высиживают?

Вэрри застонал и уткнулся в шею Актама, выпрашивая сочувствия. Всегда ему нравились борои, и всегда – чуть со стороны. А лучше – издали! Потому что суеверий вместе со страхом и почтительностью в них кое-как хватает на десять минут, а ехидного любопытства остается еще на месяц. И это – в лучшее время, занятое важными и срочными делами. А теперь покоя не жди полгода: впереди зима. Долгая и располагающая к неспешности. Нет уж! Айри вздрогнул и передернул плечами. Куда угодно, хоть в логово синегорцев без разведки – но здесь он не останется на зиму! Времени нет… и язык у старосты, на вид такого мирного, весь в колючках. Вэрри нахмурился, припоминая, что под окнами в сумерки кто-то окликал Тофея по невнятным местным делам и звал то ли ежевикой, то ли ежевичным. И как он пропустил мимо ушей опасное прозвище?

Актам тепло дохнул в ухо, предлагая развеяться хорошей пробежкой. Луна распихала облака и прибрала в свой сундук половину сумрачных шалей, накинутых на ветки заботливой хозяйкой-ночью. Поляны посветлели, на небе выступили влажные бисеринки ярких, словно бы августовских, звезд. Хорошее время для движения! Он, верный конь, готов: ночь – время вороных. Вэрри кивнул благодарно и нащупал финик в кармане пояса, липком и жестком от непереводящегося от самого побережья лакомства. Упчоч быстро пристрастил приятеля к сладкому, и теперь каждый сморщенный плод приходилось делить на троих. Ему, айри, обычно доставалась косточка… И право облизать пальцы. Что Вэрри и сделал, воровато обернувшись в сторону давно ушедшего старосты. Увидит – вообще проходу не станет. А если про когти узнает!

Вэрри прыгнул в седло, спасаясь от новой страшной мысли, и вороной с места взял широким махом. Дракону, подзабывшему быстроту своего ханти за время размеренного и нудного пешего движения по степи рядом с больным жеребцом, казалось, что очередной дуб или пень не успеет увернуться, но каждый раз все обходилось. А с его отменной реакцией, да еще и совершенным ночным зрением айри такое ощущение – большая редкость. Актам буквально летел над травой, словно копыта его были зрячи и сами находили тропу без ошибки. Куда расползались камни и как отпрыгивали низкие поваленные стволы? То ли деревья опасаются демонов, наслушавшись далеко разносимых эхом в напряженной тишине мертвой поляны историй про сорок девятый ледяной мир, то ли у них с Актамом уговор…

Вороной предостерегающе всхрапнул, ящерицей ныряя под особенно низкую горизонтальную ветку. Прянул, почти замер, круто разворачиваясь и безошибочно разбирая очередной изгиб звериной тропы. Два пеших перехода до лагеря! Нет, зря он с Мирой спорил: этот конь, и правда, доберется до Канэми куда быстрее, чем за три недели. Лучший его конь, надо обязательно сказать об этом честолюбивому старику Иттэ-Орт, пусть порадуется. Вэрри ободрительно хлопнул по глянцевой шее, не отмеченной пока даже следами пота. Актам фыркнул насмешливо, удивляясь впечатлительности обычно сдержанного седока. И прибавил, – он был не менее честолюбив, чем вырастивший его род Орт, он оценил похвалу. Луна, подтверждая наличие сговора с гриддскими скакунами, вытеснила последние облака за горизонт и теперь усердно прорисовывала самые тонкие веточки и кромки листьев серебряной краской. До рассвета еще ой как далеко, а дымок, примешиваясь к низкому стелющемуся туману, уже намекает на то, что второй переход пеших «демонов» близок к завершению. Актам фыркнул недовольно, переходя на шаг. Только-только, можно сказать, нашел свой темп…

Лагерь демонов оказался именно таким, каким его представлял себе Вэрри. Аккуратным, отменно замаскированным и обеспеченным всем лучшим, что могли дать северные мастера. Особого внимания заслуживали малые шатры из шкуры беса. Загадочного материала, высоко ценимого в Вендире и привозимого с севера в очень ограниченных количествах. Он, тогда еще Тоэль, в свое время бывал на ледяном берегу океана и знал, что бес на деле – житель ледяного края, а шкуры его так обрабатывать умеют лишь дикие ойгуры. Интересно, закупают товар для новоявленных демонов напрямую или через купцов? Вэрри оставил Актама отдыхать у клеверной заросли и двинулся к лагерю, продолжая думать над этой идеей. Если бы он взялся выяснять, кто такие демоны, начинать следовало со снабжения. Такие заказы не спрятать. От океана идет всего-то один толковый торговый путь, вдоль Донницы, там обитает весьма глазастый народ. К тому же – верный и благодарный княжескому дому Орланов, однажды очистившему их земли от всякого сброда. Но расспросы – потом. Пока надо успокоить трех демонов и прихватить хоть один шатер. Актаму не будет в тягость. Да, у них наверняка есть овес для коней, его тоже следует отыскать и погрузить, – напомнил себе Вэрри.

Гостей здесь не ждали. Двое караульщиков спали, третий вяло стерег полянку, в основном уделяя внимание редким осенним комарам и мошке. Одного взгляда хватило, чтобы отнести караульщика к низшему составу – похоронной команде. И понять, что допрос не даст и малой толики полезных сведений. Такие в отряде демонов далеки от секретов.

К восходу Вэрри закончил обыск. Записей оказалось немного, но пара листов пергамента заслуживала интереса. Прочие айри бросил в почти угасший костер. И, когда темная кожа дотлела, залил угли. Если кто-то возьмется разбирать, что случилось в лагере, пусть ломает голову, но начала лесному пожару положить не желает.

Коней оказалось всего два, оба хороших по северному понятию кровей и вороные, что сразу не понравилось ревнивому Актаму, давно закончившему проверку клевера и выбравшемуся на поляну. Теперь он лакомился овсом и неодобрительно рассматривал сородичей, седлаемых хозяином. Слишком, по меркам Гриддэ, массивных, густогривых, длиннохвостых, мохноногих. Далеко не лучших, одним словом. Вэрри усмехнулся, скормил любимцу последний финик из запасов и нашептал в ухо несколько хороших слов. Актам согласно фыркнул: ну, если только как вьючные – то пожалуйста. Пусть несут груз, он не против бежать налегке. Хотя эти бестолковые лошади очень, очень замедлят продвижение…

Вэрри согласился. Задумался ненадолго. Вообще-то он ни на минуту не верил, что пленников поведут коротким путем через болота. Слишком это тяжелый и неверный маршрут, да и осень того и гляди в зиму перелиняет. Значит, надо проверить тракт, он должен быть совсем рядом. И если поискать следы…

Тракт обнаружился в нескольких верстах.

Вэрри сердито зашипел, признавая правоту своего коня: тяжелые вьючные еле плелись, спотыкаясь и жалобно фыркая в старых буреломных завалах. Потом айри задумался. Если кони – пусть эти и худшие из них – так непохожи на бесподобного Актама, а кузнеца увели три ночи назад из дома и того позже из временного лагеря, то стоит ли двигаться в сторону Брусничанки?

До обжитых мест на севере отсюда ох как неблизко.

Он наскоро расседлал бесполезных коней, нехотя бросил почти всю поклажу, оставив за своим седлом лишь овес для Актама, куртки и плащ. Труднее всего было отказаться от шатра, уж больно удачно и добротно сделан. Но – ничего, не пропадет. Староста с Глядом доберется и поймет, что к чему. До тех пор кони не отощают, трава еще густая, а от хищников, надо надеяться, здоровенные копытища им неплохо помогут. Актам одобрительно рассмеялся, высоко задирая голову и скаля зубы. И уверенно развернулся мордой к северу. Ну все-то он знает… не иначе, пошло на пользу общение с Лоем.

Заря застала вороного за любимым делом. Он низкой мягкой иноходью вымерял тракт, бережно покачивал задремавшего седока, выглядывал-выслушивал попутных и встречных. Его друг не любил внезапных гостей. Надо быть внимательным. Хотя, если разобраться, что эти не умеющие бегать черепахи могут сделать вредного?

Вооруженные тяжелыми дальнобойными арбалетами «черепахи» обнаружились к вечеру. Но айри уже не спал, а «демоны» не таились. Они стояли на дороге открыто, как застава. И одеты были вполне по-людски, в простенькие латы вендирского пограничного дозора.

Наблюдая за ними издали, Вэрри некоторое время даже сомневался: демоны ли? Ну, кони вороные, знакомой породы. Часть людей вооружена довольно короткими парными клинками, характерными для наемников Синегорья. Так что с того? Потом из орешника вышли двое разведчиков, окончивших очередной обход окрестного леса, и сомнения исчезли. Уж куртки он хорошо запомнил. Впрочем, пришедшие их тотчас сменили на форму княжеской пехоты.

Обойдя заставу лесом, айри нахально вывел коня на тот же тракт. Почему-то он был уверен: дальше будет пусто до самого преследуемого отряда. Не зря ведь в Брусничанке второй год не видят купцов. Еще он полагал, что к темноте довольный состоянием тракта и качеством овса Актам наверняка достанет ушедших двумя днями раньше. Хорошо, удачно. Ночь – самое подходящее время настоящему демону разобраться с поддельными. Они уже на своей земле, то есть не особенно спешат, и наверняка выслали гонца с весточкой хозяевам. Значит, на закате разобьют лагерь и будут спать. Караульных толковых выставят, само собой. Но вряд ли снять их окажется слишком сложно. Лишь бы пленники были еще живы и здоровы. От ежевичного старосты Вэрри уже знал, в семье кузнеца были маленькие дети. Как их пешком по тракту тащить? Ох, хорошо бы у демонов нашлось достаточно лошадей!

К полуночи жена Медведя, женщина редкой красоты и истинно боройской силы духа, уже суетилась, сердито сортируя не слишком богатые запасы бывших тюремщиков и сетуя на их неразборчивость в еде. У нее дети трое суток не кормлены, а тут нормальной крупы – на один зуб старшенькому. Руки дрожали, выдавая пережитое, но голос звучал уверенно. Дети должны видеть – мама ведет хозяйство вполне мирно и обыденно, страшное позади, всё хорошо. Уже, наверное, почти совсем хорошо…

Зеленые глаза предательски заблестели и снова умоляюще глянули на странного человека, в одиночку так уверенно и быстро вытащившего их из беды. Умудрившегося даже не убивать злодеев при малышах, за что ему отдельное спасибо. Может, и домой доберутся вместе без ущерба? А там всем миром удумают, как беду отвести.

Айри сидел у костра и разбирал новые пергаменты. Одновременно он слушал обстоятельный рассказ кузнеца о ночи похищения, демонах и их планах. Старый медведь, вопреки своему имени, оказался совсем не стар. Как и подобает кузнецу, он был широк, крепок и несуетлив.

В плену Медведь вел себя осмотрительно: то есть примечал мелочи, вслушивался, глупой лихости не выказывал и копил сведения. Ужас того, что ожидало семью, он понимал лучше прочих, но держался молодцом и не позволял голосу или движениям выдать накипевшие в душе отчаяние и гнев. Не ко времени, да и дети рядом, а им и так досталось. Пусть верят, что теперь всё позади. По крайней мере, они в безопасности до неразумной весны, отмыкающую тропы в Брусничанку, всякому, пусть даже и демонам. Но это еще не скоро, и о грядущем взрослые позаботятся. Пока же кузнец говорил обстоятельно, обсказывая для спасителя важное и полезное из услышанного и обдуманного. А сам шевелил затекшими тяжелыми плечами, освобожденными от врезавшихся до темных следов ремней, разминая их и восстанавливая подвижность.

Демонов Старый медведь назвал «гнилыми нетолковыми людишками», которые ничего не делают по-божески: их мыслями правят золото, злоба и вседозволенная безнаказанность. Уверенно подтвердил, что искали князя и клинок, откованный его, Медведя, отцом. А в дополнение желали получить новые мечи мастера, для чего и тащили с семьей в свое логово. Знали: ради спасения жизни и здоровья близких и сильные люди гнутся. Оплотом демонам, указал кузнец, служило смутное болотистое пограничье меж Канэмью и Вендиром.

Вэрри хмуро кивнул. Он знал место. Мрачное и словно созданное Богами для того, чтобы люди смогли заранее изучить облик темных миров. Тех, что описаны в книге вендов и принадлежат по их вере демонам, мучающим грешников после смерти. Гнилые болота близ границ непролазны и обширны. Там есть огромные территории, невозможные для передвижения бескрылых. Безжизненные, смрадные и обманные. Вроде бы трава, мох, чахлые кустики, даже тропка мерещится, кочками, как вехами, размеченная. А под тропкой – бездна, готовая поглотить наивного путника. И жевать его неспешно, слушая в своей одинокой неизбывной скуке крики, все более хриплые и тусклые, и следа надежды не сохранившие в давно севшем голосе. Топь играла с добычей многие часы, если та не брыкалась слишком нелепо и активно. Но никогда не упускала пойманное.

В недрах бездны теплился огонь, прорывающийся наружу следами гари на пожухлых листьях, глубинными пожарами, в сухие годы укрывающими на долгие месяцы тракт и не дающими легким вдохнуть даже малой толики воздуха. Но кашель и удушье могли возникнуть и в дождливую пору. Газы из недр вырывались огромными гнойными нарывами, охающими и стонущими, рычащими и свистящими. Вонючими, лихорадочными, удушливыми…

В самом сердце жуткой трясины имелось скальное возвышение. Целая горная гряда пряталась в болоте, являя взору лишь шипы своего позвоночного хребта. На самом крупном утвердился в незапамятные времена замок, именуемый Блозь. Его отстроили для наблюдения за топями, куда любили забираться лихие люди, спасаясь от суда канэмцев и вендов. Гарнизон Блозя их высматривал, отлавливал, допрашивал. И, как правило, в том же замке оставлял. Топи – хорошее место для обустройства тюрьмы. Стены замка высоки и темны, за многие десятки лет поросли скользким лишайником. А к воротам ведет единственная тропа, проложенная по хребту скрытых болотом гор. Ее давным-давно отсыпали камнем, выровняли щебнем и поддерживают проезжей.

– Блозь, – поежился айри. – Не болтали они, много там теперь пленников?

– Да они, вишь ты, вообще молчуны, – виновато вздохнул кузнец. – Не думал никогда, что в нашей глуши может сплестись эдакий заговор. Сила у мерзавцев накоплена, крепко большая сила. Страх вендов согнул, признали князя нового и от него вряд ли легко откажутся. Моя вина в этом деле велика. И будет того больше.

– Не понимаю…

– А чего непонятного? Учиться у меня хотел? Так я плохой мастер, не в отца пошел. Меч справедливости, что тебе согласился служить, он ковал. Его клинки полную душу имели. Такая работа большого усердия требует, сосредоточенности и вдохновения. Надо учиться неспешно и до большого дела маленькими шажками двигаться. А я по молодости хотел быстро все постичь, чуть не в один день. И наплодил скудных душонок… Потом уничтожать пришлось. Мне было жаль свой первый опыт, так два клинка и уцелели. Мечи те вместе с прочими увезли гонцы куда более проворные, чем наша охрана. Тьфу, ну как я мог? Малышка твоя твердила: если нехороший человек их получит, большую беду учинит. И еще она говорила, будто не человеку разбираться с тем делом придется, не по нашей мерке несчастье копится. А где теперь искать не-человека?

– Что за клинки?

– Одному имя Ярость, – тяжело выговорил кузнец. – Он от крови пьянеет. Так-то неплох, но забывается в бою. А вот другой – тот много хуже. Он мне вполне удался. Да так основательно, что отцу я его и не показывал. Боялся, проклянет. Я, вишь ты, его ковал, как идею… Рисуют же иные демонов да бесов… Хотел тож разок попробовать. Увлекся, со старым охотником, что от разбойников семью не уберег, часто беседовал. Он тех людишек всех выискал и куда следует отправил. Неспешно, с разговорами да большой болью. Два десятка лет на поиски извел, сам стал страшен. Жил после наособицу, с людьми говорил неохотно, будто за нами всеми вину ведал. Мы же спокойно ведем дома, а он – мается. Вот и выковал я с него Месть. Булат весь черный и вроде даже кровью проступает. А душа у клинка – того темнее. Если найдет руку безумца одержимого именно идеей мести… Так что искать, если его повезли главному демону?

– И правда плохо, – кивнул айри. – Но догонять не возьмусь. Теперь у них еще сутки в запасе. И, как я понял, скоро начнутся дозоры.

– Не только дозоров бойся, – скривился Медведь. – В деревнях и крупных поселениях не будет тебе и малой помощи. Теперь в Вендире каждый, как подобает по новому порядку, чужаков примечает и к страже с докладом бежит. Мол, демон выявлен. Нет туда пути постороннему…

– Они вернутся проверить, куда вы исчезли?

– Весной. – Медведь усмехнулся удивлению собеседника. – Да, так нескоро. Небось знаешь про наш ветер осенний, Погонщиком туч прозываемый? Он спешит напоить степь за перевалом, но и нам от той водицы перепадает немало. Довольно, чтобы сделать болото непролазным и тракт затопить на большую часть зимы. Стужа будет лютая, а топей не проморозит, тут место особое, вода нагрета снизу. Так вот, задует Погонщик через три седмицы, и это – самое позднее. А по моим старым костям судя, так и того куда скорее. Не успеют они вернуться сюда допрежь означенного времени. И ты не успеешь, коли на север пойдешь. Дозоры демонов как раз теперь снимаются и уходят на север. Ты застал на тракте один, последний. Это я как раз слышал и понял. Они должны миновать нас к утру.

– Лагерь пуст, мы его аккуратно свернули, нас с дороги не видно. Пусть идут.

Вэрри снова и снова складывал известное о проблемах Орланов в более-менее отчетливую картинку, пытаясь выстроить хоть какой-то план, оставляющий зиму не для безделья. И не мог нащупать подходящего. Так и промаялся до утра. Перед рассветом убедился в правоте кузнеца, когда мимо скрытого в лощине лагеря прошли трактом вчерашние «латники». Усмехнулся: хорошенькая будет головная боль у синегорцев. Кузнец сгинул без следа, как и стерегшие его «демоны». И это – на собственной земле, при недреманных дозорах, ничего не углядевших. Сами заговорщики в нечисть не верят. Чем тогда объяснить странное?

С первым лучами ленивого осеннего солнышка кузнец со всей семьей выбрался на пустой тракт. Шли быстро и молча. Три тяжелых коня знакомой породы везли детей и поклажу. Вэрри примечал с растущим раздражением, что пленных демоны беречь не собирались. Если б не Актам с его резвостью, страшное дело могло получиться. Вон их сколько: сам Медведь, его жена, две меньших дочки, сын с женой и трехлетним малышом. И всех ждал Блозь, если бы они туда добрались живыми. Кажется, приказ был доставить кузнеца и «кого-то из близких». Кто уцелеет? Похоже, так: вытащили из горящих домов полуодетыми, босыми. Кормили кое-как, рук не развязывали. Полночи айри пытался хоть немного пролечить почерневшие запястья младшего Медведя, всерьез опасаясь за его утратившие чувствительность пальцы. Вроде справился. Но глядеть на спины девчонок еще страшнее. Их, оказывается, выпороли кнутом, когда брат попытался сбежать в первую ночь. Отлично знали, что для него смотреть больнее и страшнее, чем свою спину подставить. Вон, парень до сих пор белее полотна, от сестер не отходит.

Айри морщился и понимал, что и он уже не уйдет отсюда, до конца не разобравшись с незнакомым князем Шорнахом, его подручным Эйгаром и всем их заговором. Вот только дело серьезное и не мести требующее, а чего-то куда более трудного и пока неясного. Убери князя, а это он вполне может, и займет его место иной проходимец. Малыш Орлан еще не оперился и едва ли управится с разгулявшимися демонами. Да и вернуть ему венец – ой как непросто!

Вэрри ехал последним, насторожено вслушиваясь в шумливый ветреный лес и не убирая оружия. Он прикидывал, сколько им теперь добираться до Брусничанки таким вот спотыкающимся шагом. Спасибо хоть, не босиком, у демонов нашлись и сапоги, и прочая одежда по сезону. Но кузнец прав, того и гляди дождь зарядит, а девочки явно плохи. У младшей никак не удается снять жар. На привал пришлось остановиться задолго до темноты. Сын Медведя – Милет – молча взял топор и ушел за лапником. Кузнец прихватил второй и занялся дровами. Женщины принялись разделывать подстреленного айри днем зайца. Сам Вэрри расседлал лошадей, установил наскоро один их двух шатров, так полюбившихся ему и наконец-то позаимствованный у демонов. Отнес туда младшую дочь кузнеца и сел рядом, перебирая травки из скудного поясного запаса. Сюда бы Миру или Деяну, ну что он один может! Или хотя бы его вьюк с основным коробом трав, что лежит без пользы в Брусничанке…

Копыта идущего резвым галопом коня во влажном предвечерье звучали резко и отчетливо. Когда Вэрри вышел к дороге, дробный цокот уже разобрали женщины. Сжались испуганно, старшая снова глянула на него умоляюще. Кажется, она считала, что всё благополучие их дома держится теперь на плечах этого чужого человека.

– Всего одни всадник, спешит, конь куда легче этих неповоротливых громадин, – успокоил обеих айри. – Не демон, уж поверьте мне. Скорее, от старосты посыльный.

Обе кивнули с облегчением и вернулись к делам. Зато Актам уже пританцовывал рядом. Если что – он тут, всё мигом сделает по первому жесту, не то что слову. Айри благодарно хлопнул вороного по шее. Почесал склоненный лоб. И снова обратил основное внимание на дорогу. Может, и от старосты человек. Но всё же…

Темно-рыжая кобыла шла тяжелым усталым галопом. Ее слепо гнал всадник, не приметивший до сих пор даже только что запаленного яркого высокого костра и двух шатров у обочины. Он вообще ничего не замечал в своей сосредоточенной гонке.

– Актам, спешь его, – улыбнулся айри. – Загонит лошадушку, вот ведь непутевый Орлан попался нам, а?

Вороной согласно всхрапнул, ловко выждал нужный момент и бросился наперерез торопливому путнику. Кобыла затормозила всеми четырьмя, задирая голову и хрипя, но всё же не управилась и ткнулась в заботливо подставленное широкое плечо гриддского коня. Лой’ти уверенно прыгнул, сменив покрытую пеной рыжую – точнее, уже потемневшую до бурого тона – холку на куда более привычную вороную. Орлану повезло меньше всех: он неловко завалился вперед, потерял левое стремя и запутался в правом. Когда кони чуть успокоились, Вэрри за шиворот поднял князя, осмотрел, убедился в отсутствии серьезных травм и подтолкнул на обочинку, в траву.

– Что за ребячество! Как ты мог, никому и слова не сказав… – Айри был уверен, что именно так, а Лой согласно заверещал, подтверждая предположение. – Как бестолковый пацан, не думая о приютивших тебя людях, без запаса, не заботясь о лошади, слепо броситься в одиночку на тракт.

– Очень спешил, дело неотложное, – буркнул князь, потирая локоть и глядя мимо, поскольку ему было сразу и обидно, и неловко. – И нечего на меня засады устраивать!

– О да, мы были редкостно неприметны на этой открытой полянке! Ну что расселся, иди кобылу расседлывай и вываживай, здесь твой нежный поцарапанный локоть никому не интересен.

– Я должен…

– Еще два слова – и замолчишь надолго, у меня терпение не вечное.

Всемил коротко глянул на айри и вжал голову в плечи. Поверил. Неловко поднялся и молча пошел к лошади. Младшая из женщин тихонько хихикнула, приглядевшись к его понурому виду, старшая сочувственно покачала головой и пальцем погрозила слишком суровому и непоседливому мальчишке айри, не заметившему, впрочем, ее укора. За седлом рыжей был его вьюк! Тот самый, с запасом трав и мазей. Вэрри торопливо распустил узел и достал малый короб, заулыбался, перебирая мешочки и коробочки. Хоть он и не снавь, а с этими средствами девочке станет куда лучше. Может, и права Медведица, зря он так резко отчитал мальчика, кстати доставившего лекарства.

До ужина Всемил молчал, усердно помогая по хозяйству.

Погода напоследок расстаралась для бывших пленников. Солнышко грело, вспомнив свою летнюю привычку, тепло и даже весело клонясь к шелковой подушке древесных крон, расшитых затейливым парадным узором осени. Листва играла всеми оттенками просушенного от туманной ржи золота. Ветерок срывал монетки листьев и осыпал ими людей, как щедрый князь в день обретения венца.

Актам шалил вдвоем с Лой’ти. Упчоч всеми четырьмя лапами сгребал листья в высокий валик у кромки дороги, чихая и щелкая. А вороной разгонялся и несся на залежи лиственного золота, взвихривая их и танцуя в сияющем облаке. Девочки выбрались на шум из шатра и сидели, забыв про свои беды и боль. Такого они никогда не видели. Обе уже визжали и требовали повторить. Старшая буквально через полчаса возилась вдвоем с Лоем, сооружая куда более массивный вал листвы. Младшая сонно моргала, опираясь на ворох лапника и курток, заботливо подсунутых под бок братом, пила очередной настой, терпела мучительную перевязку, но не отрывала взгляд от золотых смерчей. На закате она даже решилась встать и вытребовала для себя право накормить Актама последними корками темного хлеба, щедро посоленного по его вкусу. Медведица смотрела и украдкой сгоняла слезу. И правда, повезло им со странным чужаком: ожила ее кровиночка. Хозяйка вздыхала, переводила взгляд на Всемила, по-прежнему хмурого и взъерошенного, жалостливо подкладывала ему лучшие куски мяса. Хоть и непутевый князь, а лекарство привез.

Покончив с похлебкой, Орлан решил, что пришло время для разговора.

– Правильно, теперь рассказывай, – кивнул заметивший его нетерпение Вэрри. – Только очень спокойно, без пропусков и по существу. Как князь, а не как пацан.

– Твой кун отвел меня в странный мир, где можно звать и живых, и мертвых, – ответил Всемил, снова не решив, обижаться или благодарить за науку. – Там была река, и я убежден, ушедшие от нас через смерть, то есть безвозвратно, на другом ее берегу. А те, кто еще здесь, пусть и без сознания, видятся на нашем, живом краю мира. По крайней мере, так я верю и вижу… Так вот, я встретил и Стояра, и Яромила. Правда, на обычную беседу это ничуть не похоже, я мало понял и еще меньше запомнил. Но оба они на нашем берегу, что непонятно, но радостно. А еще тревожно: старший, кажется, совсем плох, и я думаю, его будет трудно застать живым. Я потому и спешу.

– Блозь?

– Все-то ты знаешь, – покачал головой совершенно сникший князь.

– Так вы с кобылой собирались штурмом брать замок? – серьезно поинтересовался кузнец. – С наскоку, потому и скорость набирали, ничего кругом не примечая. Братья тебя, дурня, спасают, подальше отсылают от беды, а ты лезешь на дозоры, глаза зажмурив.

– Хорошо, я был неправ, – почти всхлипнул Всемил. – Но ведь надо что-то делать! Не хоронить же второй раз Яромила. Он, если уж на то пошло, один из нас настоящий Орлан по уму и породе. И вторых похорон я не выдержу.

– Актаму до Блозя скакать дней пять, если очень спешно и не думая о скрытности, – прикинул Вэрри. – Болотной тропой. До больших дождей она, пожалуй, почти сухая. Твоя рыжуха за десять управится, если не падет.

– Ее имя Белка, – обиделся за лошадь князь. – И она выносливая. А что за тропа?

– Есть такая, – хмуро подтвердил кузнец. – По лету вполне хороша для знающего одиночки. Нас демоны там не потащили, потому что их кони тяжелы, а к тому еще – большой отряд по кромке трясины и в засуху не пройдет, утонет. Надо крепко знать ориентиры и обязательно успевать до осеннего Погонщика туч и туда, и обратно. Близ замка топи так водой пропитываются, что их не одолеть уже на второй день дождей. Вот только стены Блозя и одному штурмовать глупо, и вдвоем.

– И что делать?

– Будешь учиться сидеть в засаде, терпение тренировать, – ехидно предположил Вэрри. – А я займусь прочим. Может, и выйдет толк. Не зря ведь Мира настрого приказала мне быть тут до осени.

– Ты окончательно заговорил всем зубы своим Одуванчиком, – вздохнул Медведь. – С утра пойдете? Мы уж сами двинемся неспешно домой. Коли князь бестолковый по дороге пролетел и никому его стрелой остановить не захотелось, получается, пусто кругом и тихо.

– Утра ждать глупо. Время напрасно терять, – буркнул тихонько Всемил, не желая мириться со своим положением бессловесного младшего.

– Верно говоришь. Если б Белку свою берег, вышли бы теперь же, – без жалости уточнил Вэрри. – А так – по собственной вине жди утра. И изволь выспаться, я тебе травки нужной дам. Мне красноглазые зевающие на разрыв челюстей князья-герои в попутчики ничуть не требуются.

– Не буду настой пить, ты меня обманом в Брусничанку спровадишь, – жалобно заспорил Всемил. – Знаю я вас, чуть что, горазды вязать да под лавку пихать.

– Слово даю, утром со мной едешь, – нехотя выдавил айри. – Путного в тебе пока мало, но удерживать от задуманного силой я не люблю. Беру при одном условии: ты меня слушаешься во всем.

– Да.

– И если с полдороги я скажу вернуться, ты так и сделаешь. Потому что я старше и в деле взятия замков у меня, в отличие от тебя, имеется некоторый опыт.

– Ладно, – менее уверенно согласился Всемил. И совсем тихонько буркнул под нос: —Вот только откуда бы опыт? У нас давно замки не воюют.

Вэрри промолчал. До чего можно дойти, если каждому говорить, что ты дракон? И именно Блозь знаешь весьма неплохо, ведь его по всем правилам осаждал шесть десятков лет назад дед Всемила. Друг и ученик, синегорец Жарих, тогда был совсем мальчишкой, они только-только познакомились. А взятый замок перестал быть тюрьмой и стал просто пограничным постом у болот. Ну почему всё так нелепо и зло повторяется?

Айри мешал травы и запаривал их, готовя на ночь компресс для девочек, хмурился и вспоминал своего бесподобного друга Орлана, огромного и тяжелого. Сегодня ушедший к предкам уже давно почему-то виделся отчетливо, будто стоял рядом и вслушивался в невысказанные мысли. Пару раз Вэрри даже недоверчиво вздрагивал и принимался вглядываться в густеющую ночь. Тихую, щедро посыпавшую звездным песком черный мех неба в кудрявых редких ворсинках облаков. Лагерь спал. Три шатра демонов вместили всех больных и слабых. А прочие не бедствовали и под открытым небом, ночь удалась на редкость теплой и безветренной. Угли охотничьего костра, устроенного Милетом из целиковой сухой ели, переливались синим живым жаром. И взгляд следил за их движением, находя в нем все новые рисунки прошлого. Стены Блозя, взмах клинка Жариха, усмешку князя Милоока. Совсем как тогда, в день штурма.

Сколько было этому чудищу на полторы сотни килограммов, с таким внешне неподходящим кротким именем Милоок? Кажется, под сорок. Вэрри улыбнулся, глянув на спящего у огня правнука того князя. И правда, в мать пошел. Милоок был чуть не на две головы выше и мечу предпочитал боевую секиру. А уж как он этой секирой с заговором разобрался – вспомнить приятно. Окованные добротные ворота Блозя гудели и стонали, а со ставших в одночасье ненадежными стен обреченно смотрели на беспрерывную работу секиры князя осажденные. Милоок ворочался и рычал под тяжелым шатровым щитом, который над ним с натугой удерживали трое крепких воинов. Щепами то, что летело от ворот, назвать трудно. Скорее, крупные дрова, требующие повторной колки. И звонкие обрубки металла. Вэрри снова улыбнулся: вот кто не нуждался в живых клинках для разрубания стали!

Меч справедливости тогда еще не родился, его создали позднее. Для хилых потомков.

– Эк ты лицом посветлел, о нездешнем думаешь, – присел рядом Медведь. – Что так радует, не секрет?

– Начни говорить, многое объяснять придется, – вздохнул Вэрри, нехотя отпуская воспоминания, отводя взгляд от огня. – Впрочем, я ведь в ученики к тебе собирался, так что отвечать обязан. Милоока Орлана как живого увидел. И его секиру припомнил. Меч твой отец ковал, а секира постарше, моей работы. Не живая, но добротная, – я с ней полгода возился. Сплав подбирал, форму пробовал, стиль ковки. Пожалуй, лучшее оружие, что я делал. Записи остались где-то по той работе… Под одну руку секира годна, такие гиганты ведь нечасто рождаются.

– Значит, Жарих мне именно о тебе говорил, – довольно кивнул кузнец. – Я так и подумал. Он тебя описывал, советовал к глазам быть внимательнее. Вот я полный день иду и думаю – прав ли в своих диких догадках. Все ж демонов, даже и поддельных, так воевать не многие могут. Знаю я эту секиру, и действительно она хороша. Металл необычный, звонкий, упругий, гибкий на тонкой кромке, но прочный. Наилучший булат, диво прямо, как ловко ты его проковал. И не вполне уж неживой, зря ты. Я позже немало сил потратил, изучая происхождение сырья и обработку. Ты очень кстати Риху записи оставил «для толкового мастера». Я и есть тот мастер. И записи изучаю который год, булат свой улучшая. Теперь оттуда же вожу материал, что для секиры ты выискал, с западных топей. Чего же ты от меня хочешь, странный ученик? Разве тебе наука какая еще потребна? Я бы и сам про тот булат с большим интересом подробности повыспрашивал, кой-чего я понять никак не могу. И еще займусь этим, так и знай!

– Мои клинки неживые.

– Вот дурень, ну прям ходячее Богов попущение! – всплеснул руками кузнец, прикрыл рот ладонью и сбавил голос до шепота, вспомнив, что семья спит. – Так этому и не учат!

Вэрри недоверчиво нахмурился. Он опасался чего-то подобного. В общении с людьми так случается: они не умеют перелить в слова то, что постигли наитием. Вот и кузнец: «само постепенно приходит, как вырастаешь».

Медведь усмехнулся, как он сам отметил, уксусному виду ученика, вздохнул и продолжил. Неспешно, отвлекаясь и замолкая, чтобы проследить падение очередной звездочки. Как сказал бы не менее обстоятельный айри Юнтар, в этой местности имеется отличная возможность для наблюдения максимального сближения орбит Релата и кромки полевого и метеоритного роя, которое приходится на данный сезон. Менее сухие и прагматичные борои полагали, что души близких навещают их, окончивших летние труды. Теперь самая пора для свадеб, вот они и срываются с неба, отыскав себе новое достойное рождение. С некоторых пор Вэрри полагал веру бороев более правильной. У него накопилось много имен в памяти, которые хотелось произносить снова, окликая живых. И потому айри согласно замолкал и ждал, пока прочертит короткую дугу еще одна звездочка. Может, это и есть Милоок? Или Рих. Знал, что едва ли застанет, но услышал от старосты – и сердце упало. Спасибо Актаму, он умеет удивительным образом спасать седока, уносить даже от погони неотвязных тяжелых мыслей…

Еще одна звездочка оставила след на темном своде. Медведь беззвучно шевельнул губами, предлагая кому-то дорогому вернуться поскорее. Вздохнул и продолжил объяснения. Он не пытался скрыть ничего важного, просто был убежден: кто не дорос, тот не отличит без подсказки живые клинки от мертвой стали. А вот новый ученик сразу заметил их суть, да и Меч справедливости признал его охотно, хоть по характеру капризный и разборчивый. Раз так, надо искать слова, и он искал, облекая свой опыт в короткие и емкие фразы. Замолкал, хмурился и снова заговаривал.

Главное, полагал кузнец, сперва нужно без сомнений признать, что в хорошем булате душа живет. Затем привыкнуть осознавать и различать разные мечи, понимать их характер. Прислушиваться бережно, приглядываться внимательно, руками чуять. А потом мысли и ощущения сами в соответствие придут и рукам подскажут, как ковать. Тогда настанет время искать достойного человека без скверны для создания его стального подобия. И, очистив душу и тело, осторожно пробовать наделять сталь этой душой.

Он вздохнул и сокрушенно выложил главное опасение и важнейший секрет. Сам он поспешил и натворил невесть чего с мечом, именуемым Местью, а надо было двигаться постепенно. Ведь если разобраться, все живые мечи – на самом деле люди, которых коваль хорошо и долго знал. Если б не украли все оружие демоны, – Медведь сокрушенно хрустнул костяшками пальцев, словно перетирая в ковше ладони шею одного из негодных людишек, – он бы обязательно «старосту» показал. Отменный клинок, из поздних, с хорошим балансом и основательный. Отцовская ковка – тоже люди, добавил кузнец. И Меч, лежащий теперь на коленях айри, – как раз сам Милоок. Потому и мысли о нем в голову идут. Разве не узнал?

Вэрри вздрогнул и недоверчиво осмотрел свое оружие.

– Не совсем он, хотя что-то схожее точно есть.

– Клинок – не человек, а только то, что видел в князе коваль. Если бы я ковал, иным бы вышел, и твой от наших бы разнился еще приметнее. Чем глубже и точнее знаешь и понимаешь душу, тем больше жизни впитает под молотом булат. А если сам внутри не готов к работе, да пуще того, к избранному для вживления в сталь относишься равнодушно, может выковаться мертвый меч. Это грех для кузнеца, и мой грех – все та же Месть. Я тебе самое страшное скажу начистоту. Если Месть скрестить с твоим нынешним оружием, я не поручусь, какой клинок будет сильнее. Не хочу оказаться правым в таком неприятном случае… Потому что этот не для боя ковался. А к тому найдется, боюсь, отменно черная душа и в единое существо они сольются.

– Это как?

– Для тебя Милоок – теплое воспоминание. А для демона месть – основа бытия. Повод убивать и средство для уничтожения соединяются – и становятся смертоносны. Видишь разницу?

– Вполне.

– Вот поезжай, коли Блозь знаешь, пробуй тихонько, без всякого шума, князей выручить, на рожон не лезь. И думай. Крепко думай! Выбирай того, в чьей душе тень не лежит, кто тебе по-настоящему дорог. Может, тогда и одолеет твой новый меч мою старую ошибку. Я много про Месть думал. Ни один мой меч не выдержит ее удара. В душе каждого есть отклик для нее и слабина. Коснись злой рок тебя, лиши семьи – простишь, малой кровью решишь или пойдешь дальше и уже не остановишься? Никто не ведает, пока не испытает! Месть страшна и притягательна. Я не нашел от нее заслона и не нашел того, кто сильнее этой напасти. Кто может удержаться от безумия, потеряв близких. Ищи! А булат я достану для этого дела. Как доберусь, сразу и займусь. Кой-чего уцелело от кузни, и припрятано у меня было самое ценное, как чуял. Будет тебе заготовка, наилучшая, по твоему рецепту сваренная.

– Спасибо, я постараюсь найти того, кто нужен, в своей памяти. И скажи обязательно старосте, за Всемилом я пригляжу, пусть не нервничает. Думаю, вас на днях, если даже не завтра, встретят. Тофей наверняка погоню снарядил.

– Ох, деятельный он – страсть, – кивнул кузнец опасливо. – Небось округу баламутит и гонцов рассылает. Вы уж постарайтесь до Погонщика из топей выбраться. Опасное грядет время, гибельное.

– Обязательно.

В холодной и хмурой тишине предзорья два путника покинули наскоро перебуженный маленький лагерь. Женщины сноровисто упаковали с вечера приготовленный и собранный припас. Всемил виновато переобулся в подошедшие ему сапоги демона, отданные не терпящим возражений Милетом. Куда более теплые и удобные, чем прежние, благодарно признал Орлан. Вэрри уверенно выбрал и увязал в запас пару плащей из вьюков вороных мохноногих коней, один малый шатер тонкой “шкуры беса”, легкий и непромокаемый. Еще раз проверил невесомые вьюки Белки, чью поклажу снисходительно принял Актам. Соорудил из запасной куртки демона удобное логово для довольного заботой Лой’ти.

И, устроившись в седле, отвернулся от провожающих. Он не любил прощаться, уходя так вот, в спешке и неопределенности. Тем более – когда впереди ждет сложная дорога. Вежливый к старшим Всемил, кажется, говорил «до свидания» за обоих и чуть поотстал. Нагнал, пристроился рядом и теперь нервно молчал. Он чувствовал себя с незнакомым и несколько резким в обхождении спутником неловко.

– Зря переживаешь, это силы отнимает и душу мутит, – улыбнулся Вэрри. – Раз вдвоем уехали, никуда уже ты от меня не денешься, да и я не пропаду. О братьях тоже не думай, будет так, как будет. Мы сделаем все посильное, я обещаю. Правила в походе простые. С людьми не встречаемся и себя никому не даем рассмотреть. Шума не создаем, следов не оставляем. Коней бережем, торопимся с умом. Тропу через топь я тебе покажу и заставлю толком ориентиры выучить, – мало ли что, вдруг отстану, а ты окажешься за проводника? Еще раз повторяю: ты должен слушаться меня. Полностью, понимаешь? И сразу, ничего не переспрашивая. Если скажу ждать в условленном месте – жди и не строй догадки, куда я делся и какие демоны мои косточки доедают. Выйдет срок, иди, куда сказано и опять же от себя дополнений к плану не выдумывай.

– Я понял. А заранее сказать можешь, как будем их отбивать?

– Точно обещаю одно, мы способны лишь попробовать тихо украсть, не влезая в драку. Для иного сил нет, да и рано себя показывать. Я схожу в замок разок-другой ночами. Ты будешь коней беречь у кромки болота. Накануне большого дождя, который неизбежно прольется при подходе Погонщика туч, возьмемся за дело. Главное успеть уйти до ненастья, но так, чтобы не увязалась следом погоня, то есть выводить пленников стану перед самым дождем. Это главная надежда на спасение. Впрочем, не люблю загадывать. На месте разберемся.

Белка оказалась толковой лошадкой и управилась с дорогой за неполных восемь дней, опередив намеченные айри сроки. Теперь она вполне заслуженно отдыхала в частом ивняке под весьма заботливым и даже заинтересованным присмотром Актама. А могучее войско из двух бойцов изучало с опушки подлежащий «штурму» замок.

Блозь вырастал над топями из массивной скалы, продолжая ее не менее прочными стенами, собранными из невесть как доставленных сюда глыб. Щетинился острыми башнями в темной тусклой черепице, щурился подозрительно узкими бойницами. Тихий, опасный, настороженный. Неприступный. Вокруг на пять-семь верст в разные стороны лежала гладкая и насквозь просматриваемая топь с неровными проплешинами открытой воды, огражденной частоколом высокого камыша. Более сухие места отмечали даже на вид довольно ненадежные плесневые кочки старой травы. Редкие каменистые гривки топорщились зарослями болезненно-тощего и низкого кустарника. Как можно кого-то спасти, если и подойти ближе скрытно – немыслимо?

Вид не просто отрезвил молодого князя, но и поверг в бездонное, как топи перед стенами, уныние. Всемил прежде не бывал здесь и даже отдаленно не представлял, что такое Блозь. Теперь увидел и ужаснулся, тоскливо изучая уходящие вверх, в серый туман, стены, словно не имеющие верха в некоторых местах. Мощные башни, тяжелый второй ряд укреплений – внутренние постройки и переходы. Виновато сопел, осознавая бессмысленность и ребяческую наивность своей безрассудной скачки. И с новым уважением припомнил семейную летопись: прадед умудрился взять замок в пять дней. Четыре были отданы подготовке, а сам штурм оказался коротким и неправдоподобно успешным. Блозь сдался, в самом прямом смысле потрясенный секирой Орлана. Войско понесло ничтожные потери. Он читал и слышал это прежде не раз. Скучная история, длинная и требующая нудного запоминания дат, имен и заслуг многочисленных участников. Но тогда он не видел замка! А ведь говорил обстоятельный Яромил: съезди да глянь… Вот и глянул. Всемил поежился и плотнее запахнул еще десять минут назад весьма теплую демонскую куртку. Этот озноб не от погоды.

Вэрри изучал Блозь совсем иначе. Он с удовольствием отметил беспечность новых стражей, не вырубавших с весны ивняк по сухим гривкам. Да и камыш прежде был до самой воды срезан или сожжен пущенным в сухую погоду палом, а у стен ночами горел ряд факелов, помогая дозору. На любое подозрительное движение пускали обмотанные паклей стрелы. У них тогда были заготовлены сухие стожки для освещения опасных низинок, и разгорались они от одной стрелы даже в дождь.

Теперь всё куда проще и беззаботнее. Охраны меньше вчетверо. И что можно в нынешних дебрях рассмотреть даже ясным днем? Вот тогда он действительно намучился, пробираясь по голому гнилому болоту! Полночи полз ужом и основательно разозлился. Они с Орланом заранее определили: секира откроет ворота и решит дело. Сдача станет неизбежна – конечно, если к тому моменту главарь заговорщиков будет мертв, а его гибель не смогут скрыть от рядовых воинов и примкнувшей к мятежу нищей знати. Милоок пообещал прорубиться во внешний двор до полудня, айри взялся исполнить свою часть договора – организовать утренний прыжок мятежного княжича с балкона внутреннего двора и заклинить в открытом положении решетку внутреннего двора.

– Плохо? – безнадежно вздохнул Всемил.

