home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава XIV

В миру

Не способный вести денежные дела, Флобер прежде обращается за советом к Жюлю Дюплану, чтобы узнать последовательность шагов при подготовке издания «Саламбо». Он хочет, чтобы Мишель Леви заключил с ним контракт на доверии, не читая книги: «С тех пор, как имеешь в литературе имя, принято продавать кота в мешке. Он (Мишель Леви) должен купить мое имя, и только его».[351] В другом письме он, однако, уточняет: «Идея, родившаяся в башке Леви, который потопчется лапами на моих страницах, возмущает меня больше, нежели какая угодно критика».[352] Как бы то ни было, он против иллюстрированного издания: «Что касается иллюстраций, то, даже если бы мне дали сто тысяч франков, клянусь тебе, не появилась бы ни одна… Сама эта идея приводит меня в бешенство. Никогда! никогда! Ну-ка, пусть мне покажут того типа, который сделает портрет Ганнибалла и нарисует карфагенское кресло! Он сделает мне большое одолжение. Не стоило столько трудиться, стремясь сделать все неясно, ради того, чтобы какой-то пентюх вдруг разрушил мою мечту нелепой точностью».[353] Он с замиранием сердца отправляет копию рукописи в Париж. Прежде – до нового распоряжения – она адресована брату Жюля Дюплана Эрнесту. «Я наконец смирился с тем, что смотрю на мой роман как на законченный, – пишет Флобер братьям Гонкур. – Итак, пуповина отрезана. Уф! Не будем больше думать об этом».[354]

По его просьбе с Мишелем Леви договаривается теперь Жюль Дюплан. Флобер, мечтавший о гонораре в тридцать тысяч франков, говорит, что готов согласиться теперь на двадцать. Однако переговоры затягиваются. В июле он начинает беспокоиться. «Чтобы моя книга появилась в начале ноября, нужно приступить к ее изданию с середины сентября, – пишет он Эрнесту Дюплану. – Речь может идти только о трех издателях: Леви, Лакруа и Ашетт. Что ж, зондируйте почву! И постарайтесь получить для меня приличную сумму, не поступаясь при этом принципами».[355] Сделки настолько одолели его, что мешают работать. Он чувствует себя «высохшим, как булыжник, и пустым, как кувшин без вина».[356] Он сопровождает в Виши мать, которая пожелала пройти курс лечения. Затем, выбившись из сил, снижает свои притязания, согласившись на договор с Мишелем Леви в десять тысяч франков. Но при условии, что рукопись не будет прочтена и книга не будет иллюстрироваться. (В том же году Виктор Гюго за роман «Отверженные» получил гонорар в триста тысяч франков.) Кроме того, Мишель Леви требует, чтобы контракт был подписан на десять лет, чтобы «Госпожа Бовари» оставалась его собственностью в течение этого же времени и чтобы автор уступил ему за ту же цену свой следующий роман, который обязательно должен быть «современным». Чтобы подготовить читателей, распускают слух, что сумма, уплаченная за «Саламбо», составляет тридцать тысяч франков. Флобер соглашается не изобличать уловку.

8 сентября он приезжает в Париж и в последний раз видит свою рукопись. «Я занят теперь тем, что изымаю слишком частые „и“ и исправляю кое-какие ошибки, – пишет он братьям Гонкур. – Я сплю с „Грамматикой всех грамматик“, а на моем зеленом ковре увесистый Академический словарь. Через восемь дней все это закончится».[357] Типографские гранки, которые он читает с пером в руке, рождают новую тревогу: «Меня раздражают корректурные листы и последние правки. Я подпрыгиваю от злости на кресле, обнаруживая в произведении множество оплошностей и глупостей. У меня бессонница оттого, что не могу заменить какое-то слово».[358]