– Еще как, – подтвердил айри. – Спасибо твоей Белке, пока не безнадежно.

– Белке? – Князь понял наконец, насколько разными тропками бредут к замку их мысли.

– Во-он то бледненькое облачко на севере видишь? Как раз над дальним хилым ельником, у самого горизонта, где топь заканчивается. Видишь! И что оно означает, наверняка понимаешь.

– Погонщик будет здесь завтра, – охрип Всемил. И сжался. Это он, венд, должен был приметить беду. Но и тут чужак оказался ловчее.

– Ох и любишь ты приукрашать правду, давая себе поблажки! Сегодня после заката начнет моросить, к рассвету пойдет дождик средней силы. Еще до полудня начнется настоящий шторм. Знаю я эти кудрявенькие невинные подделки под клочья тумана, будет очень дрянная погода. Я наделся, что она нам даст хоть сутки на изучение Блозя. Но – не судьба…

– То есть все пропало?

– Почему же. Просто будет очень трудно. Ты готов не делать глупостей?

– Вполне.

– Уже приятная реакция, без вызова и лихости. Твоя работа такова. До начала вечерней зори присматривай за конями. Потом вычистишь и заседлаешь Белку, как раз солнышко доберется до самой воды. Затем то же проделаешь с Актамом, это займет время и сбережет тебе нервы. Уже знаешь: он ценит вежливое обращение со своей шелковой шкурой. Все вьюки на Белку. Когда упадет сырая морось, жди. Замок укроется туманом и станет невидим. Полностью! Это важно. Не спеши, сумерки должны сделаться плотными.

– Понял.

– Выведешь Актама туда, на левую сухую гривку, и отпустишь. Я размечу тропку, мы с ним так делали не раз. Ты сам никуда не дергаешься отсюда! Держишь Белку в поводу и ждешь меня до рассвета с полным спокойствием. Если я не появлюсь, уходишь той же тропой, что мы пришли. Быстро и без остановок, иначе тебе не миновать топь до опасного заполнения болота водой.

– А ты?

– Мы договорились: слушаешься без вопросов. Не пропаду. Если из нас всех кто и рискует серьезно, так это Актам. Его некому будет вызвать с болота в случае срыва плана. Но я постараюсь что-то придумать. Ты все запомнил?

– Да, и сделаю в точности, обещаю. Не будет глупостей.

– Спасибо. Далее: если дело пойдет нормально, меня опять же не жди. Надеюсь, удастся вывести их в ночь, и очень хочу думать, что они вообще могут ходить. Встречаешь, уступаешь лошадь и сразу же двигаешься той же тропой, не ожидая рассвета. Это всё.

– Ты пойдешь на закате?

– Сейчас, время дорого.

– Так видно же всё со стен…

– Не всё. Жди и будь собран. Вот линия, по последней ивовой поросли, за которую тебе хода нет.

Всемил коротко кивнул. Вэрри усмехнулся неприметно: как же, будет он ждать час за часом с полным спокойствием! Это и опытному воину трудно. В какой-то мере даже сложнее, чем идти в замок. Бездействовать тяжело, от ожидания, глупых мыслей и неопределенности мышцы сводит судорога верней, чем от тяжелой работы. Тем более у упрямого и горячего мальчишки, не привыкшего к ограничениям. И, кажется, довольно сильно избалованного спокойной жизнью за спинами старших братьев. Впрочем, князь неплох: за все дни похода ни разу не жаловался, а это дорогого стоит!

Вэрри тоскливо глянул на такое безобидное с виду облачко, повторно проверил оружие и разложенные по карманам полезные мелочи, потер оттянутое ухо и скользнул в низкие, но довольно плотные заросли кустарника. Лой’ти высунул мордочку из куртки, зевнул напоказ, демонстрируя недоступное князю хладнокровие, и перебрался на затылок. Упчоч полагал, что он лучше прочих знает, как следует пробираться к Блозю. И теперь готовился показать безопасный маршрут. Впрочем, пока движение друга выглядело вполне удачным.

Главные ворота замка смотрели на запад. Именно их бревна, как и прежде скрепленные скобами, упроченные стальными прутьями, дополненные решетками, а поверх того обшитые листовой медью с чеканным узором, некогда крушил Милоок. С запада к Блозю подходила, петляя по узкому хребту скальной породы, единственная проезжая для верхового неширокая дорожка. Туда одинокому разведчику соваться бессмысленно. Вэрри и в прошлый раз вошел через черный ход: узкую неприметную калитку в стене, устроенную для удобства караульных, осматривающих болота и корчующих время от времени буйно разрастающиеся кустарники.

Солнышко довольно близко спустилось к воде, хоть и не приобрело еще вечернего румянца, когда Вэрри добрался до стен. И обнаружил у знакомого и по-прежнему действующего лаза охрану. Двух сонно зевающих горожан, подрядившихся поносить у бедра дешевые казенные мечи: по всему их шумному и петушистому поведению видно отъявленных недотеп. Слабый заслон. Впрочем, скорее лишь дополнительная подстраховка там, где никто не ждет проблем. А еще того вернее – наблюдатели, поставленные услужливо и заранее распахнуть дверь для отряда демонов, если последние окажутся вынуждены некими неучтенными планом обстоятельствами тащить кузнеца пешком через топь. Чужих отсюда не ждут.

Не удивительно: с юга подойти к замку невозможно, трясины гиблые, узкая неторная тропа не позволяет двигаться быстро, лазутчиков неизбежно расстреляют на подходе самые неопытные лучники. Спрятаться-то на окруженной топями тропке нельзя. А если и удастся пройти под стены – что толку? На обратном пути догонят, даже если везучие враги смогут выбраться из замка и отойти на несколько верст. Их неизбежно расстреляют, для арбалета топи – не помеха. А сойти с тропы, опять же, невозможно. Точно так же, как нельзя обогнуть стены, пробравшись сюда от главных ворот или выскользнуть назад на север: топи у стен сменяются скальными обрывами, и все это слишком хорошо просматривается. Да и приводит к упомянутым главным воротам, куда втягивается единственная торная дорога. Приглядывать за ней дешевых наемников не ставят…

Айри еще размышлял, укрывшись в последних кустах, что следует сделать с парой бестолковых вояк, а Лой уже скользнул с плеча наземь и юркнул в траву.

Минутой позднее он завозился у кромки зелени, привлекая внимание часовых. И, не заставив их долго гадать о причине шума, выбрался на утоптанную обходами тропинку, сжимая в лапках крупный орех. Сел, распушил хвост, красиво взбил воротник. Неспешно вскрыл скорлупку и сгрыз ядрышко, жмурясь от удовольствия. Жалобно изучил пустые лапки, обиженно засвистел. Искоса глянул на людей, молча и неподвижно наблюдающих за его действиями, заинтересованно подобрался ближе, принюхиваясь и посвистывая.

– Экий кун редкостный! – восхитился старший из караульщиков. – Отменная бы шапка к зиме вышла, и воротник, как думаешь? Месячного жалования за такую б никто не пожалел.

– Полагаю, на две не хватит, хоть и велик, – расстроился напарник. – А мех и впрямь хорош.

– Подманивай, он почти ручной, у нас как раз хлеб остался и семечки, я пока мешок принесу, – деловито распорядился первый. – Коли уловим вместе, так и разделить сможем без обид. Он крупный, хороший скорняк вполне управится две шапки и два ворота отделать. Глянь, загривок – ну чисто черненое золото! А уж хвост до чего хорош!

Парой минут позже оба тихо сопели, баюкая проколотые когтем ладони и изучая незнакомые сны про далекие горы. Там имелся такой же необычный кун, с роскошным хвостом и золотой маской на злобной мордочке. Сердитый и очень опасный, явно задумавший пошить новый плащик из шкур глупых человечков. Четыре часа кряду караульщики бегали от него, клыкастого, когтистого и стремительно растущего в размере соответственно их проснувшимся страхам. А в ночной темноте с безмерным облегчением очнулись, измотанные и еле живые. И совершенно мокрые – мало нудного и мелкого дождя, так их облили из ведер болотной жижей! Факел осветил лицо десятника, пришедшего менять караул. Черное от гнева, ужасающе реальное. Почему-то воин не поверил в куна, да и опасные отравленные царапины с надлежащим вниманием изучать не стал. Тем более не счел неведомого зверька достойным поводом для сна на посту. Зато этот самый сон оказался основанием для лишения жалования на две седмицы вперед и унизительной порки…

Но это случится позже, когда айри будет в замке. Пока же всё тихо, оба охранника жалобно постанывают и дергают ногами во сне. Вэрри благодарно вручил приятелю финик, подтащил сонных часовых к самой стене, аккуратно сложил ловчий мешок, отнес на прежнее место. И даже признал, что готов дождаться расправы упчоча со сладким угощением. Лой заслужил награду, сработав более чем профессионально. Но, удивительное дело, от финика решительно отказался: они ведь тут по серьезному делу, время дорого. Айри согласно кивнул и направился к двери в стене. Толстой и прочной, с дополнительной решеткой, из прутьев в руку толщиной, опускаемой из помещений за стеной. Крошечный закуток караульной службы пустовал. Внутренняя дверь оказалась открыта. Удивительная и счастливая для него беспечность! А вот прошлый раз пришлось ползти по стене вверх. Благо, когти у айри хороши, а горы – их привычная среда обитания. Но, довольно усмехнулся Вэрри, через дверь все равно и приятнее, и быстрее. Он одобрительно глянул на подготовленный на случай осады запас камней в корзинах под потолком. Одно движение – и они должны завалить и замуровать опасный коридор, проточивший многосаженный монолит основания стены.

Закопченные низкие своды ходов Блозя ничуть не изменились за минувшие годы. Точнее, дошли снова до прежнего неопрятного вида. Узкие и редкие щели под самым потолком пропускали вечерний свет скупо, на иные способы подсветки обитатели замка тратиться не желали, заполняя маслом в лучшем случая одну лампу из десяти, возле очередного поворота коридора. Вэрри усмехнулся: выходит, людей – не густо. И эта часть Блозя на сей раз почти необитаема. Не так уж и много у Шорнаха демонов! Паутина по углам нетронута, пыль лежит толстым слоем, Лой спокоен, свежих запахов и, тем более, людей рядом нет.

Айри выбрался в гулкий обширный зал и устроился возле стены, припоминая расположение башен и переходов. Где они могут держать пленных? По традиции всех темниц, в нижних помещениях. Старые камеры находятся восточнее, в основании двух башен и ходах под ними. А еще – западнее, в жилом корпусе. С чего начать? Лой’ти и гудящее под его пальчиками ухо настойчиво посоветовали взять правее и проверить башни. Вэрри погладил малыша, признавая достойным внимания его чутье и почти беззвучно попросил немного потерпеть. Сперва он решил осмотреть старую конюшню внутреннего двора, это должно быть совсем рядом. Едва ли нужные ему люди могут двигаться достаточно быстро. А тучи уже толпятся на севере и городят закатный черно-багровый вал могучего дождевого фронта, пугающий даже на вид. Сегодня он часовым важнее болота, так и тянет на себя взгляд. Удивительное зрелище! Айри видел его гнетущее и опасное величие раз десять и каждый раз – с дрожью и одновременно восторгом. Закатные грозы поздней осени незабываемы. Сухое рыжее болото вспыхивает бесовским синим огнем первой молнии, различимое до самой тонкой травинки. Свет рисует мельчайшие иглы хвои и отпечатывает на сетчатке глаза висящие в воздухе капли дождя. Пока ошарашенный наблюдатель слепо моргает в рухнувшей внезапно темноте, капли падают, оседая на его лице и отрезвляя своим холодом. Мутную морось мнут порывы колючего холодного ветра, безжалостно рвущего ветхие лиственные лохмотья. Чахлые деревья в отчаянии заламывают руки ветвей, уже голые и замерзшие. Они знают: вал докатится и утопит их до самой верхушки черной гнилой водой, питающей новый слой белесого волокнистого лишайника, разъедающего кору. А когда вода схлынет, придет мучительная долгая стужа…

Пока же вал багрянца ворочается у горизонта, вспыхивает огнями, глухо ворчит и пугает одним своим видом все живое, наполняя мир подавленной тишиной ожидания недоброго и неотвратимого.

Вэрри выглянул во двор. Так и есть: пусто, люди на стенах неотрывно смотрят на север, уже предусмотрительно укутанные в плотные и длинные плащи. Очень удобные, ведь они так замечательно сокращают обзор! В конюшню он вошел, даже не пригибаясь, уверенно и по-хозяйски. Сытые кони лениво оглядели незнакомца. Вороные, массивные, в теплых попонах, отдохнувшие и крепкие. Вэрри мысленно отметил для себя пять стойл самых тяговитых и смирных на вид лошадок, удобно устроенные в углу мешки с кормом. С уважением изучил сухого, ладного сильного жеребца странной для этой конюшни светло-пепельной масти, устроенного в дальнем деннике, вдвое более просторном, чем прочие. Глянул на его богато украшенную золотом и камнями сбрую, хранимую также отдельно, и нахмурился. Похоже, кто-то из старших демонов в замке, а приехал он не таясь, как знатный господин. Большая шишка, надо быть осторожнее, наверняка караулы усилены. Подумал мельком, кивнул самому себе согласно – и снова скользнул в лабиринт внешней линии стен, откуда можно добраться до любой башни, не выходя на открытое пространство.

Темнело стремительно, вал дождевых туч приближался, солнышко спешило укрыться за кромкой горизонта от неизбежной бури. Теперь Всемил уже чистит Белку и нервно кусает губы. Есть у него такая привычка. Видно, что малыш о ней знает и старается перебороть, но в большом волнении забывается. Может, его раньше брат одергивал? Ох, хорошо бы и впредь нашлось, кому по руке стукнуть и шуткой уязвить. А то вторых похорон семьи парень и правда не выдержит, мельком отметил Вэрри, уверенно выбирая коридоры. Теперь рядом оказалась обращенная к восходу стена, уличный свет в редких бойницах восточных окошек давно угас, и жиденького дрожащего огня фонарей едва хватало даже острому зрению айри для понимания изгибов коридора, его ниш, боковых ответвлений. Люди, судя по всему, ходили здесь на ощупь. Вэрри приметил длинные, почти непрерывные, следы пальцев на темной засаленной поверхности стен: так и есть.

Куда идти, он представлял достаточно точно: вернее, Лой’ти сидел на шее и держал в лапках мочки обоих ушей, вполне освоившись с ролью наездника. Вэрри кротко принял на себя долю послушной лошадки. Не имеешь достойного снави чутья упчоча – мирись с его избранностью, сопровождающейся некоторым избытком самовлюбленности.

Лой дернул оба уха резко вниз, отмечая необходимость воспользоваться винтовой лестницей и одновременно усилить бдительность, тут чужие ходят достаточно часто и последний раз – совсем недавно. Вэрри зашипел почти без звука, вжал голову в плечи, скользя по широким у внешней кромки винта-колодца ступеням. Над самой головой давил и сгибал спину каменный свод, толкающий в макушку и трущий плечо, мешающий распрямиться. А Лой все тянул уши, требуя миновать первый подземный ярус и сразу двигаться до следующего.

Они выглянули в пустой коридор одновременно: вскочивший на выдвинутое вперед плечо упчоч и его осторожный друг. Принюхались, осмотрелись и замерли, вслушиваясь. Уличная погода никак не влияла на климат подземелья. Да и звуки живого мира кончились наверху, у первых ступеней, словно мрак лестницы поглотил их. Здесь было очень холодно, камень стен сочился плесневой влагой, застоявшийся воздух полнился душным угаром факелов, нездоровой чахоточной гнилью и сладковатым рвотным запахом трупного разложения. Вэрри отметил: масляные фонари горят все до единого. А за поворотом им помогают гонять танцующие тени несколько факелов. Лой умудрился чувствительно ущипнуть шею обеими задними лапами, серьезно предупреждая: факелы не укреплены в гнездах, их держат в руках.

Вэрри оскалился и отцепил слишком заботливого друга, сунул за пазуху, прижал несильно ладонью. Больше усердие упчоча пока не требуется, да и синяков ему приятель наставил, кажется, вполне достаточно для одного вечера. У самого изгиба грубо вырубленного в скале коридора очень кстати нашлась небольшая темная комната-ниша. Наверняка прежде, когда людей в замке обитало много больше, ее занимали постоянные караульные этого яруса. Айри не дыша добрался до тени и с облегчением в нее погрузился. Отсюда он мог, чуть продвинувшись вдоль кривоватой стены к самому темному ее закоулку, заглянуть за пологий поворот и рассмотреть стоящих там факельщиков. Вполне ожидаемо – демонов, с добротными полуторными мечами, в знакомой форме, легко опознаваемой по приметным курткам, пошитым к поздней осени и годным даже для зимы при хорошей поддевке. Рослых, молодых, крепких. Стерегущих коридор надежно и грамотно. Если бы айри не умел ходить без малейшего шума и не различал мир пляшущих полутеней куда отчетливее, чем люди, примечая малейшие неровности пола и натянутые над ним через несколько метров на высоте ладони сторожевые струны с бубенцами, его бы неизбежно обнаружили. А так – пока обошлось. Вэрри внимательно изучил воинов, отнес их выучку к высшему для людей уровню. Такие невесть кого не будут в коридоре дожидаться. Только очень, очень важного человека. Доверенного посланника князя, например. Айри плотнее прижался к стене, устраивая гудящее ухо поудобнее у самого камня. Слух дракона острее человечьего. Если бы не усердие Лоя, он бы свободно разбирал произносимые за закрытой дверью в двух десятках шагов слова. Но грех жаловаться, без того же упчоча он и не нашел бы нужного коридора за всю долгую осеннюю ночь, а иного времени нет и не будет. Влажный ледяной камень холодил ухо, помогая ему отдохнуть и обрести прежнюю чуткость.

– Вся семья в сборе, поистине трогательное счастье! Видишь, я ни в чем тебя не обманул, милая наивная Арифа. Твой муж, графиня, чудом жив, я тебя доставил к нему. И только от тебя зависит, уцелеет ли он, – с холодной насмешкой гудел, отдаваясь в камне, далекий голос. – И он, и ваша чахоточная дочурка. Я знаю, ты отменная лекарка, вот и займись их здоровьем, короб с травами в углу. До весны вы все должны дожить. Более того, до самого дня рождения младшего Орланчика. Не буду скрывать, потом наш новый князь-король обещал покончить с демонами, выявив их ярых приспешников и даже родственников, я уже собрал необходимые доказательства, да и свидетели готовы сказать нужные слова. Вы и есть родственники, так что лето застать не рассчитывай. Но вы ведь захотите надеяться на лучшее! Вдруг братья спасут? Вот и цепляйтесь за жизнь. Если будете усердны, девочку мы не тронем, на то есть указание самого князя-короля. А коли моя доброта вам не дорога, найдутся иные средства убеждения. Подумайте вместе. Целые сутки даю на большой семейный совет. Вас по случаю встречи даже празднично накормят горячим. Вот только одних не оставят, не люблю рисковать. Это мой лучший палач, а это – писарь. Вам с ними часто предстоит встречаться, привыкайте. А пока – спокойной ночи.

Невидимый демон искренне рассмеялся, чуть помолчал, явно торжествуя и наблюдая, толкнул неожиданно громко взвизгнувшую дверь. Айри смог наконец его рассмотреть: среднего роста, гибкий и красивый, с мечтательными грустными глазами и легкой приветливой улыбкой на довольно молодом лице, правильном, чистом и приятном. Длинные локоны светлых волос тщательно уложены по северной придворной моде, бородка острижена под корень. Зеленый костюм из бархата переливался искусным золотым шитьем, отделку дополняют сложное кружево и бесценный шелк. В голову не придет такого бояться! Наверняка приятный собеседник, умный, начитанный, ироничный. Светский – достаточно приметить, как он легко и изящно, но в то же время с издевкой, поклонился от порога оставшейся в камере графине. Принял у одного из демонов тонкие замшевые перчатки, неспешно натянул их, наблюдая, как прочие бережно снимают сигнальные струны, освобождая ему дорогу. Как задвигают до упора и фиксируют длинным толстым штырем двойной засов тяжелой двери.

Вэрри почти не уделял внимания деталям, сознание отмечало их машинально, по привычке. Он смотрел на меч у пояса вельможи. И ощущал, как сжимается в комок под курткой Лой’ти, чуткий проводник между мирами живых и мертвых. Упчоч старался вернуть ушедших. А этот клинок – отсылал в безвозвратный путь. Далеко не худших отсылал за перевал, всхлипнул без звука Лой’ти. Светловолосый миновал их нишу и легкой походкой заспешил дальше. Он не напрасно вызывал ужас у упчоча. Немногие люди становятся настолько демонами.

Мимо ниши тем временем двигались караульщики, натягивая струны на прежние места, задействуя иные секреты коридора и гася лишние фонари. Истаял в пасти колодца последний отблеск факела. Удаляющиеся шаги, гулко разносимые эхом лестницы, стихли. Айри шевельнулся и судорожно вздохнул. Оказывается, он не позволял себе нормального дыхания с того момента, как распознал меч.

– Вот мы их и встретили, Лой’ти, – шепнул Вэрри непривычно тихому упчочу. – Демона и его клинок, ставших единым целым. Полагаю, это был Эйгар. И точно знаю, что в ножнах у него Месть. Быстро доставили! Как думаешь, можно отковать клинок, который выдержит ее удар? Молчишь… Вот и я пока не знаю, но надо бы разобраться до весны. Медведь прав, не для воина задача. Идем, не переживай так, соберись и покажи, где второй князь. У нас мало времени. Чувствуешь, вверху уже проснулся ветер.

Айри бережно усадил расстроенного проводника на шею, ободряюще погладил и приготовился к новой ушной пытке. Но присмиревший Лой’ти больше не шалил, полностью осознав серьезность их задачи. Он лишь легонько поглаживал волосы друга, направляя его в нужный коридор.

Дверь, выбранная среди прочих упчочем, была во всем подобна остальным – окованная, тяжелая, с двойным засовом и дополнительным штырем. Айри пригляделся, отмечая отсутствие пыли у порога и иные следы регулярных визитов демонов. Открыть камеру без шума оказалось сложно. Но Вэрри знал достаточно о металле, имел опыт ковки и – всякое бывало – вскрытия запоров, а кроме того, обладал завидным терпением. Да и на нервы не жаловался.

В тесной вонючей камере он без удивления обнаружил троих: пленника и его надзирателей. Князь спал на тощей подстилке из старой гнилой соломы. Он очнулся медленно и трудно, пропустив тот момент, когда караульщики навсегда утратили бдительность. И теперь слепо щурился, пытаясь разобрать в плотном сумраке происходящее, непонятное слуху. Душевный Лой уже притащил со стола ломоть хлеба и усердно впихивал его в вялую ладонь исхудавшего пленника. Айри тем временем снял темный колпак с фонаря. Стало светлее. Настолько, что князь довольно хмыкнул, признавая Меч справедливости, перерезавший заклепку ножного кольца, от которого змеилась по полу довольно длинная цепь.

– Говоришь тихо, вопросов не задаешь, время дорого, – выдохнул Вэрри, ловко вытряхивая более крупный труп из куртки, сапог и штанов. – Знаешь ли, кто тут еще находится и кого можно вывести без шума?

– Три камеры всего и занято, – хрипло и слабо отозвался князь, примеряя одежду. – Моя, соседняя и еще одна ближе к лестнице. Это мои наблюдения. Про иные уровни не отвечу.

– Идти можешь?

– Да, даже сапоги впору.

– Нести?

– Постараюсь, – с сомнением прикинул свои силы пленник, дожевывая хлеб и жадно прихлебывая его водой из протянутого айри глиняного кувшина.

– Про струны возле пола знаешь? – Вэрри наспех обрядил один из трупов в обноски князя и устроил на соломе, второй припрятал у дальней стены. – Я посажу тебе на шею… ну, скажем так, куна, он будет дорогу показывать. Слушайся усердно, ему темнота не страшна.

– Понял.

Соседняя камера добавила к их группе двух довольно уверенно стоящих на ногах мужчин. А замок Блозь лишился еще пары людишек самой гнусной профессии. Кто эти новые освобожденные им пленники, айри не стал гадать. Если все сложится толком, найдется время для знакомства. Оба коротко кивнули князю и более не мешали делу, молча и точно выполняя указания. Назад по знакомому коридору шли довольно быстро. Лой вдохновенно драл княжеские уши, заставляя еле волочащего затекшие ноги Орлана переступать струны и обходить прочие сюрпризы тюремщиков, а пленники соседней камеры шли следом, направляемые жесткими и требовательными руками Вэрри.

Палач и писарь так и не доели принесенный пленникам горячий ужин. Айри одобрительно отметил, что женщина даже не вскрикнула ни при его появлении, ни позже. Хотя смотреть на то, как он разбирался с охраной, мирному человеку нелегко. Впрочем, ей было не до того, айри подошел ближе и тяжело вздохнул. Яромила, которого Вэрри помнил юношей в нынешнем возрасте Всемила, оказалось невозможно узнать. Уродился он в прадеда, со времени их последней встречи накрепко заматерел, стал тяжел и широк. Пожалуй, года три назад мог вполне уверенно примеряться к знаменитой секире. Теперь от былой мощи мало что осталось. Худой, высохший, с гниющими ранами, не способный двигаться. Каким чудом и жив-то еще? Вызванный из коридора брат охнул недоверчиво.

– Донесешь? Мне нужны свободные руки, если кого встретим.

– Донесу, – уверенно кивнул Стояр. – Девочку возьмет Полень.

– Пойдем вверх по лестнице, там очень низко и тесно, будь осторожен. После коридорами, везде темно, зато наверняка пусто и спокойно. Когда остановлю, ждете, я смирных коней выберу, заседлаю и приведу. Дальше вы тихо поведете их коридорами, уже близко будет до лаза, проберемся. От стены двигайтесь к югу. Если отстану, Лой проводит и дорогу укажет.

– Лой?

– Так зовут моего друга, невежливо ободравшего вашей светлости уши. В подлеске ждет Всемил, он знает тропу через топи и поведет вас. Я буду либо с вами, либо присоединюсь попозже. Всё, пошли. Очень тихо.

Стояр послушно кивнул, отказавшись от вопросов. За время плена он ослаб, засиделся без движения и к тому же основательно промерз в сыром холоде подземелья, не знающем ни сезонов года, ни смены дня и ночи. Но не только потому оказалось трудно и больно нести брата. Вернее, что осталось от еще недавно сильного, рослого старшего брата, бывшего всегда уверенным, иногда шумным, – самым уважаемым и любимым. Сердце еще билось, Стояр ощущал его слабые неровные толчки под выпирающими ребрами, но мертвые сухие глаза Арифы говорили с пугающей точностью: это ненадолго. Графиня считалась одной из лучших травниц Вендира. Говорят, к ней время от времени снави специально приходили из-за перевала, чтобы пополнять запас редких снадобий. Уж если она не надеется…

Когда беглецы добрались до ниши и по знаку своего проводника остались там, тяжелые мысли покинули сознание князя. В голове остался лишь грохочущий в висках барабанами пульс и тупая злость, требующая идти и тащить. Ведь невозможно, чтобы по его вине брат остался тут умирать. Пока есть время, надо отдыхать. Он сильный, все Орланы таковы, он выдержит. Арифа уже сидела рядом и уверенно перебирала на ощупь травы, мази и пузырьки в своем коробе. Сама из угла ношу взяла, не забыла, сама и несла. Смешала, нашла его руку и вложила в ладонь крошечную чашечку, заставляя выпить. Мир чуть посветлел, и Стояр понял, что способен даже различать лица сидящих рядом. Гул крови милосердно убавил свою нестерпимую громкость набатного колокола.

Вэрри довольно быстро вернулся, привел трех лошадей, чьи копыта были усердно замотаны глушащей звук мешковиной. За седлом самого крупного топорщились два мешка с зерном. Больше коней он взять не решился: они нервничали из-за погоды, пугались гулких сырых коридоров без света, упирались и дрожали. Каждого приходилось уговаривать и задабривать наспех рассованной по карманам морковью, но крупные и неповоротливые животные все равно чувствовали себя в нежилой затхлой тесноте неуверенно. Вопреки прежнему плану айри пришлось, снова задержав в относительно безопасном месте бывших пленников, выводить вороных к караульному помещению по одному. Наконец весь отряд миновал решетку, узкий проход под стенами, толстую внешнюю дверь и выбрался на свободу, – за кольцо каменной кладки Блозя. Лой’ти уже победно сидел на спинах новой пары беспробудно спящих дозорных, сменивших прежних жадных парней – и тоже не устоявших перед соблазном. Упчоч с гордым видом встряхивал и разбирал лапками свой хвост. Пусть в замке расположились весьма нехорошие люди, но зато все, похоже, одинаково высоко оценили красоту его нового длинного меха, густеющего и светлеющего к холодам.

Вэрри неспешно и основательно устроил тяжелое тело старшего Орлана в седле самого сильного и спокойного коня, привязал веревками. Шепотом уточнил: иначе нельзя, тропа узкая, пройти надо очень осторожно и внимательно, точно след в след. Посадил на второго коня женщину, взглядом выбрал самого слабого из мужчин, велел занять последнее седло и принять постанывающую в забытьи девочку. Князь Стояр и тот, кого он назвал Поленем, без дополнительных распоряжений взяли под уздцы первую и последнюю из лошадей.

Актам возник из густой водяной мороси, как привидение – без звука и незваный, по обыкновению вовремя. Опустил морду к хозяйскому плечу, то ли здороваясь, то ли выстраивая мостик для упчоча к своей холке. Вэрри отрицательно покачал головой и отдал малыша Стояру, жестом подтвердив его право на место первого в цепочке. Он не сомневался, что пушистый проводник и теперь свою работу сделает без ошибок. Скакуна пока оставил себе. Если их станут нагонять, больше отбиваться некому, один айри способен драться. Актам поможет вернуться, увести погоню по второй тропе, более короткой, но требующей от седока немалого опыта и полного взаимопонимания с конем. А от последнего – прыгучести, на которую северные тяжелые клячи не способны: на тропе есть участки гнилой бездонной топи в десяток аршин с неверными кромками. Лучше бы не попадать на ту дорожку ночью, но если придется, выбраться из трясины сумеет лишь этот скакун.

Маленький отряд двинулся в путь. Ветер усердно месил водяной туман, делая их движение неразличимым. Да и не смотрели со стен на юг, снова понадеялся айри. Эту часть болота до боли и рези в глазах изучал лишь один взгляд. Вэрри улыбнулся – надо же, и правда все делает, как велено. Не побежал навстречу, не зашумел. Ждет, вцепившись в повод своей Белки, и даже не решается на шаг ступить к северу от проведенной рукой старшего незримой черты. Так и сел в седло молча, резко отвернувшись. Потому что тоже успел глянуть на жену брата и понять про состояние Яромила то, что прочие знали уже наверняка.

Вэрри снова спешил младшего Орлана, от боли за брата забывшего уговор, вручил ему повод головного вороного коня. Белку подвел Стояру и помог тому забраться в седло. Вынул из вьюка пару плащей, отдал один Арифе и второй незнакомому пока мужчине – для девочки. Полень восхищенно погладил шею сердито фыркающего Актама, который с трудом смирился с решением айри уступить его седло этому дохленькому чужаку.

– Вот и собрались, – нормальным голосом, ведь здесь уже нет смысла шептать, подытожил Вэрри. – Пойдем быстро. Всемил, ты первый, с тобой Лой’ти. Прочих предупреждаю: малыш будет бегать по всем коням, прыгать и царапаться. Он прирожденный проводник, если вы станете сбиваться с тропы, он поправит, для этого, по его мнению, у вас и торчат уши. Вы управляете конями, он – вами. Будет выпускать когти – не сердитесь, он ведь для дела… Всемил, к рассвету нам надо быть у еловой рогатины, я показывал. Дойдешь?

– Да.

– Начнешь спотыкаться, замедлишь шаг, – глупой гордости и геройства я не потерплю, этим ты всех утопишь. Признавайся сразу, полчаса отдохнешь в седле, столько пешими уж наверняка могут пройти двое, твой брат и Полень. Я задержусь тут ненадолго, пригляжу за замком, как бы не хватились нас. Потом догоню. Меня не ждать, и так опаздываем и почти наверняка коней утопим, а не хотелось бы.

– Понял. Мы выступаем?

– Да.

Рогатину, а точнее, мертвый ствол довольно крупной для болота ели, они увидели в ранних серых сумерках. Погони не было, айри еще ночью догнал отряд и теперь шел последним, на ходу выправляя себе длинный и надежный шест. Три готовых запасных вез Полень. А Вэрри все вслушивался в нудный шелест дождя, до звона в ушах. То ли еще не обнаружился побег, то ли Погонщика сочли достаточным по силе средством для расправы с пленниками, то ли сработала его примитивная ловушка, обрушившая давным-давно запасенные камни на головы погони и завалившая коридор под стеной. Так или иначе, им снова повезло: ушли без боя.

На крохотном сухом островке у корня мертвой ели Вэрри позволил всем остановиться и, спешившись на несколько минут, наскоро перекусить. Арифа дрожащими руками нащупала у мужа пульс, чуть успокоилась и молча замерла рядом.

– Плохо, – согласился айри, осмотрев умирающего. – Ему нужна снавь.

– Только, – без выражения подтвердила Арифа. – И то – срочно.

– Выберемся из топей и станем думать, – пообещал Вэрри. – Пока нам везет, так что не хорони его прежде времени. Он у тебя счастливый, уже однажды сочтен умершим, а вот, все еще дышит, такие до ста лет безбедно доживают. Поешь и забери на седло девочку. Ей тоже требуется помощь, к тому же так вам хватит одного плаща на двоих, я приметил, что Стояра всё сильнее знобит.

Она кивнула послушно.

Вэрри недоверчиво глянул в серое небо, с растущим удивлением отмечая, что дождь по-прежнему идет довольно редкий, и потому вода прибывает медленно. Да и гроза ворчит далеко на севере, не решаясь ощупать болото пальцами молний: то есть все необыкновенно хорошо вопреки усилиям медлительных и неповоротливых лошадей демонов, то и дело норовящих оступиться, покидая единственную каменную тропку, местами – не шире ладони. Но и на более просторных и спокойных ее участках кони спотыкались и рыскали, вскидывались, пугаясь далекого грома и рычания болотных пузырей. Сразу по самую спину уходили в холодную жижу болота – и дрожали все сильнее…

Из-за их убогости отряд все более отставал от намеченного еще у замка графика, с бессильным спокойствием отчаяния отметил Вэрри. Но к закату даже эти клячи оставили позади самые трудные и гиблые места. То есть почти наверняка спасли людей, обнадежил он себя. Спасибо Лою! Упчоч быстро понял, что дергать усталых седоков не стоит, его команды слишком нескоро превращаются в изменение направления движения. Куда правильнее шпорить коней: ведь у него есть отменные когти! Вороные тоже усвоили, чего от них хочет суетливый малыш, насколько он опасен и беспрекословно слушались. Гром и пузыри далеко, а когти – рядом!

Вэрри поднял людей после второго короткого привала и повел дальше. К полуночи впереди, на еле различимом горизонте, лег непроглядной тенью лес. Густой, нехоженый, буреломный, напоенный влагой и раскисший. Растягивающий путь до Брусничанки на месяц. То есть самое малое – до первых морозов.

Границу смертельно опасных топей на болотной тропе отмечает большая поляна в обрамлении ивняка и орешника. Начиная оттуда цепочку ориентиров высматривать несколько попроще. Точнее, риск ошибки не столь сокрушителен: неверный шаг вынудит выкупаться в грязи, но не отправит сразу в гнилую бездонную топь. Айри вздохнул и повел плечами. Далеко еще до настоящего леса!

Сперва тропа пересекает темный топкий ельник, норовящий своими скрытыми в илистой жиже корнями запутать и переломать ноги. В нем невидимая и нехоженая много лет дорожка снова петляет, иногда прячется даже от опытного глаза. Тропа даст себя толком рассмотреть лишь к утру. Ведь к тому сроку путники просто обязаны достичь более высоких и сухих ольховых рощ. А к полудню покажутся первые дубы. Довольно чахлые, кривые и не слишком рослые, но обещающие надежный кров от дождя и скорый отдых. Сперва их будет немного, на дальних довольно сухих холмах, которые вода не затопит с макушкой и через месяц усилий упрямого Погонщика туч. Там, за последней сложной низинкой, которая вполне способна напоследок коварно погубить ленивых коней, можно задержаться и устроить лагерь. А пока позволять себе отдых нельзя, вода идет по пятам и грозит окружить и погубить.

Вэрри теперь вел коня Яромила, постоянно держа наготове нож, чтобы успеть вытащить из топи пребывающего в беспамятстве князя, если слепая от утомления кляча оступится. Яромил ни разу от самого замка не приходил в сознание. Собственно, как и Арифа, айри сомневался, доберется ли старший Орлан живым дальше дубовой опушки. Вэрри ощущал, как с каждым часом в истерзанном теле остается все меньше жизни. И наблюдал тихое угасание с отрешенной тоской бессилия. Да где все эти снави, будь они неладны? И самое непоправимое и страшное – уже поздно их звать. Ну почему он не попробовал раньше, на что рассчитывал? А рядом Лой – проводник, способный вызвать Говорящих наверняка и быстро…

Привык к своей силе, к неутомимой верности Актама, а о других, куда более слабых, думать не научился.

Днем кони брели уже по брюхо в жидкой грязи, спустившись в ту самую последнюю низинку. Утомленные седоки из последних сил держались в седлах и не поднимали голов. Теперь с плетью познакомились уже все лошади, кроме Актама, уверенно и без заметного усилия идущего замыкающим, как и положено самому сильному. Везущего остатки зерна, вьюки с одеждой и шатром, а сверх того двух седоков, Всемила с Поленем. Единственный пеший – сам айри, – вымотался так, как, кажется, никогда прежде за свою долгую и полную самых разных событий и походов жизнь. Он замерз до сведенных судорогой мышц, отвечающих мучительной болью на каждое движение. Промок до последней нитки, постоянно погруженный в ледяную жижу по пояс, а то и глубже. Но шел и упрямо тянул не способного ускорить шаг первого коня. Лой носился по всему отряду, истошно визжал, снова и снова всаживая свои когти на полную длину в крупы и шеи дрожащих коней. Он чуял, что погода не может быть доброй до бесконечности и сейчас ее терпение на пределе. Одна остановка, всего лишь неверный шаг – и гнилая вода сомкнется над конскими мордами, не слушая запоздалых жалоб и стонов. А впереди долгая дорога до теплых изб, которую люди едва ли осилят пешими…

Вэрри недоверчиво почуял под ногами твердую каменистую поверхность подъема к надежному холму на раннем закате, неразличимом за плотной серой рогожкой дождя. Облегчено вздохнул, рванул повод и выбрался из грязи. Остановился, бросил шест, повел ноющими сгорбленными плечами, с трудом поднял голову…

И рассмеялся с облегчением. Прочие его веселья не поняли. Слабое и вдвойне убогое в сумерках зрение людей еще не могло различить этого.

На высокой плоской вершине первого холма был установлен маленький шатер из шкуры беса, один из тех, конечно же, что уехали в Брусничанку с семьей кузнеца. Рядом горел под защитой кроны огромного дуба небольшой костер. В стороне от огня, под открытым небом, вне крова из плотной еще и надежной осенней листвы, сидела насквозь промокшая и совершенно невозможная тут Миратэйя, неподвижная, сосредоточенная и серьезная. Закинув голову, она подставляла лицо дождю, послушно тихому и слабому.

– Солнышко? – неуверенно позвал айри, примечая, как сел и охрип слабый от усталости голос.

Она резко вскочила, замотала головой, стряхивая с волос влагу, покачнулась и, спотыкаясь, двинулась к огню. Вэрри потрясенно смотрел и не решался поверить до конца своему драконьему безошибочному зрению. Такой могучий тучевой напор в одиночку не всякая взрослая снавь выдержит, насколько он успел усвоить их возможности по рассказам Деяны. Как же управилась эта девочка? Впрочем, отлично видно, во что ей обошлось упрямство: еле стоит на ногах.

Отпущенный на волю ливень сперва неуверенно завис над самыми головами, мрачнея и наливаясь силой, а потом с грохотом вала, прорвавшего плотину, рухнул на болото! В свете первой молнии Вэрри разобрал, как Актам двумя прыжками взлетевший на холм, вежливо замер у поваленного дерева, повернувшись к нему боком, – жалеет своих слабых седоков, помогает спешиться.

Взрыкнул сердитый гром, торопя застоявшиеся дольше положенного тучи, хлестнул их плетью новой многохвостой молнии. Проснулся ветер, порвал облака на косяки и погнал их нестройный табун напролом, под стоны и хруст пригнувшегося леса. Разом потемневший воздух еще более уплотнился, теперь невозможно стало различить что-либо даже в трех шагах. Грязь стекала с одежды, словно айри устроился мыться под струями настоящего горного водопада. Но это уже не имело значения, до сухого кольца травы у корней дуба самой ленивой лошади осталось сделать четыре десятка шагов.

Лой’ти добрался первым, и даже с ходу нашел дупло. Вэрри отметил его счастливый писк краешком сознания, торопливо разрезая веревки, удерживающие старшего князя в седле. Бережно подхватил тяжелое и пугающе холодное тело, понес к шатру. Туда, где сухо и хорошо. Даже, наверное, тепло. Его солнышко, может, еще и не настоящая снавь, но она обязательно управится. Она очень упрямая и неразлучна с удачей, как и говорила еще при первой их встрече! Даже Орланам перепал кусочек ее странного счастья.

– Мне нужна здесь только травница, – непривычно резко бросила Мира, выпихивая его на дождь. – И кипяток, срочно. Займись. Остальные – обходитесь, как можете, случай крайне запущенный и трудный. Во вьюках у костра есть припасы, разберешься.

Вэрри снова рассмеялся.

Как же все может быть хорошо, оказывается! Арифа уже нырнула в шатер, прихватив свой короб. Прочие удивленно переминались. А Всемил – ну кто бы мог подумать! – начал негромко и грамотно распоряжаться, уверенно вскрывая нужные вьюки. Определил, кому приводить в порядок коней, выбрал толковое место для второго шатра, отослал Вэрри за дровами, усадил не способного толком даже шевелиться Стояра следить за закипающей водой в котелке, укутал в плащ, сам взялся ставить полог. Айри ушел, продолжая широко и радостно улыбаться. Потому что новая мысль требовала внимательного и долгого изучения. И рубка дров – подходящее дело, монотонное, не отвлекающее сознание от главного.

Миратэйя не покидала шатра более суток. Арифа несколько раз выходила, выносила испачканные кровью и гноем льняные тряпки, требовала снова и снова кипяток, звала Лой’ти. Лишь несколькими часами позже Вэрри согласился признать очевидное: у него в глазах не двоится, просто упчочей стало больше. Тирр пришел с маленькой арагни, как ее проводник, и заранее занял уютное дупло, выстлал еще до дождя сухой листвой, заполнил орехами. И теперь довольно мирно делит дом с младшим братом. Бедные пленники на Лоя старались вообще не смотреть. У них было куда больше причин полагать, что многочисленные упчочи им мерещатся, но признаваться в своей крайней усталости мужчины упрямо отказывались. Дела ведь не станут делаться сами собой!

Наконец Арифа разыскала айри и, виновато улыбаясь, – ведь теперь муж наверняка будет жить, а его спасительница так удручающе плоха, – попросила вынести на свежий воздух потерявшую очередной раз сознание Миру. Лечение окончено, старший Орлан спит и вне опасности.

Вэрри кивнул, он давно ожидал известия: заранее приготовил любимый отвар Деяны, нагрел отнятую у демонов запасную куртку, уложил ворохом лучший лапник, высушил плащ. Потому что знал наверняка: Солнышко будет бить озноб и с этим надо что-то делать! Мира пришла в сознание довольно быстро. Улыбнулась благодарно, завозилась, нащупывая рукава куртки и устраиваясь в плаще.

– Здравствуй. Я очень невежливая была вчера.

– Зато как кстати появилась! Откуда ты тут взялась? Кстати, отдохнешь и отъешься – выпорю. Тебя уж точно никто не отпускал!

– Помнишь, ты меня почти согласился похитить, а я заупрямилась. Вот и пришлось самой похищаться, – притворно вздохнула она. И добавила уже серьезно: – Лой’ти в первую же ночь, когда издали почуял беду возле Брусничанки, все свои опасения изложил брату Тирру. Мол, плохо у вас совсем, надо помогать. Сказал, что я непременно потребуюсь, да и вообще снави. Очень удачно получилось: мы гостили на восточной границе Амита, поскольку Ронг еще летом просил о возможности посмотреть вблизи горы Драконьего кряжа, а мы только теперь собрались. Тирр разбудил нас до рассвета, от возбуждения перекусал и исцарапал всех, а уж как шипел и пищал – уши болели. Я его толком не поняла, не привыкла еще. Зато Ронг до мелочей послание разобрал, ведь этот человек чуток и своего упчоча очень хорошо знает. Все всполошились, заспорили. Но у нас столько нового, что быстро никто ничего не надумал, да и далеко мы были от дома. К тому же не для спешки дело, слишком серьезное. Мне стыдно, что я тебя сюда так безоглядно отослала, словно ты один должен всех на свете спасать.

– Много с Деяной общалась, – недовольно проворчал айри. – До безобразия взрослые слова говоришь. И убийственно рассудительно.

– Какое там! Пока они думали и рассуждали, я без лишних мыслей заседлала Норима и разыскала себе проводника, чтобы выучить тропу до степи. Дальше положилась на Тирра и коня. Он у меня умница, нужные дороги отлично находит. А степь и горы я помню.

Она порылась в поясной сумочке и достала застиранную и перепутанную нитку, много раз увязанную сложными неопрятными узелками, петельками и бантиками. Ощупала, ловко нашла кончик и принялась монотонно бормотать свои странные для зрячего ориентиры. Вэрри морщил лоб и вяло кивал, быстро утратив малейшее понимание того, что объясняет арагни. Постепенно он впал в странное состояние между сном и явью, однажды уже испытанное при общении с Мирой. Оттуда ее способ запоминать дорогу уже не казался нелепым и странным. Он слушал, все лучше различая, затем уверенно нащупал кончик нити и заскользил пальцами по узелкам, повторяя путь. Улыбнулся: и правда, достаточно точно указан весь маршрут в степи и горах.

Миратэйя победно улыбнулась: ее нитки еще ни один зрячий не признавал полноценной записью дороги. А дракон разобрался! Даже принялся спорить, указывая на явную ошибку, ведь перевал можно пройти куда удобнее. Они еще раз прощупали самый сложный паук кривых мятых хвостиков и переделали его. Мира нервно смотала свои узелки и даже покраснела, виновато оправдываясь. Оказывается, прошлый раз во время перехода через перевал Амир останавливался, чтобы навестить старую снавь, и она плохо завязала то место, неаккуратно. Очень расстроилась из-за приговора строгой бабушки, отказавшей в последней надежде обрести глаза.

Вэрри погладил пушистую голову, посоветовал не слушать выживших из ума сплетниц и торопливо сменил тему, отметив для себя, что у Миры конечно же есть заветное желание. То самое – научиться видеть. Он усердно запрятал мысль поглубже и спросил с самым настоящим, ведь девочку не обмануть, интересом: много ли таких записей у арагни? Оказывается, она вязала узелки на всех караванных тропах дабби Амира. И в узелках не только пути, но и памятные события. Впрочем, теперь она захватила с собой лишь пять пучков, ведущих через Красную степь и еще этот, способный помочь добраться до самой столицы Вендира. А за перевалом на подозрительно пустом торговом тракте, почти у Брусничанки, арагни встретила Старого медведя и старосту Тофея и еще довольно много бороев, сердитых и собравшихся всерьез идти и спасать кузнеца, а с ним и задержавшегося дольше ожидаемого Вэрри. Ее узнали, накормили, снабдили припасами и с наивным усердием описали дорогу до края болота. Само собой, отпускать ее туда никто не собирался, только разве уследишь за маленькой, но настырной, снавью? Мира выслушала пояснения и просмотрела маршруты в сознаниях, навязала своих странных узелков на подаренном Тофеем кожаном шнурке для волос. И со свойственной ей убежденностью в своей удаче доверилась Тирру и Нориму.

– Дома про твой отъезд много ли знают?

– Я Тарсену успела намекнуть, а вот Ронг меня наверняка убьет за кражу Тирра, – поежилась Мира. – Пойми, я правильно поступила, там всем не до нас теперь. Ни до кого, точнее! Захра и Рила с лета стали совсем важные, третья при них неотлучно Бьер, а разговоры во дворце идут исключительно про детей. А уж каковы теперь подарки министру, сам догадайся. Риле требуется мальчик, прочие настаивают на девочках. Амир буквально летает от счастья, ничего кругом не замечая. Кормчий от верфей не отходит, под осень заложили четырехмачтовый барк. Да, в довершение сказанного: наша Деяна теперь живет в столице. Ее мама Захра очень решительно выдала замуж – никто толком не успел возразить или опомниться. Еще и кормчий поспособствовал. За магистра, а еще и адмирала с синей лентой, он учит капитанов и содержит с недавних пор почетный клуб в своем особняке у главной пристани. Не какой-нибудь трактир, а настоящий Княжеский капитанский клуб. Деяна очень гордится мужем и так смешно у него спрашивает, можно ли ей ехать или плыть, когда беда и люди снавь зовут! Во всем его слушается.

– Дожили… Надеюсь, ты не про лорда Тиссэ?

– Не надейся, – сердито запыхтела Мира, еще плотнее кутаясь в куртку. – Тепло-то как, ну до чего ты умный, и отвар заготовил, и очень хорошо его настоял. Спасибо. Что еще на островах? Джами тоже какая-то подозрительно важная стала перед отъездом в Амит, и с нами не собралась. В общем, мне теперь очень-очень без тебя там скучно, все заняты! Я так обрадовалась шипению Тирра, что сразу сбежала. Отнеси меня в шатер и уложи спать, были бы глаза, слипались бы.

– И сказку рассказать? – фыркнул айри. – Хоть поешь немного сперва.

– Завтра, – замотала головой Мира. – Обязательно. А сегодня просто посиди рядом, мне так будет спокойнее и лучше. Ну не спорь, ты же обещал исполнять мои заветные желания! Я и так ем много и веду себя хорошо, даже отдыхаю. Честное слово.

– Не верю, но спорить сегодня не стану.

– Вот и умница, – заулыбалась Мира, зевнула и добавила сонно: – хороший дракон.

Вэрри тяжело вздохнул. Видимо, в Брусничанке его ждет таки вдвойне страшная зима, и никуда не сбежишь уже, болота позади непроходимы. Он наивно полагал, что малышка Мира тиха, к драконам почтительна и не решится изводить его, пусть и беззлобно. Напрасно! А уж вдвоем со старостой…

Он обреченно пожал плечами, принимая неизбежное, укутал мгновенно заснувшую девочку поверх куртки в плащ, посидел несколько минут, вслушиваясь в ее спокойное дыхание, и выбрался из шатра. Рядом перефыркивались Норим и Актам, униженно и явно напоказ выпрашивая у важного Лой’ти, сидящего на хозяйских вьюках, хоть один финик. Тирр тем временем без спроса рылся в запасах брата, его хвост торчал из мешков и дергался с растущим воодушевлением. Повеселевшие Орланы восторженно смотрели новое для них представление и посмеивались. «Мужской» шатер, проехавший все болото во вьюках Актама, с трудом вмещал двоих, теперь была очередь отдыха для Поленя и Грая, – имя последнего айри услышал мельком и совсем недавно. Сам Вэрри устроил ложе у корней дуба, презирая сырость и холод. В конце концов, запасная одежда теплая и чистая, а осенняя погода для выносливых по своей природе драконов не страшна. Да и не хотелось ему теснить измотанных подземельем, бледных и слабых пленников.

Айри уже собрался отдохнуть, но его пригласили к огню, ловко соблазнив травяным настоем. Арифа заваривала их удивительно вкусно, а выпив, Вэрри почувствовал себя бодрым и посвежевшим. Ненадолго, глаза вскоре снова начали слипаться, но голова уже не болела, и то приятно. Он уселся, благодарно кивнул протянувшему нагретую кружку Всемилу и благодушно выслушал извинения смущенного младшего. Оказывается, из вьюков достали не только шатер. Орлан обнаружил тетивы и снарядил лук. Настоящий южный, компактный и мощный. Венды обычно пользовались стрелковым оружием в пешем строю, их луки куда тяжелее, крупнее и проще. Он еще в столице на торге год за годом перебирал такие, но был мал, да и не попадалось нужное. Теперь Орлан не смог сдержаться и опробовал в деле свою давнюю мечту. Вполне удачно: зайца подбил, а потом еще пару куропаток. Перечисленного как раз хватило для раздражения аппетита четверым голодным мужчинам. А ведь они благородно выделили мясо ему и до сих пор сидели, глотая слюни, слушая ворчание пустых животов и с трудом сберегая друг от друга «драконий» кусок.

– У нас так много вопросов! Это почти страшнее голода, – поддержал брата Стояр.

– Айри предпочитают кашу, как и снави, – милостиво пояснил Вэрри, усаживаясь возле костра. – Я сыт. Давайте ваши вопросы.

– Мы сперва не поняли, про какое солнышко ты хрипел в болоте, но теперь уж разобрались, – Стояр торопливо поделил мясо и проглотил свой кусок. – М-м, вкусно, но мало… Разве бывают такие молоденькие снави? Полное безобразие, отлупить надо родителей бессовестных: отправить ребенка одного в глухой лес! Как она не заплутала, ведь совсем слепая, бедняжка.

– Этот ребенок мало кого слушается, – усмехнулся Вэрри. – Зовут ее Миратэйя Багдэ, леди Данн Лонтиаз по отцу, а по сестре с недавних пор – княжна Тайрэ. Как она умудряется делать то, что взрослым не под силу, я не знаю. Она необычная. И я очень больно сделаю тому, кто вздумает ее жалеть и звать бедняжкой. Она куда сильнее и толковее вас.

– Редкостное количество князей собралось на этом затопленном болоте! – Восхитился Стояр, оставляя без внимания не слишком серьезные угрозы айри. – Ты тоже чужеземного древнего рода? Медведь невесть кому меч не вручит.

– О, я как раз невесть кто, – охотно разочаровал Орлана айри. – Брожу, сую нос в чужие дела. Иногда довольно успешно, но чаще с перспективой на новые проблемы, накапливающиеся как раз к следующему визиту. Теперь ты спросишь, как можно было вас так ловко украсть?

– Само собой. Проникнуть в Блозь извне в одиночку и без подготовки немыслимо, а уж ходить там, как у себя дома… лошадок смирных слабосильным пленникам выбирать, корм запасать. Ты точно знал, где конюшня, да и нас нашел с первой попытки!

– Я там бывал прежде. Давно, и нашел изменения в планировке незначительными. – Вэрри вздохнул, читая во взгляде недоумение. – Слушай, так не честно! У меня тоже вопросы.

– Как мы там оказались?

– О нет, куда обширнее. Что вообще происходит?

Стояр кивнул, соглашаясь с обобщением. Айри уселся поудобнее, подвинулся к самому огню, глянул неодобрительно на темный холодный занавес дождя, подталкиваемый усилившимся ветром почти к самому кругу травы, высушенной теплом костра. Погонщик туч пришел раньше обычного срока и двигался стремительно.

Вэрри – тогда еще Тоэль – помнил похожую осень, и тогда она очень быстро превратилась в зиму. Он выехал из столицы вендов под реденьким теплым дождиком. Дорогой с неприязнью следил, как фальшивое до последней монетки золото леса ржавеет и облупляется, обнажая черную и нищую наготу ветвей. Возле Блозя его застали первые заморозки и пришлось пробираться наспех, бросив, – а точнее, подарив, – коня. Тогда он был здесь без гриддского скакуна, на местном, не стоящем воспоминаний и сожалений. И пошел в переполненные стынущие топи, полагаясь исключительно на свой опыт. Вообще-то бездонные трясины, отрезающие пригорье от основного Вендира в такой сезон непроходимы, но для умелого одиночки с хорошей подготовкой и снаряжением они сделали поблажку. Болота дышали через окна бочагов, застекленные хрупкой ноздреватой коркой ледка, хриплым и смрадным туманом, стужа злилась на их упорство и усиливала натиск. Ночи были скрипучими, выстуженный снег сухим, как песок, луна взирала на мир усталым багровым оком, стращая бороев обещанием новых лютых морозов. Надежный лед и прочная с виду тропа ломались под сапогом и затягивали вглубь, мороз нещадно когтил через мокрую одежду. Если быть до конца честным, он не особенно задумывался тогда, хочет ли выбраться из топей. И шел скорее по привычке и из неизбывного своего упорства. Прошел. Его подобрали борои из Листвени, обмороженного и упорно не желающего разговаривать. Впрочем, вряд ли и получилось бы, голос он сорвал еще в болотах. Выходили, снабдили новой одеждой, запасом пищи в дорогу, ни о чем не спросили и не стали удерживать по весне.

Двадцать лет назад…

Тогда ему было безразлично многое. И холод, и цвет луны, и опасность болот. Милоок прожил очень длинную по людским меркам жизнь, 94 года. Только разве от этого ему, дракону, может стать хоть немного легче? Вэрри до сих пор ненавидел северные болота за те воспоминания, и накрепко зарекся бывать близ Блозя снова. Еще он тогда день за днем твердил себе, что больше никогда не сделает такой непоправимой глупости: не будет допускать людей глубоко в душу. Дружба – это чудовищно больно. Он, дракон, должен был с самого начала понимать, что не может избежать ужаса потери тех, кого любит. И что же делать: раз за разом прирастать душой, делиться знаниями, общаться, спорить, рваться в гости, нянчить чужих детей и воевать врагов, давать с умным видом советы, принимать подарки… А потом стоять в полном недоумении над маленьким холмиком и понимать, что это все, что тебе осталось. Люди уходят, стоит лишь на миг отвернуться, отлучиться по делам, отвлечься. Поэтому лучше быть холодным демоном из легенд и смотреть на мир со стороны, чем стать живым почти-человеком. Тогда ему было очень плохо и он много кричал и хрипел булькающему насмешливо болоту. А уж наобещал! И клялся, и зарекался.

Вэрри усмехнулся невесело. Толку-то? Один мучительный стыд, и ничего больше. Его глупая жалость к себе чуть не лишила жизни правнуков Милоока, оставленных без присмотра. Может, сходство старшего с прадедом и не утешение, но как минимум – обязательство. Если он – одаренный долгой жизнью дракон, то должен ценить и беречь не только своих друзей, но и все то, что им было дорого. Хотя бы доброе имя рода, заслуженное к нему уважение, завещанные детям устои, даже покой их земли. На всё перечисленное его сил не хватит, но он будет стараться. Спасибо маленькой Миратэйе, не допустившей непоправимого.

Ветер чуть ослаб и водяной занавес колыхнулся прочь, нити дождя стали почти неразличимы в ночном воздухе. Вэрри вздохнул и вернулся мыслями к сидящим рядом Орланам, слава Великому, вполне живым. Стояр все еще молчал, обдумывая его вопрос.

– Я и не знаю, с чего начать. Так все запутано и сложно… – Признал он. – Расчет, зависть, жадность, старая месть, новые сплетни и глупые семейные легенды, более похожие на сказки. Давай с них и начну.

– Ох не нравится мне это, – нервно завозился айри.

– Мне тоже, но, так или иначе, а в семейных летописях записано, что…

Легенда пятая. Правда Седого медведя

…Когда князь Милоок Орлан был молод и его еще могла нести, не падая с ног на третьей версте, почти каждая крупная лошадь, а Вендир жил спокойно и счастливо, это и случилось.

Далеко на севере, у широкой реки Донницы жил славный и древний, хоть и не слишком богатый золотом, род Снежских. Их терем крепко врос в холм у речной излучины в самом сердце лесов, почти у границ княжества. Леса непроходимы и дики, климат суров, торговый путь к ледяному морю всего один и идет далеко стороной, спрямляя речную петлю.

Земли у границы населены слабо и людишки в ту пору звериными тропами бродили разные. Кто охотой жил и с диким севером торговал, шкуры нерпы в столицу поставляя. А иные приходили тайком и селились тихо, уже так на обжитом юге наторговавшись, что и показаться на люди более нельзя стало, не рискуя головой. Леса неоглядны и в них можно запутать след самого темного прошлого. Есть и толковые села вроде Брусничанки, от века своим укладом живущие. Но их мало, стоят в основном вдоль большого торгового северного пути да у моря. А бароны Снежские обосновались одиноко, ведь у них лучшие охотничьи угодья тех мест, огромные и нетронутые. Орланы, посещая север своих владений, обычно гостят у Снежских по осени. И Милоок гостил, но не на вепрей, говорят, ходил и огромными медведями с удивительным воротником серебряного меха тоже не интересовался. Всё больше по дому старому барону помогал да переживал за вполне отменное здоровье его дочери. Сватов собирался по весне засылать и со свойственной ему основательностью заранее подробности накрепко обговаривал.

Но гости из нас, охотничков заезжих, плохие: одни расходы на хлебосолье. А своевременной помощи во внезапной беде никакой, пока до стольного града докричишься, пока подоспеет подмога, и не дождаться… Так и получилось.

Сгорело их подворье по зиме. И терем сгорел, добротный, дубовый, в два яруса, да и все добро погибло. Коней и то не успели вывести. Остался старый Снежский нищим в охотничьих угодьях своих, и к тому – бездомным. Сыновей у него не было, одна дочь красавица. Редкостная, как и положено в толковой легенде.

Говорят, совсем они погибали, в землянке ютились, из старого погреба переделанной наскоро, до весны дотянуть и не мечтали. Дворовые люди разбежались кто куда. Позже многие нашлись у соседей, вполне уютно пристроенные и на хорошем жаловании. Да и скот там же обнаружился. Может, потому добрые соседи с помощью к погорельцам и не спешили, выторговывая себе и девицу, и титул, и угодья. Всякому гнилому человечку лестно у самого князя невесту увести. Если разобраться, может, и не случайно терем-то сгорел. Мороз да голод делают самых гордых сговорчивыми.

Уже почти вышло по их замыслу. Зима пришла ранняя и злая, метели так спеленали лес, что из жилья носа не высунуть. Барон смирился и уговаривал дочь соглашаться с поклоном встречать соседей, ведь иначе выжить невозможно. Но как раз в ту пору с севера, из диких краев, где промышляют у берега ледяного моря нерпу и пасут низкорослых лохматых оленей, а вместо коней используют собак, выбрался посмотреть на теплый мир ледяной демон Унгойю, которому поклоняются все дикие люди племен ойгуров, пасущие стада в низком изломанном ветрами лесу, ничуть не похожем на наш.

Он заметил одинокий слабый дымок и вышел к Снежским прежде того дня, что соседи для окончательного ответа назначили. Говорят, выглядел Унгойю почти как обычный человек. И пленился красотой девицы совершенно так же, как многие иные молодцы из людей. Вот только кому из нас под силу одолеть метель, за малый срок и без помощников добротный дом выстроить, дичи набить да дров запасти? И пуще того, не требуя награды, не имеющие цены алмазы люди не дарят… В общем, переждав метели, пришли соседи за ответом и услышали совсем не тот, которого ожидали. Да и увидели неожиданное: малый терем, сытого и здорового барона, его дочь в бесценные меха с ног до головы одетую. И самого демона, таким неприятным и пристальным взглядом их в спины от жилья толкнувшего прочь, что жуть взяла многих. Говорят, Снежский пообещал по весне о доброте соседской князю подробно рассказать. Может, и не вернулись бы люди, не скажи он запальчивых слов. Но страх перед гневом Милоока оказался велик. Запоздало поняли соседи, как их спросит суровый князь за невесту. Повиниться и отступиться? Нет, они решили всем миром демона воевать и на него вину за погибель Снежских позже списать, свою последнюю совесть на алмазы обменяв. Добавить князю от себя, что богат был, речи сладкие вел и девице, кажется, по сердцу пришелся. Пошли к новому терему Снежских все «добрые» соседи до единого. Было их так много, что снег на тропе утоптался до самой земли. С мечами пошли, луками и сворой лютых псов. Так их и нашел Милоок, на пути неправом навсегда оставшихся. Он с дружиной прискакал, едва прознал про беду. Все до единого лежали мертвые и холодные, стужей от тлена сохраненные. Многие даже не успели оружие обнажить, тетивы большинства луков ни разу не напряглись, посылая стрелу в демона. Псы не порвали его, мечи не коснулись. Да и следа Унгойю не нашли проводники на тропе…

Человек не мог сотворить подобного.

Еще говорят, девица призналась демону, что другому обещана, и он ушел снова на север, тяжко затосковав. От горя медведем стал и живет с тех пор в чаще, оберегая лес от злых людей. Это теперь нетрудно: Милоок до весны выждал, собрал большую дружину и все пограничье насквозь проверил, от лихих разбойничков очищая. С тех пор север наш окончательно мирный и благодатный стал. А коли заводится там злодей, и без князя на него управа есть. Седой медведь без жалости рвет гнилодуших…

* * *

Стояр чуть помолчал. Вэрри с растущим любопытством размышлял над тем, что, по легенде судя, он теперь имеет почти одинаковое с кузеном имя. То есть тоже Медведь. Седой. Ну чего только люди не выдумают!

– Теперь конец у легенды иной, змеиный язык Шорнаха постарался. Якобы демон Унгойю опозорил девицу, а князя хитрым колдовством заморочил, глаза отвел. Тот и не приметил, как женился на ней, чужое дитя носящей. Вот и выходит, что сын его старший, наш дед, наполовину демон. И оттого пришли в Вендир беды и напасти. – Стояр мрачно добавил: – Как шепчут людишки наемные по углам, всех ублюдков Унгойю надо сжечь, иначе демоны не отступятся. По трактирам бормочут, хмельное отребью ставят, слезы пьяные льют. Сказителями прикидываются, юродивыми. Многие верят. Это Грай выяснил, он занимался странными слухами и искал тех, кто их распространяет. Добрался до самого Блозя по весне. Там его уже ждали и тоже нашли, о чем порасспрашивать. Да так, что еле ходит.

– Что за глупости! – возмутился Всемил. – Прабабушка и демон!

Брат хмуро покачал головой, не поддержав его возмущения. Он слышал от Яромила о странном «друге» их рода, посещавшем княжеский охотничий домик на севере два десятка лет назад, по осени, когда умирал прадед. И знал, что этого гостя молодой княжич считал тем самым демоном, лично видел и даже довольно подробно описывал. Говорил, не особенно высок по меркам Орланов, темен волосом, безбород, имеет пристальный взгляд, необыкновенно ловок с оружием. А еще у демона, это брат помнил из совсем уже детских времен иного визита, был бесподобный конь, резвый и понятливый. Сильный – по слухам, такой же был невесть кем подарен прадеду и возил в свое время в бой Милоока, ничуть не жалуясь на его тяжесть. Караковый Бурелом, основатель лучшей породы севера. Записи и рисунки хранят его уникальные стати для потомков. Сильный был, хотя выглядел стройнее и суше северных собратьев, прыгучий, преданный хозяину. Давно, более полувека назад, а старые дворцовые конюхи его до сих пор вспоминают. Дальняя родня Бурелома – Белка, и теперь заметно отличается от прочих коней, в княжеском табуне неукоснительно ведут линию «ритских». Покупают скакунов из Амита для поддержания породы, а то и заказывают специально через южных купцов коней похожей стати из жарких песков. Почему линия зовется «ритской», никто не знает, так вроде бы именовалась порода их предка. Его как раз привели с юга, из-за перевала.

Стояр смущенно пригляделся к странному спасителю: все признаки фамильного демона… Но разве можно жить так долго и ничуть не меняться? Ладно, еще сам молод, но ведь и конь сохранился прежним! Запутанное дело, невнятное. Он вздохнул и выложил то главное, что успели разузнать его люди до атаки демонов на замок в Канэми. Нет, самое главное – его жена Ладушка жива и в безопасности, она законная княгиня и теперь живет «под охраной» Шорнаха. То есть в почетном плену. И пальцем злодей ее не тронет, пока наследник гостит недосягаемый в далеком Амите. Как раз по весне с наставником и посольством отбыл коней смотреть. Это Стояр, слава всем Богам, устроить успел. Брата из засады тоже вывели, пока он с Поленем и другими отбивался, а вот сам попался. И сидел в каменном погребе, куда Эйгар наведывался снова и снова, нудно и многообразно грозил, предлагал жизнь в обмен на письмо загостившемуся в Амите посольству с приказом вернуться. Даже сулил свободу и тихую семейную жизнь на юге, за хребтом, при полном отречении в пользу Шорнаха. Всё равно им в Вендире уже не править. Кто возложит венец на чело черного ночного демона?

Конечно, поверить в связь рода Орланов с нечистью для подданных трудно, от века князья правят вендами, и рука их не только привычна, но и справедлива. Земли огромной страны Орланы соединили без крови. только общим благом и уважением к роду. Не было случая. чтоб кого из малых князей в беде бросили – будь то неурожай, мор, пожар, мятеж или иная напасть. К чему менять таких на неизвестного пришельца, нахально требующего всё больше влияния, лезущего без понимания и такта в любые дела, гнущего знать под себя, сулящего беды и, наконец, происходящего из крошечного и бедного Синегорья?

Но Шорнах организовал целую армию шептунов, медленно и постепенно разрушающих былое доверие к правящему роду. Старые сказки – это способ напугать самых убогих и наивных. Для более искушенных есть и доказательства. Например, фамильные драгоценности Орланов, приданное жены Милоока: золотая шейная цепь с подвеской, отделанной ограненными алмазами, серьги той же работы, перстень и браслет. Камни совершенны, они не имеют ни единого темного пятнышка, трещины или помутнения. Разрезаны неведомым людям способом так, что многочисленные грани сияют радугами даже в слабом ночном свете, а днем горят сотнями солнечных искр, разбрызгивая их щедрым каскадом. Алмазы объявлены творением высших сил и выставлены на общее обозрение в столице. Шептуны же тихо рассказывают, что не все высшие силу светлы и добры. И надо бы толком разобраться, чем выросшая в глухих дебрях севера княгиня расплатилась за эдакое сокровище? Ведь даром подобное не достается, взять хоть древний сказ про Черного человека и гибель колдуньи из рода Залесских.

Вэрри очнулся от уютной полудремы, будто его ошпарили. Ну вот, и этих приплели! Стоит одному помочь, и тебя так запомнят, что во всех бедах края окажешься виновен. Тот же Милоок с сочувственной усмешкой рассказывал ему, что именно Унгойю, согласно преданиям восточных вендов, натравил на неугодный ему горный хребет Погонщика туч и поднимает его в дорогу год за годом, точа водой камень.

– Я вообще не понимаю, чем можно нерушимый алмаз от корки очистить и разрезать, радугу из него выпуская. – Закончил рассказ Стояр. – И угораздило же этого Унгойю влюбиться так некстати и щедро!

– Да, с алмазами вышла ошибка, – задумчиво вздохнул Вэрри, снова часто и сонно моргая, зачарованно вглядываясь в угли костра. Забормотал совсем неразборчиво и монотонно: – Говорил же толком, как их гранить, учил, объяснял. Выходит, не прижилось знание… Да и гранильщик из Мика, как из меня снавь.

– Вот и прабабушкин демон нашелся, – ошарашено сообщил недогадливому младшему брату Стояр, убедившись в худших подозрениях. – Можешь с силами собраться и у него спросить, люди мы или нет? Я что-то опасаюсь… Мало ли, вдруг Шорнах прав? Ты ночами по лесу с клинком не бегаешь, меньшой?

– Вслух болтаю? – Расстроился Вэрри, встряхиваясь. Глянул коротко на застывших Орланов и виновато развел руками. – Значит, и правда устал. Сплю сидя, бормочу. До чего с гнусным болотом вымотался! У вас была очень славная прабабушка. Веселая, не унывающая, надежная. В остальном легенда – глупая сплетня. Мика она ждала, ни о ком другом слышать не хотела. Умерла бы с голода или сбежала в лес, доберись до них соседи. Я и ее, и барона застал еле живыми. Пока выходил, пока домик выстроил, столько дел… Она не была тогда красивой, худая, черная и очень больная. Кашляла, мерзла, из-под медвежьей полости не выбиралась. При чем тут любовь! Позже гораздо рассмотрел, какую лебедушку выкормил. Алмазы, к вашему сведению, я им на свадьбу подарил, гораздо позднее. С камнями как вышло? Сущая глупость: ваша милая прабабушка была та еще проказница, попросила звезду с неба.

– Теперь ясно, почему ты в нашествие демонов ни на миг не поверил. Только зачем-то назвался в Брусничанке сгоряча моей двоюродной бабушкой, а не прадедушкой, – рассмеялся так некстати памятливый Всемил. – И про Блозь понятно. Я вместе с братом прадедовы записи разбирал. Он упоминает некоего старого друга Уга, крепко помогавшего ему при взятии замка. Яромил раскопал пометку. Он первым стал понимать что к чему, и по весне последнего года прежней жизни рылся в архивах, пытаясь найти хоть какие-то иные упоминания о тебе. Он считал, ты нам можешь помочь, и всё переживал, как же нам тебя искать и звать. Я полагал его затею бредом переутомления. Очнется – извинюсь.

– В общем, получается, и правда демоны исполняют заветные желания, – задумчиво протянул Стояр. – Кстати-то как!

– Да что ж всегда одно и то же! – не на шутку обеспокоился Вэрри. – Не демон я, честное слово!

– Ты не оправдывайся, поздно, – окончательно развеселился князь. – Ни разу не слышал, чтобы Топорщика кто-то назвал Миком! Одно желание ты просто обязан исполнить. Я не отстану, это слишком важно. Семейная честь, знаешь ли. И даже не моя, жены. Я уже извелся, хоть малый след разыскивая. А тут еще фальшивые демоны так некстати!

– Чей след? – Обреченно уточнил айри.

– Княжны Лады, младшей сестры бабушки моей Ладушки, – почти пропел Стояр. – Как старик Канэмский помер, старшие сестры ее начали искать, двоюродную бабушку моей жены. Пять возмущенных женщин, только представь! Он такого наворотил, что до сих пор разгребать приходиться. Канэмь хотел обогатить и чуть не раздробил на три кусочка. Крохобор был и злыдень, это я честно говорю, пока жены рядом нет и она не слышит, уж больно деликатная у меня Ладушка. Так вот, старшую Ладу то ли разбойники украли, то ли злодей южанин силой за хребет увез – неведомо. И жена не успокоится, пока не выяснит. Тогда наверняка потребует ее спасать, а злодеев казнить. Но мне бы хоть намек малый, что с ней, где поиск начинать. Может, знаешь?

– Бабушку не надо спасать, – возмутилась из темноты Мира. – Дед Рагрой вообще самый замечательный человек на свете!

Она вынырнула на свет, устроилась у огня и принялась наскоро, но при том достаточно связно и толково, рассказывать историю старшей Лады, не переставая возмущаться. Бесподобного деда назвали «злым южанином»! Надо же было такое сказать, и как язык повернулся? Да у них тут, на тихом и благополучном севере, от заговоров и злодеев нормальному человеку ступить уже негде стало, а туда же, чужаков в своих забытых грехах обвинять… Мира кипела довольно долго, все более напоминая Вэрри, от удивления полностью проснувшемуся, свою названую сестру Джами. Оказывается, малышка может быть язвительной, шумной и очень настойчивой! А еще она способна быть непререкаемой не только в лекарских делах.

Айри усмехнулся. Ведь голодная, уставшая до последней крайности, иззябшая, а своих в обиду не дает. Кстати, а почему она вообще проснулась?

– Дракон, а ты правда эту баронку сильно любил? – Сменила наконец тему Мира. – Бедняжечка…

– Ребенок, ты будешь спать самостоятельно или мне Лоя попросить о помощи? – Застонал Вэрри. Дожили, теперь он – «бедняжечка», с самого начала подслушивала, точно.

– Я каши хочу, – вдохновенно заныла без тени смущения Мира, окончательно неотличимая в этот момент поведением от Джами. – Я отчетливо расслышала, как ты про нее говорил, и проснулась стр-рашно голодная! А ты баронке тоже кашу варил? Наверное, трудно отказаться от счастья для друга? А волосы у нее были темные или светлые?

– Дочь барона правильно называть баронессой, – поправил арагни Всеслав. – Выходит, ты нам родня?

– Нет, я приблудная, как и дракон, – отмахнулась от князей Мира, устраиваясь поближе к Вэрри и позволяя ему укутать свои ноги уже принесенной из шатра курткой. – Родная внучка Лады моя сводная сестра. Дракон, я так устала, что почти не понимаю, что ты делаешь. Это кашей так замечательно пахнет? Быстро ты управляешься!

– Да, я предусмотрительный, – согласился Вэрри. – Держи осторожно, горячо. И пожалуйста, перестань мне сочувствовать без повода. Из всех Орланов я по-настоящему обожал лишь Мика. А с его женой мы дружили.

– Ты сказал, она красивая, – девочка безошибочно ткнула локтем Стояра. – Очень. А мой дракон ее спас.

– Хватит звать меня драконом! – Взмолился Вэрри. – Мало я исполнял глупых желаний в качестве демона, так уже имеются новые, а с твоей подачи нелепиц станет того больше! И пользы от их осуществления никакой, потом одни проблемы. Ну пойми, я вообще не собирался заводить семью, и теперь не надумал, и много позже не решусь. Это же страшное дело, пережить своих. И к тому добавлю, твоя сестричка Джами очень-очень красивая, я ее украл и увез на другой конец мира. Так прикинь, что будут люди рассказывать, если кто вздумает описать наше путешествие, как легенду? Заявят, что я уплыл с Архипелага до свадьбы, от горя и ревности потеряв голову? Или вообще стал дельфином?

– Вроде бы пока нет, – довольно улыбнулась Мира. – Ладно, верю. Спасибо за кашу, я пошла спать, теперь уже точно. И даже не скажу старосте Тофею про твои острющие когти.

Последние слова она выпалила одним духом и юркнула в тень, довольно хихикая. Вэрри снова застонал и уткнулся лицом в руки. Ну кто мог подумать, что маленькая слепая хулиганка уже рассмотрела и эту его слабость: страх перед злоязыкими северянами? И оставила беззащитного и сонного наедине с парой бессовестных Орланов, успевших досыта наесться и наслушаться новостей? То есть вдвойне опасных.

Когда он осторожно поднял голову, на него в четыре мелких кругловатых глаза хищно смотрели Орланы и ждали пояснений. Даже не мигают, плохо дело… Молчание затянулось.

– Дракон, значит, – задал тему Стояр почти нежно.

– Тофея опасается, – радостно протянул Всемил. – Я его тоже боюсь, Ежевичника нашего. Пусть толком всё расскажет и когти покажет, тогда мы старосте ничего не выболтаем.

– Точно, – кивнул брат.

Вэрри обреченно глянул вверх, без особой надежды на поддержку жалуясь на злую судьбу небесам, усердно прячущимся от таких вот страдальцев за кроной дуба и многослойным покровом облаков. Каждого выслушивать – ушей не хватит. Зато Лой’ти, случайно названный однажды «мелким бесом», оказался куда ближе и охотно внял немой мольбе. В один прыжок оказался на шее Стояра, коротко уколол его, метнулся к удивленно вздрогнувшему Всемилу. Минуту спустя братья спали. Айри благодарно погладил нос упчоча, заползшего в куртку, которая куда теплее и уютнее дупла. Он знал: последние несколько минут до сна выпадают из сознания, если так хочет малыш. И шутка Миры теперь останется без последствий. Пока, по крайней мере. Но почему ее так интересовали его отношения с невестой Мика? Неужели Захра и Деяна решили присмотреть ему партию, дабы «половчее заякорить», как выразился однажды кормчий? А с его министра станется…

Он с содроганием представил себе, что будет, если так и есть. Ведь заякорил же он с помощью того же министра саму Деяну, снавь, и к тому же с достаточно сложным характером.

Мало ему, не особенно юному уже дракону, собственных глупостей, наделанных в первые годы в долинах! Впрочем, тогда он тяготел к более южным местам. И, спасибо забывчивости людской, похождения Айтэша уже не пересказывают. Разве что байки остались. Кого воровал, куда пробирался, чем откупался от стражи… Тогда он был чересчур наивен и еще не умел читать в душах людей. Да и не старался. И всех женщин считал едва ли не дракониями, чьи желания и капризы необходимо исполнять, которые вправе решать и за себя, и за него.

Лишь много позже понял, что для одних сам был игрушкой, а другими играл, не особенно заботясь о дальнейшем. Женщины всегда смотрели на него с интересом, оценивая непонятным ему образом – интуицией – состоятельность, силу, надежность. И строя самые удивительные планы. Вполне успешные, он тогда был щедр и сговорчив. Лишь со временем распознал, как мало общего у людей и драконов в их отношении к семье. Как невозможно по-настоящему любить существо, чье сознание закрыто и чуждо, а время жизни ничтожно. Цветение красоты вообще мимолетно. Что потом? Душа не успевает вырасти, да и разум остается неизбежно убогим и примитивным. Нет, люди должны искать счастья с подобными себе.

Сейчас его мысли целиком занимало другое.

Укутав князей запасным плащом, Вэрри лег возле ствола с подветренной стороны и задремал, как умеют лишь драконы, и то – немногие. Он продолжал думать, осознавал мир, приглядывал за окружающим лагерь лесом и одновременно отдыхал. В этом состоянии душа легка и мысли сами сплетаются в правильные и логичные узоры. Утром надо лишь сохранить слепок и заново его рассмотреть.

Изучение затянулось на несколько дней.

Он щурился, приглядывался к Мире, задавал ей во время общих трапез странные и довольно неожиданные вопросы, подолгу отрешенно молчал, удивляя спутников рассеянностью. Впрочем, время позволяло: лагерь стоял на месте, дождь лил без передышки, Яромил беспробудно спал. Прочие радовались свободе – мылись, стирали и сушили одежду, строили навес от дождя, промочившего наконец крону во многих местах, заново глядели на мир, с которым успели проститься в подземельях Блозя, перешучивались, пробовали удить рыбу, ходили на охоту, усердно отъедались, безропотно пили настои и отвары Арифы, виновато вздыхая, лечились у Миратэйи, бледнеющей и не способной толком ходить после таких занятий. Актам снисходительно уступил сыну право ухаживать за рыжей Белкой, оставив за собой общество Лой’ти и его финики.

Мира, разобравшись со взрослыми пленниками, возилась с простуженной девочкой, выходить которую оказалось неожиданно трудно.

Сам Вэрри нашел во вьюке иглы, жилы, ремешки и взялся за подзабытое кожевенное дело. Три дня он сидел в сторонке, кроил, сшивал, растряхивал, невнятно посвистывая напару с Лой’ти, которому временами подпевал и Тирр. Оба усердно гоняли любопытных. Мех упчочей светлел с каждым днем, наливаясь сиянием снежного серебра. Лишь маска на мордочке сохранила теплый медовый тон, да в хвосте угадывался намеченный тонкими редкими штрихами узор золота. Такие изменения требовали постоянного ухода. И малыши усердно вычесывали и перебирали свой драгоценный мех, избавляя его от более короткого линяющего летнего пуха. Укладывали волосок к волоску, любовались хвостами, усевшись столбиком и соединив лапки.

И снова срывались с гневным свистом на подкравшегося к занятому делом другу любопытного, гнали его победно до края поляны и возвращались мокрые и сердитые, чтобы очередной раз взяться за восстановление нарушенного совершенства меха.

– Миратэйя, иди сюда, – важно позвал Вэрри на закате четвертого тихого и бедного на события дня. – Примерка.

Она прибежала сразу, ведь загадка его занятия донимала всех без исключения. Села рядом и удивленно ощупала полностью перешитую куртку демонов. Заулыбалась, позволила помочь себя одеть, хотя обычно сердилась, если ей делали поблажки. Покрутилась, поднимая руки и нагибаясь. Ощупала кожу, провела пальцами по рукавам, потерлась щекой о мех воротника. Еще более удивленно натянула толстые кожаные штаны.

– Ты умудрилась сорваться из Амита, не прихватив теплой одежды, – строго и почти сердито отчитал ее Вэрри. – Что я скажу Захре, если станешь кашлять?

– И только-то? – Расстроилась она. – Вот пусть она тебя и благодарит, раз для нее шил!

– Нравится? Я очень старался, и исключительно для тебя, глупый заяц, – куда более мягко уточнил айри. – Отличная выделка, кожа совсем не скрипит и не шумит, тебе как раз это важно. Мягкая, легкая и теплая, не промокает. Шнуровками регулируется, длиннее прежнего стала, мех я вшил для красоты тут и тут. Держи пояс, вот.

– Спасибо. Мне никто такой замечательной куртки не шил. И удобной. И теплой. Только почему «заяц»? Тоже, выдумал!

– На целиковое солнышко ты не тянешь, слишком уж мала и худа. Будешь солнечным зайчиком. Доберемся до Брусничанки, я тебе пряжки серебряные отолью, если монеток наберем достаточно. И вытребую у Тофея мех на шапку. Заячий, он мягкий и очень приятный. Подходящий для такой милой девочки.

– Когти ему покажи, – предложила памятливая Мира. – Так обрадуется, на две шапки даст и еще на воротник. Правда, потом донимать станет, но я тебя буду защищать. Я его не боюсь, и тебя научу со старостой воевать.

– Вот спасибо, – фыркнул Вэрри смущенно. – Я его действительно немножко опасаюсь. Языкастый – страсть.

– Отобьемся, – пообещала Мира уверенно. – Он как раз меня оч-чень опасается, я с Джами росла и у нее всякого набралась. Зря ты боишься смеха, нельзя быть всю жизнь страшным и серьезным драконом. Люди разные, и смех разный. В старосте даже маленькой капельки злобности нет. Тебе понравится в Брусничанке, они зимой с Куньей слободой воевать пойдут. Очень весело, я еще с прошлого раза умею крепкие снежки лепить. Научу. Ты отдохнешь, я тоже буду исправно есть и много спать. До весны князьям дела никак не продвинуть, дороги перекрыты. А позже всё наладится. Это я тебе совершенно уже всерьез говорю, как почти взрослая снавь.

– Правда? Приятно слышать. Раз мы стали серьезны, скажи мне еще одну вещь. Только совсем честно, это важно. И извини, если я спрашиваю о том, что больно вспоминать. Ты никогда не хотела вернуться туда, где родилась, и отомстить?

– Я уже отомстила, очень жестоко, – тихо и грустно ответила она. – Я ушла навсегда и отказалась от рода. Маму мою погибшую я чту, просто их теперь у Миратэйи две: родная и Захра. А вот отец у меня один – Амир. Понимаешь?

– Другие мстят иначе.

– Я почти снавь. И ты не представляешь себе, что это такое, когда мы отворачиваемся, – еще тише выдохнула она. – Иногда мне бывает стыдно, что я так сделала. Им теперь никто из нас не поможет, пока они в том месте, что я покинула и забыла. Мы их просто не услышим. Даже Амир не может припомнить, где стоит деревенька, в которой мы встретились, я сама не ведаю. Живут без пригляда.

– Мне их не жаль.

Вэрри задумчиво смотрел на маленькую слепую и думал, может ли получиться то, что он затеял. Кажется, что в ней воинственного? Но ведь бросилась спасать по первому свисту Тирра, о себе не думая. Куда более сильные и умелые не пришли. А она тут и даже сделала невозможное: князь жив, и дочка его жива, и Арифа научилась улыбаться. Да и прочие пленники день ото дня становятся крепче и здоровее, будто не сидели в сыром каменном мешке. Взять хоть Стояра. Старшего он вынес из Блозя на чистом упрямстве, сам еле двигался. А теперь с удовольствием ходит на охоту, шаг стал мягок и уверен, а кожа утратила нездоровую бледность. И это – в такой обложной дождь, без намека на прояснение. Погода, подходящая не для выздоровления, а для болезни. Но им это не грозит, у них под дубом живет свое солнышко.

Если уж Старый медведь велел найти душу без тени – где такая еще имеется? Не зря она светит и улыбается всем. И не имеет понятия о мести, требующей отъема жизни или причинения иного активного зла. Хотя, если разобраться, что может быть страшнее для людей, чем остаться без живого тепла и света?

– Зачем спрашивал? – Капризно дернула его за рукав Мира, возвращая из задумчивости.

– Потому что ты и есть мой клинок, солнышко непоседливое. Буду в зиму с тобой болтать, всматриваться и ковать. Да еще и помощи попрошу. Ты снавь, тебе виднее, верно ли делаю. Похоже ли на тебя то, что мне видится.

– Ответственное дело – клинком быть. Я для этого подхожу? Ведь если по честному, это ты нас всё время спасаешь. И сюда пришел по моей просьбе.

– Очень подходишь, я уверен. Умные клинки тем и знамениты, что сами бестолковому мечнику верную цель находят.

– Тогда у тебя получится, – обрадовалась она. – И я буду стараться, чтобы ты все правильно делал. Помогу, чем сумею. Мне интересно глянуть, что выйдет из меня при слиянии со сталью. Только есть одно условие, дракон. Обязательное.

– Слушаю.

– Я согласна быть твоим клинком, ничьим более. Ты ведь не отдашь его Орланам?

– Никому, – серьезно пообещал Вэрри. – Вся затея в том и состоит, чтобы мы с мечом стали неразделимы.

– Договорились.

Она буквально просияла, рассмеялась и убежала, подзывая Норима. Минутой позже вокруг Миры гарцевали два гриддских коня – вороной и белоснежный, у них на спинах прыгали Тирр и Лой’ти, оба свистели совершенно оглушительно и восторженно. Им всем нравилась куртка, они дружно смотрели для слепой и делились тем, как удался крой. «Что в этом понимают лошади?» – пожимал плечами Вэрри и смущенно ловил в душе поднимающуюся волну нелепой и наивной гордости за проделанную работу. А уж когда к коням добавился Всемил с охами и ахами, запищала, подзывая родителей, маленькая Диля, требуя такую же красивую курточку, выбралась из шатра на ее голосок мама Арифа и всплеснула руками… Даже дождь ненадолго стих, удивленно прислушиваясь к радости людей. Мира гордо крутилась, поправляла пояс и на весь лес снова и снова пересказывала обещания относительно шапочки и серебряных пряжек.

Она замерла на середине движения и резко обернулась к шатру. Настоящая снавь, – улыбнулся с новым удивлением Вэрри. Даже теперь, в большой радости, важное примечает. Арифа проглядела, а его зайчонок знает и видит: очнулся их безнадежный больной, того и гляди выберется из душного тепла на свежий воздух. Значит, утром можно снимать лагерь и двигаться. Мира кивнула, не оборачиваясь: и эту мысль она уверенно расслышала.