Наконец 20 ноября 1862 года «Саламбо» выходит в свет. Прекрасный формат в восьмую часть листа, в желтой обложке. Первое издание – две тысячи экземпляров. Флобер раздает книги, отпечатанные на голландской бумаге, друзьям и устраивает прием на бульваре Тампль. Говоря о презрении к денежным делам, он трудится, рекламируя свою книгу. В литературных кругах, впрочем, быстро узнают, что «Саламбо» была продана Мишелю Леви не за тридцать, а за десять тысяч франков. Братья Гонкур возмущены этой торговой интрижкой, недостойной литератора, и помечают в своем «Дневнике» 21 ноября: «Начинаю думать, что в этом парне (Флобере) – таком, казалось бы, открытом, таком несдержанном, парне с сильными руками, с апломбом заявляющем о своем полном безразличии к успеху, статьям, рекламе, – есть что-то от нормандца, причем самого продувного и самого закоснелого. Со времени истории и ложной сделки с Леви он незаметно использует шум, свои отношения, работает на успех, как никто другой, и с самым скромным видом конкурирует с самим Гюго». В самом деле, после многих лет заточения и молчания Флобер взрывается. Тем хуже для его сдержанных и высокомерных принципов. Попав в парижскую переделку, он готов на все ради триумфа «Саламбо». Только можно ли заинтересовать читателей историей карфагенской героини Саламбо, дочери Гамилькара и хранительницы Танит, которая идет в палатку вождя наемников Мато, отдается ему, добиваясь того, что он возвращает ей священное покрывало – заимф, которым завладел и от которого зависит судьба Республики? Не разочаруют ли читательниц «Госпожи Бовари» все эти грубые сцены: кровавые поражения варваров, казнь Мато, смерть Саламбо. Не станут ли археологи нападать на романиста, который считает, что воспроизвел далекое прошлое?

Его «Саламбо» – фантазия прорицателя.[359] Он не использовал, как Шатобриан в «Мучениках», события, о которых рассказал, для того, чтобы поддержать какую-либо идею. Он не ограничился тем, что точно воссоздал исчезнувшую цивилизацию, как Мишле или Августин Тьерри. Более того, он не собирался писать психологический роман. Его герои одинаково искренни в стремлении к достижению своей главной цели и в проявлении простых грубых чувств, определяющих их поступки. Саламбо, на создание которой автора, говорят, вдохновила Жанна де Трубе, пикантная брюнетка, подруга Луизы Прадье и признанная любовница Марка Фурнье, директора театра Порт-Сен-Мартен, весьма далека от сложностей характера Эммы Бовари. Действием движут скорее политические, а не сентиментальные силы. Рассказ продвигается по мере честолюбивых устремлений, соперничества, сражений за влияние, а не по воле чувств. Это эпопея, написанная яркими красками, напряженным стилем и великолепным языком. Эпопея, которую читатель воспринимает как галлюцинацию, из которой выходит, переполненный воспоминаниями о живописном мире варваров и его жестокости. «Мираж» – говорит о нем Флобер в своих письмах. Он достиг цели. Произведение уникально по жанру. Абсолютная противоположность «Бовари», оно не поддается классификации. Первоначальный успех у читателей был вызван любопытством. До появления романа публика и журналисты задавали вопрос: сможет ли автор написать что-то новое? И они не были разочарованы! «Саламбо» взрывается, как неистовая опера, как бомба, начиненная драгоценными камнями. Говорят о «вызывающем ужас кровяном дожде», приходят в восторг, возмущаются, пожимают плечами. Пресса в целом жестока. В «Монд», «Юнион», в «Патри» и «Фигаро» – шквал брани против писателя, который раздражает чувства своих соотечественников. Сент-Бев, поддерживающий с Флобером самые дружеские отношения, говорит о том, что раздражен и разочарован выспренностью «Саламбо». В трех длинных статьях, помещенных в «Конститюсьонель», он критикует недостатки книги. Однако самим местом, которое отводит им в колонках своей газеты, он подчеркивает важность события. Вначале он утверждает, что «античную цивилизацию воссоздать невозможно», что, с его точки зрения, и объясняет провал автора. Конечно, он выполнил огромную работу, но перестарался и не удержал сюжет. Героиня Саламбо, говорит Сент-Бев, нежизненна. А ее соотечественникам недостает гуманности и логики. Флобер находится на «пике садистского воображения», описывая изуверства. Он бравирует эрудицией, которую можно оценить, только вооружившись словарем. Что касается стиля, то он помпезен, выспрен, «вымощен разноцветной галькой и драгоценными камнями». И в заключение пишет: «Автор сделал титаническое усилие, однако это не помешало неудаче. Но он доказал, что у него есть сила, и „несчастье оттого, что провалился, сделав ее главной точкой своего прицела, не столь велико“».