– Медведь шатун, – объявила маленькая снавь лохматой макушке князя, едва показавшейся из его логова. – Тощий, любопытный и ужас какой голодный! Вэрри, у тебя есть еще каша? Жидкая, как я просила. Неси немедленно!

– Да, ваше высочество, – согнулся в полушутливом поклоне айри. – Сию минуту подам, не извольте гневаться. Горе мне, один я в этом блистательном обществе безродный! Так и потопаю пешком до Брусничанки, а уж знатные господа верхами поедут, на лакея покрикивая. Ни головы поднять, ни слова без спросу молвить.

– У-у, жалобщик Вэрри, – поддразнила Мира. – А Полень?

– Он племянник Лады Канэмской, жены Стояра, – весело сообщила Арифа, помогая мужу выбраться и усесться. – Троюродный, правда, не особо богатый.

– Грай? – не сдалась Мира.

– Я, вообще-то, барон, – охотно разочаровал тот, выныривая из – за ствола с вязанкой просушенных дров. – Орланам очень дальняя, но всё же настоящая кровная родня. – Рассмеялся ее огорчению и продолжил: – Не переживай, он тебя бессовестно обманывает. Если это настоящий Уг, он еще Милооком Топорщиком пожалован в графы, но с церемонии ловко сбежал, так что пусть не ноет понапрасну. И даже если не он: сомневаюсь, что станет молчать и кланяться. Чего стоит наше происхождение против его меча, тем более в лесу? Да на слабосильную команду тощих князей одного куна для полной победы хватит, а их тут двое, мы уже сосчитали!

– С днем рождения, Яромил, – негромко сказал Вэрри, подходя ближе с обещанной кашей. – Тебе сейчас, пожалуй, и дождь в радость. Когда небо видел в последний раз?

– Не знаю, – признался тот, охотно принимая в дрожащие руки ложку. – Совсем со счета сбился. Поем и подумаю.

Арифа держала миску, Грай устроил из дров опору для плеч, Мира гладила свободную левую руку князя и шептала что-то невнятное и явно лечебное с отрешенным видом. Яромил ел обстоятельно и с удовольствием. Когда жидкая каша, приготовленная на воде и заправленная для вкуса мелко накрошенным изюмом из запасов Лоя, закончилась, он нехотя отдал ложку и откинулся на устроенные под спину дрова, наспех дополненные еще и курткой, сложенной в валик под шею. Отдохнул, внимательно осмотрел окружающих, удивленно кивнул Вэрри.

– Странное дело! Я был мальчишкой и помню тебя таким же. Теперь я иной, братья выросли, а у тебя только имя поменялось. Впрочем, нет, смотришь ты чуть иначе. Вроде, интереснее жить стало на свете?

– С вами не соскучишься, – усмехнулся тот. – Чуть отвернулся, уже целая толпа Орланов ко мне в родню напрашивается и желания загадывает!

– То есть ты, как обычно, в курсе наших неприятностей, – кивнул Яромил. – Про мою глупость наслышан? Сам с малой дружиной к Эйгару в его новое поместье сунулся! Людей хороших положил и попал туда, где смерть благом кажется. Он меня велел живым брать, чтобы не умер просто и легко ненароком. Прадед бы мне уши оборвал за такую беспечность, при его-то лапах – так вместе с головой, и за дело… Хуже всего было сидеть и знать, что демоны к братьям подбираются. И что Аринька моя без защиты осталась. Сколько я времени упустил!

– Три года, – уткнулась в плечо Арифа. – Почти.

– Тогда можно было проще управиться, – вздохнул князь, обнимая ее за плечи. – Я почти разобрался в происхождении демонов. Их число знал, откуда идет снабжение выяснил. Теперь сложнее. Хоть ты и настоящий демон, а один с ними не сладишь. По весне придут за нами, как только сойдет большая вода. Прежде я думал позвать помощь из Канэми, а теперь они и там накрепко утвердились, раз Грай в пленниках.

– Какой ты умный и говорливый с одной миски каши, – обрадовался Стояр, выбираясь из шатра. – И совершенно живой! Глазам не верю. Принцесса Миратэйя, я ваш вечный должник. Чем рассчитываться – понятия не имею. Карманы на штанах, и те не мои. В одном вот разве кошель демонский нашелся, полон мелкого серебра.

– Беру, на пряжки. Ты мою куртку новую заметил? А какова она будет с серебряными пряжками! Он обещал. И еще потребую расчета зайцами для шапки, – практично уточнила довольная Мира. – Нужно две шкуры, беленькие, как мой Норим, обе отдай дракону до холодов.

– То есть у нас имеются дракон и принцесса, – удивился Яромил. – А войска при вас случайно нет?

– Великий дракон против кровавых и страшных войн, – серьезно сообщила Мира. – Постарайтесь обойтись малыми силами. Я обещаю к весне вызвать сюда Говорящих. Точнее, они сами толпой набегут, Деяна буквально в бешенстве. Она мне вчера так страшно снилась, что я думаю, не сбежать ли снова?

Вэрри уже привычно застонал, обнаружив очередной подвох со стороны Миры. Ведь Деяна неизбежно возьмется отчитывать за малышку именно его, тут и гадать нет нужды. А если не застанет на месте саму Миратэйю… Стонов не слушали. Расшалившаяся Мира весело обозвала его «нудным старым ящером» и отправила повторно варить кашу. Вечером лагерь кипел и собирался. Всемил и Арифа наскоро коптили мясо, старшие братья обменивались новостями, Стояр помогал прочим мужчинам сворачивать шатры и паковать вьюки. Мира искала у кромки болота редкие травки в сопровождении Лоя и Тирра. А Вэрри оказался безжалостно выгнан на охоту, как самый добычливый.

Утро огородило дуб серой туманной кисеей, намекая на возможное улучшение погоды. Кони отдохнули и охотно поверили в обещания сытного полноценного питания из лучшего сена, овса и вкусной морковки далеко на юге, куда надо как можно скорее добраться.

Норим первым нырнул в сырую пелену тумана и двинулся к Брусничанке, привычно слушаясь указаний неугомонного старшего упчоча. Он вез Арифу и Дилю. Невесомой Мире досталась нагруженная припасами и кормом Белка. Следом на тяжелых северных конях ехали старшие Орланы и Грай, а более легкий Полень вдвоем с Всемилом устроились замыкающими на Актаме, совершенно недовольном чужаками в его седле. А Вэрри, как и предсказывал, оказался единственным пешим в отряде.

Он шел легко и уверенно, то выбираясь далеко вперед, то чуть отставая. Лой’ти прыгал по веткам и слетал вниз, обнаружив красивый гриб или незнакомую ягоду, срывал и с писком тащил подарок Миратэйе. Слушал ее заключение, нервно вцепившись в хвост, и убегал снова. Бесполезность волчьей ягоды он усвоил с первого раза, калину научился собирать, не давя и не сминая, но некрупные крепкие мухоморы, признанные бесполезными, носил упрямо, уж слишком красивые! Арагни сдалась и стала собирать их в отдельную суму, для средства от ревматизма и еще каких-то полезных мазей.

Здесь, в моховом лесу, двигаться было приятно и удобно. Знатные господа виновато перешучивались и время от времени снова предлагали айри уступить любое седло, но зря. Куда им, еще приметно слабым, до его неутомимости? Тропа сама ложилась под ноги, путь подвигался споро и уверенно. Первая ночевка застала их уже в крепком густом лесу, вторая позволила придирчиво выбирать красивые и сухие холмы со сплошными кронами нескольких дубов, формирующих единую надежную крышу от дождя. Третья была отмечена коротким визитом заблудившегося в тучах месяца, укротившего дождик до слабого еле слышного шороха.

Ходоки из господ оказались такие же бестолковые, как наблюдатели. Ни стоянку выбрать, ни мухоморов по пути насобирать, ни зайца с ходу подстрелить. Именно так ехидная Мира усердно объясняла всем их скромную роль, не предполагающую слов: она ведь обещала, что над ее драконом никто не станет шутить безнаказанно, пусть и с самыми добрыми намерениями! Даже желая тем вынудить его к верховой прогулке и отдыху. Вот пусть привыкают.

А уж коли эти наивные горожане, радостно рассмеялась она, медведя встречают, не приметив, то и вовсе стыдно…

Староста Тофей вынырнул из зарослей тихо и решительно, сопровождаемый обещанным Медведем и еще десятком селян. Вэрри приметил их давно, Мира – недавно, а прочие удивленно вздрогнули.

– Ух и здоров ты князей воровать, – уважительно хлопнул айри по плечу Тофей. – Все туточки, или утопил самых вредных в болотине? Младшенького не тронул, дело. Мы его сами уму учить станем, чтоб шибко не бегал. О, да ты с полным усердием выловил мертвяка из этого пятого мира, про который демону дохлому ночью бубнил, – отметил он, всматриваясь. – И правильно, из Орланов он самый толковый. От меньшого пока пользы – только в праздник речи пустые плести. Ага, девчушку притащил. Вот вредная, я прям язык глотаю от ее вида. Ниток навязала, сна на нас напустила – и ходу. Гляду моему на один зуб, до седла с разбегу не допрыгивает, а от охотников наилучших обманом да коварством бесчестным удрала…

– Значит, такие охотники, – без тени смущения фыркнула Мира. – Куда вам демонов ловить, если одного маленького слепого ребенка всей деревней упустили. Теперь над вами зайцы смеяться будут, в лес постыдитесь показаться.

– Ох, беда пришла, нету мне боле покоя в родной деревеньке, – вздохнул Тофей. – Пищит тоньше комара и нудна-то не по годам. Молчу, молчу, куда мне…

– То-то же, – гордо вздернула носик Мира. – Коней привели?

– Всё как было уговорено, – солидно кивнул Медведь. – Корм наилучший для твоего красавца, одежка князьям и травки на лекарства. Моя Фимия тебе пирожков испекла.

Мира кивнула и совсем довольно объявила привал. Торопливо ссадила со спины Норима Арифу и Дилю, зашепталась с конем, гладя мягкие губы и снимая ненужную более узду, поделила с ним пирожки.

Вэрри отозвал в сторонку кузнеца и развернул его лицом к маленькой снави, наговаривая в ухо свою идею клинка. Медведь задумался. Да так крепко, что молчал до самой Брусничанки, много дней, то хмурясь, то усмехаясь своим мыслям. Когда гостеприимные жители разобрали путников на постой и развели по заранее натопленным банькам, а Мира убежала проверять своего красавца, устроенного в отдельном просторном стойле, он наконец заговорил, отведя Вэрри к самой опушке.

Дождь сеялся редко и лениво, оседал прозрачными кристаллами на куртке и медленно растекался. Не поймешь – уже снег или еще вода? Лес чернел мокрый и сонный. Он-то знал, если это еще и не снег, то скоро гадать не придется. Пора. Земля пропиталась влагой, листья легли, укрывая теплым пологом корни. Трава от давнего последнего покоса уже не выросла высокой, холода не пустили. Рябины клонят к земле тяжелые гроздья, обещая суровую зиму.

Вэрри повернулся спиной к лесу, на который насмотрелся досыта за дорогу. Ему сегодня больше нравился вид деревни. Две новые избы воздвигли взамен сгоревших на прежних местах, золотистые и свеженькие. На крыше дальней еще сидели мастеровые люди и беззлобно переругивались с привычной для Брусничанки издевкой. Одни полагали, что теперь кузнец должен до весны старосте в ноги кланяться за такое проворство, а спасителя своего звать не учеником, а как самое малое батюшкой. Иные сомневались в его добросердечии и советовали пониже дверные косяки опустить, чтоб поневоле на коленях перед соседями из дома выползал. Третьи здраво намекали, что Медведица варит лучший мёд в деревеньке и потому ползать придется им, ведь на днях станут праздновать новоселье. А в оплату за стройку довольно не пускать гостей на поселение к Старому. Пусть сидит один, а все истории вендов достанутся им, без устали топорами махавшим две седмицы.

Дочки кузнеца уже забыли про страшный плен и теперь крутились возле Актама, выведя его из только-только выделенной конюшни, угощая хлебом и наперебой уговаривая потанцевать. Им живо помнился золотой лист, вьющийся по атласу его шкуры солнечным вихрем.

Медведь тоже смотрел и улыбался. Избы вышли просторнее и лучше прежних. Да и кузня новая куда удобнее, скоро дракон оценит. Вздохнув, Старый вернулся к мучающей его теме: конечно, клинок по душе Одуванчика откованный, одолеет Месть. Выбор хороший и необычный. Но чем он закончится для самого дракона? Да и для девочки тоже. Может, не стоит так опрометчиво сплетать со сталью и соединять с собственной рукой судьбу, которая еще не определена? Ведь ребенок, ну как можно…

Вэрри хмурился и требовал уточнения. Медведь рычал, поражаясь его недогадливости и отказывался вслух высказать свои подозрения. Оба остались недовольны друг другом, но сошлись на том, что иного клинка им не выбрать.

– Я не снавь, но скажу тебе сразу, – веско бросил напоследок Медведь. – Это не кончится с возвращением Орланов в столицу. И если девочка пострадает, я внукам завещаю тебя отыскать и со свету сжить. Ей и так досталась непростая доля.

– Не темни или молчи совсем, – огрызнулся Вэрри.

– Сколько тебе лет? – Вроде бы невпопад спросил кузнец.

– Шестьсот семьдесят пять.

– Изрядно. Видимо, шесть сотен лет головой в скорлупу изнутри стучался и все без толку, оттого и не поумнел, – разочарованно вздохнул тот, неприятно напоминая манерой общения старосту. – Или оба вы слепые, или я чего-то не разобрал. Не только Месть к ладоням прирастает… Ладно, делай, как задумал. Может, так и надо.

Ковать оказалось тяжело.

Он испортил первую заготовку сознательно, даже не особо усердствуя. Со второй боролся куда дольше и сдался неохотно. Но булат придирчив и новой попытки ошибившемуся раз кузнецу не дает. Медведь согласно улыбался: нечего торопиться, пусть рука привыкнет к работе, душа успокоится и мысли станут ровнее и глубже. Все же – первый раз живое делать взялся.

Третья заготовка была лучшей из запасов кузнеца. Вэрри придирчиво рассматривал ее и не нашел отчетливых признаков изъяна. Медведь и правда вполне внимательно изучил его рецепт, от формы тигля, состава и пропорций добавок до мелких суеверных глупостей, свойственных каждому мастеру. Когда дождь побелел и стал падать куда медленнее, сухими танцующими снежинками, когда он засыпал избы по самые оконца, айри решился взяться за большое дело.

Правда, прежде перетерпел все полусерьезные-полунасмешливые суеверия бороев. Остатки зла из него выпаривали в бане, используя исключительно утреннюю воду новолуния и веники, собранные в какой-то особенно удачный день. Его переодели во все новое и староста со свойственной ему основательностью осмотрел розовенького айри и отметил, что тот теперь «ну чисто праздничный покойничек, весь обмытый и опрятный, за прежние грехи банщиками добротно излупленный». Миры рядом не было и Вэрри привычно застонал, такого он о себе еще не слышал. Арагни целыми днями сидела возле заготовки и гладила ее, нашептывая невнятное. Знакомилась, как она сама объяснила.

Он знал странное свойство булата, не поддающегося под молотом и не меняющего форму очень долго. Но представить себе не мог, как растянется процесс с живым металлом. Уже морозы окрепли, уже ночами гулко охали деревья, трескаясь в когтях стужи. Уже Яромил сыто и благодушно рокотал рядом, все более напоминая манерами прадеда. И взялся помогать в кузне, возвращая телу навык тяжелой работы. Потом к делу подключился и староста, который не зря показался Вэрри с первого взгляда похожим на молотобойца.

Клинок все привыкли звать коротко – Луч, так он не путался в их сознании с солнышком-Мирой, отспорившей право в любое время сидеть рядом и наблюдать за работой. Она капризно утверждала, что не похожа на нелепый и бесформенный кусок горячего металла, что звенит, не желая меняться много часов, обеспечивая бессонницу всей деревне. Уже третий по счету, и снова оглушает своим сердитым и упрямым голосом. Звучным, низким и сильным, ничуть не напоминающим ее собственный. Правда, иногда арагни шепотом признавалась Вэрри, что у них всё пока получается, только надо еще потерпеть, и довольно долго.

Айри устало и благодарно улыбался. Он почти не покидал кузницу, осунулся и похудел, спал урывками, по полчаса. Металл не терпит перерывов в работе, особенно этот. Айри удивленно обнаруживал все отчетливее, что знает, чего требует от него дело. Люди, помогающие ему, нервничали и сомневались. День ото дня им было все более странно неподатливое упорство булата. И в то же время сам Вэрри успокаивался и избавлялся от суетливых метаний. Все правильно. Разве он раньше не понимал, как бесконечно упряма маленькая Мира? Ведь надо быть очень сильной, чтобы решиться уйти из дома, убедить дабби и просто выдержать в его караване первый долгий путь. Никого не зная, не видя этого самого пути, не понимая толком даже языка тех, кто идет рядом, не позволяя помогать себе и жалеть, тем самым делая неполноценной и признавая слабой. А еще она – настоящее солнышко и потому, имея светлую и нежную кожу, все же не обгорает на самом жарком юге. Вся из невозможных и удивительных свойств соткана. Самая непохожая на иных людей, всех, кого он встречал прежде. Замечательная.

Одно плохо, пока он тут занимается Лучом, некому сшить ей шапку. Тофей обещал заняться, Всемил говорил, что постарается, Стояр уверял, что присмотрит. Но шапку-то ждут от него! И шапку, и пряжки. Она им и мех-то не отдаст! Как можно было заняться клинком, не выполнив обещания? Арагни смеялась, пугающе точно читая угрызения его совести, и обещала за такое стр-рашное преступление выдумать к весне еще два, а то и три, новых заветных желания.

Заготовка «потекла», когда в успех отказывались верить уже все, кроме кузнеца и его ученика. Вэрри помнил этот день. И свое лихорадочное возбуждение, визги Миры, требующей не спешить и делать все толком, охи Яромила. Он не спешил, но и остановиться не мог. Булат менялся и было просто невозможно прервать его движение теперь, когда живая душа и сталь находили общую форму.

Ночью первая часть работы была окончена. Он устроился дремать прямо в кузне, а Мира сидела рядом и гладила по волосам, снимая усталость и помогая накопить силы. Она знала лучше прочих: этот дракон слишком упрям, чтобы бросить важное дело ради отдыха. Сама такая…

Отоспаться по-настоящему айри удалось уже глубокой зимой, когда удачно прошла закалка, клинок сел на рукоять, сын кузнеца устроился рядом мастерить ножны, а сам Медведь выгнал айри из кузни под ехидные поддевки всех трех Орланов и осмелевшего старосты. Старый взялся за полировку клинка, в которой считал себя непревзойденным мастером. Сердито хлопнул дверью, сообщив, что такое ответственное занятие – не для ослабевших рук и красных слезливых глаз. И в нынешнем виде дракон годен лишь пугать супротивника из Куньей слободы, пусть тем и займется. Вэрри благодарно и покорно сдался. Луч, может быть, и содержал частичку души Миратэйи, но его собственной в клинке уместилось не меньше. Но, надо признать, и прочие приложили усилия. Так можно ли их расстраивать?

Он проведал Актама и пошел спать.

Утром рядом снова сидела Мира, и в руках у нее были давно добытые у Тофея заячьи шкурки. Белые с серебряным узором, редкостные. Как раз как просила.

Неделю айри с удовольствием возился, выкраивая для арагни шапочку и поясняя, какой она будет. Мира щупала заготовки, слушала пояснения, морщила нос и требовала внести изменения. Он ругался для порядка и послушно переделывал, как велено. Потом пришло время кошеля с серебром, заранее запасенным на пряжки. Миратэйя настояла на своем и здесь: все пряжки отливались и чеканились разными, хотя обычно так не делают. Но ведь это – ее куртка! Так на рукавах устроились два Норима, справа голова, а слева конь целиком, летящий иноходью. У воротника прыгали Тирр и Лой’ти, четырежды переделанные по требованию несносной заказчицы. Нашлось место и для Актама с Глядом, и для далекого Рифа. Первая проба готовой куртки и шапочки совпала с днем великого побоища жителей Брусничанки и Куньей слободы за «прошлогодний снег на тутошней полянке, соседями негодными до последней крохи по весне уворованный», как объявил Тофей. Соседи грозили кулаками с дальнего края полянки и шумно предъявляли не менее страшные счета наглым охотничкам, потоптавшим лучшие поганки в лесу.

Вэрри скромно устроился с краю, уступая главное место в середине боевого беспорядка селян еще довольно тощему, но уже и теперь опасному и крупному Яромилу. И, может быть, не собрался бы воевать вовсе, вопреки настойчивости Миры, но тут поляну длинными прыжками перелетел Тирр, визжа и щелкая совершенно восторженно. «Куна сманивают» – сердито зарычал Тофей. И тем дал начало потехе.

Айри не помнил, как очутился в ее гуще и как пробивался сквозь ряды союзников и противников. Кажется, вполне успешно: у него была важная цель. Тирр так пищать и радоваться мог только одному человеку. Хотя это и невозможно, перевал закрыт снегом плотно… Навстречу ему не менее успешно двигался гость слободы.

В сумерках два старосты торжественно поделили снег. И, вполне довольные собой, селяне всей толпой пошли и поехали, загрузившись в сани, в проигравшую Кунью слободу «за трофеями»: столы уже с полудня ломились от еды, приготовленной в обеих деревнях. Выиграть слободчане и не надеялись, зная о гостях в Брусничанке. Правда, проиграли с честью, ведь и их войско укрепилось накануне нежданным, но весьма толковым бойцом.

Ронг лишь усмехнулся презрительно, слушая удивленные речи о непроходимом и опасном перевале. В его родных горах род Хранителей такие снега и перевалы опасными не считает. Сложно, само собой, тем более – когда дорогу не знаешь толком, лишь с чужих слов. Но вполне посильно. А чего они ждали? У него из-под носа воруют упчоча и рассчитывают отсидеться за перевалом в безопасности? Мира виновато шмыгала носом и мяла шапку, склонив голову и тяжко вздыхая. Все это она проделала за спиной у обожаемого дракона: пусть-ка страшный Ронг попробует там достать. Напрасные усилия, место надежное!

Расчет оправдался. Ронг ограничился тем, что передал девочке устное обещание Деяны по весне выпороть ученицу настоящими розгами. Впрочем, лукавая надеялась и от этого наказания спастись возле дракона.

Хранитель прибыл за перевал спешно, среди зимы, опасаясь за жизни оказавшихся здесь людей. Он собирался в крайнем случае позвать птиц, чтобы вытащить всех в степь до весны и тем спасти. Но пока не звал, туманно намекая на «обстоятельства». Вэрри смеялся до слез. Наконец и его подловили более ловкие интриганы. Первым добрался, больше всех знает, князей спас – а «обстоятельства» для него тайна. Впрочем, определенные догадки нашлись. Он прищурился, оглядываясь на Миру. Девочка упрямо замотала головой: она, может, как снавь и вычитала в сознании многое, но не скажет. Все же виновата перед Ронгом и его Тирром, вот и будет молчать.

Вэрри покладисто согласился. Ему есть чем заняться. Луч оказался сложным клинком. Он сживался с рукой постепенно и требовал тренировок и усердия, – упрямство булата не улеглось после ковки. Собственно, и сама ковка вышла не так, как он намечал. Айри намеревался, сидя у кромки болота и глядя на Миру – душу меча, – выковать северный обоюдоострый полуторник, вполне обычный для вендов. Но сталь лилась в иную форму, а он не решился препятствовать ей. И получил то, что получил. Нечто среднее между саблей и мечом. Очень малая, почти не приметная, кривизна, заточка односторонняя, длина значительная для сабли. Ширина лезвия довольно скромная, почти равная, без утолщений. Он работал с подобным оружием давно, еще когда учился у мастера из народа ш’ати. И теперь заново отрабатывал приемы, прикрывая глаза и выслушивая мнение клинка, его заставила так поступать неугомонная Мира.

Чем дольше Вэрри работал с Лучом, тем полнее понимал, что тяжелее и массивнее он получиться не мог. Мечи Медведя все имели душу воинов. А эта сабля – маленькая, изящная и немного капризная женщина. К тому же – снавь с собственным странным и довольно необычным даром. Как любая женщина, его сабля полагает себя бесподобной и предпочитает прямой и грубой силе хитрость, мягкие скользящие удары, обманные выпады и скорость. И требует от него именно таких действий.

Он согласился, поменял тактику и дело пошло на лад. Правда, к тому времени, когда солнышко взялось не только светить, но и греть, айри осознал новый каприз своего странного оружия. Сабля и называться Лучом не желала. Притом – категорически. Совет по переименованию: князья, кузнец, Ронг, Тофей и сама Мира, собранный в избе кузнеца, долго ехидничал и усмехался. А потом признал, что понятия не имеет, как можно назвать странное оружие. Миратэйя, молчавшая все время споров, чинно одернула подол своей новой боройской юбки. Узорная шерсть ей очень шла, и малышке нравилось слушать, какая она милая. Вздохнула и сказала веско и важно: эта сабля ей не чужая, и потому останется довольна лишь именем своей родни. А раз так, она согласна отдать клинку свое любимое боройское имя Одуванчик.

Вэрри с наслаждением проследил полную гамму чувств на лицах спорщиков. Они не могли себе представить более нелепого названия для булатного клинка! И все до единого возмущались молча и не хотели расстраивать девочку. Мялись, плели пальцы, крутили миски и ложки, жевали губы. Айри уложил руки на рукоять и ножны. Шепнул почти без звука слово и ощутил, что Мира снова права. Сабля так сроднилась со своим прототипом, что и имя желала иметь схожее. Пусть даже и странное… Айри кивнул своим мыслям и тем согласился с нелепым выбором, порадовав себя новым набором ужимок собравшихся за столом – от возмущения до полного непонимания. Вообще-то он не собирался так называть клинок, но к чему спорить с маленькой Миратэйей по пустякам? У нее есть и иные имена. А к весне можно начать звать девочку «лучиком солнышка». Она и правда такая стройненькая и ладненькая стала, ей понравится. А там, глядишь, и клинок привыкнет.

Впрочем, совет, само собой, собрался не только ради имени сабли. Куда важнее по весне принять бой так, чтобы Вэрри не пришлось оказаться последним выжившим в страшной и безнадежной рубке. Сюда придут демоны, в этом никто не сомневался. Жители Брусничанки и их гости давно знали это, обсуждали, готовились к обороне, теперь самое время соединить разрозненные дела и планы. А также – выбирать место для встречи демонов. Стоит отметить: предложение Ронга о переселении за хребет оказалось единогласно отвергнуто. Со своей земли в нелепую безлесную степь? Да уж лучше тут и лечь, сердито нахмурился Тофей. Детей и семьи по лесам искать не будут, а князей и за перевалом не упрятать. Впрочем, они тоже не готовы бросить свой край. Орланы за Вендир в ответе, – веско пояснил за всех троих Яромил. И пока они живы, демонам и их хозяину покоя на чужой земле не будет.

До поздней ночи все сидели над картой, составленной уверенной рукой айри по собственным наблюдениям и со слов охотников. Две недели, пока карта обрастала подробностями и уточнялась, люди думали поодиночке. Теперь излагали идеи друг другу и искали в них недостатки. Они выбрали и забраковали два десятка мест для засады, пока не нашли наилучшее, устроившее всех. Безобидную на вид поляну, пересекаемую ручьем. Летом тракт минует ее, не замечая. Чужому человеку такое место не покажется подозрительным.

На самом деле с запада вплотную к дороге выползает щупальце болот, миновать которое почти невозможно не только конному, но и пешему. Высокая южная кромка топи позволяет удобно расположить лучников.

Ручей по весне жиреет и заплывает грязью, перейти его до сухого начала лета трудно. Происходит он из скрытого к востоку за орешником и елями озерца, которое едва ли годится для быстрого обхода засады. Но – попробуют, а за озером отменно гнилая лощина. И ее крутой скользкий склон тоже предоставляет немалые возможности засевшим наверху лучникам.

До рассвета князья азартно расставляли силы и придумывали ловушки. А потом сочти свои возможности, сравнили с требуемым и загрустили. Борои могут сладить с разбойничками, промышляющими на тракте. А Яромил еще три года назад числил за демонами десять – точнее, девять с хвостиком благодаря усердию Вэрри, – отрядов по сотне клинков самое малое. А кроме них есть личная охрана Эйгара. Причин, способных надоумить Шорнаха не отсылать сюда всех демонов ради уничтожения сразу трех сбежавших Орланов, не находил никто. Стояр хмуро добавил: его люди полагали, что за последние годы демонов прибавилось. Может, и не вполовину, но приметно.

Ронг спросил, когда станет проезжим тракт. После половодья, – вздохнул староста и задумчиво предположил – не ранее, чем в марте, и это самое плохое время, перевал опасен лавинами. Уходить станет совсем поздно… Хранитель задумчиво изучил столешницу, думая о чем-то своем. Уже собрался сказать, но тут его перебила Мира. Самым своим непререкаемым и взрослым тоном она велела собравшимся «бросить гадать попусту», пообещала, что все изменится через две седмицы к лучшему. И смолкла, торопливо запихнув в рот сорванную с хлебного каравая корку. Хрустящую и большую. Жевала она так усердно, что даже нетерпеливый Всемил понял: большего им от упрямой девочки нипочем не дождаться. Очередные переглядушки зрячих окончились в пользу слепой, и решение отложили на запрошенное ею время.

Ровно две седмицы спустя, ранним утром, едва наметившим розовые штрихи облаков на сером ночном небе, тот же состав страждущих ждал Миру у двери приютившей ее на зиму избы. Маленькая снавь вынырнула из тепла, привычно прихватив для своего бесподобного коня полкаравая, как обычно с вечера оставленные для этого случая на столе мягкосердечной Медведицей. Раннему собранию не удивилась. Даже более того, вцепилась в руку айри и принялась сбивчиво и невнятно уговаривать дракона не позволять «этой стр-рашно сердитой адмиральше» ее наказывать.

– Что-то ты Деяну не по делу приплела, – подозрительно прищурился Вэрри. – До островов далеко.

– А где, по-твоему, уже сутки пропадает Ронг? – заныла в неподдельном отчаянии Мира. – Ну я же для дела старалась, скажи хоть ты ей!

– Тофей, зря мы девочку две недели прожигали взглядами, – улыбнулся айри. – Настоящий заговорщик именно Ронг. Заяц, я тебя стану изо всех сил защищать, только скажи, они когда будут здесь?

– К рассвету, вот-вот, – всхлипнула Мира. – Может, все-таки спастись бегством, а? Захра меня очень-очень жалеет, лупить не станет точно. А Джами вообще не решится ругать, сама сбегала. Поздно, – тяжело добавила она, утыкаясь лицом в куртку айри и указывая варежкой в сторону опушки. – Я ее такую бою-усь.

Вэрри обнял плечи пасмурного сегодня «солнышка» и ободряюще погладил ее по головке. От избы опушка открывалась во всей утренней красе. Синий снег медленно наполнялся свечением утра, тени отступали и светлели. Темная масса леса прорисовывалась со всеми своими веточками и следами на снегу. Тишина переливалась льдистым хрусталем.

Мира засопела и плотнее зарылась в куртку. Вэрри кивнул – и правда, в самой глубине леса родился далекий звук движения. Скрипучий, хрусткий, уверенный, сложный. Нарастающий и различимый всё более полно и объемно. Несколькими минутами позднее его различил Тофей, а потом задвигались, выбирая удобное место для наблюдения, и прочие.

Из-под полога заснеженных веток первым появился Ронг. Он с важным видом восседал на соловом коне амитских кровей. Уж в лошадях Вэрри за свою жизнь в долинах научился разбираться. Этот – из княжеских табунов. Десяток подобных он пригнал в Гриддэ и обменял на того самого Бурелома, что носил Милоока при Блозе. Не ханти, конечно, но из линии «золотых» – наилучший. Время от времени в любую породу надо пробовать вливать свежую кровь, и эти скакуны жителям Гриддэ сразу глянулись. Крупные, выносливые, добронравные, с непривычно густыми гривами и хвостами. Солнечно-соловые и рыжие, это для их мест самая частая и красивая масть.

Вот только где заокеанский наглец-горец раздобыл подобного коня теперь, среди зимы? У тех, кого ходил встречать, яснее ясного… Соловый подался влево, по спину уходя в снег с протоптанной тропы, упрямо толкнул грудью целину и шагнул снова. Его место занял новый конь, такой же масти и стати. Деяна откинула капюшон, встряхнула воротник шубки, осмотрелась. Издали различила скорее чутьем, чем зрением, свою непутевую ученицу и погрозила ей пальцем. Мира снова всхлипнула.

Снавь уверенно провела рукой в воздухе, словно разглаживая тонущую в сугробах тропку. И действительно – разгладила. Снег на дорожке почти в аршин шириной стал садиться и глянцеветь настом. Хрустящая дорожка с узором кристаллов льда побежала к деревне. Мира вздохнула виновато, сдернула варежку и повторила жест старшей почти точно, пуская встречную тропинку. Соловый с явным одобрением следил за их работой. Потом послушно шагнул вправо, уверенно сминая сугроб напротив Ронга. Вэрри поднял бровь. И кого же взялась пропускать Деяна?

Третий конь оказался неправдоподобно рыжим, как южный апельсин. Крупным, разъевшимся на сытном зимнем рационе и очень важным. Он гордо выдвинулся на два корпуса за рамку, образуемую соловыми родичами и лесом, теплеющим и светлеющим в розовом свете ранней зари. Замер, проверяя копытом ледяной наст. Носить князей – ответственное дело, такое не доверяют недотепам: кони светлейших не имеют права спотыкаться, скользить и забавлять зевак. Тем более когда несут на спине самого кормчего, совершенно не уверенного, что наилучший конь может быть даже на суше удобнее и надежнее корабля. Пусть маленького – но настоящего, с парусом, палубой, штурвалом и экипажем…

Рыжий «флагман» счел тропу годной и неспешно двинулся к деревне, лениво изображая парадную рысь. Конь вполне усвоил, что в аллюрах седок не силен, зато тряски не любит. Ему что-то объясняли про шенкеля, и адмирал усвоил главное: чуть что не так – сдавливай бока до хруста и гни шею поводом, потому рыжий, который в иноходи был не силен, от высокой рыси давно додумался отказаться.

Иган нетерпеливо хмурился, наблюдая медленное приближение долгожданного «берега». С обоюдной радостью седок и конь разделились. Кормчий помялся, прошелся, веселея на глазах, кивнул немому пока от удивления собранию и развернулся к лесу, наблюдая движение выбравшейся на опушку колонны конников.

– Гадость эти ваши сухопутные тропы, – пожаловался он всем сразу, не оборачиваясь. – Ни скорости, ни маневра. А уж про горы я вообще – молчу!

– И все же ты здесь, – счастливо вздохнул Вэрри.

– Ну, не думай, что из-за тебя, – почти сердито усмехнулся адмирал. – Я просто сбежал из дворца, это нынче модно. Страшные настали на Архипелаге дни, дракон. Няньки, пеленки, банты, колыбельки, погремушки. Шторы, зар-разы, и те с рюшечками. Пригор забросил дела и строит лодочку для меньшого министра по собственному почину! Я не выдержал. Дети еще не родились, а кроме них уже никто по городу нормально шагнуть не может. Сплетни – и те выродились. Сдал хозяйство Риэлу, он теперь князь-регент, и сбежал.

– Как он?

– Спекся, – хмуро сообщил Иган. – Сюсюкает, учится варить кофе, сливки взбивает, кормит жену с ложечки и вяжет бантики вместо морских узлов. Я на Таир больше ни ногой. Гриммо не лучше, ну слезы, ты понимаешь? Довели мужиков, зар-разы очаровательные. Пришлось хватать за шкирку Тарсена, пока его не окрутили, и ставить все паруса. Первый раз в жизни я бросил столицу на милость победительниц. Слушай, а тут, правда, приличная заварушка? Или зря тащились? Туннры, сам понимаешь, пока не посекут хоть кого, не уйдут.

– Мы уже почти проиграли. Их много, и они придут через месяц-полтора самое позднее. А нас мало, то есть было совсем мало. Зато здесь приятное общество. Вот тот рослый мужчина слева по борту – князь Яромил. А по корме двое – его братья, Стояр и Всемил. Далее староста Тофей и кузнец, с именем которого тебя уже наверняка ознакомила Мира. И, уважаемые северяне, позвольте представить редчайшее для материка явление – кормчий Индуза Иган Бэнро без единого корабля и вдали от моря.

Кормчий резко кивнул и принялся рыться в карманах. Извлек мятый конверт и не глядя сунул Стояру. Вэрри усмехнулся: был в Амите и получил там не только коней и отряд гвардейцев местного князя, но и послание от пристроившегося отсидеться в глуши до лучших времен посольства.

Соловые личной гвардии Амита шли по тропе парно, ровной короткой рысью. Вэрри с любопытством изучал отряд. Он знал цену этим людям. В Амите сотню князя от века учили стоящие мастера. В свое время он и сам кое-чему учился и учил. Давно. Но время было не худшее и воспоминания – тоже. В Амите прекрасно преподавали парный бой, учили владеть копьем, отбирали еще мальчишками на тренировки с двумя мечами или двуручником. Они так и едут: впереди шестеро тяжелых крупных бойцов, наученных прорубать оборону. А дальше – пары легких мечников со знаменитыми амитскими длинными луками. Вот будет Всемилу радость: эти получше даже южных. Как-никак, в свое время Тоэль выложил все известные ему секреты людей разных земель и народов, дополненные знанием айри, очередному любимому ученику. И тот оказался мастером – ничего из сказанного не пропало даром. Конечно, сотню целиком князь Амита не отдал, но и трех десятков таких довольно для многого.

Ронг и Деяна пристроились следом за конными и двинулись к избам.

Из леса уже показалась первая пара пеших. Тарсен на ходу зачерпнул горстью из-под мятого наста влажный снег и взялся лепить снежок. Явно для Миры, уже рассмотрел. Впрочем, зайчонок сегодня играть опасается, спряталась за спину и затихла там. Деяне вежливо помог спешиться Яромил. Снавь улыбнулась, высматривая ученицу. Совсем не сердито – удивленно отметил Вэрри.

– Иди сюда, не прячься, – примирительно позвала она. – Другой раз, видимо, излуплю. Все же я по рождению из вендов, и ничто не заставило бы всех пришедших собраться в путь с такой скоростью, кроме этой безобразной выходки с побегом. Тебя очень любят на островах, солнышко непутевое.

– Правда? – Приятно удивилась Мира, высовываясь из-под руки айри. – Честно?

– Нет, конечно, – рявкнул подоспевший Тарсен, вытаскивая ее из укрытия. – Ну и разберусь я с тобой!

Мира совершенно по-детски счастливо завизжала и повисла на шее нагнувшегося к ней туннра. Вэрри усмехнулся: тут его защита явно не требуется. А из леса выходили всё новые люди, наполняя радостным изумлением деревню. Тофей уже деятельно обсуждал с кормчим расстановку шатров, снабжение дровами и питание нежданного войска. Выбравшаяся на шум Арифа кланялась Деяне, как старой знакомой. Яромил неуверенно улыбался. Он вообще редко позволял себе радость с того дня, как поднялся на ноги окончательно. Знал силу демонов и ведал лучше иных, как для Орланов мала надежда. И теперь ярче прочих оценил внезапное чудо. Ронг насмешливо щурился, Тирр ехидно свистел. Оба добрались до старшего князя.

– Вот и армия нашей маленькой принцессы, – сообщил Хранитель.

– Я до сих пор уверен, что так не бывает, – рассмеялся Яромил. – Я даже не знаю правильного названия земель большинства людей, пришедших сюда. Так, по рассказам купцов и странников. Почему они тут, Вэрри?

– Он тебе не скажет правду, – пискнула Мира, отплевываясь от снега. Она уже потеряла варежки и, не заметив этого, азартно лепила новый снежок. – Он хороший дракон и его уважают, потому и пришли, я здесь не при чем. Тирр, сбей Тарси шапку на глаза, ну же!

Она кинула снежок и попала. Вэрри недоверчиво покачал головой. Он давно приметил, как необычна слепота малышки, но это уж слишком. Если не видит, как прочие – то уж точно различает иным способом. И весьма уверенно. От сараев уже летел Лой’ти, шипя и свистя самым боевым образом. Он явно принял сторону туннра и надеялся выщипать хвост старшему брату. Увы, битва получилась короткой. Подошедшим надо до вечера устроить лагерь, за плечами туннра его лучшие люди. Четыре корабля теперь ждут одинокие и брошенные на далеком берегу. Экипаж ноффера велик – восемь, а то и более, десятков бойцов. И всех надо устроить на новом месте.

Засмотревшегося на размечаемую под застройку заснеженную поляну айри в избу старосты позвал Всемил. Там оказалось тесно и шумно. Иган уверенно рокотал, перекрывая прочие голоса. Он затеял поход с умом и всё спланировал. Начал дело Риэл, и весьма энергично, в первое же утро от побега Миры. Он выслал Ронга «в погоню» с просьбой разметить перевал для снавей и объяснил как это сделать, – усвоил науку от Деяны, с которой последнее время общался много. Сам же направил гонца к Игану, уговорился о времени и месте встречи с туннрами Тарсена и уехал в столицу Амита, чтобы выяснить поточнее, что происходит, и сколько нужно наскоро собрать людей. Канэмские послы, найденные дотошным князем Тайрэ, знали достаточно, и нежданной помощи очень обрадовались. Они подтвердили верность выбора трудного но свободного от врага пути через перевал и оценили число демонов в полторы тысячи. Отправив кормчему и эти сведения, Риэл занялся сбором обозов с продовольствием, которые ушли к горам задолго до войска, они ведь не могут возникнуть в один миг и двигаться быстро. Закончил приготовления Риэл как раз вовремя, чтобы встретить кормчего у перевала, ведущего в степь. И там получил распоряжение вернуться на Архипелаг, расстроился и сгоряча пообещал забросить любые воинские дела, раз ему нет места в боевых порядках, и «вязать бантики».

Чем, по мнению Игана, теперь и занят.

– За пару дней большого войска не собрать, одеждой-едой не обеспечить, да и зима подошла к нашим берегам вплотную, когда я вести получил, – солидно закончил кормчий. – Прикинул и решил, что в крайнем случае с семью сотнями мы у перевала отобьемся. Добавь к тому три с небольшим сотни туннров. Эти бесы чуть заранее не передрались за право повоевать, ну дети!

– Глупости, – насмешливо протянул Тарсен. – Мы люди солидные, пешком пошли, как от века деды завешали. А этот умник на конягу с высокого пенька полез, амитский княжеский двор забавляя. Ему перед тем три дня выбирали самого смирного и рыжего, лошадок-то светлость путает, вот уж кто хуже ребенка. Нашли наконец приметного, назвали Шлюпом для успокоения морской души. Вот только за дорогу он управлять этим «шлюпом» так и не научился. Чуть что – гаркает «лево руля», или еще что похлеще, рыжий аж приседает. Зато мы-то, дети малые, как радуемся! Я у него рулевым вторую неделю состою – при уздечке, значит.

– Идете все вместе? – уточнил Вэрри. – Длинная колонна. Тропки тут по зиме узковаты.

– Тремя обозами, – покачал головой Иган, радуясь смене темы. – Три сотни сегодня подойдут и разместятся, к вечеру их припас подтянется. Завтра в середине дня еще четыре сотни и обоз. А затем и остальные, у них тоже имеются снави, так что с погодой и дорогой у нас все налажено. Хватит на первый случай?

– Мы тут расставляли силы, – довольно загудел Яромил. – Хватит, и даже с запасом.

Он уже принес карту и теперь обстоятельно излагал выстроенный две недели назад план. Вэрри слушал молча, устроившись в уголке. Теперь довольно и князей, и войск, пусть разбираются пока без него. Знакомятся, неуверенно нащупывают общий язык, присматриваясь к местным обычаям. Удачно, что все они знакомы с Амитом и его наречием, переводчик не требуется.

Айри усмехнулся, приглядываясь к повеселевшему и словно разогнувшему плечи Яромилу. Вот кому не составит труда доказать, чей он правнук. Старая секира Милоока еще висит на стене зала больших приемов, почти за троном. И смотреться с ней этот отъевшийся здоровяк будет бесподобно. Не хуже Мика, пожалуй. А в праве того княжить сомневаться немногие рисковали. Надо лишь добраться до замка Орланов. Но прежде – разобраться с демонами. Вэрри нехорошо улыбнулся. Как тогда, ночью – одними губами, глаза остались холодными и сосредоточенными. Эйгара он никому не уступит. Прочие носители масок могут сдаваться в плен, просить пощады или тонуть в болоте. Этот – нет. И черный граф, и его Месть останутся на полянке у ручья.

Весна пришла из зеленой степи за перевал на удивление рано.

Поставленные на добротных деревянных основаниях шатры войска Игана не успели толком заиндеветь, как солнышко взялось греть их бока, выплавляя уже ранним утром из войлока хрустальные капли влаги.

Снег день ото дня приметно оседал и уплотнялся, линял, теряя синеватую белизну. Бурые полосы отмечали тропы, исхоженные непривычно большим для этих мест числом людей. Крупная дичь торопливо уходила на север, нервно вздрагивая от воспоминаний о толпах заезжих охотников, а обнаглевшие пичуги, несъедобные в силу своих ничтожных размеров, верещали над лагерем с самого утра, нагло выщипывали ворс шатров и даже пробовали на прочность вязаные свитера туннров, мирных ко всему мелкому и не способному толком ни вредить, ни сопротивляться.

Имущество от дыр по мере сил сберегали Тирр и Лой’ти. Оба линяли к лету и нервничали из-за своего неряшливого вида. Впрочем, у проводников оказалось очень много иных важных дел. Люди строили помосты для лучников вдоль тракта, заслоны у лощин, схроны на поляне. Углубляли русло только-только вскрывшегося ручейка, размечали и укрепляли тропы для конных и пеших. Все перечисленное требовалось делать скрытно, не оставляя приметных следов. Упчочи полагали, что их совет в подобном случае очень, очень полезен. Тем более когда имеется столько новых ушей, годных для управления…

Потрясенное присутствием четырех снавей небо не решалось хмуриться. Его синева становилась ярче день ото дня. Когда снег закоптился и раскис до состояния грязной дерюги, а болота наполнились талой водой, превратив тракт в реденькую череду островов, пришло время настороженности. Тофей уверенно обещал, что при такой погоде вода станет сходить стремительно, и значит, врага надо ждать очень скоро. Борои теперь ходили в дальние дозоры, благо, подтянулись из Куньей слободы и Листвени опытные охотники.

Весть о приближении демонов прилетела в Брусничанку солнечным тихим вечером. Хриплый крик ворона Вэрри разобрал задолго до того, как его повторили ближние посты, пустив многоголосое эхо гулять меж мокрых стволов, пробуждая озноб ветерка. И правда жутковато: битвы еще не было, а черноперых уже позвали на пир.

Потом лес стих, ожидая недоброе, вслушиваясь в оживший лагерь людей, собирающихся уверенно и без лишней спешки. До выбранной поляны отсюда десять верст. Демоны доберутся туда к полудню, если не разобьют на ночь лагеря. Все полагали, не станут: до цели рукой подать, они многочисленны, приметны и не пожелают дать слабым по их мнению войскам подготовиться и тем более – отступить. Значит, выйдут на поляну усталые и в бой вступать будут с марша.

Туннры уже строились, радуясь окончанию скуки и перекрикивались, здесь еще можно пошуметь. Мира выскочила из избы и уверенно заспешила к шатру Тарсена. Под смешки и подначки окружающих его воинов, охотно нахватавшихся язвительности от бороев, изловила вождя за рукав и строго приказала беречь себя, не делать глупостей и не стремиться по нелепому поверью его народа обрести полноту славы, погибнув в бою. Мол, вчетвером снави всё одно с дороги «вечной славы» вернут, а потом она вообще дракона попросит строго и примерно воспитать непутевого! Тарси морщился и покорно соглашался быть умницей, зло и беззвучно скалясь на насмешников, показывая самым наглым свой немалый кулак. На иные жесты – а у туннров их великое множество, ведь надо же с одного ноффера объяснить соседнему глубину его невежества – Тарсен не решался. Кажется, как и многие другие, он подозревал, что маленькая снавь разбирает невысказанное слишком подробно. И грязно ругаться при ней не желал. Даже когда арагни на достигнутом не успокоилась и громко велела всем остальным беречь замечательного вождя. Они хором пообещали. Мира довольно кивнула и убежала: времени мало, а ей еще надо приглядеть за прочими дорогими людьми. И не-людьми, само собой. Вэрри запыхавшаяся Мира застала уже возле Актама. Вороной был в своей боевой сбруе, айри проверял в последний раз оружие и доспех.

– Ничего с тобой не случится, – уверенно пообещала арагни. – Я точно знаю. Мы все, у кого дар, будем рядом и поможем. Я так вообще стану только тебя беречь. Но ты все равно – поосторожнее, ладно?

– Обязательно, – согласился айри. – При условии, что твой конопатый нос ни разу не покажется в зоне обстрела. Я могу быть в этом уверен?

– Конопатый? – Ужаснулась Мира.

– Ну, не особенно, – ворчливо усмехнулся айри, устраиваясь в седле. – Так, пара веснушек. Заяц, я не умею нормально воевать, когда по полю боя бегает безоружная маленькая девочка. Хватит воспитывать Тарсена, Игана и прочих. Мы с Медведем всем подобрали очень надежные доспехи, оружие проверили. Вспомни о себе, мы тоже переживаем. Ты же мой любимый солнечный лучик, так что имей совесть, сиди тихо!

– Ну, если любимый, – смущенно заулыбалась она. – Постараюсь. Да и не получится высовываться, я Норима отдала Яромилу на этот бой. Князю без коня нельзя, а мой Норри тоже хочет славы, глупенький. Так что я пешая теперь, в обозе, от Деяны ни на шаг.

– Успокоила, – вздохнул Вэрри. – Значит, и за ней присмотришь.

Мира серьезно кивнула. Актам уже разворачивался к лесу, не ожидая команды. И приплясывал, азартно пофыркивая и разминаясь. Айри усмехнулся. Вороному предстояло довольно долго ждать боя в засаде. Ох и не любил он этого, но терпеть умел. Будет стоять или лежать, где велено, ничем себя не выдавая. А пока красуется и искоса высматривает своих малолетних поклонниц, дочерей кузнеца. Вон обе за знакомым плетнем хоронятся. Им уж точно строго велели из дома не высовываться, но разве можно такое пропустить? Большой сегодня день для Брусничанки. Как никак, не деревенька это теперь, а настоящая княжеская военная ставка!

К утру люди были расставлены по местам, накормлены и еще раз подробно проверены на предмет знания своего места в плане боя, сигналов и связи с соседями. Звуки замолкли, все приготовились ждать. Лес вздохнул утренним ветерком, выдувая прочь напряженную тишину и заполняя ее живыми шорохами весны.

Вэрри сидел на бревне у тракта. В самой середине огромной светлой поляны, у берега мутного полноводного ручейка, пока тихого и сонного. Солнышко поднимется выше, согреет склоны и вода заворчит живее, наполнит поток и поднимет его уровень: сейчас три бревна, криво уложенные в потоке, еще видны. Скоро вода их накроет полностью.

Тарсен устроился рядом, довольно изучая тусклое лезвие своего топора. Отточено отменно, Медведь постарался.

– Слушай, ну не могу я поверить, что они купятся на столь глупый план, – недовольно буркнул он. – Это же наивно!

– Куда они денутся, – зевнул Вэрри. – Пока станут разбираться, неизбежно заполнят тот берег. Идут быстрым маршем, стараются не растягиваться. Нам только того и надо. Чем кучнее – тем точнее, как заявил наш развеселый адмирал.

– Мои бы не стали тупо ждать у переправы.

– Твои бы не пошли резать деревню. А эти шага без указания главаря не ступят. Поверь, я подобных насмотрелся. Он будет ждать и слушать. Ты уж постарайся излагать громко и неторопливо.

Тарсен усмехнулся и кивнул.

Солнышко грело луг, черня верхушки холмов и уговаривая первые травинки не стесняться и кучнее выбираться к свету. Зима ушла, воды вдоволь, теплом оно обеспечит. И трава росла, с неуловимым для грубого уха людей шорохом прошивая старую листву, скрипя в песочных кучах, шелестя упруго свернутыми верхушками жаждущих выпрямиться пик. Почки похрустывали: парясь в плотных зимних куртках, листья сердито ворочались, готовые сбросить ненужную более одежду. Ухо айри ловило много больше звуков, чем человеческое. И все они были жизнью. Он тяжело вздохнул. До чего люди нескладно устроены, ну неймется им убивать, в такой-то ясный и светлый день. Выйти из далекого лагеря на севере, двигаться тропой через пробуждающийся лес и ничего красивого и теплого не замечать. Всего-то и мыслей – о деньгах да о сытости. Еще о власти, возвышении и… он почти сердито обернулся к дальнему краю полянки погрозил пальцем невидимой отсюда Миратэйе. Взялась помогать, вот же упрямая! И учуяла демонов прежде айри, небывалое дело. Тарсен понял, кивнул и встал, придирчиво поправляя доспех и одергивая плащ. Бережно устроил топор возле бревна, достал массивный кожаный футляр.

Десятью минутами позже шум движения колонны придвинулся вплотную. Демоны Эйгара предполагали, что уже обнаружены, борои согласно замыслу дали для этого повод. И теперь черные очень спешили, передовой дозор вынырнул на поляну, опережая головного всадника основного строя лишь на пару десятков саженей. Три коня слаженно замерли, их седоки удивлено рассмотрели неожиданное зрелище, торопливо подав сигнал прочим. Как и ожидалось, лишь предупреждение, не остановку. Кто может испугаться двух, пусть и вооруженных, мужчин, устроившихся на пустой поляне у переправы? Если это и враг, то для страха слишком малочисленный. Но – непонятный. Сообщение пошло шелестом голосов вглубь леса, по тракту, к далекому пока Эйгару.

Черная змея конного строя выползала без остановки на опушку, не находила места и скоро стала изгибаться, перестраиваясь в новый порядок, более правильный на широком и просторном пространстве. Вэрри с интересом наблюдал, как конники умело и стремительно формируют коробки по две дюжины и снова раздаются в стороны, уступая тропу новым черным фигурам. Теперь ему казалось, что на северной стороне от ручья солнце приугасло. Слишком там копилось много черного и холодного зла, не имеющего ни малейшего отношения ни к весне, ни к жизни вообще. Он насчитал более сотни всадников прежде, чем на поляне появился их предводитель. На сей раз Эйгар мало напоминал завсегдатая балов. Его конь был привычной для демона вороной масти, да и одежда подстать. Всадники уже выстроили первую линию у ручья, приготовили луки и ждали всего лишь движения его руки, чтобы завершить земной путь беспечных чужаков единым прицельным залпом. Тарсен довольно хмыкнул. Любопытство свойственно всем, даже демонам. Рука их предводителя спокойно лежала на колене, не касаясь даже рукояти меча.

Туннр неспешно развязал ремни и открыл футляр. Вытряхнул из него свиток и развернул. Вторая сотня уже теснила первую, выстраивая свои коробки. Глупый план работал. Тарсен решительно растряхнул норовящий изогнуться кольцом свиток и взялся его зачитывать с подобающей случаю медленной и звучной торжественностью.

«Я, носящий ныне имя Вэрри, известный в землях Вендира также как граф Тоэль Уг, заявляю о своем полном и неоспоримом праве именоваться демоном Унгойю, Черным человеком, Карадосом и рядом иных прозваний, не имеющих распространения в данной местности. Указанное право заслужено мною в боях и не подлежит безнаказанному сомнению. Равно оно не дает основания прочим, кем бы они ни были, претендовать на перечисленные прозвания, использовать их или лежащие в их основании легенды. Не дает оно и права на измышления относительно моих родственных и прочих отношений, привязанностей или обычаев.

Поскольку вами, фальшивыми демонами, подло и злоумышленно опорочены обозначенные выше прозвания, а пуще того, искажены легенды и летописи о моих деяниях, я нахожу ваши действия оскорбительными и не имеющими оправдания или прощения.

Вышеизложенное дает мне основание требовать смертного поединка с измыслившим ложь князем Шорнахом, а ввиду трусливого отсутствия оного – с его наймитом, именуемым Эйгар. Судьбу прочих недостойных, осмелившихся вопреки своей убогой человеческой природе именоваться демонами, отдаю в руки законных князей Вендира. Но не ранее того времени, как сдохнет поправший мое имя пес Эйгар.»

Тишина показалась хрупкой и тонкой, как случайный майский ледок, когда погас последний звук низкого голоса туннра. Ее разбил смех Эйгара – иного никто и не ожидал. Рука покинула колено, пальцы графа Поленского лениво смахнули нелепого противника с тракта, отсылая ему в качестве ответа на вызов рой из полусотни оперенных смертей. Большая их часть неловко клюнула вниз и поразила ручей. Меньшая сгорела еще на взлете, сухо зазвенели порванные тетивы нескольких луков. Вэрри покачал головой – Мира сердится, и потому у нее получается все чересчур даже хорошо. При трех взрослых Говорящих с миром могла бы тихо сидеть в обозе. Но не сидит. Бережет его, как и обещала.

Эйгар подавился смехом и смолк. Обернулся, недовольно отметил, что его демоны уже не строятся, а толпятся на берегу, теряя порядок в тесноте, что передовые кони скользят по глинистому склону у самой воды. Тарсен тоже смотрел, но куда более радостно. В его землях не отсылали стрел в ответ на прямой личный вызов к бою, это несмываемый позор. Считай, стрелок объявил себя трусом. Туннр набрал побольше воздуха и громогласно об этом объявил. Ему всё больше нравилось стоять на берегу, так близко от врага и далеко от дворцовой политики. Что хочешь, то и говори, вот радость-то… Зря он, что ли, три недели учил наречие вендов?

Вэрри фыркнул и воровато оглянулся на орешник. Конечно, Мира уже довольно взрослый ребенок, но уж больно ловко подбирает слова этот глашатай, да и звучности в его голосе с избытком, привык шторм перекрывать! Вон как демонов пробрало, полезли-таки в воду.

Эйгар сердито оскалился. Он теперь полностью осознавал, что это не может быть ничем иным, как засадой. Что переправа на чужой берег без разведки – плохая идея. И что стрелы так уронить может лишь дар Говорящих, а это уже совсем плохо. Он снова стал делать то, чего от него ждали: ни выбора, ни времени на раздумья не осталось. Вернул на места рванувшихся через ручей – мстить языкастому обидчику, отослал дозоры в обход поляны, остановил колонну и попытался развернуть передовые сотни. Снова выпрямился в седле, глядя на пешего и довольно хрупкого на фоне туннра «демона».

– Хорошо, я убью тебя лично, коль речь дошла до обвинений в утрате чести, – пообещал он, надеясь выиграть время. – Вот только ручей пока мешает. Подождешь?

– Давно ждем, с ночи, – обнадежил Тарсен. – Бревна заранее уложены для тех, кому на тот свет пора. Тут иди, левее, будет не глубоко, ага, осторожно, сапоги не промочи. А то ненароком сдохнешь от простуды, нам на огорчение.

Эйгар снова оскалился. Он надеялся обнаружить переправу для конного, но ее, по всему видать, нет. Впрочем, пока не важно. Показательная казнь пары наглецов хороша для боевого духа его демонов. А в себе и своей Мести граф не сомневался.

Вэрри между тем обернулся к орешнику, без слов уговаривая Миру не вмешиваться. Они сами затеяли поединок, и должны быть честны при его проведении. То есть два воина и два клинка, никаких снавей! Арагни нехотя отступила, это было отчетливо заметно для драконьего сознания: мир стал проще и холоднее, эмоции демонов поугасли.

Айри не успел еще обернуться снова к ручью, когда Эйгар достиг берега, взбежал по склону, в одно длинное плавное движение извлек клинок и прочертил им вертикальную темную дугу, пересекающую фигуру еще довольно далекого противника низко, на излете, почти у пояса. Ни тебе приветствия, ни поклона, ни стандартного салюта оружием…

Луч впервые покинул ножны ради боя, а не тренировки. Блеснул светло, радуясь делу и праву упокоить зло, недостойное пребывания в яркой красоте дня. Месть разочарованно взвизгнула, споткнувшись и неловко скатившись острием в мокрый подтаявший наст. Эйгар зарычал. Тарсен уже удобно сидел верхом на бревне, перевернув пергамент. Он достал из дупла запасенное с вечера перо, тем окончательно потрясая демонов, и взялся торопливо записывать, не отрывая взгляда от поединка. Боевые заметки туннров – невнятная непосвященному сеть штрихов, позволяющая отследить рисунок боя. Вэрри сердито показал приятелю кулак: мало ему легенд, еще одна на глазах создается. Да как подробно-то, Великий дракон!

Месть, – Старый медведь не обманул, – оказалась его лучшим клинком. Она была стремительна и коварна. Она позволяла своему носителю двигаться быстрее его природной реакции, видеть всё куда лучше и реагировать почти заранее, разгадывая движение противника, едва оно родилось. Она резала воздух с легким шорохом, черная и опасная. Неуловимая. Эйгар упивался ее силой и своим умением. Он так привык побеждать, что и теперь почти видел поверженного врага. Еще несколько движений. Ни один меч не выдержит прямого удара Мести. Вот сейчас… Странный клинок, слишком легкий для серьезного боя, даже не заточенный по правилам севера с обеих сторон, куда более короткий, узкий и неподобающе тонкий, словно издевался над уверенностью Эйгара. Ловил вскользь, мягко поправлял, уводил, отклонял. А потом все же принял прямой удар озверевшего от нежданной заминки черного графа: лезвие в лезвие, и светлая легкая сабля уверенно зазвенела, а темный широкий росчерк Мести осыпался тусклым хрустом обломков.

Время упруго ударило по сознанию, не способному более воспринимать мир в прежнем темпе. А потом это снова стало возможно. Эйгар видел совершенно отчетливо, в мельчайших деталях, как заваливается набок темнеющий горизонт, как отворачивается солнце, не желая напоследок осветить дорогу. Пальцы судорожно искали хоть малый клок, хоть соломину, чтобы удержаться на краю вставшего дыбом мира. Но под ладонью оказалась лишь жидкая глинистая грязь, и сознание заскользило вниз, в темную безвозвратную пустоту.

Вэрри бережно вытер клинок и убрал в ножны. Тарсен не менее бережно припрятал исчерченный пометками пергамент в дупло крупного бревна, поднял топор и показал дальнему берегу, обещая более не браться за перо в ближайшее время. Но демоны на него почти не обратили внимания. Одни с ужасом рассматривали непобедимого Эйгара, лежащего на боку в рассеченном надвое вороненом панцире, а другие с еще большим ужасом взирали на белоснежного коня и его могучего седока. Норим добрался от орешника в несколько прыжков и теперь картинно замер, дожидаясь не способных так двигаться.

Три Орлана съехались у бревна, вежливо поклонились демону, у которого из собравшихся более никто не был готов оспаривать прав на перечисленные сегодня имена, затем Яромил обвел взглядом черный от курток и коней берег.

– Те, кто желает жить, могут сложить оружие и сесть там, у кромки леса, – указал он рукой. – Доживете остаток дней в Блозе, вам не привыкать. Я не буду сдавшихся казнить, поскольку хочу в обмен на их существование знать, как погибли замученные вами люди и где они захоронены. Не должно вендам лежать в земле без упокоения и присмотра родных. Прочим даю малое время подумать или помолиться, если вы еще в состоянии. Хотя это вряд ли…

Он усмехнулся жидкой поросли стрел, снова бессильно исколовших ручей и берег. Неспешно отстегнул от пояса рог и передал Всемилу. Пусть малыш командует. За ручьем нарастал шум. Одни кони месили грязь, пытаясь добраться до вражеского берега и хрипели, скользя по глине и уходя в ледяную воду по морды. Другие разворачивались и двигались на фланги, в обход поляны. Третьи нелепо топтались, зажатые в давке.

Рог коротко рявкнул.

То, что демоны считали частью холмов с жухлой старой травой, раскрылось дощатыми щитами, выпуская лучников. Они стояли теперь у самой воды в рост, почти насмешливо не прячась и без помех выбирая мишени. Сотня стрелков. После первого залпа все перешли к беглой стрельбе по готовности. С такого расстояния промахнуться и неумехе сложно, а в этом строю новичков не было.

Кони заржали испуганно, топча своих недавних седоков. Группа сидящих у кромки леса без оружия приметно увеличилась. От лощины докатилось эхо боя, обойти поляну попробовали и уже нарвались. Далеко на тракте с хрустом подались стволы и ахнули о землю, отрезая путь назад, на север.

Актам вылетел из леса, уверенно оттер Белку и подставил стремя для айри. Крутнулся на задних ногах, одним прыжком достиг кромки берега и взлетел над ручьем, на зависть всем косулям. Кому-то нужны мост или брод, но не ему! Кому-то надо место, чтобы приземлиться. Вороной врезался в массу конских тел и радостно завизжал, привычно обзывая всех уродившихся по недосмотру одной с ним масти – трусами и обещая догнать и растоптать. Ему хватило места. Перед настоящим – а уже никто не сомневался, отпираться бесполезно, – демоном поддельные расползались и разбегались без оглядки. На очищенную часть берега упали дощатые мостки.

Вэрри не видел, как миновали поток Орланы. Он лишь слышал стук копыт по дереву переправ и рык возмущенного Тарсена, требовавшего иметь совесть и оставить врагов ему на потеху. Айри резал и колол, Актам рвал зубами, давил, сбивая грудью в шипастой броне, бил копытами, толкал.

Длинный день. Страшный. Солнце отвернулось еще, когда сдох Эйгар, оставив бой людям. И они звенели оружием в пасмурной серости, крася землю, последние клоки снега, воду болота, жухлую прошлогоднюю траву в закатный багрянец. Когда пришел обычный природный закат, ему оказалось некуда добавить красного.

В тишине, повисшей над мертвым трактом, перекликались вороны. Самые обычные, не несущие криком вестей о новой армии демонов, – им надолго хватит и этой для большого пира. Вэрри одиноко сидел среди пустого поля на том же бревне, с которого начался этот день, такой мирный и теплый. Он придирчиво осматривал вычищенный клинок. Ни единой щербины, ни малейшей царапины. И в пасмурных сумерках на лезвии по-прежнему переливается ясный лучик.

– Идем, скоро будет дождь, – жалобно предложила Мира, устраиваясь рядом. – Мы уже позвали, чтобы это всё поскорее смыть.

– Иду, – устало кивнул айри. – Я следом, тебе не стоит тут быть, для снавей смерть тягостна. А я сегодня такого натворил, хоть правда в демоны записывайся. Жутко людей резать, солнышко. Даже очень плохих.

– Ты, – она вскочила и сжала кулачки, – глупый старый мягкотелый ящер! Да у тебя такой дар, снави обзавидоваться могут, а вот взялся, ноешь без повода! Нашел, кого жалеть и о ком плакать.

– Дар? – удивился Вэрри.

– Да, – она уселась снова и важно расправила юбку. – Ты умеешь отбирать у самой смерти тех, на кого она уже взглянула. Это невозможно, но ты делаешь. Как нас тогда, близ пустыни. И многих иных – сегодня. Я знаю, что говорю, могу показать людей, которые не должны были выжить, но дышат и ходят. Дай мне руку и идем домой. Тарси обещал обеспечить тебе место в бане. Идем, не сиди с таким унылым видом, все уже в Брусничанке. А здесь только охрана пленных и похоронная команда.

– Ладно, – разогнулся Вэрри, сбрасывая с плеч тяжелую ношу боя. – Только лучше мы на моем Актаме поедем, раз ты сегодня пешая.

Она покладисто кивнула.

Норим нашелся на полпути к деревне, вместе с Яромилом. Старший Орлан выглядел обеспокоенным – он искал Миру и дракона. Их, оказывается, хватились уже довольно давно. Спасибо Деяне, уверенно предложившей встречать на тракте. Светлое серебро шкуры Норима уже было отмыто и вычищено. Орлан сидел на коне без седла, которое тоже нуждалось в чистке, поверх теплой попонки. Его не донимали ужасы боя. Мира довольно ткнула айри острым локотком в живот – вот, поумнее тебя человек. Яромил был светел и радостен. Они почти не понесли потерь, демоны разбиты так основательно, что подземелья Блозя и заселять толком некому. О битве Шорнаху придется узнать не скоро, лазутчиков и гонцов переловили и продолжают высматривать охотники Тофея, взявшие под наблюдение тракт и леса близ него.

Теперь – отоспаться и скорым маршем идти в Канэмь, вызволять из почетного плена княгиню Ладу, а далее снова без отдыха – в родовой замок Орланов. Через два месяца назначена коронация Шорнаха, задолго до дня рождения Всемила, так сказали пленные. Еще известно, что с зимы все трое Орланов объявлены погибшими от рук демонов. Досрочная правда, по мнению этого мерзавца, – усмехнулся Яромил недобро.

Легенда шестая. Свиток боя

В страшное время, когда зависть и ложь правили северными вендами, а исконные князья попали в западню, помощи ждать оказалось не от кого. Соседи не ведали всего ужаса бед, да и сообщить им о страшном стало некому.

Черной одеждой прикрыв мрак своих гнилых душ, наемники и нечестивцы собрались в целую армию. И правил ими князь чужой земли, пожелавший стать королем, и в ненасытности своей захватить все земли, до каких сумеет дотянуться. А служил ему непобедимый воин, закоренелый во зле. И не нашлось коварству зла достойного отпора. Умные не имели силы, сильные – доброты и ясности сердца, добрые – мудрой речи для убеждения. Мрак сгустился над Вендиром.

Только хранитель рода Орланов, именуемый в их землях Уг, а еще – по глупости и злобности языков сплетников, которые бы и урезать не грех, – прозываемый демоном, не оставил землю на произвол зла. Он отспорил у смерти князей, призвал союзников из далеких земель, где правды оказалось поболее, чем у вендов, и отразил армию зла.

А первыми помощниками его были мы, туннры, и наш вождь Тарсен, имя которого сохранится в веках и будет жить в поколениях потомков нашего народа. Он вышел против армии зла рядом с Угом и был его глашатаем. Он защищал спину Уга и не давал отдыха своему боевому топору от восхода до заката. И он же сохранил для нас песнь о битве Уга с воином зла, клинок которого был черен и звался Месть. Сабля же Уга имела имя Солнцецвет.

Старейшины рода Крейн с берега Грозовых скал до сих пор хранят пергамент с записью памятного боя, где указан каждый удар и выпад черного и светлого меча. Но знание это опасно и велико, оно открывается лишь избранным – нашим правителям, чье сердце наполнено светом, а руки крепко держат топор. Правда земли Туннрёйз проста: нельзя быть одному добрым, другому сильным, а третьему мудрым. Вождь обязан объединять в себе все три начала.

Стократ славим имена тех, кто доказал свое право на венец князя. И потому – никогда мы не отдадим его детям славных из уважения к памяти их предков. Каждый должен сам строить свою жизнь и торить тропу своими заслугами, а не именем славного предка.

* * *

Янда, золотой город вендов, прекрасен в любой сезон. Как и положено по Правде Богов, место ему выбирали служители Богов. У слияния двух рек, на семи холмах, знаменующих благополучие и стабильность, обещающих процветание. Высочайший холм у полноводной реки венчал, конечно же, княжеский замок. С него началась столица Янда, он и встречает путников первым – приметным издали белым шпилем с длинным языком узкого флага. Полотнище укреплено к горизонтальному вешалу и сориентировано так, чтобы птица на знамени смотрела всегда на восход, встречая солнце. По флагу можно узнать о столице многое: если он белый с золотой каймой и красной птицей, – значит, князь дома. Если кайма красная, за земли в ответе его наместник. А уж когда флага нет, дело плохо: смерть подстерегла Орлана. Впрочем, и при живом князе флаг снимают единожды: за неделю до дня водружения венца на его чело.

Путники, выбравшиеся из леса в мягком предзакатном свете щедрого апрельского солнышка, на шпиль даже не глянули. Они и так знали – флага нет, князь еще не принял венец. И уже не примет, для Шорнаха лучшим вендским ювелирам заказана корона.

Через пять дней по слову наместника многое изменится. Исчезнет огромное княжество Вендир – уйдут в прошлое и название Синегорье, и имя Канэмь. Единую землю возьмет под свою руку король и даст ей иное прозвание. По углам шептались: наместник желает свое имя дать королевству, а это нечестиво и против завета Богов! Но говорливым быстро укорачивали язык, и порой – в самом прямом смысле и даже вместе с головой… Порочить одолевшего демонов владыку нельзя, так гласит указ. Да и выбора нет, вздыхали совсем тихо сплетники, расходясь по домам и поплотнее задвигая засовы. Флаг исчез со шпиля еще в зиму. Гонец прискакал с юга и привез страшную весть: оба князя из рода Орланов – Стояр Канэмский и наследник трона Вендира Всемил – погибли. Они, как объявлено глашатаями на всех площадях, с малым войском вышли в болота близ Блозя воевать демонов и попали в засаду. Позже по Янде провели серого скакуна Стояра под посеченным седлом, в рваной попоне. Пронесли его сломанный меч. Горожане плакали и верили: нет выхода в страшной беде, без Орланов и Вендиру конец, иного не дано.

К весне Шорнах собрал новое войско и отослал в болота, мстить за князей. Провожали чуть ли не всем городом. Удивлялись, что воины из чужих мест, что кони их черны все до единого, а числом армия невелика, – не более двух тысяч. Но и радовались тоже. Первый раз венды приняли без оговорок волю нового наместника. Нельзя оставить страшное зло без отмщения. По базару загуляли новые сплетни. Говорили, что демоны-то пришли с юга и потому темны ликом. Что живут они за перевалом, оттого и не видно более знакомых купцов-южан, перебили их до единого в степи. Еще толковали, что новый-то король не так уж плох: сперва малой силой за Орланов отомстит и разведает, что и как, а там и за перевал пойдет, силу накопив, – врага в его логове искоренять. Это дело правое и честное.

Вот только сперва надо короновать Шорнаха.

Для того в столицу по мокрой распутице ранней весны и теперь еще, в благодатной апрельской зелени, собиралась знать. Кто-то нехотя, иные с проснувшимся любопытством или даже с надеждой выслужиться при новом дворе. Так или иначе – и для них выбора нет, прежняя династия погибла. Даже малолетний наследник Канэми исчез невесть где. Потому с запада, так объявили уже давно, прибудет сама вдова Стояра, чтобы передать земли Канэми новому королю. Потеряв семью, она не видела более в жизни смысла и желала удалиться в тихий уединенный замок, так говорили. А пока Ладу ждали в Янде. Не одну, это стало известно недавно. С ней шли на поклон к новому королю прознавшие о бедах севера послы Амита и дальних неведомых земель. Вот сколь повсеместно, оказывается, наслышаны про демонов и желают объединить усилия в борьбе с небывалым злом.

«Борцы со злом» и ехали теперь по западному тракту, с любопытством изучая незнакомые земли впереди и окутанный вечерней шалью тумана город. Он и правда казался в это время золотым. Белый замок сиял над господствующим холмом. Узорчатый расписной каменный город праздничным пряником блестел за высокими стенами старого города, крыши лоснились поздним светом, цветные стекла играли лучами, стены каменного града переливались теплыми оттенками. Деревянные слободки с прихотливой резьбой конька, ставен и скатов крыш спускались от стен к самой реке, разбегаясь вдоль дорог далеко, кое-где достигая леса.

Западный тракт предлагал незнакомому путнику трудный выбор из десятка дорожек – к северным небогатым, но добротным даже на вид, постоялым дворам купцов, к обширному подворью у слияния с южным торговым путем, или мимо, вдоль стен к воротам. Ближним, именуемым Луговой гай, соседним севернее – их звали Лесным заслоном, или южнее – эти прозывались Птичьей башней, Поречными вратами…

Для выехавших из леса первыми выбор оказался непосильным. Кормчий осмотрелся, задумался на миг и рявкнул: «Спустить паруса!» Апельсиновый Шлюп прижал уши и испуганно осел на круп. Он так и не привык к голосу адмирала. Тарсен подобрал повод покороче и успокоил несчастное животное очередным сухариком. Тем временем к Игану присоединились четверо южан «из драгоценной и святой Юктассы». Все одеты по сезону в костюмы далекой родины: просторные шаровары тонкой верблюжьей шерсти, сапоги красной кожи с незнакомой вышивкой, шелковые рубашки. Поверх того – куда более практичные в вендирский капризный апрель меховые шубы, выглядящие на чужаках удручающе нелепо. На головах – отрезы златотканого юктасского шелка: по незнакомому здесь обычаю намотаны в много слоев, а свободный край полотна прикрывает лицо, оставляя открытыми лишь глаза.

– Вообще-то я вспомнил, – решил «обрадовать» юктассцев скучающий Вэрри, поправляя свою чалму и откидывая с лица ткань. – Закрывают лицо во время песчаной бури. А полностью, как вы, вместе со лбом, да еще таким плотным шелком – это вариант для замужних женщин.

– Так я и знал, – фыркнул Яромил. – Вспомнил он то, чего не забывал! Сперва объявил нас троих немыми телохранителями своей посольской милости. А теперь выясняется новая пакость. Где, кстати, маленькая хулиганка Мира? У нее вредности, поди, набрался! Чего стоит одно умывание луковой шелухой для смуглости, я уже зверею от ее предусмотрительности!

– Вот и зверей – но молча, телохранители посла всегда немы, им усекают языки во избежание разглашения тайн, – назидательно пояснил айри. – А других вариантов не было: не могу ведь я числить вас женами, например. Всемил еще туда-сюда, а ты совсем не годишься в южные красавицы с такими плечищами. Про среднего я молчу – какому послу нужен «такой неверный жена»? Да и телохранитель, знаешь ли… он от безутешной вдовы не отходит, а посла могут воровать любые злодеи. Кстати, ей уже давно пора начинать плакать, а вам привыкать нерушимо молчать и смотреть под ноги, сделав щель в шелке поуже.

Яромил послушно поправил чалму и замычал невнятно, довольно ловко изображая немоту. С тех пор, как Арифа и Диля остались за толстыми и надежными стенами родового замка Лады, князь стал весел и беспечен. Еще бы – что может угрожать его родным там, под охраной подошедших с запада полутора тысяч моряков Игана, ожидавших по весне, как и было условлено, приказа кормчего у границы Амита. Демонов в Канэми, на первый взгляд, не нашлось, но Грай и Полень остались там и обещали проверить всё досконально. Конт – личная гвардия князя Канэми, пять сотен потрясенных его возвращением и совершенно счастливых бойцов, тоже готова была постараться. Пока же они перекрыли дороги на Вендир позади «посольства», тормозя распространение слухов и затрудняя работу доносчиков Шорнаха, в существовании которых никто не сомневался. Как и в том, что до Янды этим людишкам не добраться в опасный для коротких планов Игана и Яромила срок.

Стояр осадил коня у передовой группы, сердито поправляя «намордник», как ядовито-сочувственно прозвали свободный край чалмы туннры. Уверенно указал на Птичью башню: вдова князя должна въезжать в город там, ее будут ждать и проводят до канэмского дворца, просторного двухэтажного каменного строения в самой богатой части белого города. Одна ночевка – и их наверняка примет нетерпеливый Шорнах, давно мечтающий о сладком пироге под названием Канэмь.

Посольский поезд тронулся по указанной дороге после новой громогласной команды кормчего. Колонна из Канэми вышла совсем небольшая, так и быстрее, и подозрений никаких. Возглавляли поход уже описанные «послы Юктассы», наскоро одетые портными в Канэми соответственно советам Вэрри. Он достаточно точно воспроизвел по памяти костюмы безмерно далекой страны. Правда, крой относился ко времени его последнего визита туда лет сорок назад, но прочие в Юктассе вовсе никогда не бывали, так что беспокоиться нет причин. Кривые сабли – самые настоящие – нашлись в коллекции оружия Стояра, шелк достали из запасов княгини. Рядом с южанами ехал Иган с тремя десятками личной охраны, следом обычно туннры Тарсена в таком же числе. Далее конники Амита, неделю назад избравшие под общий хохот старшего воина отряда «полномочным послом его светлости князя к наместнику Вендира». Ничего незаконного в таком выборе не углядел даже придирчивый к мелочам при построении планов Иган. Если Шорнах не имеет права зваться наместником, то к чему церемониться, отсылая к нему настоящее посольство? Вэрри за один вечер соорудил великолепного качества верительные грамоты с печатями, лучше подлинных, и для амитцев, и для юктассцев. Шрифт впечатлил даже Ладу. (А за право сохранить сафьяновый чехол с тиснением и росписью Тарсен наспех подрался с Яромилом, разгромив комнату. Обоих выгнали во двор и обозвали «дикими кабанами», но они не расстроились.)

По обочине, иногда отставая от «посольства», иногда перегоняя его, ехали Деяна и Мира, усердно «скорбящие» рядом с княгиней Ладой и не менее тщательно охраняющие ее и присматривающие за общим покоем на тракте. Две снави – хорошее основание надеяться, что незамеченными к «посольству» не приблизятся даже самые опытные лазутчики. Впрочем, демоны сняли охрану-конвой с покоев княгини, едва Канэми достигло фальшивое известие о гибели Стояра. «Вдова» уже ничего не могла изменить в игре Шорнаха, да и подкосила ее страшная весть. Когда муж вернулся совершенно живой и здоровый, женщина долго не решалась поверить в такую удачу, не отпускала его и на шаг от себя. Вот и теперь догнала и пристроилась рядом, не в силах соблюдать оговоренный заранее порядок движения. Снави тоже не замедлили присоединиться к группе, оттирая княгиню от «юктасского телохранителя» и усердно уговаривая не забывать о трауре. Город ближе с каждым шагом, дорога уже далеко не пустынна, а она продолжает так некстати улыбаться!

Лада кивала, извинялась и снова смотрела на своего князя. Деяна сердито фыркнула и, не желая по пустякам использовать дар, достала из седельной сумки злющий крупный лук. Завернула в платок и протянула «вдове», глаза которой пятью минутами позже увлажнились и достигли должной степени красноты.

Вэрри вздохнул: Лой’ти обязательно бы высунул свою милую мордочку и поинтересовался, почему кто-то плачет. Но малыш ушел с Ронгом. Хранитель спешил на Индуз, к жене, ей ведь вот-вот рожать! И братья-упчочи дружно согласились с его маршрутом. Значит, пора. Две недели назад айри простился с Ронгом. Оба знали наверняка, что на Архипелаге едва ли встретятся. Хранитель собирался домой по осени, а Вэрри пока не думал о дороге на Индуз. Лой на прощанье грустно погладил друга по голове и решительно оставил Актаму весь скудный запас фиников: пять штук, сильно помятые и надкушенные неоднократно. Себе взял мешочек с косточками. Ронг обещал высадить их на южном склоне теплой нижней долины, устроив заслон от ветра. Он надеялся на успешное укоренение: в конце концов, по ту сторону океана у Лоя есть друг. И не кто-нибудь, а настоящий Говорящий с миром. Неужели Ками не устроит для малыша небольшой садик со свежими финиками?

Княгиня всхлипнула совсем уже натурально-трагически и оглушительно высморкалась. Мира довольно захихикала и отобрала у несчастной луковицу.

Вэрри снова глянул вперед, на высокий шпиль розовеющей в закатных лучах башни. Вечером флаг Орланов особенно красив. И он обязательно будет на своем месте, ждать уже недолго. Кони ступили на кромку удлиняющихся теней последних великанов оставленного за спиной леса. Шкура Актама в полную силу засияла багряными переливами, белизна Норима наполнилась тонами перламутра. Вот уже и выкованная из закатной меди дорога легла под их копыта, звонкая и не пыльная. Камнем в Янде замощены все улочки до самых предместий. Впереди, не далее полуверсты, уже отчетливо различим первый постоялый двор. У коновязи пяток лошадей местной породы, не из худших. А вот и постояльцы с хозяевами вперемешку: высыпали на обочину и смотрят, щурясь против низкого солнца и прикрывая ладонью-козырьком глаза от прямых лучей. Теперь что ни день – вдоль дорог собираются на посиделки. Когда еще можно углядеть столько знатных и красивых господ, как не перед коронацией?

Ладу узнали, виновато помялись и отошли к крыльцу. Княгиню уважали и кланялись ей с искренним сочувствием, было заметно. Бедняжка притворяться не умела и глубже нырнула в свой мокрый луковый платок. Поезд пропустили молча, с интересом рассмотрев четырех диковинных юктассцев. Айри слышал – их обсуждали еще долго. Уже прошли туннры и амитцы, а глупый вид южан в шубах поверх шелковых рубах еще не исчерпал привлекательности для шуток.

Ворота каменного города нависли над головами уже в густых сумерках. Их ждали, холодно-вежливо поклонившись княгине и с неприятным удивлением рассмотрев ее нежданно большое и серьезно вооруженное сопровождение. Типичные демоны, кивнул Вэрри, отвечая на короткий взгляд Яромила: глаза ледяные, лица казенные, оружие знакомого типа. Умница Лада справилась с собой, и не терпящим возражений голосом, чуть охрипшим от слез, приказала готовить комнаты для гостей во дворце. Велела доложить наместнику о прибывших послах и испросить разрешения завтра же представить верительные грамоты. Добавила: эти люди помогут отомстить за ее мужа, она не потерпит задержек в таком важном деле.

Демоны снова поклонились и ускакали вперед, доносить и исполнять.

Стояр тоскливо проводил их взглядом. Сегодня, как ни печально, ему предстоит исправно охранять «посла», а не «вдову».

Мира пустила Норима по самому краю мостовой, с интересом ощупывая камни домов и оград, узорные барельефы. Деяна негромко рассказывала ей про северный мрамор, его сорта и обработку. Про традиции орнамента и героев былин вендов. Вэрри ехал, запахнув полы своей жаркой собольей шубы, и сердился не меньше, чем лишенный права быть рядом с женой Стояр. Не так надо рассказывать, она ведь не видит, ну разве не понятно! Не будь он послом, незнакомым с наречием вендов, сам бы малышке город показал. Он задумался. Сначала бы на рассвете отвел ее на ту башню, самую высокую, чтобы встретила восход. И ощутила ветер, обтекающий бока холмов, трогающий флюгеры, метущий легкую пыль по пустым мостовым. Потом надо сказать про Богов этой земли, про холмы, реки и замок…

Деяна замолчала и глянула на айри. Ну трудно с ними, с одаренными, почуяла его мысли. Усмехнулась: покажешь еще, при новых-старых князьях. А пока – извини, рассказываю, как умею.

Их поселили в ближнем к дворцу Шорнаха крыле. За ужином, коротким и поданным наспех, гонец передал Ладе ответ наместника. Послов завтра ждут. Будет большой прием знати, присутствие столь важных персон, готовых признать нового короля, весьма кстати, Шорнах признателен ей за то, что не задержала их в Канэми. Всех даже допустят на траурный ужин, где будут лишь древнейшие фамилии вендов, там в последний раз вспомнят прежних князей и вынесут из тронного зала старые гербы и прочие регалии.

Вэрри буквально ощутил, как хищно улыбается Яромил под своим плотным шелковым покрывалом. Вынесут, как же! Обязательно. Он еще в Канэми говорил: кое-кого из замка Орланов точно вынесут. По всем правилам, ногами вперед. И ждать уже недолго.

Знать пришла в полный восторг от юктассцев.

Посол владел десятком полузнакомых наречий, сносно объяснялся на языке брусов, живущих близ Тучегона. Он разбирался в оружии, имел свой интерес в торговле самоцветами. Да и происходил, судя по всему, из приличного рода. Немногие могут себе позволить отменно вышколенных телохранителей с оружием, осыпанным тигарскими рубинами, не имеющими цены. А зачтенная на родном языке Юктассы, более похожем на церемонное тягучее пение, грамота вовсе растопила лед недоверия, повторенная торжественно на языке степных брусов, знакомом многим.

Шорнах выслушал гордо и величаво, глаза его светились торжеством. Его сказка про демонов теперь достовернее правды, она уже сама, без помощи черных ночных наемников, собирает союзников и ширит славу короля! Он смутно представлял, зачем ему в ближайшее время могут потребоваться высланные загадочным Амиром, правителем Юктассы, боевые верблюды во внушающем уважение к далеким землям количестве пяти сотен, но счел подарок достойным внимания. Тем более прибудут они, согласно заверенному диковинной многоцветной печатью тонкой работы шелковому, с золотой нитью, письму означенного сиятельного и солнцеподобного Амира, к середине лета. А их воинскому начальнику, эшти Рагрою, велено во всем слушать достойного и сиятельного правителя севера, славного укротителя злых бесов потустороннего черного мира. В неспокойном после гибели Орланов Вендире иметь гарнизон послушных чужаков – это замечательно. А как греет тщеславие помощь туннров и их морских соседей, уверенно обещанная Вендиру незнакомым грозным кормчим и племянником князя Туннрёйз, чья личность не вызывает сомнений. Вон, негодяй, вывернувшийся из западни демонов, – Барза Канэмский, как скривился! Узнал, у них с туннром уже два года немирье по неким личным причинам. Кажется, этот самый Тарсен Нид Крейн то ли кого-то избил из послов Канэми в Амите, то ли самого старого Барзу с лестницы спустил… Темное дело, надо бы соглядаев выслать разузнать поподробнее. А пока – помощь кстати, счастливо улыбался Шорнах, почти не глядя на послов и уже выстраивая новый план. Пора выловить и показать городу настоящих злокозненных демонов и их гнусных подсылов. Эйгар исчерпал свою полезность, пора бешеного выскочку исключать из игры. И теперь это можно попытаться сделать чужими руками. Или сдохнет, или соседей перепугает еще основательнее, к полному союзу склоняя.

Шорнах лично проводил гостей в тронный зал на ужин и, оттеснив родовую знать, указал чужакам почетные места за столом. Тем прилюдно, с плохо скрываемой радостью, мстительно унизил семьи Бровов и Ведомов, отодвинув их подальше от трона, на места за нижним столом. Пусть привыкают: не слишком охотно клонят головы перед наместником, глядят зверовато и неприветливо, смутные речи ведут, так и милости короля будут навсегда и безвозвратно лишены.