Флобер отражает удар, отвечая Сент-Беву 23 сентября длинным письмом, в котором защищается: «Третья ваша статья о „Саламбо“ меня смягчила (я, впрочем, и не был очень зол). Самые близкие друзья были немного раздражены двумя предыдущими. А поскольку вы откровенно сказали, что думаете о моей большой книге, я признателен вам за то, что в своей критике вы оказались столь милосердны». После этой преамбулы он идет в контратаку. Пункт за пунктом, подробно, настойчиво, с чувством юмора он защищает свой роман. Все, считает он, в нем верно. Он не придумал изуверства. Обвиняя его в садизме, Сент-Бев дает аргументы в руки тех, кто уже протащил его через исправительный суд за «Госпожу Бовари». Что касается стиля, то «в этой книге я не шел на такие жертвы, закругляя фразы и периоды, как в предыдущей, – пишет Флобер. – Метафоры в ней редки, а эпитеты обоснованны». И заключает следующими словами: «Пощипав меня, вы очень нежно пожали мне руку и, хотя немного поглумились надо мной, тем не менее трижды поприветствовали меня тремя большими, очень обстоятельными, очень важными статьями, которые принесли больше хлопот вам, нежели мне… Вы не стали бы иметь дело с глупцом или с неблагодарным человеком». Отличный игрок Сент-Бев объявляет, что опубликует ответ Флобера в ближайшем номере «Ленды» в своих хрониках.

Одновременно с этими ревнивыми дружескими рукопожатиями то здесь, то там появляются хвалебные статьи. Теофиль Готье в «Монитор юниверсель» пишет, что чтение подобного труда – «одно из самых сильных интеллектуальных наслаждений, какие только можно испытать». Флобер горд. Он отомщен Сент-Беву: «Какая красивая статья, мой дорогой Тео, как отблагодарить тебя за нее? Если бы двадцать лет назад мне сказали, что тот самый Теофиль Готье, воображением которого я восхищался, напишет обо мне подобное, я бы сошел с ума от гордости».[360]

В дело начинают вмешиваться ученые. Гийом Френер, молодой дипломированный немецкий археолог, критикует в «Ревю конталторен» материалы, которые использовал автор. Флобер возмущен до крайности. Если он принимает литературные сентенции некоего Сент-Бева, то уж никак не может позволить какому-то педанту придираться к его историческим исследованиям. В пространном письме, написанном в язвительном тоне, он объясняет, что ничего не придумал в своем романе, который опирается на точные тексты; он разрушает один за другим аргументы противника, беспощадно и язвительно высмеивает его и в заключение пишет: «Не беспокойтесь, сударь, хотя вы сами, кажется, напуганы собственной силой и всерьез думаете, будто „разнесли мою книгу на клочки“, не бойтесь, успокойтесь! Ибо вы были не жестоки… но легкомысленны».[361]

Если в целом критика сдержанная, то Флобер находит честолюбивое удовлетворение в реакции равных ему. Виктор Гюго, Бодлер, Мишле, Фромантен, Берлиоз, Мане, Леконт де Лиль пишут с восхищением. 27 ноября 1863 года превосходную статью в газете «Пресс» публикует Жорж Санд: «Я люблю „Саламбо“. Форма Флобера так же прекрасна, так же впечатляюща, так же лаконична, так же грандиозна во французской прозе, как любые прекрасные известные стихи, на каком бы языке они ни были написаны». Флобер не ценит романы Жорж Санд и едва знает ее. Но он потрясен этим великодушным суждением и бесконечно благодарен. Она отвечает ему: «Мой дорогой брат, вам не следует благодарить, ибо я всего лишь исполнила свой долг… Мы очень мало знаем друг друга. Приезжайте ко мне, когда сочтете удобным. Это недалеко, я всегда дома, но я в возрасте, и далеко не юношеском».[362] Еще одно письмо от Флобера: «Я признателен вам не за то, что исполнили так называемый долг. Меня тронула доброта вашего сердца, а ваша симпатия придала гордости. Вот и все».[363] Однако на приглашение Жорж Санд в Ноан он, «как настоящий нормандец», не говорит «ни да, ни нет». Он приедет, может быть, на днях, а может быть, следующим летом… А пока просит у своей знаменитой корреспондентки портрет, чтобы повесить у себя в кабинете. И называет ее «дорогой мэтр».