Двери зала сошлись, оставляя в покоях лишь избранных. Длинные столы заполнились в подобающем случаю молчании. Только княгиня Лада всё всхлипывала в свой необъятный платок, опираясь о стену в стороне от столов, у окна. Шорнах сердито следил за ней, взглядом требуя взять себя в руки и начать церемонию. Вдова должна сказать первое слово или хотя бы жестом изъявить согласие на вынос герба и регалий. А от этой канэмской дурищи сейчас, видимо, ничего путного не дождешься.

Кэбир, невозмутимый посол юктассцев, все более приятный Шорнаху, понятливо улыбнулся уголками губ, презрительно отмечая чисто женскую слабость вдовы князя Канэми. Почти неприметно шевельнул плечом. Стоящий за его спиной в почтительном полупоклоне телохранитель согнулся еще ниже и направился к княгине. Кэбир же мягко, шелестящим тихим голосом, поинтересовался: что за доспех повешен на чучело там, возле трона? Уж слишком тяжел, да и отдельные латные накладки соединены нерушимо, не выглядят подвижными. Наместник охотно пояснил: его должен был разрубить мечом младший княжич, доказывая свое наследное право на трон. Теперь обычай отжил свое, увы, ведь происками демонов ночи род Орланов иссяк, а меч утрачен… Кэбир склонил голову, прикрыв лицо ладонями и тем отмечая по обычаю своего народа скорбь. Лукаво усмехнулся, опустив руки: а что скажет вендская Правда, если иной воин разрубит доспех? Наместник позволил себе ответную улыбку. Без нужного меча подобное немыслимо, пояснил он: сталь действительно слишком толстая и массивная. Закаленная, лучшим кузнецам города заказ был дан. Сидящий в стороне хмурый князь Харим из рода Ведомов пробасил внушительно: смысл обычая и состоял в поиске чуда, кто разрубит, за тем правда Богов. Ему ли не знать, наставнику погибшего Всемила. Мальчика, которого он растил как родного сына и оплакивает по сей день. И куда более жестко и решительно добавил, что ему неприятен и непонятен отказ наместника испытать свой меч в деле. Пока в Вендире жив закон Орланов, не может быть иного честного пути признания прав на венец, тем более за чужаком из ничтожного Синегорья.

«Посол» улыбнулся презрительно наглым речам сидящего столь далеко от трона пожилого венда. И предложил для пробы дать право старшему из своих телохранителей проверить судьбу и доспех.

– Я даю согласие, – неожиданно твердо сообщила Лада. – Решение в указанном деле за мной, наместник. И право Орланов истолковано достойным князем Ведомом из Огиры верно.

Шорнах нехотя кивнул.

В конце концов, что это меняет? В пустом-то зале на этом доспехе пробовали разные клинки, и даже добытые по осени из кузни самого Медведя. Без малейшего толка!

Воин, тяжелый и до странности подобный в своем нелепом одеянии юга упомянутому зверю заворочался, осматривая зал и выбирая хоть какое оружие подстать руке. Углядел секиру, уверенно прошел, снял ее со стены под заинтересованный и даже испуганный шепот. Подбросил, вроде бы играючи, поймал, тем превратив шорох голосов в нестройный выдох «о-ох». Довольно кивнул – хороша, годится.

Шорнах плотнее уселся на ставшем неудобным троне, толкающем в плечи слишком прямой спинкой, словно приглашая покинуть чужое место, не по праву занятое. Устроил руки на широких резных подлокотниках, оплетая пальцами шеи деревянных птиц, будто стараясь их придушить… Он следил за цепкой походкой огромного чужака с растущим беспокойством. Когда массивная сталь невесомо взлетела, приметно побледнел и даже прикрыл глаза на миг. Почудится же такое! Вниз секира пошла, с гудением разрывая воздух. В рассказах о Милооке описан «голос большого лезвия», но своими ушами его из сидящих никто не слышал, кроме стариков, вроде буркнувшего своим отнюдь не иссякшим с возрастом басом «Любо!» Дарена Брова. Шорнах вжал голову в плечи, не веря тому, что уже знал наверняка.

Скорлупа доспеха и не хрустнула толком, издав настоящий звук лишь в падении, когда две, на взгляд совершенно равные, половинки с гладкими срезами сокрушительно зазвенели-загудели по мрамору пола. В тишине зала их движение пристально и почти недоуменно рассматривали все, не понимая, что теперь делать с невозможным. Когда последний отзвук погас, тот же неугомонный Ведом уверенно припечатал ладонью стол. Он ничуть не растерялся.

– Вот у нас и появился князь, – сообщил он остальным очевидное для себя. – Уж всяко получше этого охальника синегадского будет. Да и хватит ему в наместниках ходить, над нами куражиться! Располовинил начисто, не хуже Топорщика нашего памятного. А при том-то князе заговоры быстро пресекались.

Шорнах удивленно поднял взгляд к галереям, где замерли лучники, не подумавшие даже наказать наглеца за прямое оскорбление его, наместника. Вопреки заранее условленному с охраной и уже дважды повторенному жесту! Попытался что-то сказать, но не успел. Пока все следили за панцирем, разрубивший его воин добрался до занятого наместником трона. Секира взлетела, снова загудела сердито и низко.

– Совести у тебя нет, – возмутился «посол», демонстрируя знание языка вендов не способной оценить этот факт знати, замершей статуями. – Во-первых, кресло испортил, а ему две сотни лет. Во-вторых, и главных, я собирался его зарубить еще на болоте. С вами, медведями, одна морока. Чуть отвернешься и не знаешь, чего ждать… точнее знаешь, и наверняка!

– А что, по-твоему, два раза «траурный ужин» собирать? – усмехнулся Яромил, с немалым удовольствием избавляясь от «намордника» и заодно – чалмы. С лязгом опустил секиру на стол, разметав посуду, осмотрел не способный еще вздохнуть зал. – Извини, дядька Харим, в кои веки ты из логова своего в столицу выполз и на заговор сподобился, а по моей поспешности не пригодилось задуманное. Бердичи, небось, тоже в деле? Я еще как сюда шел, отметил: не худший народ возле тронного зала прогуливается.

– Ага, – почти бессознательно кивнул пожилой Ведом, щурясь и недоуменно рассматривая ожившего князя. Прокашлялся, задумался, снял с головы соболью шапку, надетую ради сугубого неуважения к наместнику. – За дверьми сразу и стоят они, значит… Тьфу на тебя, все мысли в голове дыбом! Что я говорю-то? Ага… с полсотни там верных людей. – Он нащупал хоть одну не успевшую растаять в мутном недоумении мысль и взялся перечислять: – Бердичи все, десять душ, шибко злые и с немалой подмогой охрану у ворот вразумляют. Быковичи тоже здесь, и Снежские, и иные. Не люб нам этот, чтоб ему, король… был.

– Вот и займись, – Стояр наконец усадил свою Ладу, которую прежде усердно прикрывал собственной широкой спиной от лучников, размотал чалму и бросил Ведому. – Тонковат флаг, а пока и этот сойдет. До чего дошел – птичье гнездо на голове второй день таскаю.

– Эк ваши светлости в навьем мире подкоптились, аж бронзовые. – Оттаял, зашевелился и довольно откинулся в кресле сосед Ведома. – Что, князей через речку Смороду в обратный путь отпускают, коль дела не закончены? Всем скопом, что особенно приятно!

– Меня Миратэйя с полдороги вернула, она снавь, и навек наш род перед ней в долгу, – уважительно кивнул Яромил на маленького «писаря» юктасского «посольства». – Теперь вот тоже увязалась, непоседливая, чтоб от стрел беды не вышло. Она их умеет уговаривать безвредно осыпаться осенней листвой. А до навьего царства, добрый Барза, я не добрался, у моста на тот свет, что из Блозя начинается, этот гнилец дохлый три года в подвалах продержал, потешаясь. В лето собирался «демоном» объявить и пожечь тут, в Янде, принародно. Ваши, выходит, лучники на галерее, вон как их приморозило, и без снави стрелы из рук роняют!

Барза солидно кивнул, сосед довольно повторил его движение. Недоверчиво сощурился, потом позволил себе улыбку, рассмотрев, наконец, младшего князя. Поклонился всем троим, подобрался к старшему и довольно неуважительно пихнул его кулаком в бок. Засопел, то ли радуясь, то ли слезу прогоняя, разговорился. Он и Яромила хоронил, зверем выл, а уж как про младшенького узнал, недоучку своего обожаемого… Ведь мальцу еще и за меч браться рано, вон, щупленький, мамкина порода, а она, добрая душа, столь рано ушла, деточку осиротила. Небось, кашлял в зиму?

Всемил виновато потупился и взялся привычно оправдываться: нет, здоров, и вырос, и с клинком его братья до седьмого пота загоняли, и вообще с него теперь спрос малый, пусть брат княжит.

Зал постепенно наполнился шумом, многие вставали и подходили ближе, чтоб наверняка рассмотреть невозможное чудо – трех совершенно живых Орланов. Харим обнял младшего, принялся поворачивать из стороны в сторону бесцеремонно, проверяя, вырос ли, и насколько здоров. Голос старого князя земель восточной Огиры обрел знакомую звучность, мысли улеглись в привычный порядок и речь стала деловой, уверенной. Оказывается, заговор и впрямь созрел. По словам Ведома, всерьез дело началось осенью. В терем Барзов, одного из старейших родов Канэми, ворвались ночью демоны. Их, небывалый случай, – повязали. Воду, как обычно, отравили зельем, тормозящим движение и реакцию. Но, как с усмешкой отметил заинтересованно поглядывая на Барзу Тарсен, у «старого упрямца» на пирах пили что угодно, только не воду. Тот скривился, кивнул, усмехнулся, потирая локоть. Добавил: в зиму пошли разговоры – тихие и очень деловые. К весне дозрело и решение. Лучше запропавший в Амите малолетний князь, сын Стояра, чем виновник прихода демонов. А если и сына Стояра в живых нет, то Шорнаху тем более на этом свете делать нечего.

Яромил кивнул согласно. Спросил, целы ли его туры, – личная гвардия. А как же, – почти удивился градоправитель, седой Кутепа. Как Шорнах их разогнал, в городскую стражу отдельным отрядом приняты. И теперь стоят наготове, во дворе, сигнала ждут.

– Зови, – довольно кивнул Яромил. – А я пока с «трауром» закончу. Двое за этим столом осталось демонов. Ты, попущением Богов к роду Храбров причисленный. Сам ведь ходил Собольков резать, мне с другого берега Смороды их старший докричался и рассказал. И второй демон – сосед твой за столом, на замок Стояра нападение устроивший и ворота черным татям открывший.

Секира проскребла стол, возвращаясь в руки князя. Парой минут позднее знакомый до оторопи голос рявкнул на весь замок, подзывая стражу и пугая теснящихся у дверей тронного зала людей. Они ожидали от своего заговора чего угодно, но никак не этого! Широкие массивные двери затрещали, с трудом впуская всех желающих убедиться в том, что голос им не почудился. Яромил уже вытирал секиру, бережно удаляя грозящую ржавчиной кровь. Глянул одобрительно на своих туров, разметавших от избытка усердия толпу, как ворох листвы, и теперь стоящих совсем рядом, в ожидании приказа. Эти ни в чем не сомневались. Разве что в его гибели, судя по хищной радости на лицах.

Князь велел вынести и сжечь «падаль» и поднять ворота. Большая часть выживших демонов в замке, уверенно сообщил он, и до зари их следует определить на поселение в камеры с надежными засовами или отослать в навий мир. А потом настанет очередь чистить белый город.

Утром люд Янды проснулся и изумленно обнаружил над замком знакомый флаг с золотой каймой и красной птицей. Еще две седмицы туры князя обходили дома и постоялые дворы, разыскивая шпионов сгинувшего наместника. А расправившие плечи венды уже привычно чесали языками – ведь теперь сплетни снова безопасны.

Подначивали друг друга – кто крепче проспал ночную «коронацию».

Говорили о скором прибытии торгового каравана с запада. О том, что называемый кормчим гость князей человек толковый и обходительный, с понятием. Заказал непомерно большую партию курток демонского кроя для своих морских людей, оценив их удобство. И что теперь из-за эдаких деньжищ Кутепа выдрал бороду старику Соболю, пережившему пожар в тереме и гибель половины рода, но не утратившему хватки. Борода пострадала, а кусок заказа так и остался в руках. А к тому, добавляли в золотом ряду, интересно, что люди далекого моря богаты диковинными синими самоцветами, и цена на камни непомерная, но они того стоят. Вон, княгиня Арифа прибыла с охраной и при синих серьгах дивной красоты, ей очень идет. Надо закупать, не иначе, пойдет на камни большой спрос у девиц завистливых.

Про туннров не шептались, о них говорили громко. Эти шутки понимали и были настрого предупреждены Тарсеном: ничего и никого не ломать. Вот и выходит, в целом люди они, по мнению жителей Янды, приятные, но вождь уж слишком буйный: вчера опять шалил с ближними и по бревнышку раскидали гостевой терем Барзов. Вроде бы хотел с дочерью старого князя погулять в садике и не был допущен, а теперь куда они денутся, если и двери не стало, которой перед носом наглеца можно хлопнуть?

Хихикали и звали соседей смотреть, как Залесские чуть не всем родом две ночи на коленях стояли у дворца канэмского князя, лбами прошибая мостовую, и слезно просили прощения за свои прошлые грехи у доброй графини Деяны, снави, изгнанной некогда из родового замка. А поставил их туда трудиться сам Яромил, с которым и прежде спорить решались не часто, а теперь он вовсе заматерел и на прадеда делается угрожающе похож. И многим это нравится: синегорцы, подражая Залесским, набили себе здоровенные шишки, уговаривая Орланов не держать зла и не выделять их земли из Вендира, вместе спокойнее, а Всемил им особенно люб.

Еще тихо передавали невнятный слух: есть-таки один демон не из худших, старинный Орланов покровитель. Его узнал седой Бердич с первого взгляда, еще при Милооке замечал неоднократно. И жизнь побитым на болотище Орланам явно не без помощи волшбы возвращена, да разве ж это плохо?

Вэрри сплетен не слушал. Он с полным усердием показал Мире город. Ее тоже узнавали и баловали, опасливо щурясь на демона, не такого уж и страшного на вид. Про маленькую арагни сплетен не сложилось. Солнышко – оно и есть солнышко, всем светит и тепло дарит. Ей радовались, угощали любимым детьми вендов медом в сотах, яблочными пирожками и пряниками. Задаривали бусами, узорными платками, лентами. Мира смущалась, зато догадливый Норим деловито подставлял бок с открытым заседельным коробом: пригодится.

Времени оказалось маловато, Иган назначил дату выхода в путь, домой, – на десятый день от памятного вечера разрубания доспеха. Накануне отъезда состоялся небольшой ужин для заговорщиков и союзников Орланов. Яромил усердно измысливал способы угодить гостям и хоть как-то, пусть неполно и в спешке, их отблагодарить. Иган обрел полнейшее счастье, получив договор на поставку пеньки, которую прежде втридорога перепродавали через Карн. Не меньше его осчастливил пошив морских непродуваемых курток и обещание ряда иных товаров, о которых не раз говорила Захра, упоминая Вендир. Тарсен, к общему изумлению, на прогулках в садике не остановился и отспорил при посредничестве Стояра право увезти на побережье младшую дочь Барзы.

Деяна помирилась с родней и ехала домой, к мужу, в сопровождении пары отличившихся в заговоре племянников, гордая и очень довольная.

Яромил сокрушенно развел руками, устраивая на почетное место за столом Вэрри.

– Не ведаю, чем угодить демону Угу, – признался он. – Сам не подскажешь?

– Охотно, – серьезно кивнул Вэрри. – Здесь столько князей в одном зале собралось, что грех не использовать случай. Снави лечат ваших людей, спасают вас самих, а живут хуже нищих. Денег за труды они брать не умеют, дар на золото не меняется. Вот и заведите по моей просьбе порядок, чтоб были сыты, кровом и одеждой обеспечены, ног зря не сбивали… В общем, разберетесь, дальше – детали.

– Ты их ничем не лучше, – скривился Яромил. – Для себя, называется, попросил, молодец! Сделаю, но должником останусь, ты еще подумай на досуге.

Деяна поймала короткий взгляд Игана и засобиралась: утром в дорогу, пора, время позднее. Мира нехотя ушла следом за своей наставницей. Кормчий выбрался на открытую галерею и проводил две женские фигурки взглядом. Вышли ярусом ниже, миновали парк, подъемный мост. Им поклонилась стража, и старший отрядил расторопного воина с факелом – проводить, приглядеть и посветить. Огонек удалился, блики отметили поворот, выход на вторую улочку, еще поворот. Там уже канэмский дворец. Когда Иган обернулся, айри стоял рядом и ждал.

– Хотел что-то важное сказать? – уточнил он.

– В таком нехитром деле ты вполне догадливый, – хмуро кивнул кормчий. – А в чем ином… Уеду завтра, а прочие смолчат. Я про обещание Медведя наказать тебя за Миру.

– Вот спасибо, хоть буду знать, в чем моя вина, – серьезно кивнул Вэрри.

– Трудно, наверное, жить среди людей, которые рождаются, взрослеют и стареют по твоему счету устрашающе быстро?

– Я стараюсь.

– И понимать нас иногда сложно, мы же всё время меняемся. Ей было десять, когда вы познакомились, а теперь почти четырнадцать. В пятнадцать Захра стала женой Амира. Я как, достаточно внятно излагаю? – Грустно улыбнулся Иган. – Министра я плачущей впервые видел, когда она узнала, что ее кровиночка тебя выручать бросилась. Думала, сгинешь надолго из нашей жизни, оно и забудется. А тут всё наизнанку вывернулось: ты сюсюкаешь и умиляешься, лезешь со своей сшитой слишком уж ладно курткой и шапкой, одолением черного графа и прочими чудесами.

– Понятно, – потрясенно кивнул Вэрри. – То-то он мне про возраст: тебе шестьсот семьдесят пять, то есть уже шестьсот семьдесят шесть. И что мне с этим делать?

– Не ведаю, – совсем хмуро вздохнул Иган. – Прямо и до конца говоря, – сильно она тебя любит. А вот что в твоей демонской душе творится, и каких женщин драконы считают красивыми – мне не понять. Скажу больше. По весне год назад Тарсен ходил к Захре пить кофе и уточнил, будет ли правильно ему попросить руки Миры. Он полагает, малышке в этой жизни крепко нужен защитник. Хоть и чуткая она, а всё одно без глаз тяжко. А туннр ей жизнь задолжал, знаешь ведь. Потому и не сложился его брак с Барзой два года назад, у него на душе долг висел.

– Насколько я знаю Захру…

– Именно. Велела выбросить глупости из головы: за долги она детей не отдает. Нашей Альтэ исполнится пятнадцать в июле будущего года. Вот и постарайся всё обдумать до того времени. А то мы тебя всем скопом воевать станем, а еще и Деяна присоединится.

Иган невесело усмехнулся, хлопнул потрясенного демона по плечу, резко развернулся и ушел. Вэрри остался стоять, совершенно сбитый с толка. Прав Медведь: ну как можно было не заметить? Головой в скорлупу изнутри стучался, так он сказал. И теперь он, айри, снаружи, вылупился, а сделанного и сказанного не изменить. Да и хочет ли он менять? В голове оказалось удручающе пусто. Известие выветрило последние мысли и оставило одно большое облако тумана над чем-то весьма болотистым и ненадежным. А он еще полагал себя порой едва ли не мудрым…

Единственный обрывок связной мысли гласил: утро разгонит туман, вот тогда и надо смотреть и думать. Вэрри кивнул и решительно заторопился к покоям, отведенным ему в канэмском дворце.

Мира поджидала в саду, очень важная и серьезная.

Она целый день, оказывается, осматривала с Арифой «звезды этой баронки» и теперь, подпрыгивая от радости, желала поделиться своими наблюдениями. Алмазы, восхищавшие весь Вендир, маленькая арагни почти презрительно назвала «пустым баловством и подделкой». Она уверенно улыбалась: подобные дорогим людям не дарят. Так, безделушка. Почему? Они же мертвые и даже не ощущаются ее даром! Вэрри задумался. Камни были не подделкой, всё куда сложнее. Их отбраковал Хиннр из партии искусственных алмазов, созданных для серии опытов Юнтаром. Алмазы высочайшей чистоты, возникшие высоко над их миром – Релатом, в космосе. Настоящая звезда с неба, полагал он прежде. Или, что понятно теперь, безделушка. Смотря кто как умеет видеть.

Мира дернула его за рукав, сердито возвращая к реальности. Ночь ветреная, а она ждала в саду давно и замерзла.

– Так вот, – совсем важно сказала арагни. – Я тоже хочу звезду с небес. Потому что мне надо понять, что ты мне принесешь. Как этой баронке – игрушку, или что иное. За год управишься, дракон?

– Ко дню рождения? – Уточнил очевидное Вэрри.

– Именно. Арагни считаются взрослыми в шестнадцать, вот заранее и хочу всё понять, – выпалила она и заспешила к двери. – Спокойной ночи, дракон. И учти, это мое новое, вполне даже заветное, желание!

– Спокойной ночи, солнечный лучик, – тихо отозвался он. – Я учту.

Утром, еще совсем ранним и сонным, кутающимся в пуховый туман редкой шали-паутинки, Яромил неотступно следил с верхней площадки башни замка Орланов за движением уходящего на запад небольшого отряда. Вот они покинули белый город, миновали предместья, просыпающиеся в светлеющей розовом дымке, подобной пару над горячим настоем. А город и правда до сих пор бурлит. Шутка ли, – демоны оказались людьми, а кое-кому ближними соседями, почти друзьями, компаньонами. Ничего, отстоится – остынет варево, он приглядит, это уже не сложно.

Вот капризный Норим обгоняет общий строй, играя с редеющими под проснувшимся ветерком клочками тумана: налетает, рвет и несется дальше, выискивая новую цель. А Мира ему ничуть не мешает, ей так тоже весело. Звонкий стук копыт отчетливо слышен издали. Люди выходят на порог и машут из окон. Малышку уже и здесь обожают и узнают. Да и Норима – тоже, невероятная ведь стать, его уже ювелиры в белом золоте отлили, Кутепе, до скакунов великому знатоку, на памятное ожерелье. Дивный конь, на таком князю больше не скакать. Неутомимый, резвый, умный, злой до драки. Небось, у самого Милоока поплоше был. В болотной сече князь бросил повод, поудобнее перехватив обеими руками меч, и более не заботился об узде. Норим отлично понимал, что следует делать. С ним Яромил отчетливо осознал всю красоту сказа о кетаврусах – конелюдях.

Теперь пеший и несчастный своей неполноценностью человек стоял на стене удручающе одинокий, словно его душу порвали надвое. И лучшая часть осталась там, с уходящими прочь. С бесподобным Иганом, во дворце которого не посмеет родиться ни один заговор. С Тарсеном, на которого не сердился даже заносчивый Барза, гонявший упрямого туннра из посольского терема, как выяснилось, еще два года назад в Амите. С самой Мирой, слепой девочкой, умудрившейся вопреки всему на ощупь вывести его из мира мертвых. Наверное, даже Арифа не знала, как это было невозможно и непосильно. И неоплатно.

Яромил вздохнул виновато: арагни он так и не нашел подарка. Она до странности не нуждалась в том, что ценили прочие. Правда, браслет с золотым Норимом у Кутепы приняла, хоть такая память о Янде останется, спасибо старому.

Рядом беззвучно возник Вэрри. Вот тоже головная боль – и этому нечем угодить!

– Я по поводу твоего нелепого долга, объявленного так прилюдно, удрученно и шумно, что мне совсем стыдно теперь, – словно читая мысли, пояснил он. – Мне и правда кое-что нужно.

– Приятно слышать, – неуверенно улыбнулся князь.

– На севере Вендира добывают алмазы. Разработки все в твоем личном владении, широкоплечая светлость, я уточнил.

– Верно. Самая бесполезная наша родовая собственность. Гранить не умеем, а в диком виде они недорого стоят. Отдаем на юг, там их кое-как обрабатывают и нам же подсовывают впятеро дороже, – нахмурился деловито Яромил. – В княжьем северном кроме камни корзинами накоплены, по размеру сортированные. Бессмысленные до изумления.

– Давай уговоримся, – довольно кивнул Вэрри. – Я научу толкового ювелира обработке. Ты не станешь из этого способа делать тайну дольше двух поколений, это достаточно, чтобы озолотить Вендир и ювелира. И мне достанутся три камня, которые я выберу. Но предупреждаю: я могу перепортить до половины запасов корзин, объясняя огранку и выбирая нужное для себя. Молчи, не ломи бровь. Мой интерес велик. Мира попросила звезду с небес.

– Нелепые времена настали, – Улыбнулся Яромил куда более радостно. – В сказках драконы воруют принцесс. А в яви сами они легко ловятся и из шкуры лезут, стараясь вернуть невредимую принцессу родителям. Видимо, ты теперь приглашен на ее день рождения. Ох, берегись, заякорят…

Вэрри кивнул согласно.

Его мысли были уже далеко. Как искать в груде камней «звезду» для Миратэйи? Ведь хрустально-чистые алмазы, без единого волоса трещины и песчинки брака, шлифованные в самых современных и немыслимых для людей лабораториях корабля айри, маленькая снавь без колебания сочла убогой фальшивкой. Целую ночь он думал и понял, что для Миры придется делать еще одну живую вещь, и если клинок греет малая искра ее души, то и этот подарок оживить можно лишь тем же способом. Только теперь вращивать в оправу придется себя самого. А еще – крепко думать. Иган прав: она уже почти взрослая, вот и выбрала надежный с ее, непонятной иным точки зрения, способ проверить, как называть то, что их двоих связывает. Сказать можно что угодно, а в камень вживить – только настоящее и сокровенное. К утру он уверенно выбрал для работы алмаз. Не из-за «баронки», которую малышка упорно отказывалась называть правильно, само собой. Просто душа Миры чем-то подобна этому странному камню. Уникально прочному, чистому, хранящему в себе свет. Правда, таковы лишь идеальные алмазы. И их требуется три, он так решил. Сперва серьги. Это его еще ни к чему не обязывает, исполняя высказанное Мирой желание чисто формально. А уж потом… Ну неужели ему не хватит года, чтобы разобраться, что потом?

Вообще-то хватило неполного месяца.

Еще только-только расцвело северное лето, выбросило из сундуков по лугам на просушку узорные платки первого цветения, самого яркого и богатого красками. Яблони стряхнули лепестки снега и задумались, стоит ли в осень трудить ветки, или обмануть людей, устроив себе отдых. Первые колокольчики закивали головками, провожая последнюю массовую волну одуванчикового пуха, разлетевшегося по огородам, готовя трудолюбивым вендам непростую прополку следующего сезона. Листья деревьев, прокаленные солнцем, доспели до своего глянцевого густого летнего оттенка.

Вэрри сидел на свежеструганном бревне у домика, собранного за считанные дни по слову князя для него, уважаемого гостя. Рядом весело звенела обтесываемая сосна избы, возводимой для добравшихся из столицы ювелиров. Солнце вытапливало из древесины смолу, воздух томился ее хвойным взваром. Пчелы солидно гудели о своем: вот дон-н-ник еще не подошел, а ж-жаль…

Айри усмехался и виновато признавал – скучно ему этим летом без маленькой арагни. Привык к ее теплому присутствию за зиму, и не заметил насколько. Она слышала и чувствовала мир очень живо, и с ней сидеть сейчас было бы куда веселее. Ей можно рассказать глупости про говорящих пчел. И выслушивать возмущенный ответ типа: когда это на севере Вендира цвел донник? А вот въедливому и дотошному пожилому мастеру Ясине эти истории без надобности. И услышит, не про донник скажет, а озабоченно посоветует шапку надеть, мысли сберегая от помутнения ума. Вон, идет, облако над головой несет. Весь в заботах, не до погожего дня ему. И мысли у ювелира, как шестеренки в часовом механизме, щелкают ровно и последовательно, без сбоев. Издали слышно: вчерашний чертеж резцов он разобрал, и форму огранки понял, и как углы отслеживать сообразил, но мелочных вопросиков накопил целую страничку в своей аккуратно обрезанной золотой каймой книжечке. Теперь сядет рядом и станет их по одному вычитывать, ничего не пропуская. А почерк у Ясины мелок, будто муравьев на лист насажал. Нет, уж скорее блох! Айри нервно почесал затылок, словно буквы расползлись из книжечки и щекочут кожу под воротом. Если бы Вэрри знал, каков этот мастер, сбежал бы на Индуз вместе с Иганом. Но теперь отступать поздно. Звезду обещал? Обещал! Сиди и терпи, дракон. Потом будет время и про пчел рассказать, и про остальное. Всё равно гранить придется здесь, долго и мучительно, а не на корабле Хиннра. Живое спешки не уважает. Значит, для работы необходимо устроить хорошую мастерскую, и в таком важном деле нудный Ясина – самый подходящий человек. У него не бывает не примеченных огрехов и оставленных на потом недоделок.

Мастер важно отдал поклон и устроился на бревне, постелив себе льняную вышитую тряпицу. Открыл книжечку, устроил рядом поудобнее чернильницу, придирчиво изучил золотое тонкое перо.

– Ну, теперь самое время разобраться, как крепить в захвате, – приступил он к делу. – Есть тут заковыки, их бы нам почистить не грех заранее.

Вэрри обреченно кивнул и стал выслушивать и рассказывать.

Ясина, если уж быть совсем честным, ему нравился. И объяснять не надо по два раза, и дело знает, и мелкие заботы по утряске работ с мастеровыми целиком на себя взял. В иной год они бы стали друзьями, пожалуй. Но не теперь. Прожив почти семь сотен лет, айри обнаружил, что солнышко не всякий год светит одинаково. И теперь оно, удивительно молодое и рыжее, яркое, праздничное – упорно уворачивается, отсылая свои самые теплые лучики далеко на юго-запад. Он поближе придвинул ножны, нагретые за утро, и положил ладонь на рукоять. Стало чуть легче. Луч, настоящий живой клинок, тоже знал про пчел и охотно спел бы над лугом. Ничего, вечером они разберутся с делами и пойдут кроить из тумана узор боя.

А потом снова надо слушать Ясину, чертить, спускаться, накинув душегрейку, в надежный княжеский кром и перебирать алмазы в корзинах. Холодные, шуршащие сухо и чуть насмешливо. Не те! У одного форма плоха, у иного пыль села облачком в самой сердцевине, у третьего трещинка отметила грозящую владельцу неудачу.

Все они родились и росли в породе. Все принадлежат миру Релата и прожили в его недрах свою странную каменную жизнь, рядом с которой долголетие дракона – один день. Все знали чудовищное давление и жар, создавшие кристаллы. Но ему нужны лишь те, что обрели чуть больше. Они и в холоде каменного мешка крома останутся теплыми, хранящими жизнь и свет.

Первый он нашел под осень, и почти сразу – второй, пару к нему. Обрадовался и выгнал из гранильной мастерской всех учеников, надолго заняв лучший станок под беззлобное ворчание Ясины. Ювелир хоть и возмущался для вида, но в душе был доволен: одно дело спрашивать и слушать, иное – смотреть, а этого ему не запретили. Может, странный неприветливый гость князя и демон, как почтительно и чуть насторожено шепчутся по углам мастеровые. А только дело знает так, что ему можно простить любое происхождение. И не на словах в огранке силен, вон как в его длинных чутких пальцах работа горит. Смотреть приятно. И понятно. Над заметками полувековой давности, шутки ради подсунутыми пять лет назад светлейшим Яромилом – «прадеда наследство, глянь» – он провел много бессонных ночей. До бешеного гнева доходил, родных пугая. Может, Топорщик был наилучший князь, легендарный воин: брал Блозь в один день, медведя в объятиях давил, разбойников усмирял. Но так описать огранку – да это же преступление! Он бережно сохранил манеру речи неведомого ювелира в своих записях, а суть процесса между тем затерялась. Ясина таких глупостей великокняжьих не повторит.

Солнце перевалило через незримый рубеж зимы и взялось греть, обещая неизбежную победу над метелями. Затем осадило сугробы, поднявшиеся за зиму так, что конного за ними не видно, до чахлой, по щиколотку ребенку, корки грязного наста, победно пробитого первой зеленью. Лишь тогда Вэрри закончил серьги. Ему было смешно вспоминать свои ночные мысли, в Янде, перепуганные и перепутанные разговорами с Иганом и Мирой: серьги мелочь, а душу-то он потом вложит, после…

Не получилось после.

Камни приняли форму и впитали немало его мыслей. Мира сидела часами возле заготовки Луча и шепталась с булатом. О чем? Он точил алмаз и думал о ее негромком неразборчивом бормотании. А потом, когда расцвела ясной гладью полировки первая грань, он понял. Ему ведь давным-давно всё необходимое объяснила Джами. Ведь Миратэйя некогда ей наговорила счастливую монету. Особенную, к большой удаче судьбу разворачивающую и поворот отмечающую: смотри, не оплошай, не упусти! Значит, и настоящая звезда с небес должна быть не пустой, в цене своей только деньгами измеряемой и парадностью работы, как шуточный подарок невесте Мика. Заветной. И он точно знает, тугодум бескрылый, давно и совершенно безошибочно, в чем тайная мечта арагни. Этого она и ждет. И нужны именно серьги, два камня. С третьим от разберется позже.

Алмазы засветились радугами, восхищая Ясину. А перед айри встали новые проблемы: теперь и не хочется вспоминать, сколько мук пришлось претерпеть с оправой! Зато тот же Ясина прямо сиял, наблюдая метания наставника, несущие ему, дотошному, новые знания. Два типа замка сережек были ему прежде незнакомы и, сердито выброшенные мастером драконом (к тому времени их уже навестил Яромил и кое-что порассказал) после отбраковки очередной идеи, нашли себе место в плоской коробочке, ремешком укрепленной к неизменной книжечке с записями.

А то, что у странного демона, который не обижался на подобные оговорки и сплетен не слушал, получилось в итоге, вообще ни в какие рамки канонов не укладывалось. Ну, делают люди цветы из золота, узоры морозные, листья-веточки, птиц да зверей, по мере таланта и усердия прорисовка получается лучше или хуже… Но это-то что? Вэрри счастливо улыбался, выбравшись из мастерской на свет дня. Он чуть осунулся за зиму и приметно побледнел, редко бывая на улице. Теперь щурил глаза, отвыкшие от шалого весеннего солнышка, и рассматривал снова и снова завершенную работу. А Ясина сопел рядом, накинув на плечи беспечного айри предусмотрительно захваченную в сенях шубу. Глядел искоса и пытался понять – почему эдакая нелепица ему не противна? И золото в два тона, в Вендире так не делают. Узора вовсе нет, а форма – проще убожества. Вроде крошечного солнышка с одним особенно длинным и острым лучиком, дотянувшимся до прозрачной капли алмаза. Обведенной тонким росчерком контура глаза, для которого алмаз – радужка. И на чем держится эта капля, вот незадача? Не видать. Ясина нахмурился, мысленно добавляя еще один вопрос к сегодняшней вечерней беседе.

Вэрри тоже помрачнел. Если он так будет работать, не управится к сроку. Засиделся с серьгами, а на перстень-то камня до сих пор нет! Потому что перстень, это он тоже понял недавно, надо делать не в комплект, как он наивно планировал год назад. У него совсем иная роль.

– Позволь узнать, что за народ столь странно оправляет камни? – осторожно нарушил его задумчивость Ясина. – Незнакомо совсем и по стилю, и по выделке.

– Это не украшение, мастер, – улыбнулся Вэрри. – Скорее уж такая странная молитва, нашему старейшему дракону – самому Великому – адресованная. Я и на словах его просил, и теперь прошу каждый день по утрам, на восходе. Но полагаю, это средство понадежнее. Мире подарю, она наденет и станем ждать, вдруг да сбудется? У нее однажды для сестры получилось.

– И перстень для Великого? – Нахмурился сбитый с толка Ясина.

– Нет, конечно. Ох, мне с ним еще возиться и маяться. Наверное, опоздаю я к малышке на день рождения. Но такие дела на середине не бросают, она поймет и простит. Все же мне уже шестьсот семьдесят семь, солидный возраст для собравшегося жениться, пусть и дракона. А ей пока нет и пятнадцати, дитя еще. Как тут торопиться?

– Про эдакую разницу в возрасте с невестой я еще не слыхивал, – усмехнулся мастер. – И правда, спешка будет не по делу. А что ищешь, не секрет? По два раза все камни перебрал, и похоже, без радости.

– Не секрет, – вздохнул Вэрри. – Сам не знаю толком. Маленькое, теплое и необычное, вот именно чтобы радость в нем жила или душа общительная и без злобы. Не переживай, найду.

Нужное отыскалось в лукошке, содержащем бросовую мелочь. Его велел принести тот же неугомонный Ясина, раз не в размере и чистоте цель поиска, и оказался прав. Крошечный, как просяное зерно, невзрачный осколок. Для лишенных чутья людей – пустая безделица, мусор. Почти непрозрачный, мутный, со странными вкраплениями. Песчинка, пролетевшая невесть сколько миров, едва не выгоревшая в атмосфере падучей звездой и обросшая уже на Релате за долгие века кристалликами. Настоящая звезда с неба!

В июле она оказалась плотно сжата когтями драконьей лапы. Чешуйчатое тело ловко извивалось, образуя обод перстенька. Три прочие конечности надежно держали стебель одуванчика, на перламутре соцветия которого лежала голова ящера. Ясина оглядел вещицу куда более пристально и нашел отменной, порадовав айри. Работа и впрямь тонкая, с детальной прорисовкой. Впрочем, венду не известны все сложности изделия. Например, то, что на точный цвет дракона ушло более недели. Именно такой была давно окаменевшая чешуя того, кто теперь сидит рядом и торопливо проверяет собранные в дорогу вещи.

Актам насмешливо фыркнул, приветствуя запропавшего приятеля. Он чудесно провел год, шкура лоснится чищеным глянцем, в глазах пляшут бесенята: Яромил с братьями приложил все мыслимые усилия для улучшения «ритской» линии коней. Актам тоже постарался. Три жеребенка, все угольно-черные, нетвердо стояли на длинных смешных ножках-подпорках возле гордых кобылиц. Будут князьям верховые, и не хуже Микова Бурелома. Разномастные лошадки тоскливо вздыхали, провожая взглядами неподражаемого вороного. Судя по всему, к осени поголовье ритских еще заметнее пополнится.

Актам их уже забыл, ветреный. И несся вперед, упиваясь движением. До самой столицы вендов Вэрри насмешливо рассказывал своему коню, что его отношение к кобылицам свойственно восточным владыкам той самой Юктассы, послом которой он, седок, притворялся год назад. Одна становится женой, не мешая с интересом смотреть на прочих, именуемых наложницами, – девиц более простого происхождения, чье присутствие во дворце повелителя может исчисляться и годами, и днями. Они приглашены и избраны для забав, молоденькие и веселые, гордые своим правом и приданным, обеспечивающим позже удачный брак. Женой владыки-Актама всегда была бесподобная Шай-Мирзэ, стройная медношкурая красавица с белой стрелкой, прихотливо изогнутой от левого уха до мягких перламутрово-розовых губ. Утраченная и оплаканная.

На пару часов Вэрри задержался в Янде, почти бегом проведал князя и убедился: заговоров более нет и в помине. Город тих, купцы солидно торгуются, бдительный градоправитель Кутепа затевает нешуточную тяжбу с обнаглевшими оружейниками, наловчившимися подделывать рисунок булата и выдавать литье с травлением за «настоящий живой металл, а заготовки – самого Старого медведя работы». Теперь каждый клинок проверяют туры князя и ставят особое клеймо. На меч, если тот согнется в дугу, обвивая пояс, срубит гвоздь и позволит без вреда для себя висеть на воткнутом горизонтально лезвии взрослому воину. Если же нет – то отметина появляется на лавке оружейника…

Две недели спустя этой новости порадовался кузнец. Впрочем, куда более его удивил и осчастливил дракон на перстне, обнимающий цветок. Живой подарок и вполне стоящий, – солидно подтвердил Медведь. Увы, Вэрри спешил и не остался посидеть за вечерним разговором со старостой. Он и так сделал крюк, выбрав для возвращения на Архипелаг эту дорогу: куда прямее через Канэмь на Амит, западным трактом. Но там надо сплавляться рекой, а это не особенно легко предсказать по срокам. Да и знакомых проведать он хотел непременно.

В первые дни осени Актам вырвался в свою любимую степь за перевалом и полетел птицей, не требуя и малого отдыха. Впереди табуны илла, где он не раз грызся с вожаками, и всегда успешно. Зеленые луга у озера, развилка трактов, которую он со своим седоком миновал бессчетное число раз, взвихривая пыль всех дорог поочередно. Густотравный Карн, жаркое пекло Обикат, холмы Красной степи… и, само собой, его родная долина. Здесь он счастлив, знает все тропы и восторженно дышит пряным и пьяным воздухом, все более горячим и сухим день ото дня. Быстрые ноги вороного печатали цепочку следов почти точно на юг. Погонщик туч пока далеко у ледового берега сбивает в осенние гурты свой скот. А здесь – шелест рыжей спелой травы, цикады, легкая пыль. Он любил ночной бег и отдых в знойный солнцепек и был рад неперечливому айри, поддерживающему выбранный скакуном режим. Луна давала много света, заливая равнину серебром, куда более приятным и прохладным, чем полуденная бронза жары.

Лишь однажды облако забрело на темный свод, туманя ночные костры неба и лениво совершая межзвездное странствие, недоступное пониманию не только людей, но и айри. Только что оно коснулось копыт Священного жеребца, – и вот уже протирает мягкой варежкой тумана самую яркую из звезд Сети ловчего. Двинулось дальше, нагоняя тень на сияние Пути Богов. Окутало огни сырым туманом, заставило их зябко и нервно дрожать.

Спокойным и ровным остался лишь свет поднимающегося и пока лежащего у самого горизонта Волчьего ока – зеленовато-золотой яркой и острой звезды, как полагали люди степи. Туннры звали ее Хьёртт, а айри кроме того ведали, что это не звезда, а планета, самая ближняя к их родному Релату. И, увы, необитаемая.

Вэрри удивленно потряс головой. Он, похоже, обознался, что для дракона немыслимо, с таким-то зрением! А уж при его немалом опыте путника… наверное, устал. Во-первых, Хьёртт не может двоиться, следить за путником и, кажется, даже щуриться. Да уж, невероятно сильно и непривычно обознался: не звезда и не планета. Всего лишь костер. Так почему столь яркий и отчетливо видимый издали? И почему нелепого и невозможного для огня оттенка драконьего глаза? Впрочем, он почти точно впереди, скоро станет понятно. Актам охотно прибавил, чуть меняя направление, едва почуяв удивление друга.

У огня, который вблизи уже не двоился и не казался зеленоватым, сидел всего один человек. Рядом щипал траву его верблюд, огромный и восхитительный. Вэрри глянул с невольным уважением: настоящий породистый орхой, гриддским коням в роду верблюдов по цене и стати ровня. Их, кажется, уже лет двести как извели, смешав неудачно породы. Он подобных и не застал, но по описанию теперь сразу признал. Видно, плохо смотрел, невнимательно, живы и необычайно хороши…

Он перевел взгляд на погонщика орхоя, усмиряя бег коня и переводя его на шаг. Не гоже пылить здесь, на привале. Пожилой человек, безбородый, что странно… Волос темный, пробит седым серебром. Цвет глаз, видимо, светлый, в них костер пляшет, играя тонами радужки от карего до медового. Не особенно высок, сложен вполне средне. Вэрри сердито нахмурился: его самого так описывают – без явных примет.

Пожилой ночевщик следил за приближением всадника с интересом, но без тени удивления. Словно ждал! Вон уже заготовил для гостя на узорной кошме пиалу с чаем, сдобренным маслом. Странный он, столь невероятно предусмотрительный и к тому же явно страдающий раздумчивой бессонницей…

Молча дал гостю спешиться, пробормотать сбивчивое приветствие, расседлать коня и устроить в сторонке вьюки. Он отчетливо видел: прибывший понятия не имеет, к какому народу отнести случайного одиночку. И забавлялся, не произнося ни слова, лишь лениво кивая на фразу, торопливо повторенную на трех языках. Наконец вежливый гость сел, поклонился щедрому столу, обнял пиалу ладонями и поднес к губам. Само собой, догадка застигла его очень некстати, – на первом же глотке, дав новый повод к улыбке. Горячий чай облил рукава. Вэрри торопливо вытер ладони и отставил напиток.

Незнакомых людей в этом мире сколько угодно.

А вот незнакомый айри такого возраста может быть только один.

– Назовешь Великим – шею начищу, – весело предупредил тот. – Дан, это одно из моих прежних имен, вполне сносное.

– Шутки у тебя… Дан.

– А что мне, огнем плеваться, чудеса ради знакомства творить? Или ты дракона ждал увидеть? Так я крупноват для нормальной беседы, знаешь ли, – почти сердито ответил Великий. – Сам не совсем уж мальчик, должен думать быстрее, вот и не будет мне так весело, а тебе – неловко. И нечего глазами гневно сверкать, ты меня звал. Год в ухо каждое утро шелестел! Это утомительно, ведь одно и то же, без вариантов, слово в слово…

– Вот и выполнил бы, – окончательно рассердился Вэрри.

– Ну всё у тебя просто! – Усмехнулся дракон. – Ее, будет тебе известно, зрение с ума сведет, тем более вот так запросто возвращенное. Сперва болью, потом невозможностью найти соответствие привычного знания о предметах и людях их внешнему зримому облику. И что окажется страшнее, даже мне неведомо. Я ведь не Бог, а всего лишь очень старый дракон, который кое-чему научился. Ты попросил, ты и возвращай, тоже кое-что можешь, вот и привыкай сам исполнять, пора. Нечего на иных посильные дела переваливать. Ведь начал уже, и в главном разобрался. Глаза ты ей подобрал отменные, даже весьма красивые. Пусть такие носит пока, привыкает. А потом пройдет второе посвящение снави. Выловишь ее из Радужного.

– И?

– Нет бы молча старика послушать, не торопя, – лениво сощурился Великий без тени огорчения. – Она тебе не чужая. Бери ее боль, а ей отдай свое умение видеть. Отлежишься, не помрешь, заново научишься различать мир. За все надо платить. Честно оплатишь – видеть сможет не хуже айри. И учти, пока она будет без сознания, ее надо отвезти к мамке. А ты болей один, нечего девочку донимать наново ценой за ее хорошенькие глазки. Всё понял?

– Нет конечно, но буду думать.

– Именно, дело не вредное. Я твою Миру давно знаю, ей и шести лет не было, как повстречал. Может, рассказал бы поподробнее, будь у нас время. Но его нет, малыш. Я почему здесь тебя жду? В сорока верстах поворот на Карн. А тебе надо не туда. Бери восточнее, к Золотому морю. Не то пока поймешь, что стряслось, будет поздно. Обидят Миру. Сильно и очень хитро. А ты себе не простишь. Всего-то раз опоздал ко дню рождения, а жизнь ее начисто сломана. И Захра не простит, тоже единожды расплакалась не вовремя. И Деяна… да не сиди сиднем, седлай коня. Отдохнул он уже, это я обеспечил, так и быть.

– На байгу подалась? – похолодел Вэрри, торопливо набрасывая попону и расправляя ее. – Отлуплю!

– Сомневаюсь, хотя стоило бы, тебя самого и троих перечисленных – Миру, Захру и Деяну, скопом. Скачи на зеленые луга рода битри. Актама обрядишь в доспех, отобьешь Норима у мерзавцев и дашь обоим лошадкам гулять там по своему усмотрению. Эти кони прочее без тебя сделают. Возьми любого иного оседланного взаймы и скачи к белой кибитке. До второго заката от этой ночи, ты меня понял? Вот наглец, не дослушал… То в ухо шумит, то уезжает, не простившись… мальчишка.

Пожилой айри улыбнулся, аккуратно протер и убрал пиалы, свернул кошму, подозвал верблюда. Костер уже исчез, как ненужная более декорация. А когда Вэрри виновато обернулся, чтобы хоть махнуть на прощанье, не было и самого Дана. А звезды сияли ясно, их более не пугало сыростью шальное облако.

* * *

Все, что Миратэйя помнила из раннего, до встречи с Амиром, детства – это боль и голод. А еще темноту. Потому что в ее понимании светом и теплом было отношение окружающих, а в смешанном селении арагов, илла и брусов близ караванного пути маленькая слепая девочка оказалась совершено никому не нужна. Семья от нее отказалась, назвав «бесовым подкидышем». Соседи брезгливо сторонились грязной и странноватой оборвашки.

В тот день она сидела возле двери сарая совершенно без сил. Корова трактирщика, отбившаяся от стада и потерявшаяся, вернулась недоенной, с опухшим воспаленным выменем. Смур привычно позвал ее, «слепуху», которой и платить не надо. Всё из одной глупой жалости сделает, без оплаты, за «спасибо» да кусок хлеба, и то – если не запамятуют поблагодарить да отрезать от краюхи. А коли и хлеба жаль, довольно пригрозить, что больную скотинку живодер охотно заберет. И посетовать, как будет трудно телят без мамки выхаживать…

Корова довольно хрустела недозрелой свеклой, она уже была вполне здорова и даже сыта. А Мира сидела под стеной, устало к ней привалившись, дрожащая от голода и донимающего который месяц кашля, привязавшегося в зиму. Еще бы – нормальной одежды ей никто не давал, а про сапоги и говорить нечего. Девочку бил озноб и она куталась в драную рубаху, пытаясь сберечь хоть крохи тепла. Мерзла и вздрагивала в тяжелом полузабытьи. Для нее не было четкой грани яви и сна. Чтобы попасть туда, не надо даже веки прикрывать, – их тоже толком-то нет.

Она потому и не поняла, когда Он появился и где – во сне или наяву.

Подошел, присмотрелся, сердито покачал головой. Она воспринимала его действия и намерения очень ясно. И потому сразу догадалась: это не человек. Люди не умеют говорить с ее сознанием без слов и не могут смотреть на маленькую слепую как на равную и достойную внимания. А Он – мог и смотрел. И еще Он странным образом чувствовал вину за ее усталость, неустроенность и голод.

Сел рядом, и ей сразу стало куда теплее и лучше. Задумался, уверенно взъерошив светлые волосы и устроив щуплые плечи под своей большой сильной рукой. Потом кивнул и заговорил. Словами, как обычный человек, но ему было куда легче верить. Потому что она знала и разбирала то, что скрывалось от слуха прочих. Силу странного существа, в котором яркая и теплая душа, подобная солнечному свету, соседствовала с рассудком, спокойным и обстоятельным, как тихий вечер.

– Ладно, что есть – то есть, отсюда и начнем, – виновато вздохнул Он. – Трудно тебе?

– Ничего, я не жалуюсь, – утешила его Мира. – Просто счастье мое где-то запропало, так бывает. Найдется, не расстраивайся.

– Знаю, но я всё равно расстроен. Зато, в общем-то, даже догадываюсь, как его надо искать, – кивнул Он. – Нечего тебе делать в гадком селении, добра не помнящем. Есть другие места и иные люди. Во-он там, на дороге, появился караван. Слышишь?

– Большой! – Подтвердила Мира. – Такие к нам и не заходят.

– Этот зайдет, – сообщил без тени сомнения собеседник. – Его ведет очень хороший человек, дабби Амир из рода Багдэш. Дабби – это звание, вроде старосты. Означает его право и умение выбирать тропы. Не все купцы – дабби, многие проводников нанимают. Но этот и торговать умеет, и о людях своих заботится.

– Амир – имя? – Уточнила она.

– Имя, правильно. Я покажу тебе его. Смотри.

Теперь уже обе руки незнакомца лежали на ее плечах. И вместе они смотрели на длинную цепь усталых верблюдов и всадника, летящего по обочине дороги, внимательно оглядывая их. Мира улыбнулась недоверчиво: и правда, совершенно не такой, как селяне. Уверенный, ладный, строгий и внимательный, этот бы больного коня или верблюда не повел к живодеру просто так, да и люди его не боятся, а уважают.

– Он подъедет сюда, – продолжил с прежней неколебимой уверенностью собеседник. – Ты дождись и скажи, что желаешь уйти с его караваном, что умеешь лечить скот и даже людей. И что дома тебя не ждут. Поняла?

– Да кто возьмет в дорогу невесть кого, из чужого рода, без этой… рекомендации? – Вспомнила Мира сложное слово, не раз произносимое в трактире купцами, – Так не бывает!

– Не спорь со мной, глупый ребенок! – Рассмеялся странный советчик. – А то снова свое счастье упустишь. Удача вообще не любит лишних сомнений. Мне пора. И не переживай, всё станет хорошо. Я буду за вами приглядывать, когда смогу.

Странным образом она не помнила, как Он встал и ушел – ни шагов, ни движения воздуха, ни пыли с сухой утоптанной дорожки. И потому позже стала считать, что видела Его во сне.

Дабби и правда подъехал сам. Выслушал внимательно и не перебивая, хоть и с немалой долей удивления, ее решительную просьбу. Задумался ненадолго, потом уверенно бросил девочке повод своего скакуна.

– Мой Лахниз непонятно отчего стер спину, что никуда не годится. Собственно, это единственная причина нашей остановки здесь. Посмотри, что можно сделать. Мой помощник, дабби-ош, будет рядом, он принесет запрошенные травы и мази, расседлает, подставит пенек, чтоб ты дотянулась, и вообще – сделает, что велишь. Потом поговорим, когда я выслушаю его отчет и гляну снова на спину коня.

Мира кивнула удивленно. Снова улыбнулась. Она уже знала, что Тот странный знакомый был прав – дабби только прикидывается строгим и несговорчивым, а на деле он очень добрый и – вот чудо! – наверняка возьмет ее в караван. Сейчас сразу пойдет и будет спрашивать: чья она, не против ли родители. У трактирщика – вон, дядька Смур уже ждет с лучшим пивом и караваем, трясется весь от радости. Богатые гости, редкие. Спину перед дабби согнул, аж хруст слышен, заговорил с незнакомой мягкой лестью в голосе, текучем, как мёд, и вязком, как болотная жижа.

Дабби прошел мимо, в распахнутую дверь, к столу для дорогих гостей, коротко бросил, не поворачивая головы, несколько распоряжений – накормить скот, обеспечить водой и запасами людей, список нужного у его помощника. Голос Амира был холоден и почти брезглив. Он не любил «болотную жижу» и умел ее различать за медовым звучанием. И глупую лесть жадных трактирщиков, не нашедших в хозяйстве чёрствой корки для слепого ребенка, тем более не терпел.

Вечером дабби вызвал ее к себе.

– Я беру тебя, – серьезно сообщил он. – Детям в караване не место, но думаю, хуже, чем здесь, тебе не станет в самом трудном пути. Пока мы двигаемся на север, кладу в оплату одну серебрушку в месяц. То есть ты будешь считаться моим глупым и бестолковым ребенком, которому оплачивают мелкие прихоти вроде орехов в меду, к тому же тебе будут прощать многое. Стану приглядываться и думать, велика ли с тебя польза. Доберемся на большой торг к северным вендам, там и решу. Если не научишься быть на своем месте нужной и дело знать – оставлю на западе, в землях карнисцев, где живет моя семья. И спорить ты не посмеешь! Всё поняла?

– Да, дабби, – пискнула она, все еще не веря своим ушам.

– Иди с Шогром, дабби-ош тебе выдаст одежду, покажет место в караване и шатер для сна. При кухне вымойся, там уже всё готово. Утром займешься делом, у меня двум верблюдам неможется, глянешь их, – строго велел Амир.

И жизнь пошла совсем иначе, неспешным и неутомимым шагом огромных верблюдов. Счастье прочно утвердилось где-то рядом. А порой Мире казалось, что Его рука по-прежнему лежит на плече.

Это было очень хорошо, но и плохо тоже. Потому что многое перепуталось, стало сосем трудно разбирать, где настоящая явь, а где сон, шепчущий о том, что было и не было. Из-за снов она не могла нормально ориентироваться во времени. И порой – в пространстве. Потому что, уходя туда, не понимала, как долго не ощущает окружающего и насколько далеко продвинулся за это время караван. Она вязала свои узелки, отмечая дорогу, но в спутанных клубках не было места протяженности пути. Время в них размечали приметные и важные события. Встречи, выздоровления больных, праздники. Оттуда, из сна, люди и животные, дороги и дома – всё воспринималось чуть отстраненно и не всегда правильно. Точнее, ее восприятие не совпадало с тем, что видели иные, зрячие. Слишком во многом не совпадало. Они говорили «ясный день», а она нервно ежилась, ощущая скорую бурю. Они ждали бед, глядя на красный диск луны (целая россыпь бессмысленных для нее слов!) а Мира улыбалась, предчувствуя скорое окончание удачного похода и встречу с новой своей обожаемой мамой – Захрой. Ей не верили, ведь жена дабби далеко, живет в городе возле моря! И потом извинялись сконфуженно: должна быть на западе, а вот, и правда, оказалась здесь, рядом, и на север идти не к чему, она уже выбрала для каравана лучшее, чего и на торг не выставляют…

Еще время путалось оттого, что про важное она ясно могла сказать – так будет. Или было уже? Люди испуганно притихали и не решались поправлять: одно уже случилось, а иного сочтут за благо избежать, коли возможно.

Многие слова не имели для нее никакого смысла, как ни старались их объяснить. А порой смысл не достигал сознания. Как-то ее названый отец Амир сказал о хозяйке постоялого двора, где они остановились ненадолго, «интересная», а его собеседник добавил куда более восторженно «редкая красавица». Миратэйя морщила лоб и всматривалась своим внутренним зрением в снующую с подносом напитков хохотушку. Снова и снова – но не находила и малой толики очарования в женщине. Резковатой, постоянно думающей о деньгах и склонной к мелкому обману, неискренней, льстивой, завистливой… Она воспринимала таких, Смурову породу, как старое прокисшее болото. И мягко, и трава выглядит приятной, и ягодник богат – а лучше пройти мимо, подальше от гнилых омутов. Что тут красивого? Не найдя ответа, она дождалась возможности узнать его у названой бабушки Лады. У той, кого считала самой красивой среди встреченных когда-либо за коротенькую жизнь.

Бывшая княжна улыбнулась, погладила тонкие пушистые волосы непривычно серьезной девочки и вздохнула виновато.

– Тая, как тебе с нами иногда трудно! Внешность – это то, чего не видишь ты. Душа – то, что сокрыто для всех остальных. Как еще сказать? Тело – «одежда для души», и мы судим по одежде. Красивая – значит, по сути, богато одетая, с приятной внешностью…

– И Амир видит только мою «одежду»? И ты? – Ужаснулась Мира.

– Нет, глупенькая. И я, и Захра, и Джами, и многие иные – мы сначала смотрим на «одежду», а потом пытаемся разобрать, так ли хороша скрытая под ней душа. И обычно со временем начинаем ее различать. Некоторые лучше, а некоторые – хуже. Это зависит от многих причин. Амир любит тебя и очень уважает. Он умеет смотреть не только на внешнее, и даже с самого начала, с первого взгляда, – он такой. А теперь уж точно видит твою душу и знает, какая ты красивая. Он вообще умеет разбираться в людях. Ведь Амир не назвал ту женщину красивой?

– Нет, – согласилась Мира. – Интересной.

– Вот видишь, ему глянулась «одежда», а душа – нет. Иные же вполне довольны внешним. И, уж поверь мне, это не делает их счастливыми. Столько ошибок, и все от нашей слепоты к тому, что тебе очевидно.

– А у мамы Захры «одежда» красивая?

– Да, моя дочка удивительная. И для тебя она красавица, и для прочих, кто лишь внешнее разбирает.

Мира запомнила разговор. И еще раз убедилась – она и правда сильно отличается от зрячих. Именно поэтому ее считали странной, жалели и берегли даже самые добрые и родные. А показать отличие сна от яви – не умели. Ее проводником в мире без цвета и света была удача, порой странная и капризная, но всегда не забывающая свою маленькую подопечную. Теплая, внимательная и привычная, как рука друга на плече.

Только однажды опекун некстати отвлекся.

Она поняла свое одиночество в ставшем вдруг очень страшным и невозможным для жизни мире, когда стрела напилась крови вьючного верблюда, которого она пыталась успокоить и увести из внезапно вспыхнувшего боя. Огромный старый вожак, которого она знала все годы в караване и очень любила, затих, в опустевшем теле не осталось и капли жизни. И ей стало жутко. Потому что над долиной, вырастая из черных песков пройденной уже пустыни, воздвиглась сама Смерть и высматривала-ощупывала слепым всевидящим взором иного мира тех, кого поведет сегодня по безвозвратной тропе. Колючее внимание поочередно охватывало людей – одного за другим – тех, кого знала и любила Миратэйя. Всех до единого. В яви это не заняло и пары секунд времени, а для арагни прошла целая жизнь. Прошла и почти закончилась, ведь познавший внимание этого взгляда обречен. Уже скоро, пора собираться, ведь Смерть – их новый дабби. Вот только идти с ее караваном этим людям слишком рано, так не должно быть!

Кажется, она кричала. Она очень хотела, чтобы караван жил. В явь ее вырвали руки Амира, бережно и безнадежно старающиеся спасти, укрыть, защитить…

И тут на противоположном склоне холма, на кромке пирога закатного солнышка, уже почти укатившегося за горизонт и остывшего, появилось нечто необычное, настолько удивительное, что она перестала замечать людей вокруг и даже сам бой.

Он был подобен ночи – тих, спокоен и холоден. Он не спешил и не делал глупостей, не испытывал свойственных людям гнева или смятения. Просто смотрел, но Смерть усмехнулась, как старому знакомцу, потеряв интерес к каравану и обратив внимание на тех, других, прежде ею не замеченных: что пришли с оружием и напали. Видимо, Он не впервые отсылал к ней загулявшихся молодцев. Мира охнула и еще пристальнее всмотрелась , удивленно улыбаясь. Конь человека-ночи был – жаркий и яростный полдень, стремительный сухой вихрь, наполненный светом решительности, веселой яростью и жаждой действия.

Покой всадника и неукротимая жажда движения его скакуна некоторое время не находили равновесия, дающего верное решение. Но затем они слились в единое целое и покатились вниз. Все ближе к кипящему в низине бою, отсылая к черной дабби разбойников и сохраняя за людьми Амира право идти дальше с прежним караванщиком.

Руки названого отца давно выдернули ее из путаницы конских ног и бережно передали иным, таким же добрым и заботливым, знакомым и живым, уносящим в более спокойное место, желая спасти и укрыть. А Мира все смотрела своим непонятным прочим чутьем – и улыбалась. Потому что впервые она была совершенно уверена: Его одежда-внешность и душа одинаково хороши, и Его видят сильным и красивым и зрячие тоже. Правда, они полагают, что перед ними человек. А она – не согласна. Он слишком легко и уверенно оплатил счета каравана перед смертью – такое не дано людям.

Он оказался драконом. И не чужим и опасным, из глупых сказок, а своим, настоящим и понятным, ведь Он спас их всех.

А еще Он был первым с того памятного дня в ненавистном селении, кто сумел разговаривать с ее душой без помощи слов. И ответил на многие вопросы, до того не имевшие ответа. Мира так поверила в своего дракона, что приняла его видение окружающего мира и даже себя самой. И осознала, что если ее дракон живет в яви, то надо и ей повнимательнее относиться к окружающему, бросить свои долгие прогулки во снах, где видится далекое и теряется в дымке близкое и простое. («А то счастье свое упустишь», – припомнила и даже почти расслышала она слова Того, тоже без сомнения дракона, из давнего детского сна.)

Пока Тоэль был рядом, она торопливо училась понимать по-новому пространство вокруг. Бескрайность степи, малость и медлительность ползущего через нее вьющейся змеей каравана, себя в нем, совсем крошечную. Время тоже перестало прыгать и путаться. Потому что маленькая арагни уверенно считала: Тоэль и есть ее удача, до сих пор незримо стоявшая за плечом. Обретшая плоть и силу, когда без них спасение стало невозможно. И – вот радость – теперь Он точно приходил не во сне! Жаль, ушел слишком скоро, хоть и оставил ей надежду на новую встречу, а еще подарил замечательного жеребенка. Друга, нуждающегося в защите и помощи. Опекуна, способного рассказать об окружающем мире, расправиться с обидчиком или пригласить погулять и поиграть.

Со дня встречи с Тоэлем Миратэйя стала серьезно размышлять о том, что ее одежда-внешность не должна выглядеть бедно и мешать видеть душу. В конце концов, это неправильно! Вот сестренка Джами давно твердила – причешись, не пугай людей, займись собой… Тому же Тоэлю вряд ли приятно смотреть на чучело, в которое она себя превратила. Он слишком недолго бывает рядом, чтобы успеть приглядеться, как Лада или Захра. Да и почему он должен всматриваться, чтобы найти ее хотя бы интересной? А может, даже красивой.

Хитрый дракон устроил так, что с некоторых пор она жила в новом и замечательном месте, рядом с самыми дорогими – Амиром, Захрой и даже бабушкой Ладой. Архипелаг оказался полон по-настоящему красивых и удивительных людей. Ее больше не жалели и не считали странной, ее видели такой, какая она есть. А еще впереди снова возникла надежда. Став снавью, она, возможно, научится видеть мир. Это теперь особенно важно. Она сможет рассмотреть и маму с отцом, и сестру, и бабушку. И, конечно же, дракона.

После похода на север ее ругали и воспитывали долго и настойчиво, требуя больше никогда так не пугать родных и не пропадать. Она улыбалась и обещала, украдкой поглаживая пряжку пояса. Серебряный рельефный дракон под пальцами тоже улыбался. Пусть ругают!

Она вырастет, станет красивой и научится видеть. И понравится дракону. Она ему уже нравится.

Первый удар по детской убежденности в том, что мир прост, и планы, раз она удачлива, всегда и во всем обязаны сбываться, нанесла, сама того не зная, Захра. Она давно поняла, что значит для девочки дракон. И терпела, сколько могла. Пыталась мягко отговорить от столь непонятного и сложного выбора. Зря.

Захра сорвалась и расплакалась после дня рождения Миры. Она кормила младшего ребенка грудью, плохо спала, много работала и долго нервничала в зиму из-за опасного похода в земли, обидевшие маму Ладу в давней её юности. Всё собралось в единый ком проблем, которые теперь выговаривались в мокрую кофту приехавшей в столицу Лады. А кому еще может поплакаться министр, как не маме? И сказать ей можно всё, до самого донышка. Что Мира пока растет хорошенькая, но не красавица, а дракон живет невесть сколько лет и до сих пор одинок. Может, его племя вообще с людьми не роднится? Что Миру все жалеют, и даже Тарсен, а ей хотелось бы дочку отдать замуж по любви, а не для обеспечения ей надежной защиты от недобрых людей. Что малышка невесть чего у дракона попросила и он, пожалуй, больше не появится никогда, и как Мира это переживет? А она у Захры самая родная, пусть и не по крови, обижать ее безнаказанно и драконам не дозволено!

Много всего. Лада обнимала плечи своей взрослой дочери и мягко уговаривала ее не искать ужасов заранее там, где их пока нет, успокоиться и дождаться хотя бы совершеннолетия Миры, которую по-прежнему звала ласково Таей. Ведь, по обычаю арагов, девочке до времени взрослости еще два года!..

А Миратэйя слушала. Она прибежала из своей комнаты, едва почуяла мамину боль. Ведь совсем плохо Захре, надо помогать, а у нее дар! И теперь стояла в коридоре, темном и пустом, испуганно вздрагивая от каждого нового слова, такого опасного и неотразимого, ведь мама не лжет, а ее правда страшнее любой выдумки.

Второй удар пришел совсем уж нежданно.

Мира только-только уговорила себя, выслушав утешения Лады, адресованные Захре, и повторив их несчетное число раз: не стоит торопить события, важно спокойно дождаться хотя бы Вэрри, он ведь не таков, чтобы пропадать. Он обещал! А пока, решила она, можно попробовать уговорить Деяну провести ее через первое посвящение. Рановато, но наставница добрая, она обязательно уступит.

Уговорила. За месяц до пятнадцатилетия Миры они уселись на широком диване обращенной к морю веранды дома адмирала и задремали. Мира ощущала кожей, как спускается за горизонт солнце, все глубже окунаясь в море, как остывает небо, как на нем проступают одинокие лучи звезд, однажды показанные ей айри, колючие и холодные. Как шумит в парке рожденный дыханием ночного моря ветерок…

И ничего более.

Утром Деяна уверенно и сердито отчитала себя за намерение пробовать взрослое дело прежде времени, обрекая его тем самым на провал. Мира согласно вздохнула – не стоило спешить. Они дружно позавтракали, обсуждая предстоящий праздник, потом пожилую снавь удачно позвали к человеку, поранившему на рыбалке руку, а Мира воспользовалась случаем и тихонечко ускользнула во дворец Захры. Она еле-еле смогла напоказ, весело и беззаботно, согласиться с отговорками не желающей ее огорчать Деяны. Но сама, глубоко внутри, знала совершенно точно: дело не в возрасте, ей просто не открыли заветную дверь. Значит, не быть ей настоящей Говорящей. Следовательно, глаз, способных видеть, не стоит ожидать, как и дарующего их второго посвящения…

Весь июнь она ждала Вэрри, которому можно рассказать всё, он обязательно поймет и поможет. Ну хотя бы выслушает!

То, что день рождения пришлось отмечать без айри, стало третьим ударом.

Она пережила и его, усердно улыбаясь и заставляя себя быть ровной, не портить праздник, который все для нее готовили. Радоваться подаркам и не вздрагивать, оборачиваясь при каждом шорохе, похожем на звук шагов или отголосок сознания.

Надолго ее показного покоя не хватит, призналась себе Мира двумя неделями позднее. И принялась думать. Если все ее планы на будущее так нелепо рухнули, это ведь не повод сетовать на жизнь. В конце концов, она не жаловалась, сидя давным-давно у ворот хлева забытой деревни родичей, а тогда было куда хуже.

Надо всего лишь сделать что-то, способное отвлечь от бед. И она придумала. Заветные желания есть не только у людей. Ее Норим однажды был боевым конем князя. Ему скучно на островах, где почти нет лошадей и совсем нет – достойных сравнения с его великолепием. Пусть повидает сородичей и покажет им себя во всей красе! Помнится, она говорила айри еще при первой их встрече, что этот конь может выиграть байгу ста племен. За полтора месяца она устроит всё так, что их отпустят, сами не зная – куда и зачем. Может, она слепая и маленькая, не особенно красивая и даже не Говорящая с миром, – но ведь и не глупая бестолковая девчонка.

Ее отпустили в Кумат, встретить караван нового дабби и присмотреть Нориму парадное седло. Охотно – у малышки столько неприятностей, пусть развеется. С рук на руки передали новому стряпчему торговой гильдии, давнему другу и компаньону Захры, строго наказали беречь и не отпускать никуда одну. Вот только слова быстро забылись. Может, она и не снавь, но и не бездарна, это точно. И ее легко и беззаботно отпустили одну, в Красную степь, встречать караван на тракте…

Степь позднего лета оказалась забытой и желанной. Здесь она много раз бывала с Амиром. Воздух, настоянный на сотне целебных трав, ветер, поющий о бессчетных тропах, полная свобода и Норим, неутомимо летящий сквозь жаркое марево миражей, дрожащих у самого порога сознания незнакомыми обманными образами.

Серебряный скакун тоже упивался забытой степью своей юности. Он помнил себя хромоногим, обузой могучего отца. И хотел быть лучшим. Он – гриддских кровей, линии ханти, ему нет равных.

Первый илла, с которым заговорила Миратэйя, оказался человеком милым, умным и приятным. Только очень грустным. Он жил один у самых гор, пас овец и не слишком любил вспоминать о прошлом. Но тем лишь подзадорил Миру, способную разговорить кого угодно.

Десять лет назад у Рэнди тоже был молодой и горячий конь, и сам он тогда мечтал о байге. Потому что такую девушку, как Айгэ, за бедного и безродного никто не отдаст. Он сватался, и ему назвали выкуп. Сам Апи из рода битри насмешливо посоветовал – сочти звезды над степью и пригони столько же овец, будем как раз в расчете. Он уже сговорил красавицу за своего сына, мог смеяться сколько угодно, сознавая силу и право. Последней надеждой для Рэнди осталась байга, ведь победитель может выбрать себе любую в невесты, отменив иные предложения и условия. А сама девушка? Рэнди улыбнулся, Мира точно это ощутила: очень грустно и тепло. Она, пояснил собеседник, первая из выслушавших историю спросила, что по этому поводу думала девушка, так принято у арагов, а илла кивают, услышав волю старших, и не поднимают взора. А если бы спросили – да, красавица любила безродного Рэнди.

Только всё зря. Байгу выиграл сын Апи, его конь не хромал и был силен, а гнедой скакун Рэнди в ночь перед байгой стал жаловаться на переднюю правую ногу, он не прошел и половины забега.

Теперь оставалось отчаявшимся последнее средство – бежать. Они всё приготовили и продумали, но старейший шакал рода битри был умен. Он знал и предвидел такое решение, юношу подстерегли и долго били. А потом привели в чувство, чтобы он мог видеть, как Шинай Битринни идет к белой юрте. Как режет скрепляющий полог «пояс невесты» и нагибается, чтобы шагнуть внутрь. Прочее он не помнит – удар по затылку, долгая темнота. Рэнди очнулся в степи, один. Отняли даже коня. Пусть гостья не думает, он не слаб и не сдался. Нашел сына шакала и хотел извести, на поединок вызвал и даже в пыль уложил, шипеть и выплевывать проклятия, лишенные силы. Но тот чуть отдышался и рассмеялся: убивай, тогда по праву жену возьмет в свой шатер брат, ведь уже ребенок готов родиться. И там ей станет еще хуже.

С тех пор Рэнди и живет здесь. Собирает травы, ведь его мама была знахаркой. Делает чаи, за которыми приезжают даже из Карна, – так они хороши и полезны. Скот завел по привычке. Зачем живет и чего ждет? Он и сам не знает. Только уверен: нечего ей, даже не илла, делать на байге. Хорошего не выйдет, а от худого никто не спасет.

Мира упрямо нахмурилась: Норим станет лучшим! А ей достаточно и малого дара, чтобы ускользнуть из ловушек злого Апи! И теперь вдвойне важно посмотреть, что за напасть пришла в степь. Рэнди вздохнул – его невесте тоже снились красивые сны, это лишь увеличивает выкуп и разжигает в старом шакале интерес.

Убедившись, что девочка редкостно упряма, илла вздохнул и попросил подождать. Он соберется быстро, всё бросит и проводит до места общего сбора, передаст на попечение хорошего человека, иначе беды никак не миновать.

Вдвоем они двигались куда медленнее. Рэнди бежал рядом со стременем, смущая Миру. Но сам он полагал такой способ движения вполне удобным, а споров не слушал. Зато охотно говорил, выплескивая накопившееся. Он давно соскучился по общению в своем затянувшемся одиночестве. Мира грустно вздыхала: не вылечить эту боль, скажет важное и снова уйдет в себя. Не все старые раны затягиваются. От прошлого у Рэнди остался всего один друг. Они общались со шкодливого детского возраста, вместе росли, вместе строили планы и потеряли очень много тоже в один год.

– Понимаешь, он по рождению сын Апи, – почти виновато рассказал мужчина вечером, у костра. – Но это ведь не самое главное, кто кому родня. Дари ничем не похож на старшего шакала, он человек, и из лучших. Его мама была первой женой старейшины. И по чести и праву он – наследник рода. Потому и живет, всеми забытый.

Рэнди сердито нахмурился.

Он еще только-только познакомился со своей Айгэ, когда случилась беда у друга. Его мать – Кунгой, некогда первая красавица рода, кочевавшего недалеко от битри, к тому времени была уже сорокалетней, изрядно высушенной ветрами и солнцем женщиной. И Апи давно подбирал повод выжить ее из дома, заодно расставшись и с несговорчивым «наследником». Дети младших жен – а женщин в шатре илла может быть три по укладу степных кочевников, – куда охотнее принимали способ жизни отца. Если для получения пастбищ надо сломать спину чужого коня – не беда, знали они. И даже с седоком особо церемониться едва ли правильно.

Весной Апи вывел Кунгой из шатра и объявил опорочившей кров. Мол, принимала кого-то, вот и пояс мужской, верное свидетельство. Рядом уже смеялись сыновья, заранее притащившие на сворке собак. Неверную жену можно тихо выгнать, а можно и наказать. Апи выбрал второе – пусть все видят и помнят, каков его гнев. Люди охали, женщины торопливо уводили детей, старики хмурились – но никто не сказал и слова против Битринни. Даже сама Кунгой, она-то лучше прочих знала, что за человек ее муж. И бежать не пыталась, ведь бесполезно. Шла понуро, куда гнали, – на край кочевья, подталкиваемая в спину кнутовищами недавней родни. Ей дали отойти шагов тридцать, чтобы у собак был разбег. Пять крупных псов спустили на несчастную. И смотреть на страшное зрелище побоялись многие. Потому и не знали долго, что женщина отделалась порванной накидкой. Все полагали, что Дари уехал на несколько дней проверять стада. А он взял, да и вернулся.

Собаки были крупны и опытны, а Дари тогда исполнилось двадцать три, и слыл он одним из лучших бойцов рода. Но при себе у юноши оказался лишь короткий кинжал.

– Моему другу никто не помог. Он один резал псов, а они рвали его. Потом Кунгой умудрилась вытащить у кого-то с пояса кнут, стала отгонять тварей. Я поздно прибежал, – сокрушенно вздохнул Рэнди. – Тоже не знал, что затевает наш шакал, в степи был. Добил последнего пса. А Дари болел всё лето, и когда в степь ушла байга, которую я проиграл, еще не встал на ноги. С тех пор я его не встречал, вина на мне перед Дари, и немалая. Но мать он отстоял, живут теперь отдельно, вдвоем. Это я знаю, спросил однажды у торговых людей из нашего народа, гнавших проданный скот на запад. Давно, правда, это было, но едва ли что-то изменилось.

Он говорил тяжело и виновато. Мира ежилась, уже сомневаясь в правильности своего намерения скакать. Но храбрилась: ведь должен же кто-то разобраться с большой ложью, и почему не она? Разве Деяне тут было бы проще?

Дари – случай по-прежнему любил маленькую арагни, – вышел на них сам. Тремя ночами позже удивленно возник из смутных шорохов степной ночи, рассматривая дивного коня, утраченного друга и странную девочку-северянку. Он охотился в степи и заметил костер. Толком и обрадоваться встрече не успел, как проснувшийся Рэнди сухо изложил свою просьбу и засобирался: его скот без защиты, волки могут порвать, да и худых людей кругом достаточно. Так и ушел, лишнего слова не молвив.

Сын Апи сел у костра, наполнил свою пиалу чаем и задумался.

– Необычная ты, настоящий сказочный белый ягненок, которому невозможно ни в чем отказать, хоть лишен он силы и защиты, – изложил он свои мысли Мире. – По нашему – Ильсай. Хорошее имя я придумал для такой милой девочки?

– Годится, – согласилась Мира. Ей и правда понравилось: мягкое и теплое.

– Он ни разу от гор не выбирался сюда, а тебя проводил. Я его искал, звал, а этот упрямец прятался в скалах и не выходил. Сколько лет пытаюсь сказать ему, что Айгэ пропала, а вовсе не досталась моему гнусному братцу. Да как пропала! Жениха чуть не убила, она в свадебном шатре с боевым ножом сидела, та еще кроткая невеста-илла. Такая была красивая пара, ягненок!

– Ей снились сны, – кивнула Мира. – Дар?

– Явный, и полагаю, он помог ей сбежать. Еще я думаю, девушке кто-то сказал, что Рэнди погиб. Очень на папочку моего похоже, всем жизнь отравить и собой гордиться, находчивым и ловким.

– У меня есть знакомая илла, она снавь и очень неплохо владеет боевым ножом, – задумчиво сообщила Мира. – Только имя иное. Увижу – расскажу ей про твоего друга, может, будет толк. И, раз мне невозможно отказать, помогай. Хочу выставить коня на байгу.

– Ох, зря, – сокрушенно вздохнул Дари. – Но лучше я тебе помогу, чем одну отошлю, ты ведь не уймешься, а от меня запросто сбежишь, дар я отлично сознаю, иначе слепая бы сюда одна не добралась. Байга через десять дней. Успеем пройти весь путь медленно, ориентиры запоминая. Завтра утром я тебя отведу к Апи, коня покажем и право скачки получим. А пока – отдыхай.

Мира счастливо улыбнулась. Рядом с этим человеком ей уютно: он основательный и очень добрый. Не обидит, не предаст. Красивый, вон как душа широка и многоцветна. Она усмехнулась, радость угасла: в сон, делающий снавью, ее не пускают. Будто так видеть человека можно, не будучи Говорящей! Так почему же не удалось пройти посвящение?

Апи оказался удручающе мерзким существом. Чутье Миры воспринимало его ничуть не менее уродливым, чем наместника Шорнаха. Еще хуже была речь Апи. Ни единой фразы неискаженной и незамутненной правды – это же умудриться надо! – «Он рад ее видеть, он будет честно судить байгу, он поможет советом, он устроит коня наилучшим образом, он…»

Ложь звенела в ушах, мешая слушать сами слова. Гнусная, вязкая, непрестанная.

Апи отпустил новую «байгэш» – всадницу скачек, которой надо показать коня прочим судьям, дать на изучение седло старикам, а девушкам позволить вычесать гриву и хвост. Всё по мудрому обычаю предков, а то бывают умники, заговоренных шелковых нитей наплетут и числят победу у себя в кошеле! На ковре у очага остался ее поручитель. Мира фыркнула – вот кого старому шакалу видеть окончательно противно, и это читается в его медовом голосе!

Но Апи не был бы тем, кем стал, не умей он использовать себе на благо даже ненависть и неприязнь.

– Вот ты и угодил Богам, сынок, как я рад, – улыбнулся шакал. – Такой случай, такая удача! У тебя больная мать и жена-красавица, пятый год бездетная. Гордые эти северные илла, мне не поклонились. А глупенькая девица сама к тебе прибежала, слово отца не уважив, в нищету вашу с рваными войлоками. Оттого небось и мерзнет, оттого и детей нет. И вдруг, в пору бед, из степи является ребенок на дивном коне, чудо и промысел высшего Погонщика! Одаренная девочка, сразу видно. Хоть и не снавь, я прав?

– Мы говорим о скачке. Я поручитель, ты судишь байгу.

– Да, и я не возражаю, и всё будет по правилам, – мягко кивнул Апи. – Она так печальна! Приехала одна. У нее большая беда. Я мудр, и вижу это отчетливо. У меня много сыновей, они охотно предложат малышке защиту. Не кривись, ее дар – наше благо, всему роду от напастей заслон, никто не обидит такую.

– Айгэ уже не обидели однажды.

– Вот и пригляди за этой! – Ласково согласился шакал. – Предложи дружбу, а затем, может статься, и больше. Кто знает, вдруг она ищет новый кров? Спроси хоть, в зиму ей идти есть куда?

– Без шакальих забот разберемся.

– Верно, просто помни: твоя жена не слепая и лицо твое видит каждый день. Страшное, рваное. Моя вина, скорблю…

– Не перебирай, я тебя знаю слишком давно.

– Ладно, – более деловым тоном продолжил Апи. – Просто подумай: ей – защита, тебе – исцеление, жене – счастье иметь детей, матери – внуков. И всё без тени обмана! Предложи, это не так уж и опасно. Нет так нет. Сперва с ней поговори, а перед байгой я соберу стариков. Повторишь при них, ведь и тогда она сможет отказаться без ущерба для чести.

Он много еще чего сказал. И Дари слушал, чувствуя себя предателем, хотя ничего плохого не совершил. Действительно, его лицо после боя с собаками стало ужасным. А уж рядом с женой, которой нет в степи равных по красоте…

Да и дети у них не рождаются, большая боль. Всё правда, и с этим идти к незнакомой девочке стыдно. Тяжелая работа, даже для настоящей снави, он понимает. Но если Ильсай задержится на зиму, то будет время, можно попробовать. Конечно, ему не нужна иная жена, но вдруг ей и правда требуются в холода кров и защита?

Яд слов Апи Битринни впитался и начал свою работу.

Через день опытный шакал осторожно поговорил и с Миратэйей. Предложил помочь сыну, перед которым у него, старого и не слишком доброго человека, большая вина. Снави уже смотрели и отказались, слишком большая работа, а прямой потребности в исцелении нет, Дари же здоров. После байги он соберет стариков и испросит у них для нее, чужой в их роду, права зимовать с племенем битри. Всего лишь зимовать, ничего особенного! Зато как это поможет сыну…

Мира морщилась, с трудом разбирая, что кроется за словами. В сплошной лжи были редко разбросаны зерна правды. Так редко, что выстроить не удавалось ни единой цельной мысли без признака обмана. Но яд подействовал и на нее. Работа со старыми шрамами тяжела и требует сил. А ей, слепой, вдвойне трудно, не понимая и не видя. Бросить хорошего человека в беде нельзя. Мира ходила в шатер Дари, разговаривала с его женой и смущенно осознала – женщина совершенно здорова, хоть и нет у семьи детей. Значит, и ей наскоро не исцелиться, надо жить рядом и наблюдать день за днем коварный скрытый недуг. Что же делать? Если она задержится – дома сойдут с ума от беспокойства. А уедет – здесь будут снова жить без надежды.

Байга утратила всю свою привлекательность. Так долго она думала о славе Норима, так мечтала, что его назовут лучшим и укроют спину вышитым шелком попоны победителя. Уже завтра. Миратэйя чуяла прочих коней и знала – здесь не с кем тягаться, они слабы и медлительны. Не могут бежать от восхода до нового солнышка без воды и остановок, презирая жару, сушь, трудную дорогу, пусть и горную. Норим может. И он сделает всё правильно и легко. Полторы сотни верст по степи до приметной белой скалы, вокруг нее и назад, к селению. Северный ветер будет тут еще до заката, когда лучшие из иных лишь замутят пылью далекий горизонт.

Всё сбылось. И шум многоголосой толпы, и гордая поступь горячего коня, жаждущего славы и готового еще бежать, дождавшись соперников, потерявшихся где-то у горизонта, чтобы услышать новые крики восторга. И попона. Миратэйя ощупала узор, тонкий и точный, вышитый паутинным шелком и бисером: ни одной нити не пропущено, ни одна не легла косо. Шелк мягко, как льющаяся струя, скользит под ладонью, восхитительно легкий. Дорогой, наверняка яркий.

Норима увели.

Апи уверено обнял плечи победительницы, громко объявил ее имя и восславил, обещая до конца недели огласить цену за эту байгу, ведь девушка чужого рода и всех своих прав не знает, ей объяснят, судья честен и проследит.

И позвал на совет стариков. Удивительно, но на сей раз в речах не было и капли лжи. Ее торжественно и важно спросили, готова ли она остаться «переждать непогоду» в шатре Дари? Всего один вопрос. Мира кивнула, осторожно пообещала постараться и вышла, усталая почти до потери сознания. Выпила степной чай на травах, съела немного сыра, принесенного травницей по просьбе доброй старой Кунгой.

Арагни спала всю ночь и очнулась лишь к обеду следующего дня, слабая, с тяжелой головой и спутанными мыслями. Нехотя выпила оставленной для нее в шатре воды, удивительно несвежей и неприятной на вкус. И побрела, с трудом переставляя ноги и почти не понимая окружающего, за пригласившей ее к застолью девушкой, ведь самое время праздновать победу Норима. От пищи не стало легче, а то, что подавали вместо молока, наполнило сознание невнятным туманом. Апи в шатре не было. Мысли путались всё плотнее и гуще, тошнота ползла снизу, из живота, наполняя тело мерзкой дрожью озноба и делая голову тяжелой, мучительно болезненной даже для прикосновения собственных пальцев. Она никогда не пробовала хмельного и понятия не имела, что за напиток готовят кочевники из забродившего молока. Не знала и того, что хмель гасит дар снавей – так задумано драконом. Чего только обычные люди не творят спьяну, а уж глупости, усиленные способностями Говорящих, – это смертельно опасно.

Без дара слух притупился, мир погас и стал далеким, трудным для восприятия.

Смутно и с большим трудом Мира расслышала, как вошел Апи и с победной насмешкой в голосе приказал «уважаемую гостью» отнести в белую юрту. Рассмеялся, громко спросил: не возражает ли невеста? Она очень даже возражала, но язык не слушался. А чтобы позже не зашумела, ей плотно забили рот смоченной в незнакомом настое трав тряпицей. Тело завернули в душную шкуру и понесли.

Это было так непонятно, безнадежно и непоправимо, что Мира не могла поверить в происходящее. Сознание гасло вопреки ее усилиям удержаться хоть на самом краешке реальности. Последний звук, который она услышала, – это возмущенный визг Норима и звук его копыт, резвым галопом удаляющийся в степь. Следом дробно устремились иные кони, много, все свежие…

Апи в то же время ждал непокорного сына. Победно ждал!

– Зачем звал? – Встревожено спросил Дари. Он с полудня искал по шатрам Миру и полагал, что дело плохо.

– Поздравить, сынок, – сладко улыбнулся Апи. – Мы спросили у девушки, чего она желает в качестве приза за победу в байге, и она выбрала высокое право стать частью семьи Битринни. Твоя невеста в белой юрте. Не войдешь к ней до заката – я иного родича подберу. Не держу тебя более, ступай, думай.

– Обманул, – устало выдохнул Дари.

– О благе рода позаботился, – назидательно возразил Апи. – А ты подумай, что с ней сделает Шинай, если упрешься. Он очень на это рассчитывает. И за нож Айгэ одаренная малышка сполна расплатится, и за унижение проигрыша этому ее безродному пастуху. И за руку, помятую бешеным скакуном нашей победительницы. Иди, сынок. У тебя есть время, солнце еще высоко. Вот только выбора у тебя нет.

Апи рассмеялся сгорбленным плечам мужчины и его загнанной вглубь ярости, выбелившей костяшки пальцев. Пусть бесится, смотреть приятно: игра-то проиграна. Станет чудить, девочку оставит беззащитной. Будет молчать – жену любимую жестоко унизит, без единого предупреждения введя в дом молодую. Кстати, надо дать знать красавице, отказавшей его пятому сыну, что тут вытворяет старший, ее любовь вопреки здравому смыслу, воле отца и всем ухищрениям Апи. Самое время!