Несмотря на враждебность части прессы, «Саламбо» торит дорогу среди читателей. Книгу до часа ночи увлеченно читает императрица. Император интересуется военной стороной произведения и спорит со своим окружением о баллистах, катапультах и других военных машинах. Восхищение автором считается при дворе хорошим тоном. Увлечение императорских салонов передается городу. Героиня Флобера становится модной. Дамы на балах-маскарадах одеты в пунические костюмы. Г-жа Римская-Корсакова появляется на приеме во дворце Тюильри в костюме из светящейся ткани, усыпанной золотом, как у дочери Гамилькара, с поясом в виде змеи вокруг талии. «Журналь амюзан» публикует диалог «двух сестер» – Эммы Бовари и Саламбо. За автора и его героев принимаются карикатуристы. Театр в Пале-Рояль вывешивает сатирический журнал в четырех картинах – «Фоламмбо, или карфагенские Потехи». Музыканты видят в «Саламбо» прекрасный оперный сюжет, и Флобер, некогда отказавшийся от постановки на сцене «Госпожи Бовари», соблазнен идеей большого лирического спектакля. Он мечтает о возможных авторах партитуры: Верди, Берлиозе, Рейере, ученике Берлиоза, и о Теофиле Готье – как об авторе либретто. Дело, однако, затягивается. Как бы то ни было, второй опубликованный роман вызывает вокруг Флобера то же волнение общественного мнения, как и первый, однако любопытство толпы на этот раз не было подогрето судебным процессом. Книга обязана успехом лишь самой себе. А автор, который исповедует презрение ко всем внешним проявлениям признания, становится сугубо парижским героем, общения с которым добиваются люди света. Опьяненный успехом, он принимает многочисленные приглашения, но наиболее свободно он все-таки чувствует себя в кругу собратьев по перу. С некоторыми писателями он обедает в ресторане Маньи, где обычно бывает Сент-Бев. На одном из этих обедов он встретил Ивана Тургенева, и мужчины сразу почувствовали симпатию друг к другу. Русский писатель, безупречно одетый и добродушный, покоряет, впрочем, всех приглашенных. Братьев Гонкур прежде всего: «Это очаровательный колосс, нежный гигант с белыми волосами, – пишут они. – Он красив, но красив какой-то почтенной красотой… Глаза Тургенева светятся. Его ласковый взгляд сочетается с напевным русским акцентом, похожим на мелодичный голос ребенка или негра».[364]

Однако дружеские отношения и слава не могут долго удерживать Флобера в Париже. Вдоволь наслушавшись поздравлений, критики, поучаствовав в светских развлечениях и от души, по-мужски посмеявшись над сальными шутками на обедах у Маньи, он уезжает в Круассе. А Сент-Бев может сказать о нем, повторяя слова академика Лебрена: «Он вышел отсюда более солидным человеком, чем был».

Как подтверждение этой сентенции – едва вернувшись в деревню, Флобер узнает, что на престоле в двух парижских церквах – церкви Святой Клотильды и церкви Святой Троицы – его представили развратителем нравов. «Одного проповедника зовут аббат Бесель, – пишет Флобер. – Имени второго я не знаю. Оба разразились против бесстыдства маскарадов, против одежды Саламбо! Вышеупомянутый Бесель, припомнив Бовари, утверждал, что на этот раз я хочу вернуть язычество. Итак, Академия и духовенство меня ненавидят. Это мне льстит и возбуждает меня… Следовало бы после „Саламбо“ тотчас засесть за „Святого Антония“, я был в ударе и закончил бы уже эту вещь. Подыхаю от скуки; мое безделье (хотя я и не бездельничаю, а напрягаю мозги, как несчастный человечишка) – то есть то, что я не пишу сейчас, – тяготит меня. Проклятое состояние!»[365]

Ни один из сюжетов, которые ему приходят в голову, по-настоящему не увлекает его. Его ум не занят, ничто не интересует его. Он не знает, на чем остановиться – на новой редакции «Святого Антония» или же на современном романе, который мог бы быть коренной переделкой «Воспитания чувств». Нерешительный, недовольный, он снова сопровождает мать в Виши. Они живут в Британском отеле. «Бесчестные буржуа», которые с серьезным видом, пунктуально пьют воду, удручают его. В городе нет «кокоток». «Они поджидают приезда императора, – пишет он. – Один очень любезный буржуа сказал, что в прошлом году сделал для себя новый публичный дом, и был даже столь любезен, что дал мне его адрес. Но я там не был; я уже не столь весел и не так молод, чтобы обожать Венеру из народа. Необходимость идеального – доказательство упадка. Следует ли об этом говорить!»[366]

Вернувшись в Круассе в конце августа, он работает над «феерией» «Замок сердец», которую не берет (хотя работа еще не окончена) «для сцены» Марк Фурнье, директор театра «Порт-Сен-Мартен». В самом деле, в пьесе есть нечто, что смущает организатора спектаклей. Работая над ней, Флобер честолюбиво надеялся вывести на сцену новый жанр, вдохновленный некоторыми комедиями Шекспира. Чтобы продвинуть работу, он с обычным для него терпением погружается в чтение всевозможных феерий и добивается участия Луи Буйе и графа Шарля Осмуа. За работу принимаются все вместе. «Замок сердец» – история двух искренних влюбленных, которые для того, чтобы соединиться, должны при помощи фей преодолеть препятствия, которые строят им злые духи – гномы, враги больших человеческих чувств. Интрига колеблется между реальностью и фантастикой, диалог – между наивной нравоучительностью и неумелой иронией. Флобер разочарован результатом. «Мне стыдно за эту вещь, – признается он. – Она кажется мне какой-то неудачной, вернее, легковесной, незначительной… Я расстроен оттого, что написал нечто заурядное, очень слабое».[367] Несмотря на этот суровый вердикт, он не теряет надежды поставить свою феерию на сцене. Воспылав неожиданной страстью к театру, он равно хотел бы познать свет рампы, волнение кулис, аплодисменты восторженного зала.

29 октября 1863 года в Круассе приезжают братья Гонкур. Он едет за ними на руанский вокзал с братом Ашилем, «солидным молодым человеком мефистофелевского вида с большой черной бородой». До Круассе добираются в экипаже. «И вот мы в том кабинете, где он напряженно и без отдыха работал, который видел столько усилий и откуда вышли „Госпожа Бовари“ и „Саламбо“, – пишут братья Гонкур. – Здесь – библиотечные шкафы из дуба с витыми колонками… Бюст белого мрамора его умершей сестры, выполненный Прадье… Диван-кровать, сделанная из матраца, покрытого турецкой тканью, с множеством подушек… рабочий стол, большой круглый стол, покрытый зеленым ковром, на котором стоит чернильница в виде жабы, в которую писатель обмакивает перо… Там и сям, на камине, на столах, на книжных полках, старые вещи, привезенные с Востока, – амулеты с зеленой патиной из Египта, стрелы, оружие, музыкальные инструменты… Этот интерьер – и есть сам человек, его вкусы, его талант, его истинная страсть к грубому Востоку; в этой художественной натуре есть что-то варварское».[368]

На следующий день, 30 октября, Флобер читает братьям Гонкур «Замок сердец». Никчемность пьесы удивляет их: «Не подумал бы при всем моем уважении к нему, что он способен на подобное произведение. Прочесть все феерии ради того, чтобы написать самую что ни на есть вульгарную!» Впрочем, они замечают, что интерьер дома, в котором живет их друг, «довольно суров, очень буржуазен и немного зажат», что «огонь в камине горит слабо» и что даже в самом обычном за столом чувствуется «нормандская экономия». Мать Флобера, по их словам, «несмотря на то, что стара, сохранила черты большой былой красоты». Что касается племянницы Каролины, «бедной девочки, которая живет между работягой-дядей и стареющей бабушкой, то это очаровательная болтушка с красивыми синими глазами, которая смотрит с нежным сожалением на бабушку, которая около семи вечера после слов Флобера „Доброй ночи, дорогая старушка“ уводит ее, чтобы уложить спать».

1 ноября трое друзей проводят целый день, закрывшись, – Флобер читает вслух свои юношеские произведения. Перед ужином он копается в чемодане и достает восточные одежды: «Он одел нас и оделся сам. Он великолепен в феске, у него голова чудесного турка, красивые тяжелые черты, красноватый цвет лица и ниспадающие усы». Он прочтет им также «Путевые заметки» и изложит свою точку зрения на искусство и женщин. «У него обо всем свои представления, которые кажутся неискренними, ибо суждения его парадные и щеголеватые, не согласуются с его видимой скромностью»,[369] – помечают неодобрительно братья Гонкур. Они уезжают, устав от раскатистого голоса Флобера, его чрезмерной словоохотливости, его категоричных суждений.