Дари сидел на пороге юрты и обреченно ждал заката. Он надеялся, что маленькая Ильсай догадается выйти и отказаться, еще можно. Это он не должен пересекать круга войлока и резать «пояса невесты». Такой у илла обычай: разрежет и войдет – признает женой. Как он мог, зная старого шакала, так глупо попасться и подвести девочку.

Шинай со своей сворой подошел на закате. Два десятка бойцов с пьяным азартом в глазах. Они желали крови. А Дари, вот ведь глупость, даже не взял саблю, на празднике не принято звенеть оружием.

– Знаешь, братец, я ее страстно люблю и готов оспаривать в поединке, – высокопарно заявил достойный сын Апи. И добавил с усмешкой: – Моя сабля против твоего кинжала, честный спор.

– Увы, в другой раз, если доживешь по недосмотру, – холодно сообщил неприятно спокойный тихий голос. – Без меня мою невесту воруете? Редкая по безрассудности глупость. Достойная зарубки на долгую память.

Дари вздрогнул. В селении никто не пойдет против Апи. Да и чужие его злой нрав ведают. А этот сидит на спине коня, явно принадлежащего роду битри, и выглядит убийственно спокойным. Даже клинка не достал из ножен. Против двух-то десятков бойцов, и от шатров идут новые люди. Безумие! Но вдвоем быть безумными куда приятнее, чем в одиночку. Он рассмеялся и встал, разминая плечи.

Чужак прищурился, мягко скользнул наземь и буквально исчез. Только воздух взволновался, ведь гость, кажется, при движении не успевал бросить тень, достигающую земли.

Снова стоит, уже рядом, такой же спокойный и неподвижный. Дыхания не сбил…

Зато Шинай медленно садится в пыль, недоуменно глядя на распоротую рубаху. След трех лезвий метит его вспоротую кожу – рваные раны от лба до живота. Глубоко, но не смертельно. И не только его! Да как можно успеть стольких? Завизжал младший из бойцов, боль прорвала преграду изумления и ударила сознание. Второй охнул и неловко опустился на колени, склоняя голову. Третий зашелся криком и подавился им.

Дари глянул на чужака и тоже перестал дышать. Не ножи. Когти, длинные, острые, окровавленные когти на обеих руках. Встряхнул кисти резко, сбросил капли и шевельнул пальцами, втягивая живое оружие.

– Демон, – обреченно охнул самый догадливый из своры Шиная.

– Доигрался Апи с лошадками, – прошептал второй в ужасе.

– Не хочу омрачать покой Миратэйи вашими смертями, – так же тихо и без выражения прошелестел демон. – Но на счет «три» здесь, на всем пространстве, что я могу видеть, оглянувшись в любую сторону или обойдя юрту, должно быть тихо и пусто. Или, – он чуть усмехнулся, – станет просто тихо. Раз… н-да, тихо у них не получается… ты-то как влип в это, мягко говоря, дурное дело?

– Хотел предложить дружбу и попросить о помощи, – обреченно ссутулился Дари. – А этот шакал умудрился всё перевернуть. Небось спросил у нее, хочет ли пережить у нас непогоду. Как я не догадался предупредить!

– Ритуальные глупости для ловли наивных, – кивнул демон. – Второго смысла фразы ей просто не пояснили… Что стоишь, бери коня и домой галопом, шакал наверняка имеет повод мстить тебе.

Дари вздрогнул. Торопливо кивнул, взлетел в седло и умчался.

Вэрри повторно осмотрел пустой лагерь. Имя и страх – великая сила против трусов с нечистой совестью. Не вернутся. Точнее – уж явно не теперь решатся, будут копить силы, наивные. Или Апи попробует его заговорить своим длинным языком ядовитого змея? Ладно, не важно пока.

Вэрри усмехнулся, доставая кинжал и перерезая «пояс невесты». Теперь не отвертеться, и явно выбор времени его визита – шутка Великого, чтоб ему не грустить, вот вредный старик! Устроил любимой девочке помолвку, целое племя в прямых свидетелях. Теперь сложат легенду – неминуемо. Конец известен, все умерли в страшных мучениях, отрекаясь и проклиная свою прежнюю беспутную жизнь. Быстро в легендах люди делаются лучше. А в жизни они, увы, с такой скоростью чаще портятся. Впрочем, поживем – услышим, может, что новое сочинят?

Рука уверенно отогнула войлок полога. Он нырнул в темноту юрты. Охнул жалостливо, торопливо растряс меховой сверток, достал безвольное тело. Срезал ленту, удерживающую тряпку-кляп. Миру вырвало, она задышала резко и неровно, всхлипнула. Ничего, жива, уже хорошо. Успокоилась на руках, заулыбалась. И без сознания его узнает, глупый Одуванчик. Хочешь не хочешь – надо ее беречь всеми четырьмя лапами, сильнее, чем дракон в узоре его перстня.

Вэрри достал флягу, смочил платок и принялся протирать лицо и шею арагни, позвал ее по имени. Бесполезно. Потом фыркнул, вспомнив основной сказочный способ пробуждения спящих принцесс. До чего он дошел, солидный дракон, шестьсот семьдесят семь лет, чудовищная репутация похитителя восточных красавиц – в прошлом, правда, – а ведет себя, как мальчишка… Между прочим, хороший способ: и действенный, и приятный.

– Солнечный мой зайчик, ну разве тебя можно поймать? А ведь поймали, – виновато вздохнул Вэрри. – Очнулась?

– Ты не подумай, – испуганно зашептала Мира, – я никому тут ничего не обещала, они ужасные обманщики. А я, оказывается, очень глупая, дракон. Как ты только успел, я бы умерла к утру. Сильно сердишься?

– Раз «ужасные», значит, тебе полегчало, узнаю словечко Джами, – довольно отметил Вэрри. – Не сержусь, но только на тебя и только пока. Мира, заяц ты мой непутевый, нас с тобой Захра в пыль сотрет. По закону илла ты теперь мне жена. А мама твоя даже не в курсе!

– У нее новое слово – «в фарватере», кормчий научил, – довольно улыбнулась осмелевшая арагни. – Раз ты пока не сердишься, я страшное сразу расскажу. Захра плачет и полагает, я не такая красивая, как Джами, и для дракона совершенно не подхожу. Деяна меня не смогла провести через первое посвящение. А потом я упала духом, когда ты опоздал, и испугалась, что вообще не приедешь. Вот. Не будет у меня глаз.

– Миратэйя, успокойся, нельзя открыть давно открытое, тебя провел через посвящение сам Великий, еще до встречи с Амиром. Ты лечишь людей, чувствуешь этот мир, прессуешь снег и сжигаешь стрелы, и всё это – дар. Вполне взрослый и пробужденный, разве можно такое не понять, – торжественно сообщил Вэрри, наспех проверяя, целы ли кости у счастливо хихикающей девочки (она еще и щекотки боится) и усаживая ее на ковер. – Ладно еще Деяна засомневалась, простительно. Но ты, заяц, ты же встречала дракона и помнишь его!

– Не сообразила, – ничуть не смутившись, вздохнула она. – Я тебя с ним путаю. Ты же все мои глупые желания исполняешь, самые невозможные… да, а где моя звезда с небес?

– Быстро набралась смелости и задрала нос, – с опаской покачал головой айри. – Во что я ввязываюсь!

– Жуткая жуть, – счастливо кивнула Мира. – Я свою звезду Джами покажу. Она так замечательно радуется!

Сперва айри достал серьги, и услышал целую серию визгов и писков. Приятно, вот ведь до чего докатился, тепло и так невообразимо уютно, когда этот заяц радуется. Уткнулась носом в грудь и ждет, пока он закроет плотные замочки. Удивленно замерла.

– А они настоящие, – шепот получился совсем тихий, тонкая рука уверенно указала на полог, – там не темно. Дракон, ты, оказывается, умеешь колдовать? Пошли, я хочу еще рассмотреть что-нибудь. Ты мне однажды показывал звезды!

Она торопливо выбралась из юрты и засмеялась. Принялась сбивчиво и восторженно бормотать: там светло, а тут темно, это же звезда, да? И там светло, лучик колет «глаз», острый-то какой! Ах, яркий? Здорово! Еще, и вон там, и здесь… она дышала все чаще и говорила быстрее, вздрагивая и резко поворачиваясь. Смеялась непривычно громко и даже, пожалуй, пьяно. Вэрри решительно усадил арагни и снял серьги, выслушав новую бурю воплей и писков, теперь уже протестующих.

Он испуганно убрал серьги и покачал головой: прав Великий, как же всё непросто! Даже жалкое подобие зрения сводит Миратэйю с ума. Надо впредь поосторожнее! Слава Богам, он опробовал серьги-глаза не днем, когда свет невыносимо яркий! Мира утихла и виновато вздохнула: она тоже поняла, что серьги не просты и требуют привычки. Пристроилась под рукой, прижалась и успокоилась.

– А я подхожу дракону? Ты ведь еще не сказал, – с отчаянной решимостью выдохнула она. – Хотя звезды замечательные.

– Это всего лишь серьги, из которых потом Великий сотворит тебе глазки. – Улыбнулся Вэрри, усаживая ее на колени. – Красивые, он обещал. А звезда вот, гляди. Только я тебе ее не дам пока носить, сам отвезу Захре и Амиру. Ты ведь не илла, да и я тоже. На демонов обычай с белой юртой не сильно распространяется, придется мне заново просить твоих родителей выдать принцессу за дракона. По поводу решения Амира я почти спокоен, а вот Захра – случай особый. Как думаешь, что она стребует с меня за любимую дочку?

– Красиво, – робко прошептала Мира, не слыша его и щупая перстень. – До последней чешуйки. Знал, что я пальцами вижу, старался, все коготки точно лежат, и грива, и крылья сложенные. Как ты управился за год, ума не приложу. Я постараюсь быть не такой вредной со своими глупыми желаниями, извини. А подержать можно? Ну пожа-а-алуйста!

– Мира!

– А хотя бы саму звезду потрогать?

– Один раз, – с трудом сдерживая смех, разрешил Вэрри.

– Ой-й… здорово. Она шепчет мне и жила не в этом мире, – удивилась арагни. – Она умеет рассказывать сны о странствиях. Ты этому научился за год или раньше мог тоже?

– Научился. С твоей помощью, заяц.

Она совершенно счастливо вздохнула и замолчала.

Сидеть рядом с драконом было замечательно. Возле него все илла с их ядом не страшны. Пусть иным твердит, что он не Великий, она-то знает, – ничем не хуже. Всё теперь будет хорошо!

Стук копыт разбил тишину в мелкие злые осколки. «Дари», – испуганно шепнула Мира. Встала и попросила воды совсем иным, не терпящим возражений взрослым голосом. Значит, плохо. Так уже было, – когда пришлось лечить Яромила.

Илла вернулся на том же коне, взмыленном и шатающемся от непосильных для него резвости и ноши.

Дари почти свалился и бережно снял с седла жену.

Ей не просто сказали о новой свадьбе мужа. Налили дурманного настоя, наплели гадостей и дали нож. Апи умел мстить, и делал это всегда страшно. Мира лечила сосредоточенно и спокойно. Зато Дари дрожал и молча глотал слезы. Послушно приносил воду по первому требованию. С чудовищной легкостью отчаяния выдрал из-под спящих, не решившихся и слова молвить, войлок, когда понадобился он. Потом оставил еще один шатер без подушек и одеял. Дрова послушно принесли незнакомые люди, к тому времени не спал уже весь род битри. Стояли молча плотным кольцом, оставив пяток саженей свободного места для снави и смотрели, как в раннем сером предзорье Мира зовет из неведомой дали тихую и совершенно обескровленную женщину. Как разгорается заря и розовеют губы жены Дари. Как она проснулась, виновато улыбаясь, как с облегчением заплакала на руках мужа.

К глубокому изумлению Вэрри, Миратэйя ничуть не ослабла от лечения. Встала, громко и сердито потребовала привести «шакала Апи». И его привели те, кто вчера боялся даже близко от шатра пройти. Может, он и дракон, но такого делать с людьми не умеет. Создать страх проще, чем его победить.

– Слушай меня внимательно, все слушайте, – решительно сказала Мира и голос ее зазвенел. – Вы так изолгались, что сами себе противны. Но я вас вылечу. Это будет больно, лечение порой труднее болезни. Каждый, кто принадлежит к роду битри, живущий ныне или готовый родиться, до последнего мига не скажет безнаказанно и слова лжи. Не кивнет и не покачает головой, не смолчит и не отвернется, пытаясь нарушить лечение. Любая ложь – это боль. И единственное от нее спасение – правда. И так станет с этого дня по моему слову.

– Проверим, – предложил Вэрри, когда тишина сделалась невыносимой. – Апи, расскажи про игру в лошадки. Тут подголоски твоего сынка обмолвились.

Губы старого шакала шевельнулись, готовя первый звук – и исказились гримасой боли. Он беззвучно визжал, безголосо кричал, стонал и хрипел, корчась. Упал в пыль и забился в судорогах, бледнея, выкатывая глаза и кашляя желчью. А потом затих.

– Неизлечим, – почти испуганно выдохнула Мира. – Дракон, я опять делаю глупость? Ох, ему ведь и снавь теперь не поможет.

– И прежде бы не помогла. Попробуем снова, – усмехнулся Вэрри, находя взглядом вчерашнего болтуна. – Ты! Расскажи про лошадей, что знаешь.

Заранее бледный до зелени мужчина вышел вперед и тихо заговорил, вздрагивая от звука собственного голоса. Четыре зимы назад покойный Апи велел найти рыжую кобылу с отметкой на лбу, форму которой зарисовал. Ее пришлось покупать, и дорого, у дальнего племени. Но выполнить требование удалось в точности. Белая метина, косо режущая морду от левого уха до губ. А еще искали вороного жеребца без отметин.

Парень всхлипнул жалобно и упал на колени.

– Солгу – умру, – рванул он волосы и уткнулся лицом в пыль. – Правду скажу – тоже не выживу, о демон. Твоих коней мы захотели. Апи желал байгу без обмана выигрывать год за годом, чтоб все наверняка. С осени той проклятой случая ждали, чтоб лучшую кобылу забрать. Ее увели в жестокий буран, нам всё удалось, она за детенком своим шла и не упиралась. Следы замело, воровать показалось просто, она еще и жеребая была, теперь здесь, у Золотого моря, троих краденых из Гриддэ стережем. Жеребца тоже пытались забрать несколько раз. Думали, у него масть ровная, легко подобрать, но не всё так гладко на деле, как на словах: он троим головы проломил, а скольким кости крушил и кожу рвал, и не упомню. Злой, неукротимый, мы отступились. Да и искали его хозяева. Держит Апи лошадей тайно, в лощине. Отсюда недалеко, там личное пастбище Битринни. А толку-то? Никого не подпускают, даже рожденный в степи конь. Дикие, дикие они…

– То-то Актама нет до сих пор, – усмехнулся Вэрри. – Занят! Ладно, живи, если он позволит. Все же первым правду сказал. Но впредь к долине Гриддэ…

– Нет, никогда, – отчаянно замотал головой похититель коней.

Люди зашептались: действует лечение.

Жена Дари чуть приподнялась и очень тихо спросила, нет ли ведомой кому причины ее болезни. Нашлась: вскрикивая на каждом втором слове и всхлипывая, когда боль требовала продолжать говорить, а благоразумие советовало смолчать, повинилась местная знахарка. Давала отвар, а он не от простуды. А еще, приходя в гости, капли в воду подливала, сам Апи велел, жизни лишить грозил, детей извести.

Мира прижалась к плечу своего дракона – она только теперь поняла, что сделала. Во лжи жить трудно, но чего они теперь друг другу наговорят? И можно ли будет не передраться до большой крови, выясняя старые тайны? Вон, прорвало плотину – уже не цедят слова испуганно, а кричат в голос. Видно, не всем легко было молчать год за годом и копить в душе гниль. Вскрылся нарыв.

Неделя прошла в непрестанном кошмаре. Погибли еще четверо, Мира испуганно жалась к надежному плечу все плотнее. Дари смеялся и утешал ее: он и не заметил, что должен говорить лишь правду под страхом боли или даже смерти. Всегда говорил, и при Апи страх был куда мучительнее, – не за себя, за родных, это вовсе невыносимо. Обойдется, привыкнут и прочие. Не так уж трудно, зато как полезно!

Потрясенные племена илла расходились по своим кочевым путям, оставив долину опять роду битри. Им пока нельзя менять место, и так слишком много свалилось нового, вздохнула щедрая победительница байги, сообщив старикам степи свою волю. Дари улыбнулся и поклонился – спасибо. Он все-таки унаследовал род и право старейшины. А что оставалось делать битри, если пока один Дари не заикается через слово? Правда, на лечение его шрамов времени и сил не осталось, но Мира туманно намекнула, что есть иные снави, уроженки степи, которым наверняка захочется посетить род битри теперь, в его новом виде. И даже пожить тут, пожалуй. Она постарается и устроит при первой возможности.

Новый асхе-битри, глава рода, опять поклонился и огорченно вздохнул: «маленький ягненок» Ильсай уходит, такой добрый и всеми любимый. «Добыча дракона», – гордо сморщила нос Мира. Если кто и был в эту осень несчастлив в степи, то лишь братья Дари, которым было позволено разделить стада и откочевать. Они не могли остаться. Правда их буквально убивала. А еще насмешки: жены, добытые обманными победами в скачках и угрозами Апи, забрали детей и ушли к родителям, не забыв прихватить и долю скота. Но кого теперь интересовали их овцы и кони, когда по селению носился целый табунок гриддских, отрада глаз и живое воплощение Священного жеребца неба?

Актам гордо выгуливал медношкурую «жену», ничуть не подурневшую в злом плену илла. И то и дело толкал друга в плечо, прихватывал за рукав зубами, фыркал сердито, требуя глянуть на младших детей, не один ведь Норим красавец! Вороному скоро три, и он великолепен. А что будет со старым Дарги, когда он увидит младшего, пока еще голенастого и худощавого двухлетку! Зато шкура его горит долгожданным в линии ханти бронзовым огнем! И какой рослый, выше отца станет с годами. Ведь теперь обожаемый и умный Вэрри не минует долину Гриддэ? Нет?

Пришлось не спорить. Однажды конь уже доказал – он умеет выбирать дорогу.

У самого селения Актам остановился и тяжело вздохнул. Мира виновато шмыгнула носом. Шай-Мирзэ победно заржала. Двуногие друзья хороши, но пора и о доме вспомнить, ведь она вороному не чужая. И она настаивает!

От домиков Гриддэ спешили конные и пешие, дети шумели на все голоса. Дарги подслеповато прищурился из оконца, всплеснул руками и заторопился, прихрамывая. Еще бы, демон пришел и привел погибших коней, да с прибавкой. Неужели и так бывает?

Старый лошадник ощупал своего любимца, проверил с огромным сомнением некогда больные копыта Норима. Недоверчиво погладил медный отлив шеи кобылицы. Почти сердито проследил, как Актам оттирает новое вороное сокровище его рода в сторону айри. Дожили, кони выбирают себе замену, не спросив хозяина, их выкормившего! Двухлетку, он же еще слаб!

Мира наморщила нос и кивнула – она сама поедет на Хафрииме. Нелепое имя? Нет, он брат Норима, Северного ветра. И потому пусть зовется Западным ветром, все правильно. Вэрри насмешливо уточнил: новое заветное желание? Арагни смутилась, но ненадолго, уже понятно. Устроилась в седле очередного не смеющего ей перечить коня, готового угождать одаренной капризнице без всякой там глупой заездки и привыкания к сбруе. И вот уже слепая сидит, не думая управлять молоденьким вороным приятелем, и сердито шевелит губами, подбирая новый вариант его имени, наверняка опаснее прежних. Норим поладил с айри без споров. В конце концов, он боевой конь и охотно будет носить воина. Тем более такого, готового защищать маленькую госпожу, которая пока занята обучением глупого брата. Вот они вдвоем и присмотрят, чтоб никто не мешал и не обижал.

Никто и не пытался. Караваны уже прошли на торг к побережью и тракт был удивительно пуст и тих.

Фрисс они встретили у границы Красной степи и Карна. Женщина устало брела с юга, пешая и черная от усталости. В землях Обикат мор, пояснила она. Был, уже всё в прошлом, она управилась. Теперь хочет навестить наставницу Деяну и немного отдохнуть на островах, там люди к одаренным добры. Да и новый закон Бэнро хорош. Она может жить в любом доме, выбирать вещи по необходимости, пользоваться каютами кораблей его флота для поездок по морю и каретами почты на суше. Все счета оплачивает Индуз, очень удобно не быть в тягость хозяевам приглянувшегося постоялого двора – гостеприимным, но не особенно состоятельным.

Мира ловко пихнула своего дракона в бок, требуя содействия и довольно точно указала на кромку гор чуть севернее, зашипела в ухо: нужны скалы, их Дари описывал, приметные. Уже видны? Хорошее место для привала! Тракт далеко? А пусть Фрисс не распоряжается в чужом караване, по ее – Миратэйи – мнению, очень даже славно отдыхать в стороне от пыли и случайных проезжих, а кони у них быстрые, выберутся на дорогу в пару часов.

Фрисс пожала плечами и перестала возражать: ее везут, кормят, забавляют разговором и лечат – что еще надо? К вечеру Мира вроде бы не слишком уверенно попросила – тут человеку помощь нужна, он живет одиноко и гостей в таком числе не потерпит. Может, конные останутся на холме, а Фрисс одна глянет? Он илла, свою соплеменницу охотнее примет. Ах, Фрисс не ощущает больного рядом? Устала, совсем измоталась, дар подрастратила, посочувствовала лукавая арагни почти искренне. И добавила своим неподражаемым голосом, предназначенным для выдавливания из Вэрри обещания по поводу очередного заветного желания: ну пожалуйста, тут идти-то полверсты… И илла сдалась.

С холма айри, не вполне понимающий затеянную неугомонной Мирой интригу, следил за тоненькой фигурой снави. И рассказывал требовательной заговорщице: идет, спокойна, осматривается. О, занервничала, уже бежит. Надо признать, она славно бегает! Мешок бросила, про целебные травы не вспомнив. И больной довольно резвый, а что за недуг? Мира довольно рассмеялась.

– Всё же я права, и ее звали прежде иначе. Тогда у нее был жених, а этот дохлый шакал их обоих обманул, хуже, чем меня, – важно сообщила она новость. И гордо добавила: – Рэнди хороший человек, но куда ему до моего дракона!

Айри улыбнулся. Приятно, когда в тебя так верят. И когда тобой гордятся – тоже, до чего он дошел, сейчас возьмется задирать нос и наивно радоваться. Есть время, пока дорога не уперлась в ворота города.

Кумат встретил их паникой. Захра плакала в своем старом доме, на сей раз – до ужаса по-настоящему. Риэл метался по улицам напару с женой и нервно выяснял, кто и что видел. Новый голова, не сохранивший малышку в безопасности, молча страдал вдвоем со стряпчим. Бикар с помощниками методично допрашивал неизменно ленивую в этом городе стражу ворот. Амир беседовал с купцами, надеясь хоть что-то выяснить про девочку, ехавшую, возможно, вдоль тракта на редкостном серебряно-сером коне. Похожем на этого? Бывший дабби опустился на мостовую, ноги подкосились. Очень похожем, и даже том самом, по кличке Норим. Амир движением руки отослал гонца к матери.

Мира спешилась, виновато шмыгнула носом – безотказно действует на отца. Тяжело вздохнула и опустила голову, признавая вину – тоже много раз проверено.

– Нет, не пройдет, – устало покачал головой Амир, с трудом сдерживая улыбку. – Выпорю.

– Извини, не позволю, – усмехнулся айри. – Полагаю, теперь я за нее отвечаю.

Мира обрадовалась и бочком подвинулась за надежную спину.

– Ага, даже так, – удивился Амир. – Ладно, тогда пори сам. Через год и после одобрения Захры. Вот упрямая, дракона сборола.

– Заякорила, как говорит кормчий, – пискнула Мира из-за спины. – Почти, пап.

Захру они встретили на полпути к некогда собственному, а теперь взятому в найм на время поисков дому в Кумате. Мама Миры даже не пыталась ругать беглянку, обняла и снова заплакала. Миратэйя виновато вздыхала – лучше бы обещала сжить со свету, а так совсем стыдно. Попробовала успокоить маму, сообщив той, что дракон ее берет в жены по обычаю илла, и теперь просто обязан выплатить выкуп. (Час от часу не легче, – возмутился Вэрри.) Самое время поговорить на важную тему! Женщина недоверчиво глянула на айри. Задумалась, решительно передав платок мужу. Довольно отметила появление – так кстати – уже узнавших о возвращении Миры и её дракона и спешащих домой Джами и Риэла.

– Вы, двое, – звонким министерским тоном распорядилась она, – берите эту бессовестную и тащите кормить. На рынок, в харчевню «Стоялый мёд». И сами пообедайте, набегались по ее милости.

Джами понятливо рассмеялась – значит, подальше и подольше, чтоб без чутких ушек Миратэйи здесь все о важном договорились. Подмигнула своему не менее сообразительному князю Тайрэ и взвизгнула, заметив серьги, которые Мира носила не снимая уже второй день – привыкала. А затем утащила сестру, не обращая внимания на сопротивление, непрестанно сыпля вопросами, шумно и весело скандаля…

Они скрылись, Захра молча развернулась и пошла к дому. Вэрри покорно двинулся следом. Сели за стол втроем – родители и он, проситель. Айри поежился – вот незадача, попал на допрос к министру.

– Два вопроса, – решительно сообщила Захра. – Первый: ты, как и Тарсен, делаешь это из пустого благородства?

– Из корысти, – покаянно вздохнул дракон. – Я себя по-настоящему живым чувствую с того дня, как встретил твою чудовищную дочь. У нее невыполнимые заветные желания, несносный характер, огромный дар и полное отсутствие нормального чувства страха, позволяющего избегать непосильных опасностей. Она достаточно слепа, чтобы не замечать преград, которые иным очевидны и непреодолимы. Я без нее пропаду, окаменею. Захра, твоя Мира – это и есть мой смысл жизни теперь. И знаешь, она очень красивая, дракону виднее, уж поверь. В общем, вся в маму, так что я ее украду даже без твоего согласия. А пока приготовил перстень, пусть до поры у вас полежит.

– Надо же, – неуверенно улыбнулась счастливая мама, забирая золотого дракона, обвивающего одуванчик, и передавая восхищенно охнувшему мужу. – Тогда перейдем к выкупу. Это второй вопрос.

Амир попытался возмутиться и замолк на первом звуке. Когда у его рыжей колдуньи такой хищный взгляд, дело идет не о золоте, хотя легче откупиться деньгами, он-то знает. Бывший дабби сочувственно пожал плечами, развел руками – терпи, твоя Мира и правда вся в маму, – и вернулся к изучению перстня.

– Я дам свое согласие на «похищение» моей обожаемой принцессы при одном условии. Ты сделаешь всё возможное и, надеюсь, невозможное, чтобы обеспечить ей способность видеть.

– Уже делаю. Отсюда, завтра же, мы поедем в Утренний лес. Деяна в городе? – Амир кивнул и Вэрри продолжил, – она тоже нужна. Мира получит то, что я смогу ей дать, я буду стараться. Затем должна немедленно вернуться на Индуз с наставницей и там тихо и спокойно привыкать к своим красивым глазкам. Очень надеюсь, что смогу добраться к вам летом. Буду стараться. Это вопрос цены за ее зрение, и я ничего наверняка не знаю. Скажите зайчонку, мол, работаю у Великого в подмастерьях.

Захра кивнула и поднялась. Такой удачный день надо отметить стоящим вином и отменным ужином. Может, она и министр, но любимые оладушки дракона, – Джами рассказала, – готовит восхитительно. И он их вполне заслужил. К лету, она очень постарается, Мира тоже будет сносно печь. Должны быть у малышки навыки не только снави, но и нормальной хозяйки дома.

Айри ел оладушки, пил бесподобное вино и думал о предстоящем.

Он довольно точно понимал, какова плата.

Радужного дракона – удивительный водопад, дарующий снавям полноту силы, – он увидел на рассвете. Внизу, у озера, еще царил полумрак предзорья. Поток льнул к скальной стене, теряясь в высоте. Там уже горел рассвет и туман мириадов брызг переливался радугами у кромки дня и ночи, спускающейся все ниже по спине водяного змея. Отсюда казалось – это не тень отступает, а дракон взлетает ввысь. Расправил трепещущие крылья радуг и вьется узким телом потока, устремляясь к солнцу.

Свое «маленькое солнышко» Вэрри ощутил у самого края обрыва далеко вверху. Ее проводил некто, называемый снавями учителем. Деяна дала ему знать об их визите заранее, и Рин ждал Миру на ведущей вверх тропе. Он же должен был спуститься и привести вороного жеребенка, гордого своим правом везти в горы девочку.

Прыгать в бездну – испытание посильное не каждому, нервно твердила Деяна от самого Кумата. Мира смеялась: глупости, она слепая и бездны не заметит, нечестное испытание. Слишком простое.

И теперь его «солнечный лучик» стояла наверху. Сомневалась? Нет, просто пыталась чутьем найти внизу своего Вэрри. Приметила, улыбнулась и шагнула. Деяна рядом охнула. Дракон водопада старается принять каждую снавь и уберечь от падения. Но может это сделать лишь для тех, кто доверяет ему. Порой борьба со страхом отнимает слишком много времени и люди гибнут. Иногда слияние с потоком оказывается неполным и они получают лишь малую долю дара и силы Радужного. А эта упрямая и не подумала сомневаться, водопад принял ее сразу и отдал всё, сполна. Запел, наполняясь силой и радостью.

Свое мокрое сокровище Вэрри выловил одним движением, нырнув в воду, едва осознал – она уже здесь, в озере. Подхватил, добрался до мелкого прибрежья, крепко придерживая плотную кожаную наглазную повязку. Усадил на заранее расстеленный коврик.

– Я молодец? – Рассмеялась она и добавила жалобно: – От этих глупых глаз все лицо чешется и нос будто пчелами искусан.

– Молодец, конечно. Не открывай пока глаза.

– Я и не умею!

– Деяна, иди. Позову, когда станет нужно. Мира, держи повязку и не умничай, а то худо будет.

Снавь нехотя удалилась. Арагни послушно прижала мокрую кожу к лицу. Она не боялась прыгать в бездну, а теперь дрожала и чуть не плакала. Глаза точно есть, но только дракон знает, как их оживить. А потерять свою мечту невозможно – это же страшно и непоправимо. Боль копилась и сочилась в сознание через щели в покрове. Большая, мучительная и опасная. Такая нудная, что сквозь ее покров не разобрать, чем занят Вэрри.

И хорошо, – успокоено вздохнул тот. Скоро станет все совсем замечательно.

Боль действительно отступила. Спокойный голос и доброе сознание, почти слившееся с ее собственным, перепуганным, вели Миру. Кто из них – айри или его обожаемое «солнышко» – прикрыл непослушные веки, которые прежде не умели двигаться, кто снял с глаз защиту и позволил им впервые распахнуться? Кто сквозь слезы и резь непривычных к свету окон в мир изучал его и опознавал неведомое, знакомое лишь по бессмысленным словам – небо, горизонт, водопад, листву? Арагни не могла сказать наверняка. Она понимала, что впитывает знание о мире, как прежде, в водопаде. Может быть, даже полнее. Ведь этому дракону она верила больше, чем себе самой, водному змею Радужного или Великому с его тайнами и чудесами.

Один взгляд на спокойное утро, солнечное, позолоченное ранней осенью и украшенное радужной шалью дымки над потоком. Всего один, короткое мгновенье. Потом сознание мягко выключилось, не в силах обработать и усвоить целиком так быстро полученное огромное богатство впечатлений и знаний. Но этот первый взгляд не был бессмысленным, она полностью приняла мир, известный дракону в его цветах, формах и образах. И теперь дремала, плыла в полусне, училась. Привыкала. Доверчиво улыбалась своему сбывшемуся счастью. Всё, что умел различать и когда-либо видел Вэрри, теперь понятно ей. Или скоро станет понятно.

– Деяна!

Голос айри звучал хрипло и тихо.

Снавь прибежала на зов и охнула, всплеснув руками. Торопливо погладила Миру по голове, глубже погружая в сон. Испуганно осмотрела Вэрри. Уточнила – а иначе было невозможно? Нет?

Он отчаянно замотал головой. Кому-то из них двоих надо учиться видеть. Свое зрение айри отдал. А сделать это смог, лишь приняв целиком ее боль. И с ней вместе – отчаяние не умеющих фокусироваться зрачков, неразбериху образов, тяжесть узнавания заново формы, цвета, расстояния.

Тогда, и правда, хорошо, что Мира спит, признала снавь жалостливо: она бы не приняла такого страшного подарка. Клинок, в котором жила часть души арагни, вспорол руку Вэрри от запястья до самого плеча, попортил ключицу, отдавая дракону боль и слепоту Миратэйи. Вэрри шипел и сердито щупал темный воздух. Арагни-то первый свой взгляд выдержала, а вот он – нет. Глаза не желали более служить айри. Ожог роговицы, и тяжелый, – виновато признала снавь, наскоро останавливая кровь и стягивая края раны на руке. Сейчас, она поправит.

– Не получится так быстро, – грустно вздохнул Вэрри. – Мне вместо нее учиться видеть – это надолго. Да и времени у вас нет. Она довольно скоро очнется, и лучше бы подальше отсюда. Чуткая она, услышит мою боль, вернется и начнет переживать. Идите. Мы, айри, живучие. Мне уже к вечеру будет вполне хорошо.

Деяна фыркнула сердито – врет, ей вполне отчетливо заметно. Но – прав, надо уходить ради покоя Миры.

Вэрри, сам не понимая, как еще двигается, помог усадить малышку в седло, хлопнул беспокойно танцующего Норима по крупу, отсылая в путь. И устало сел в траву. Потом лег, замотал голову курткой от непомерно яркого и жестокого света, подтянул колени к животу. Плотнее обнял больную руку, холодную и совершенно чужую. К вечеру он придет в себя, как же! Еще бы знать, когда этот вечер наступит.

Оказалось – черед два десятка дней. И так быстро лишь благодаря усилиям учителя снавей – Рина, торопливо ссыпавшегося уже к ночи по крутой горной тропе напару с упрямым и довольно ловким Бризом. Имя сыну Актама выдумала-таки неугомонная Мира. Это, принятое без неудовольствия даже айри, было чуть ли не сотое из бесконечно предлагаемых.

Вэрри очнулся в уютной постели, под шерстяным пледом. И теперь лежал, наслаждаясь покоем и темнотой без боли. На глазах влажная травяная примочка, руку греют полузнакомые мази. А из соседней комнатушки шелестят голоса, и оба – знакомые и невозможные. Дана он опознал сразу. А вот в том, что учитель снавей и есть его потерянный еще в горах наставник, с трудом и медленно убеждал себя до сих пор.

Оба ощутили его пробуждение и перебрались к ложу.

– И как тебе работа подмастерья Великого? – Вздохнул сочувственно Дан.

– Интересно, – рассмеялся Вэрри. – Не каждому удается взглянуть на мир заново, прожив семь сотен лет. У меня есть шанс.

– Хорошая мысль. Правильная, – обрадовался старейший дракон. – Айри на такое обычно не соглашаются. И, поверь мне, зря.

– Я вот не смог, – покаянно признался Рин. – И остался лишь наставником. Теперь хоть буду жить спокойно, есть кому передать дело. Я ведь удручающе стар, даже для айри. Оказывается, у нас тоже болят кости к дождю и зубы теряют остроту, как и когти.

– Вэрри, – позвал Дан очень серьезно. – Мы тут сидим возле тебя не без повода. Очень редко и тем немногим из лишившихся крыльев, кто добирается до Радужного и становится достоин, я соглашаюсь дать последнее имя. Потому что они себя нашли. И себя, и дорогу, и полный, истинный, смысл в драконьей длинной жизни. Твое имя будет самое редкое из возможных, я его еще никому не давал. Риан – «ведающий дорогу судеб». Лечись, смотри и думай, дракон с полным именем Аэртоэльверриан. Мы еще увидимся, и не раз.

– Спасибо.

– Не спасибо, а «приглашаю на праздник», – капризно уточнил Рин. – Великий наш упрямец меня, старого и больного, гонял в твою ближнюю пещеру за коммуникатором. Вот он. Зови несносного Хиннра, а мы уж заодно, никто и не приметит.

Вэрри, точнее уже Риан, снова рассмеялся, представив пару айри на верблюдах посреди столицы Индуза. Они поймали картинку и тоже порадовались.

Всю долгую зиму Вэрри-Риан учился смотреть и различать забытое. Мир, который он видел снова, был ярче и красивее прежнего. Роднее. Он вырисовывался из темноты линия за линией, и каждый новый штрих радовал и восхищал. Прежде айри не замечал, что ни одна снежинка не подобна другой. Что зимний лес каждое мгновение меняет цвет, подчиняясь капризам света. Что небо не бывает просто «серым», ведь в нем столько оттенков!

Учитель Рин уехал в порт с первыми оттепелями, верхом на вороном повзрослевшем Бризе. Риан остался ухаживать за пещеркой учителя и ждать Фрисс, старый наставник снавей знал, что илла скоро доберется к Радужному. Ее надо позвать в гости, и сделать это должен, само собой, Вэрри. То есть уже Риан. Опять привыкать к новому имени!

Он дождался и неспешно зашагал к гавани Кумата, слушая счастливую болтовню непривычно веселой Фрисс и рассматривая ее молчаливого мужа, беспокойно озирающегося, если илла пропадала из поля его зрения хотя бы на полчаса. Красивая пара. Они почти всю зиму жили в селении битри, и теперь шрамы Дари едва ли заметит тот, кто не знает о них. Тонкие следы красными нитями проявляются лишь когда асхе-битри сердится. Но поводов к тому мало – живут в степи тихо и благополучно. По весне собирались съездить к конникам Гриддэ, извиняться и звать на осенний праздник, гостями.

Вэрри шел и думал о зимних разговорах с Даном. Великий знал всех айри и довольно пристально за ними приглядывал. Искал, примечал важное. Он очень высоко ценил Хиннра, как оказалось. И досадовал, что упрямый капитан не желает жить в мире долин. Словно весь Релат ему не слишком подходит, ищет невесть чего! Вэрри-Риан тогда сказал – познакомится с Мирой и она его рассмотрит. Может, скажет что путное. Дан задумчиво согласился. Оказывается, он ждал случая повидать арагни, чтобы передать некую жемчужину «упрямой крохе». Такие подарки он оставлял лишь самым ярким, чутким и добрым из снавей. Что с ней делать – сама Мира решит. Она вечно придумывает такое, остается только плечами пожимать, – кивнул Риан.

И узнал, что подобный дар есть у Деяны. Северянка им воспользовалась лишь однажды, когда на Архипелаге разгорелась война. Коварный брат Риэла Таирского не только пошел на союз с пиратами. Он подписал пергамент, передающий родной остров в полное право черных купцов Халгоз, торгового сообщества юга, перевозящего товар за пустыни Обикат и далее, в пекло жарких неведомых земель. И новые владельцы Таира шли с немалым флотом, вооруженным куда лучше пиратского, чтобы захватить порты. Не дошли – вызванный силой жемчужины, то есть по сути, – самого Великого, – шторм был ужасающим. В родные гавани добралось всего два корабля. Зато отвлеченный делами Дан не смог приглядывать за маленькой слепой снавью. И она бы наверняка погибла, но тут у девочки нашелся новый защитник. «Нежданный», – усмехнулся Риан. «Долгожданный», – поправил Дан и отказался пояснять свои слова: еще не время.

Айри улыбнулся и снова принялся рассматривать весенний Карн, просыпающийся и зеленеющий вокруг. Тракт от гор к Кумату, по которому они шли, был не из самых крупных, полузаросший травой и извилистый. В иное время Тоэль бы презрительно бросил – глушь, запустение. А Риану здесь было уютно. Возле пыльного и многолюдного главного караванного пути звуки весны робко гаснут. А здесь они звенят в полную силу. Да и снавь рядом, ее чутье читаемо и помогает распознать приметное не всякому, тонкое, самое сокровенное. Фрисс так и не вернулась к своему прежнему имени, но и с новым была теперь счастлива, как никогда прежде. А потому смотрела на мир, почти как Риан, – словно впервые увидела. Вместе они приглядывались и радовались. Наперебой показывали Рэнди маленькие чудеса: как бабочки выбираются из зимних коконов и сушат свои крылья, превращая мокрые комочки в сияющее совершенство прихотливого узора. Как поворачивают к свету головки первые цветы, едва пробившиеся сквозь старую листву, теплую и плотную. Или пробовали рассказать, как корни пьют воду и наполняют жизнью траву и деревья. И он, гордо признавая уникальность своей жены, умеющей видеть необычное, усердно учился. И сам оживал душой, потихоньку отвыкая от затянувшегося одиночества у скал, наполненного болью потери. Теперь его Фрисс сильная, да и сам Рэнди изменился. Второй раз они друг друга не потеряют, поверив злому голосу лжи.

В столичный порт Архипелага все трое уговорились плыть на торговой шхуне. Не звать же корабль кормчего, как советовал Иган в полученном зимой письме! И без них дел полно, не к чему такие церемонии разводить. Вэрри-Риан все плаванье провел на палубе. Благо, путь не долог, тем более ветер попутный. Он улыбался и представлял, как доберется до дворца, встретит кормчего или Захру и выяснит, кому теперь светит его вечно занятое чужими бедами непоседливое «солнышко».

Ошибся. Она всегда знала, когда следует ждать встречи с дорогими сердцу.

Шхуна вошла в обширную гавань на рассвете. Пирсы были неразличимы за легкой дымкой, просыпающийся город зевал и потягивался, протыкая шпилями высоких башен туман и ловя на их острия блики утреннего золота. Монотонную пелену ночного пухового одеяла столицы у кромки воды нарушала одна-единственная яркая искра. Взгляду айри она казалась удивительно приятна. Притягательна. Еще несколько мгновений – и он рассмотрел детали: легкое шелковое платье цвета пламени, белый шарф и приветливо поднятую руку с крошечным путеводным огоньком. Не для заблудившегося корабля, само собой. Для него, непутевого подслеповатого дракона. Теперь, когда у малышки есть замечательные глаза, и не умеющие видеть настоящее люди рассмотрели наверняка, какая она удивительная красавица, счастливо вздохнул айри. Но – поздно. Он вовремя успел уговорить Захру, и выкуп уплачен сполна.

Мира стояла на самом краешке пирса. Потому Риан прыгнул через борт, не дожидаясь окончания швартовки. Всю зиму он очень хотел узнать, какие же они получились – глаза Миратэйи.

Серебряные, как изнанка ивового листа. Прозрачные и ясные, как давшие им основу алмазы. Изменчивые – в них вспыхивали золотом блики солнца, отражалась синева неба, мерцали зеленые луга долин. И плясали веселые бесенята: берегись, дракон, за зиму я столько новых заветных желаний выдумала – вовек не соскучишься исполнять!

Легенда седьмая. Дети дракона

Старики илла говорят, что однажды в род, судивший большую байгу ста племен, пришла девочка с даром Говорящей с миром. Она была маленькой и казалась слабой. Злые жадные люди пожелали завладеть той, что будет нести им одним исцеление и благодать. И лишь у одного человека хватило сердца понять, что девочка – земное воплощение самой Души света. Он помогал ей, чем мог, и защищал маленькую Ильсай.

Может быть, именно потому сокрушительный гнев Великого погонщика не уничтожил тех, кто пытался обидеть светлую душу. Всадник священного жеребца небес послал демона пустыни, чтобы сжечь отступников. Но несущий смерть склонился перед ребенком и отказался от участи жестокого карающего клинка Богов, чтобы впредь всегда беречь от бед маленькую Ильсай. Он выбрал удел человека и прожил длинный и счастливый век. Сын черного всадника известен в степи. Да и далеко на юге, в песках, его помнят. Говорят, темнокожие жители Обикат повторно разгневали Погонщика, решившись похитить первую красавицу северных ковыльных равнин. Но демона Богам посылать не пришлось – всё решил его сын, с тех пор прозванный Белоглазым демоном Юллом. Он не нес в себе непоправимого зла, карая лишь неисправимых злодеев. Зато его кара была неумолима, неизбежна и неодолима. Может, таково наследие отца? Ведь до сих пор в степи помнят клинок Белоглазого, не знавший поражения в боях.

Мужу илла, оказавшему помощь Ильсай, была оказана высокая честь: его сын – Агимат – дружил с Белоглазым демоном, и вдвоем они получили от черного всадника знание о непобедимом искусстве боя, чтобы степь и впредь жила мирно и могла усмирять жадность недобрых людей, не вызывая свирепого гнева Погонщика, убивающего целые племена. Их школы боя живут и сегодня. И каждый илла верит – в учителе воскресает частица души первого наставника, когда он достигает вершины мастерства. А наши соседи, араги, полагают: душа Белоглазого однажды воплотится вновь, когда степь будет нуждаться в ней более всего, когда беда станет неодолима, а Боги отвернутся. И узнать воина станет возможно по его клинку. Илла хранят его описание. Каждый учитель, принимающий звание Агимата, выучивает узор булата и форму меча.

И степь более не боится демона. Если люди не копят в душе зла, то и гнев Погонщика не придет. Надо лишь оставаться достойными его милости.


Утраченные крылья | Мир в подарок. Докричаться до мира. Семь легенд мира | Эпилог