Месяц спустя он встречается с ними в Париже. Из ряда вон выходящая честь – в то же время, что и братья Гонкур, он получает приглашение на обед от принцессы Матильды, дочери Жерома Бонапарта, кузины императора. Он очарован этой полной женщиной с лицом в красных прожилках, маленькими глазами и открытой улыбкой. Гордый оттого, что отмечен персоной столь высокого ранга, дикарь из Круассе, хулитель светской жизни ораторствует за столом, желая произвести впечатление, что раздражает братьев Гонкур: «Флобер и Сен-Виктор нестерпимо действуют на нервы своей чрезмерной грекоманией. Когда начинают восхищаться Парфеноном, его неповторимым белым цветом, то Флобер с воодушевлением говорит, будто он такой же „черный, как мореный дуб“».[370] Оказавшись в высшем обществе, Флобер равно приобрел уважение принца Жерома Наполеона, который называет его «мой дорогой друг». Он напрасно говорит повсюду, что это доброе расположение обязано его уверенности в том, что он, Флобер, будучи человеком цельного характера, не попросит «ни крест, ни табачную лавку». Ему оказывают почтение за то, что находится в числе людей, близких к такой выдающейся персоне. Последний когда-то покровительствовал Жанне де Турбе, которая организовала салон, почти столь же известный, как салон принцессы Матильды. Там можно встретить среди прочих Сент-Бева, Теофиля Готье, братьев Гонкур, Ренана, Тургенева, Дюма-сына…

Между тем переработанный «Замок сердец» представлен для чтения директору «Шателе» Ипполиту Оштайну. Новая неудача. Посыльный возвращает рукопись без какой-либо записки. Однако Флобера интересует сейчас не столько судьба пьесы. Он озабочен более важным – семейными делами. Решается будущее племянницы Каролины. Ей только что исполнилось восемнадцать лет, она влюбилась в своего преподавателя рисунка, талантливого художника Мэсиа. Она так увлечена, что бабушка считает, что следует поторопиться, выдав ее как можно скорее замуж за подходящего претендента. В 1860 году на свадьбе Жюльетты Флобер с Адольфом Рокиньи среди приглашенных был Эрнест Комманвиль, красивый мужчина лет 30, торговец лесом, состояние которого кажется достаточным. Он очень понравился госпоже Флобер, которая настоятельно советует внучке согласиться на эту превосходную партию. Каролина возмущается, плачет, сомневается, доверяется в письме к дяде. Он встревожен не меньше, чем она. Для него она еще ребенок. Совсем недавно она отвечала ему уроки. А теперь ее думают затолкнуть в постель к мужчине. С ее уходом из дома он и его мать потеряют то счастье, которое привносила в их жизнь ее юность и непосредственность. Он эгоистично сожалеет об этом. Однако понимает, что ей следует уступить. «Ну вот, моя бедняжка Каро, ты все еще в нерешительности, а может быть, теперь, после третьего свидания что-то изменилось, – пишет он ей. – Тебе нужно принять такое серьезное решение, что я волнуюсь так, как если бы речь шла о моей судьбе. Посмотри, подумай хорошенько, постарайся понять самое себя (свое сердце и душу), чтобы почувствовать, сможет ли этот господин дать тебе счастье… Бабушка хочет выдать тебя замуж, боясь оставить совершенно одну, я же, моя дорогая Каро, хотел бы видеть тебя рядом с честным молодым человеком, который сделает тебя такой счастливой, как только можно! Позавчера у меня разрывалось сердце, когда я видел, как ты безутешно плакала. Мы очень любим тебя, малышка, так что день твоей свадьбы будет невеселым для двух твоих спутников. Хотя я, разумеется, не очень буду тебя ревновать к этому типу, который станет твоим супругом; каков бы он ни был, он сначала не понравится мне. Но дело не в этом. Потом я его прощу и полюблю его; я буду его обожать, если он сделает тебя счастливой… Да, моя дорогая, поверь, лучше будет выйти замуж за миллионера-лавочника, нежели за неимущего великого, ибо стараниями великого человека – помимо того, что он беден, груб и деспотичен, – ты станешь еще и сумасшедшей, идиоткой от страданий… Видишь, я, как и ты, в растерянности. И не могу сказать ни „да“, ни „нет“… Ты будешь несчастна, если найдешь мужа, который будет выше тебя по уму и образованию. Следовательно, остается взять хорошего парня, стоящего ниже тебя. Но сможешь ли ты полюбить человека, на которого будешь смотреть свысока?.. Вне всякого сомнения, тебя будут подталкивать принять решение как можно скорее. Не делай ничего наспех».[371]

Сам того не желая, он снова думает о разочаровании и смятении замужней женщины, которые так ясно проанализировал в «Госпоже Бовари». Не придется ли Каролине пережить со своим банальным супругом судьбу, аналогичную судьбе Эммы? Г-жа Флобер продолжает настаивать, внучка уступает и покоряется. Однако есть зацепка: когда приступают к вопросам гражданского состояния, оказывается, что претендент не имеет права на частицу «де», что он внебрачный ребенок, фамилия которого под сомнением. Спешно получают два решения из суда Гавра от 6 и 10 января 1864 года, благодаря которым ситуация проясняется. Что касается материального и социального положения Комманвиля, то оно предельно ясно: он владеет механическим лесопильным заводом в Дьеппе, привозит с севера лес и перепродает, распиливая его, в Руане и Париже. Лучшего, кажется, и желать не надо.

Немного успокоившись, Флобер с головой окунается в развлечения столицы, которую он по обыкновению хулит, но настоятельно стремится к ним. Это и среды у принцессы Матильды, и вечера у Жанны де Турбе, и встречи с наследником Наполеоном, и разговоры с братьями Гонкур, Теофилем Готье, Эрнестом Фейдо, Жюлем Мишле, и обеды у Маньи, за которыми встречаются только мужчины, чтобы вкусно поесть, хорошенько выпить, от души поспорить об Искусстве, литературе и женщинах. Оказавшись в этом водовороте удовольствий, Флобер пишет с ребяческой гордостью племяннице: «В субботу обедал у принцессы Матильды, а вчера ночью (с субботы на воскресенье) до пяти утра был на балу в Опере с наследником Наполеоном и послом Тюрингии в большой императорской ложе».[372] Временами ему кажется, что он раздваивается. В Круассе он – дикий варвар, а в Париже – прожигатель жизни, который рад показать себя в хорошей компании. Он существует то для полутени и уединенной тишины, то для тщетной суеты публичной жизни. Где настоящий Флобер? В своей деревенской дыре, вне всякого сомнения. Здесь же он разбрасывается, развлекается, играет роль. Гонкуры так описывают его на одном из обедов у Маньи 18 февраля 1864 года: «Раскрасневшись, вращая своими огромными глазами, Флобер кричит, что красота не эротична, что красивые женщины не созданы для плотских развлечений, что любовь – это нечто непознанное, вдохновленное возбуждением и лишь очень редко красотой. Над ним смеются. Тогда он говорит, что никогда по-настоящему не спал с женщиной, что он девственник, что все женщины, с которыми он был, были для него подстилками, заменяющими другую женщину, о которой он мечтал». С другой стороны, он утверждает, что «соитие отнюдь не необходимо для здоровья организма, что это необходимость, созданная воображением». Присутствующие поднимают его на смех, возражают. А он путается в доказательствах. Есть странный контраст между грубостью его суждений о любви во время его встреч с мужчинами и особенной деликатностью, которую он проявляет, препарируя женскую чувственность в своих романах. Несколько дней спустя он по-прежнему многоречив у принцессы Матильды, только теперь следит за своими словами, и братья Гонкур отмечают с раздражением это его стремление занимать публику: «Изучаю у принцессы Матильды любопытную работу Флобера, желающего привлечь внимание хозяйки дома, показать себя, заставить о себе говорить. Какие при этом взгляды, выражение лица, жесты. Во всем этом человеке чувствуется непреодолимое желание занимать, привлечь внимание и удерживать его на себе одном; смешно видеть, как этот человек, грубо насмехающийся над любой человеческой славой, так нестерпимо жаден до мелкого буржуазного тщеславия».[373]

В феврале месяце Флобер взволнованно следит за репетициями новой пьесы Луи Буйе «Фостина». Это настоящий успех. «Накануне их высочества выглядели довольными, что привлекает внимание», – пишет счастливый Флобер племяннице. И добавляет в post-scriptum: «Мои приветы г-ну будущему зятю».[374] 29 февраля он присутствует на премьере пьесы «Маркиз де Вильмер» Жорж Санд в театре «Одеон». Он сидит в третьем ряду, его лицо налито кровью, глаза лезут из орбит, лысый лоб сияет от пота, он прыгает в кресле и как оглашенный хлопает. Когда-то придет его черед услышать аплодисменты за «Замок сердец»? Пока же феерия никого не интересует. Он утешает себя, думая о будущем романе, но чувствует, что еще не созрел для того, чтобы писать его. Впрочем, пора бы вернуться в Круассе. «С радостью думаю о том, что через неделю мы наконец будем опять жить вместе, – пишет он Каролине. – Будем надеяться, что у бабушки больше не заболит колено и мы еще до твоей свадьбы проведем вместе немного времени, как в былые времена».[375]

6 апреля 1864 года в мэрии Кантеле Каролина Амар становится Каролиной де Комманвиль. Флобера одолевают трагические предчувствия, когда в церкви смотрит на племянницу, такую юную, такую хрупкую под белой фатой, стоящую рядом с сильным супругом, который старше ее на 12 лет. Однако бабушка кажется счастливой, утирая слезы. На обеде присутствуют тридцать человек. Некоторое время спустя молодожены отправляются в свадебное путешествие. Разумеется, в Италию. Не успела племянница уехать, как Флобер пишет ей на оставленный адрес: «Ну, мой дорогой волчонок, моя дорогая Каролина, как ты поживаешь? Довольна ли путешествием, мужем и замужеством? Как я без тебя скучаю! Как мне хочется увидеть тебя и поболтать с тобой, моей милой!.. Бабушка считает дни до твоего возвращения. Ей кажется, что ты уехала тысячу лет назад».[376] И три дня спустя: «Пора бы твоему письму прийти, моя дорогая Каро, так как твоя мамочка начинает терять голову. Мы напрасно объясняли ей, что почте нужно время для того, чтобы переправить твои новости. Ничего не помогает. И если мы не получим его сегодня, то не знаю, как пройдет завтрашний день… Я принялся за работу, однако дело совсем не идет! Боюсь, что у меня больше нет таланта и что я стал просто кретином, страдающим альпийской базедовой болезнью».[377]

Ожидающие поезд семидесятилетняя мама и сорокадвухлетний сын представляют собой странную и явно нерасторжимую чету. Выдав замуж внучку, госпожа Флобер, тревожная, хворая и деспотичная, переносит всю свою любовь на Гюстава. Даже когда не разговаривают друг с другом, кажется, они соединены волнующими воспоминаниями. Есть в их жизни в Круассе с глазу на глаз мрачная и нежная зависимость от семейного прошлого. Их разговоры, молчание – тот интимный климат, от которого веет затхлым запахом. «По мере того как стареешь, а семейный очаг теряет людей, начинаешь возвращаться к былому, к временам юности»,[378] – пишет Флобер Эрнесту Шевалье. В каждом письме он следует за маршрутом молодых супругов: Венеция, Милан, озеро де Ком… Судя по тому, что рассказывает Каролина, она счастлива с Эрнестом Комманвилем. Только можно ли верить признаниям молодой женщины дяде и бабушке?

Наконец путешественники возвращаются. Каролина, кажется, устала от светской жизни. У Комманвилей много друзей в высшем обществе Руана. Что ж, очень хорошо. Флобер, облегченно вздыхая, отправляется в Париж. Там работает над планом своей книги, которую определяет как «парижский роман». «Основная мысль определилась, и теперь все ясно, – пишет он Каролине. – Я намерен начать писать не ранее сентября».[379] С этого времени он прилежно посещает императорскую библиотеку, желая набрать материала и сделать записи. Он хочет, чтобы это произведение, которое с каждым днем все более четко вырисовывается в его сознании, было таким же совершенным, таким же безличным и таким же пессимистичным, как «Госпожа Бовари». Однако не ошибается ли он, задумав вернуть читателей к бесцветной современной жизни после карфагенской радуги цветов «Саламбо», на долю которой выпал такой успех? Тем хуже. Ведь для него литература – синоним риска. Писать – значит, вдохновлять сражение. Чем более неопределенным видится исход дела, тем больше хочется ему посвятить себя этому до последнего остатка сил.


Глава XIII «Саламбо» | Гюстав Флобер | Глава XV Новый друг – Жорж Санд